Мадам Гали -2. Операция «Посейдон»

Глава 1. Тайна коричневой сумочки

По огромной спальне плывет протяжный звук старинных напольных часов.

Мадам Гали Легаре встает одновременно с седьмым ударом. Высокое стрельчатое окно приоткрыто, из парка веет свежестью, но эта прохлада и мягкий утренний свет заставляют Гали вздрогнуть. Она вспоминает, что сегодня пятое июня, ее день рождения. И что самое примечательное — круглая дата, юбилей. Вечером будут гости, совсем немного, только избранные. Гали никого не приглашала. Но слишком многие помнят о том, что сегодня ее день! Можно ждать приятных сюрпризов.

Она медленно идет в сторону ванной комнаты, на ходу заглянув в массивное зеркало. Мадам Легаре довольна: возраст не лишил ее ни блеска глаз, ни прелестной фигуры. Гали останавливается, неторопливо снимает тончайшую шелковую ночную рубашку, бросает на узорчатый персидский ковер и смотрит на себя в зеркало, загадочно улыбаясь. Каштановые волосы, миндалевидные серые глаза. Она знает, что иногда они меняют цвет и становятся пронзительно-зелеными, как изумруды в ее любимых серьгах.

Неожиданно раздалась мелодичная трель телефонного звонка. Гали это не понравилось, но она все-таки подошла к аппарату. Кто это может быть в такую рань?

— Хеллоу, — сказала она в трубку. Разговор был довольно коротким. Ранний звонок из телефона-автомата парижского куратора стал приятной неожиданностью. Гали улыбнулась. Этот жесткий человек с годами становился мягче и сентиментальнее. И его поздравление стоило дюжины других.

И тут же в памяти всплыла Москва. «Боже! Когда это было…»

Та встреча с Барковым Анатолием Ивановичем состоялась не в гостиничном номере, а на конспиративной квартире, предназначенной для общения сотрудников Лубянки с ценными агентами.

Гали ничего особенного не ждала от этой встречи.

Она миновала прихожую дома из числа тех, что остались островками века модерн, и оказалась в круглом зале, где, казалось, никого не было.

Куратор возник перед ней неожиданно, поднявшись с кресла с высокой спинкой, стоявшего перед широким светлым окном. В руках он держал словарь Брокгауза и Эфрона, который тут же аккуратно положил на стол.

— Здравствуйте, Галина Наумовна, — произнес он. — Рад вас видеть.

Она ответила на приветствие.

— Устраивайтесь поудобнее. — Анатолий Иванович усадил Гали в мягкое кресло рядом с журнальным столиком. — Хотите минеральной или сока?

— Нет, спасибо. Пока ничего не хочу. А вот руки помыла бы с удовольствием.

Вернувшись в гостиную, Гали увидела на столике бутылку «Нарзана» и два стакана.

— А не пора ли нам поразмять косточки? — заговорщически подмигивая, начал разговор Анатолий Иванович.

— Все будет зависеть от веса того, кто будет их разминать — мгновенно парировала Гали, приготовившись услышать что-то интересное.

— Кто о чем, а шелудивый о бане… Нет, на этот раз я Вам предлагаю другую игру… интеллектуальную.

Анатолий Иванович положил на стол чистый лист бумаги и стал рисовать фигуры людей, соединяя их стрелками. Прошло два часа. Каминные часы пробили 8 вечера, когда Анатолий Иванович закрыл за Гали входную дверь.

Маргарет Маккой, супруга американского дипломата, любила лето. Прелесть русской зимы ей удалось оценить лишь на третьем году жизни в России: жестокий мороз (подумать только, минус десять-пятнадцать градусов по Цельсию!) заставлял эту уроженку юга дрожать от холода каждой клеточкой. Даже шерстяные носки и теплое белье не спасали ее от острой боли в низу живота, начинавшейся иногда через тридцать минут пребывания под открытым небом…

Где уж тут любоваться искрящимся снегом, деревьями в инее, пушистыми шапками снега на елях и прочими красотами. Два года потребовалось для того, чтобы ее организм привык к новому температурному режиму. И однажды, в канун нового, тысяча девятьсот семьдесят шестого года, Маргарет вдруг поняла, что мороз и скрип снега под ногами ее совсем не угнетают.

Войдя с предновогодними покупками в дом, она обнаружила, что зимняя прогулка на этот раз подарила ей бодрость, аппетит и румянец, а не озноб. И ощутила прелесть зимнего вечернего пейзажа, который скорее напоминал лунный ландшафт, а не слащавую рождественскую открытку с альпийским видом. Маргарет по-детски обрадовалась — так радуются дети, найдя на дороге монетку.

Но она была здравомыслящей женщиной и потому нашла привычное клише для своего состояния: «Наконец-то я акклиматизировалась». Но радость ее быстро сменилась озабоченностью: «Наверное, дома мне придется снова привыкать к нашему климату!» — вздохнула Маргарет. Таков удел людей, все время контролирующих свои эмоции: они не умеют просто наслаждаться жизнью.

А вот в московский июнь Маргарет влюбилась сразу, даже ее рассудочность была здесь бессильна. Она с радостью встретила этот чудесный месяц после долгой, беспросветной, холодной и темной зимы, которая никак не кончалась, вопреки календарным срокам…

Когда в конце апреля с неба снова посыпался снег, она была готова удавиться от тоски. Ей казалось, что она уже насквозь промерзла и даже душа ее заледенела. В середине мая было холодно, как в ее родном Канзасе под рождество. И когда она уже совсем отчаялась, наступил наконец ласковый московский июнь… Даже бураны из тополиного пуха, поднимающиеся в это время на улицах, не могли погрузить ее в привычное дурное настроение. И семейные поездки за город на уик-энд доставляли ей истинное наслаждение.

Но только не «рабочие поездки» мужа, которые маскировались под прогулочные. Маргарет понимала, что вышла замуж за «рыцаря плаща и кинжала».

Она гордилась своей принадлежностью к этому тайному ордену. Она радовалась успехам мужа в его тайной войне с коммунизмом. Это учение Маргарет, воспитанная в католической семье, ненавидела со школьной скамьи и готова была пожертвовать в борьбе с ним даже своим здоровьем. Но все-таки страх за мужа и судьбу своих детей, который она испытывала каждый раз во время таких поездок, был непреодолим. «Святая дева Мария, — молилась она в ночь перед выездом, — спаси моего мужа от слуг дьявола. Окружи его небесной защитой. Спаси и сохрани. Спаси и сохрани».

Люди из Лэнгли довольно часто используют своих жен для проведения разведывательных операций. Перед выездом в Москву жены проходят краткосрочные курсы подготовки, где их обучают приемам обнаружения наружного наблюдения, броскам писем в почтовые ящики в «мертвых зонах» и многому другому.

Маргарет по природе не была трусихой. В студенческие годы активно занималась в спортивном клубе, умела постоять за себя. Но здесь, в Москве, где каждый второй, с кем ты общаешься, может быть агентом или даже офицером КГБ, ее часто сковывал страх. Даже дома, в квартире на Кутузовском проспекте, она не могла чувствовать себя в безопасности. КГБ повсюду имел большие уши. Когда Маргарет, забывшись, начинала сплетничать за ужином, перемывая косточки подругам по несчастью, Пол молча поднимал палец вверх и показывал на потолок. С этим еще как-то можно было мириться, но в спальне, в постели… Воображение рисовало ей картины одна омерзительнее другой. Она физически чувствовала присутствие третьего человека. Несмотря на свое пуританское воспитание, Маргарет считала секс самым большим подарком Создателя. И в студенческие годы, хотя и не была супер-моделью, не упускала случая переспать с понравившимся парнем. Пол, сутками пропадающий на работе, приходил, как говорят русские, «вымотанный». Молча ужинал. Смотрел советские телеканалы и начинал клевать носом. Он редко проявлял инициативу, все реже прижимал ее к себе, гладил по попе, теребил соски. Единственное, что спасало положение, так это готовность его «Джонни» отвечать на ласки Маргарет. «Как интересно устроен организм мужчины, — думала она, убирая посуду после ужина в шкаф. — Голова спит, глаза закрыты, а член, разбуженный ее ласками, стоит, как вкопанный». Притушив свет и включив психоделическую музыку, Маргарет, сделав пару глотков бренди, некоторое время рассматривает обнаженное тело мужа, распластавшегося на спине, на широкой кровати…

— Мой славный Джонни, — говорит она, аккуратно садясь верхом. — Иди к своей мамочке…

Пол тихо постанывает в полусне. «Интересно, что ему сейчас снится? Может быть, он сейчас представляет себя с его любимой Мэрилин Монро? Ну и пусть…» И вот, в момент наивысшего экстаза, когда из ее горла вот-вот вырвется нечленораздельный крик, ей видятся на темном потолке спальни красные воспаленные глаза кагэбэшника, впивающегося в нее своим плотоядным взглядом. Видение настолько реально, что у нее внутри все холодеет. И вместо того чтобы, обмякнув, рухнуть рядом с Полом, она лихорадочно ищет халат и прячет в него свое неудовлетворенное тело.

— Святая Дева Мария! — стонет Маргарет.

— Дай мне силы дотянуть еще два года до конца этих мучений.

Она забивается в угол ванной комнаты и начинает тихо плакать.

Утром она бодро подставила под контрастный душ свое длинное, жилистое тело, быстро выскочила из-под неласковых струй и растерлась махровым полотенцем, которое было чуть мягче власяницы. Отражение в зеркале могло бы погрузить в траур любую женщину: сложения Маргарет была, мягко говоря, астенического… Халат она надевала, прежде чем водружала на нос очки в широкой роговой оправе, поэтому собственное отражение не портило ей настроение с утра пораньше. Наконец, обретя зрение, Маргарет бралась за фен и плойку, укладывая свои измученные перманентом и осветлениями волосы в некое подобие ангельского венчика.

«Боже, ну просто огромная стрекоза!» — подумал Пол Маккой, едва проснувшись. Над ним нависала Маргарет с подносом для завтрака, облаченная в атласный халат персикового цвета с широкими рукавами.

— Доброе утро, дорогой!

— Доброе утро, спасибо, крошка, — Пол приветствовал жену радостной улыбкой. — Ты прекрасно выглядишь! Наверно, выспалась?

— Как обычно. Ты же знаешь, со снотворным я сплю хорошо. А как ты?

— Хорошо. М-м-м… Что у тебя в сэндвичах?

— Рубленый бифштекс, сладкий перец, свежий огурец, сыр и местный хрен вместо кетчупа… Что, очень остро?

— Да нет, мне очень нравится этот местный хрен. Можешь делать с ним.

— Хорошо, дорогой. Пойду, принесу апельсиновый сок.

Маргарет Маккой была от природы наделена волей, твердым характером, самодисциплиной, математическим складом ума и жертвенностью. Считается, что талант и ум жены идут на пользу мужу. Давным-давно, говоря Полу «да», Маргарет с трепетом представляла, какие лица будут у школьных подруг, когда она скажет, что стала женой будущего дипломата. Этих подруг, дочек фермеров и жен владельцев автозаправочных станций, Маргарет не видела уже лет десять: теперь ей приходилось общаться с такими же, как она, женами дипломатов. Она могла спокойно отдавать все силы индейкам, пирогам, брюкам и сорочкам мужа.

— Мардж, ты еще не одета? — раскрасневшийся Пол Маккой вышел из душа, шаркая ногами в шлепанцах. — Что ты делаешь на балконе? Надо бы поторопиться.

— Да, Пол. У меня уже почти все готово!

— Ну, так одевайся!

Пол уже сосредоточился на более серьезных делах, а потому, быстро надев приготовленный накануне вечером костюм, решительно направился к входной двери. Несколько ценных указаний супруге, своему стойкому оловянному солдатику, и дверь за ним захлопнулась. Оставшись одна, Маргарет вздохнула с облегчением и, перед тем как выйти, не спеша допила апельсиновый сок.

Этот милый городок Звенигород супруги Маккой навещали уже несколько раз. Маргарет успела наизусть запомнить дорогу от Москвы до Звенигорода. Посетила этот варварский храм — несмотря на то, что ей, католичке, в таких местах надо бы бывать пореже… Изучила все меню единственного в городе ресторана, перепробовала все блюда по третьему кругу и уже слышать не могла о бифштексе по-деревенски и люля-кебабе. Путь до Звенигорода занимал почти полтора часа. Однако сегодня время летело куда быстрее ярко-зеленых кустов и перелесков за окном автомобиля. Вид ожившей после зимы природы размягчил Маргарет и погрузил ее в какие-то странные грезы.

Резкий звук тормозов вернул Маргарет к действительности.

— Черт возьми этих русских, — выругался Пол. — После войны сменилось, уже считай, два поколения, а они все еще ведут себя на дорогах, как будто мчатся в танках на Берлин!

— Что случилось, Пол?

— До вот, какой-то лихач захотел меня обогнать справа, и я чуть не врезался в тормозящий автобус.

— Где мы? — спросила Маргарет, окончательно возвращаясь в действительность.

— Уже подъезжаем к Звенигороду. Марджи, я же тебя просил, посматривай в зеркало заднего вида. Проснись!

— Хорошо-хорошо, не волнуйся, я уже записала три номера, но они больше не появлялись.

— Странно, я тоже не обнаружил ни одной машины КГБ, меня это беспокоит. Они же не могут нас выпустить из Москвы просто так, без наблюдения. Или они опять придумали что-то новенькое? Если ты помнишь, в прошлую поездку они нас ждали у въезда в Звенигород. Может быть, и на этот раз они не хотят мозолить нам глаза?

— А мы сделаем так — сегодня нам нужно попасть в Дюдьково. После Дюдькова мы заедем в Звенигород с тыла. Пусть ребята не обижаются.

Не доезжая Дюдькова, Пол остановил машину на берегу Москвы-реки.

— Давай немного разомнем ноги, — предложил Пол.

Он осмотрелся и заспешил в кусты. Маргарет тоже было направилась в сторону кустиков, но, спохватившись, вернулась к машине. Сумку ни в коем случае нельзя было оставлять без присмотра. Пол вернулся и посмотрел на часы:

— У нас есть еще пятнадцать минут до начала работы. Теперь и Маргарет могла отлучиться от сумки…

Все было спокойно. К одиннадцати часам солнышко уже высушило росу. С противоположного берега реки слышны были звонкие голоса купающихся ребят. Остановившаяся перекусить супружеская пара наслаждалась бутербродами.

Убрав за собой остатки еды и упаковав мусор в пакет, Пол и Марджи сели в машину и направились в сторону Звенигорода намеченным маршрутом. Ровно в одиннадцать Пол нажал кнопку на металлической застежке сумки. Внутри нее бесшумно заработало чудо американских «специалистов по подковыванию блох». В непроницаемой системе противокосмической обороны Москвы выгрызалась очередная маленькая дырочка. В эти тридцать — сорок минут, в течение которых дипломат объезжал объект, где-то там, в космосе, чаша весов, на которых круглосуточно определялся Всевышним паритет сил СССР — США, чуть-чуть склонилась в пользу янки. Надолго ли?

Когда Маккой подъехали к Звенигороду, дело было сделано. Теперь можно было спокойно гулять по городу, проверяя наличие «наружки», для отвода глаз купить сувениры и зайти в местный ресторан.

Единственный в Звенигороде ресторан «Лесные дали» принял их гостеприимно: официантка, обладающая хорошей памятью жительницы небольшого городка, встретила их, как старых знакомых. Полу это совсем не понравилось, и он беспокойно заерзал на стуле.

— Опять к нам? Я вижу, вам тут понравилось! — Маргарет заметила, что официантка успела не только запомнить их, но и скопировать ее прическу: белый накрахмаленный кокошник обрамляли такие же, как у нее, обесцвеченные завитки. — Чего желаете? Могу предложить щи зеленые из щавеля.

— Что такое «щавель»? — поинтересовалась Маргарет.

— Щавель? — официантка явно растерялась, — ну… это…. Растение такое съедобное.

— Вроде спаржи?

— Я не знаю, что такое спаржа. Такого у нас нет… А то можете картошечку молодую взять, молодая картошечка пошла! — на добродушное лицо официантки вернулась безмятежная улыбка. Судя по налитым бокам и, видимо, с трудом застегнутой блузке на груди, покушать она любила…

— Мне бифштекс, пожалуйста, — прервал Пол их диалог на тему кулинарии.

— «По-деревенски», как давеча?

— Да. И борщ.

— Украинский? С чесночными пампушками?

— Да!

— А на гарнир — молодую картошечку?

— Да! «Нарзан» принесите, пожалуйста, в первую очередь. Надеюсь, и с остальным вы тянуть не будете? — Пол привычно заставил себя улыбнуться.

— А я, — добавила Маргарет, — пожалуй, возьму эти щавелевые щи.

— А на второе что будете?

Маргарет никак не могла решить, и Пол не выдержал:

— Мардж, дорогая, ты же знаешь это меню наизусть!

Официантка поняла, что Пол торопит жену, и бросила на него неодобрительный взгляд: «Дама заказывает, а он… Да какая может быть суета в таком деле, как обед?!».

— Возьмите карпа в сметане, — посоветовала жрица общепита, — очень вкусно!

— Пожалуй!

— Живых привезли, в кадке плавают! — с гордостью произнесла официантка перед тем, как отбыть в сторону кухни.

В ожидании заказа Маргарет пыталась вспомнить, как будет карп по-английски, что такое «карп в сметане» и ела ли она когда-нибудь такую рыбу у себя на родине. Громкий скрип двери, впустившей новых посетителей, прервал кулинарно-этнографические размышления миссис Маккой.

Блестящая пара приковала к себе профессиональное внимание официантки. Даже мистер Маккой забыл о своем голоде и раздражении, так поразила его прелесть молодой дамы, впорхнувшей в обходительно открытую ее молодящимся кавалером дверь. «Спасибо, Анри», — произнесла она по-французски, удостоив своего спутника легкой улыбкой. Улыбка не сразу сошла с ее пухлых, ярких и сочных губ. Ярких и сочных от природы, без помады — это не могла не отметить Маргарет, которая, как всякая женщина, безошибочно отличала естественные краски от самого искусного макияжа.

Незнакомка шла почти неслышно, каким-то образом умудряясь не стучать высокими белыми «платформами», выглядывающими из-под вельветовых джинсов. Ее грациозный стан напоминал силуэт скрипки, высокая грудь слегка подпрыгивала в такт шагам. Плавно и чувственно покачивающиеся бедра, прямая спина вызывали ассоциации с восточной танцовщицей. Легкий ветерок из открытых окон теребил роскошные темные с золотисто-рыжим отливом волосы, свободно распущенные по плечам.

Рассеянно потягивая «Нарзан», Пол незаметно осматривал посетителей ресторана, и незнакомка, к сожалению Маргарет, не стала исключением. Настроение Маргарет испортилось безнадежно — вновь прибывшая пара заняла места за соседним столиком у окна, и на этом месте прекрасная незнакомка оказалась под очень выгодным освещением, что явно было заметно и Полу.

Выручила официантка, принеся наконец-то заказ. Обслужив супругов Маккой, она подошла к столику французов. Полу не осталось ничего иного, как заняться борщом и бифштексом. Со стороны соседнего столика доносились уже привычные названия: «щавель», «карп». Француженка хорошо говорила по-русски, а ее спутник еле-еле. Официантка нашла в них более благодарных, чем чета Маккой, собеседников. Кроме щей из щавеля и карпа в сметане, те заказали еще маринованные грибочки и пирожки с капустой: как все иностранцы, они считали своим долгом попробовать русскую национальную кухню.

Маргарет от нечего делать стала исподтишка рассматривать странную пару и невольно прислушиваться к обрывкам фраз, доносившимся от соседнего столика. Спутника прекрасной француженки звали Анри, ему было лет пятьдесят. Увлечение дамой, которую он называл Гали, было написано на его лице. И неудивительно — сексуальность чувствовалась в каждом ее движении.

— Пол, тебе не понравился бифштекс? — осторожно спросила Маргарет.

— С чего ты решила? Отличный бифштекс.

— Ты про него почти забыл. Может быть, у тебя опять болит желудок? — спросила Маргарет. — Кстати, как вульгарна эта француженка! А ее спутнику явно за пятьдесят. Староват для нее, — продолжала она, понизив голос, чтобы ее не услышали за соседним столиком, — хотя у французов это, может быть, в порядке вещей.

— Он не француз, а бельгиец. А может быть, вообще датчанин, — так же тихо ответил Пол.

Под аккомпанемент уже привычного дверного скрипа в зал ввалилась группа проголодавшихся иностранцев — шумных туристов, приехавших на экскурсию из Москвы. Стуча стульями и громко обмениваясь репликами, они рассаживались за столики. Появились и неизменные фарцовщики, слетающиеся на иностранцев. Двое местных парней и девица пытались что-то выменять у «форинов» на ушанки, матрешки, ложки и прочую русскую экзотику. Обед подходил к концу, официантка поставила перед супругами чашки с дымящимся кофе. В зал вошел высокий мужчина и прогремел на весь ресторан хорошо поставленным басом:

— Чья черная «Волга» с дипломатическими номерами? Мне нужен водитель черной «Волги» с дипномерами.

— В чем дело? Это моя машина, — Пол слегка напрягся, отодвинул стул и направился к водителю. — Насколько я знаю, парковка на этом месте разрешена.

— Я — шофер автобуса. — Я, это… развернуться не могу. Ваша машина там встала, а я боюсь ее зацепить, площадка мала. Отогнать бы метра на два, а?

Пол последовал за водителем автобуса. Тем временем француженка, что-то шепнув своему спутнику, потянулась за сумочкой. «Пока Пола нет, успею сбегать в туалет, — решила Маргарет, — кажется, эта француженка тоже собирается. Что ж — составлю ей компанию». Миссис Маккой и француженка поднялись из-за своих столиков почти одновременно, и, прихватив сумочки, направились в туалет. Француженка, грациозно покачивая бедрами, сняла сумочку от «Hermes» с плеча и взяла ее в руки. Маргарет почему-то сделала то же самое со своим кожаным «ящиком Пандоры».

В вестибюле, около дверей в туалет, в клубах табачного дыма о чем-то оживленно болтали двое парней. Как только дамы поравнялись с ними, те, как по команде, рванули у них из рук сумки и скрылись за дверью мужского туалета. Нападение было неожиданным и молниеносным! Несколько секунд женщины не могли оправиться от шока: они стояли, удивленно и растерянно глядя друг на друга. Француженка бессильно опустила руки вдоль туловища, а Маргарет держала руки около груди, как будто все еще прижимая свое утраченное сокровище. Она молча смотрела на француженку, отказываясь верить в происшедшее.

Первой опомнилась красавица: она бросилась на дверь с буквой «М», за которой скрылись похитители. Разумеется, дверь была заперта, но дама то изо всех сил пинала ее и сердито колотила по ней кулачками, то рвала ручку, выкрикивая ругательства и угрозы на двух языках. Вслед за ней пришла в себя и миссис Маккой.

Маргарет на ватных ногах побежала в зал. Происходящее напоминало кошмарный сон: от страха ноги подгибались и не слушались. В глазах потемнело, в ушах звенело. Когда она попыталась позвать мужа, горло как будто сдавила невидимая рука.

— Пол! Пол! — Маргарет не узнала свой голос, это было нечто между воем и хрипом. — Сумка! Сумка!..

Но Пола на месте не было.

— Милицию! Срочно милицию! — в зал вбежала француженка.

Выглядела она, как ни странно, прекрасно. Правда, раскраснелась от гнева, но этот румянец был ей очень к лицу. Обедающие повскакивали со своих мест и смотрели на кричащую женщину. Сбежались официантки, вскочил с места ее спутник Анри.

— Меня ограбили! — объявила француженка драматическим контральто.

В этот момент в зал вернулся Маккой. Увидев жену, он сразу все понял: губы Маргарет дрожали, глаза были вытаращены, левое веко судорожно дергалось. Руки Маргарет были пусты.

— У нас украли сумки. Их двое! Они в мужском туалете. Скорее! — француженка перешла на спокойный, деловой тон.

Зато Анри разволновался не на шутку:

— С тобой все в порядке? Что случилось?

— Скорей в мужской туалет, они там закрылись.

Несколько человек, возглавляемых Анри и Маккоем, ринулись к туалету. На несчастную дверь навалились всем миром, и когда, изрядно мешая друг другу, ее все-таки открыли, в туалете, конечно, уже никого не было. Пусто и тихо: лишь бесстрастно журчала вода, текущая из неисправного бачка, да лучи полуденного солнца, пробивавшегося сквозь листву, издевательски бликовали на писсуаре.

Когда преследователи хором испустили вздох разочарования, в туалет заглянул дежурный старшина милиции. Это был среднего роста и в меру упитанный мужчина, который с большим достоинством исполнял свои обязанности блюстителя порядка. На ходу он что-то дожевывал. Видимо, страж порядка очень кстати подкреплялся на кухне ресторана, что и позволило ему оказаться в нужном месте в нужное время.

— Успокойтесь, граждане, успокойтесь. Посторонних прошу немедленно покинуть место происшествия. Что здесь случилось?

— Как же я теперь улечу? Меня не выпустят из этой жуткой страны! Больше я сюда ни ногой! — бурно возмущалась француженка.

— Мою жену обокрали! Украли сумку двое молодых людей, они были здесь, все их видели. Надо их немедленно найти и вернуть наши вещи, — Маккой пытался перекричать, в меру своих скромных вокальных возможностей, темпераментную француженку.

— Что ж, пройдемте в отделение, напишете заявление, составим протокол.

— Какое отделение? Нужно вернуть сумку немедленно, слышите, немедленно! — вышел из себя Пол. — Я дипломат, сотрудник американского посольства. Мою жену обокрали. Я сейчас буду звонить в ваше министерство иностранных дел. Это безобразие! Они не могли далеко убежать. Что вы стоите? Я хочу говорить с вашим начальником, — Маккой, неплохо выучивший русский язык, сейчас с трудом подбирал нужные слова из-за охватившего его волнения.

— Там был мой паспорт! — вторила ему француженка, пуская в ход слезы.

— Граждане иностранцы! — старшина повысил свой голос до командирских децибеллов. — Прошу без паники. Можете звонить в министерство. Да только пока вы будете дозваниваться, они с вашими сумками уйдут. А чтобы их ловить, мы должны знать их приметы, во что они одеты и все остальное. Я должен также составить протокол и за документировать кражу личных вещей, — грозно сдвинув брови, старшина многозначительно посмотрел на Пола, а потом, смягчившись, добавил: — Идемте, идемте, здесь недалеко. Напишете заявления…

Усмиренные Пол, Маргарет, француженка и Анри гуськом последовали за «блюстителем порядка». Остальные, бурно обсуждая происшествие, вернулись кто к своей остывшей еде, а кто к служебным обязанностям.

Отделение милиции, и правда, располагалось в пяти минутах ходьбы от «Лесных далей». Чрезвычайное событие собрало у входа чуть ли не всех находившихся в отделении: как же, ограбление двух иностранок! Строгий молодой капитан налил Маргарет, француженке и их спутникам воды из графина и лишь потом стал задавать вопросы.

— Пожалуйста, дайте ваши паспорта и в заявлениях укажите содержимое похищенных сумок, — произнес он вежливо, но твердо.

— Мой паспорт! — опять запричитала француженка, залпом осушила стакан с водой и продолжила: — Паспорт, обратный билет на самолет, деньги. Я через два дня должна возвращаться в Париж, через два дня! Как я теперь попаду домой?!

— Успокойтесь, мадам, успокойтесь. Вы уедете домой. А вы чего лишились? — обратился капитан к жене дипломата. Маргарет смотрела на него пустыми глазами, из которых непрерывным потоком текли крупные слезы.

Капитан невольно проникся сочувствием:

— Мадам, — обратился он к ней более мягко, — что было в вашей сумке?

— Что? — Маргарет растерянно взглянула на Пола. — Так, ничего особенного. Носовой платок, лекарства, всякие женские принадлежности: зеркальце, помада, пудреница… Немного денег, фотоаппарат «Kodak».

— Больше ничего? — переспросил милиционер Маргарет, у которой был такой вид, как будто она лишилась миллиона долларов.

— Нет, больше ничего, — подтвердила Маргарет, снова переведя взгляд побитой собаки на Пола.

— Кстати, — вмешалась в их разговор француженка, видимо, привыкшая оставлять за собой последнее слово, — это была очень дорогая сумочка! От «Hermes», коллекционная — вы понимаете, сколько она стоит, мсье?

В соседнем кабинете пронзительно зазвенел телефон, через минуту зашел дежурный и деловито зачастил:

— Товарищ капитан, двух парней, похожих по приметам, видели на железнодорожной станции, около касс.

— Хорошо. Сообщите их приметы линейным отделениям милиции на железной дороге. Что ж, граждане. Вы пока свободны, — обратился капитан к потерпевшим. — Когда найдем преступников, сразу вам сообщим.

Милицейский «газик» с двумя старшинами, стрельнув пару раз для важности выхлопной трубой, набирая скорость, двинулся в сторону железнодорожного вокзала. Пол, призвав на помощь все свое хладнокровие, курил сигарету у входа в дежурную часть. Маргарет, окаменев, сидела на улице, на видавшей виды скамейке, уставившись в одну точку.

— Стоит ли так убиваться по какому-то фотоаппарату? — услышала она вдруг голос подруги по несчастью. Француженка наклонилась и участливо заглядывала в глаза. Маргарет не сразу ответила, ворча про себя: «Эта потаскуха хочет мне показать, что может стойко переносить удары судьбы». Но правила приличия заставили ее все же произнести:

— Нет, нет, фотоаппарат здесь ни причем. Я просто очень испугалась. Мой муж — сотрудник посольства США, и вы знаете, это неприятно, когда появляется полиция…

Неожиданно из-за спины француженки показалось лицо Пола.

— Делать здесь больше нечего, мы уезжаем.

Маргарет с трудом поднялась на одеревеневших ногах. Пол взял ее под руку и направился к своей машине.

— Господин Маккой, — услышал он голос лейтенанта, — погодите уезжать. Если они не успели сесть в электричку, их сейчас привезут сюда, и, может быть, вы будете нужны для опознания.

«Да, так я вам и поверил», — подумал про себя дипломат. Но делать было нечего, он сел с Маргарет в машину и стал ждать.

— Что от тебя было нужно этой француженке?

— Ничего, просто она хотела подбодрить меня.

Через полчаса вернулся «газик». Подойдя к открытому окну, за которым был виден дежурный, старшина развел руками.

— Все понятно. Ждать больше нечего, — и Пол решительно надавил на педаль газа.

За два года до похищения в провинциальном ресторане дамской сумочки произошло событие исторического масштаба: в 1975 году тридцать шесть стран подписали Хельсинские соглашения. Началась эпоха детанта — разрядки международной напряженности. Советские диссиденты подняли голову. Им удалось в атмосфере «братания» Востока и Запада превратиться из случайного собрания недовольных советской властью в общественное движение. Западные инакомыслящие тоже ликовали: их симпатии к Советскому Союзу теперь не нужно было скрывать. У Центрального разведывательного управления США и разведок стран НАТО были свои причины радоваться подписанным соглашениям — теперь для дипломатов были сняты ограничения в посещении многих ранее закрытых районов, например, в Московской области. В те годы Москва была надежно защищена тройным кольцом противоракетной и противокосмической обороны. И, когда под щелканье фотокамер дипломаты стран НАТО пожимали руки улыбающимся мидовцам, подмосковные автотрассы уже утюжили посольские автомобили, оснащенные новейшей разведывательной аппаратурой. Западные разведки не могли поверить в свалившееся на них счастье. Русские сами открыли им шлагбаумы на пути к своим стратегическим секретам.

Политбюро КПСС мало беспокоил тот факт, что на реорганизацию системы защиты военных объектов в новых условиях потребовалось бы два-три года. Ничего, рассуждали престарелые лидеры, люди Андропова немного попотеют и справятся.

ЦРУ, РУМО (Разведуправление министерства обороны) США, конечно, очень интересовали радиочастоты, на которых работали ракетные комплексы и станции наведения русских. Как только зима сменилась теплыми весенними деньками, из здания посольства США по выходным начали выезжать тяжело груженные легковые автомашины. Сотрудники с домочадцами ехали отдыхать: от традиции проводить уик-энд за городом они не собирались отказываться даже за океаном. Впрочем, денек мог быть совсем не солнечным и не теплым. Остановить «туристов» мог разве что сильный мороз, но отнюдь не дождь или пронизывающий ветер. Да и места для пикников они выбирали несколько неожиданные, демонстрируя самые оригинальные предпочтения. Кого может привлечь, например, загаженный перелесок в двадцати метрах от городской свалки? Умопомрачительные запахи, оглушительное карканье потревоженных непрошенными визитерами ворон, прекрасный вид на величественные горы мусора — замечательные декорации для какой-нибудь антиутопии на тему последствий ядерной войны и экологической катастрофы. Но янки находили эту местность превосходной, расстилали тонкие одеяла, жен и детей усаживали в круг и с энтузиазмом уплетали сэндвичи и чизбургеры. Через час-полтора компания с не меньшим энтузиазмом сворачивала пожитки и убиралась восвояси.

Впрочем, эти люди не были ни сумасшедшими, ни романтиками: выбираемые ими места были ой как не просты. Особо засекреченный объект противокосмической обороны страны, расположенный аккурат на противоположном конце свалки, и был главной целью, ради которой стоит потерпеть и вонь, и мусор, и непогоду. А в багажниках машин, в тяжелых чемоданах туристов, находилась техника для регистрации частот, излучаемых этим объектом.

Военная, а тем более разведывательная техника, имеет обыкновение обгонять свое время. И вскоре любителям загородного отдыха больше не нужно было гнуться под тяжестью чемоданов. К 1977 году техники ЦРУ создали настоящее электронное чудо — устройство для регистрации частот, которое было настолько миниатюрным, что легко помещалось в дамской сумочке. В той самой верной коричневой спутнице миссис Маккой, супруги сотрудника резидентуры ЦРУ в Москве Пола Маккоя, и разместилась электронная «блоха». Приемник не требовал от своей хранительницы особых усилий: он работал в автоматическом режиме.

У Маргарет, на самом деле, было две дамские сумочки, абсолютно одинаковые внешне. Одна из них находилась в полном распоряжении Маргарет, и она с ней появлялась в обществе. Естественно, у нее было еще несколько сумок, которые она подбирала под цвет костюма и обуви.

Поэтому коричневая сумка не привлекала к себе особого внимания.

Вторая сумка находилась в сейфе Пола в резидентуре и охранялась денно и нощно, как и все другие «отмычки» к секретам страны пребывания. Внутри этой сумки и находилось электронное устройство, замаскированное в двойном дне. Перед выездом на разведоперацию Пол вместе с женой подъезжал к зданию посольства, где обычный дамский аксессуар заменялся сумкой «с начинкой». Возвращаясь с задания, чета снова заезжала в посольство, сумку с секретом Пол прятал в сейф, возвращал жене «чистую» сумочку, и только после этого супруги Маккой ехали домой.

Маккой объезжали объект противокосмической обороны, расположенный в окрестностях этого излюбленного иностранцами «маленького русского городка». Дипломатическая «Волга» не приближалась к объекту ближе, чем на два — три километра: это почтительное расстояние было более чем достаточным для «обитателя» сумочки. Так длилось до того памятного дня, когда она, изрядно пугавшая своим содержимым миссис Маккой, не исчезла в руках подмосковных «рвачей» — воров, специализирующихся на кражах дамских сумок.

В первые минуты после кражи «рвачи» вели себя абсолютно нормально для воришек на любом конце света. Пока ошеломленные женщины приходили в себя, они быстро заперли дверь туалета, в котором скрылись. Разумеется, они не стали ждать, пока персонал ресторана и добровольцы во главе со старшиной милиции взломают дверь: под дружные крики миссис и мадам по ту сторону двери они ловко улизнули в открытое окно. Туалет находился на первом этаже, больших трудностей на пути к отступлению они не встретили.

Анатолий сидел в «Волге» рядом с водителем и терпеливо ждал. Сейчас от него уже ничего не зависело. События, большие и маленькие, совершались как бы сами собой. Ему оставалось только ждать и слушать треск и попискивание радиостанции, включенной в машине на «прием». Водитель, Николай Харитонович, курил папиросу за папиросой. Зная, что шеф не курит, он открыл окно со своей стороны и время от времени махал рукой, разгоняя дым. Весельчак и балагур Игорь Горовой, невероятный выдумщик и душа любой компании, сидевший за водителем, коротал время по-своему: из него, как из рога изобилия, сыпались рассказы из практики.

— А вот, у меня был случай, — начал он очередной рассказ.

Но в это время сквозь треск помех Анатолий услышал: «Беркут, беркут, пять, пять, пять»!

— Заводи, Харитоныч! — прошептал почему-то Барков и оглянулся. К машине из-за поворота быстрым шагом приближались «рвачи», Сергей и Валерий. Под легкой курткой, прижимая к животу, Валера Захаров нес то, ради чего затевалась эта операция.

— Все в ажуре, Иваныч! — выпалил Захаров, захлопывая за собой дверь. Переводя дыхание, он протянул Анатолию коричневую сумку.

Через тридцать минут радиостанция вновь ожила: «Беркут», двадцать четыре, повторяю, двадцать четыре. Конец связи». Это означало, что иностранцы не солоно хлебавши двинулись в сторону Москвы.

— Поехали, только не спеша. Сначала в отделение милиции, посмотрим, что иностранцы написали в своих заявлениях, а затем в Москву.

— Анатолий Иваныч, давай доложимся сначала нашему шефу, а потом уже пойдем к вашему. Иначе нам несдобровать, — попросили «воры», роль которых талантливо сыграли ребята из «наружки» — 7 Управления КГБ.

Во вместительном салоне «Волги» стало тесно и шумно. Напряжение, накопившееся за несколько часов ожидания, сменилось мощным выбросом энергии. Смех вспыхивал по поводу и без. Особенно потешались над Валерой, который, выбираясь из дома, порвал брюки.

— Попроси вместо медали, причитающейся тебе за операцию, брюки из брезента, чтобы в следующий раз не расцарапать гвоздем задницу. — Все от души рассмеялись.

Каждому хотелось потрогать, рассмотреть, подержать в руках эту чертову сумку с электронной начинкой. — Ладно, Валера, — добродушно согласился старший группы, — будь по-твоему. Николай Харитонович, сначала в наружку, а потом в «Голубой особняк».

— Что теперь будет? Нас отправят домой? — жалобно скулила миссис Маккой, забившись на заднее сиденье. За рулем Пол Маккой напряженно молчал, однако его молчание и было главной причиной слез бедной Маргарет: она боялась этой тяжелой тишины, которая действовала на нее сильнее самых жестоких слов и крика.

Пол пытался трезво обдумать ситуацию: «Скорее всего, это сработал КГБ. Но причем здесь эта французская пара? На КГБ не похоже, слишком тонко и театрально. Лубянка действует проще, грубее. Остается маленькая надежда, что это были обыкновенные карманники, которые «специализируются» на иностранцах. Сам регистратор излучений — просто железная коробка с одним единственным тумблером «on/off». Ни винтов, ни гаек, можно только разломать и все», — сознание угодливо подсказывало успокаивающие аргументы, которые быстро рассыпались перед картинами будущего, нарисованными безжалостным воображением. Самые гнетущие из них: объяснение с резидентом и возможные последствия — досрочный выезд из страны.

Что он скажет резиденту? Уж лучше бы чекисты его избили, ограбили, даже сломали руку и пару ребер в придачу, тогда было бы хоть какое-то оправдание. На одного напали трое. А здесь… При всей своей изобретательности Пол никак не мог найти достойного оправдания. «Черт меня дернул послушаться резидента. А ведь это он настоял, чтобы аппаратура была в сумке у жены. Мол, если с тобой, Пол, что и случится, техника останется целой. Вот и получай теперь «подарочек» ко Дню независимости — я целехонек, а сумка, как говорят русские, накрылась «медным тазом», — злорадно думал Маккой. Что бы ни случалось в его жизни, виноватым был кто угодно, но не он сам.

«Ругать жену бесполезно, аппаратуру этим не вернешь», — подумал мистер Маккой, но не смог удержаться и набросился с упреками на свою супругу.

— Я же тебя просил не отходить от меня ни на шаг. Могла бы подождать немного.

— Я увидела, что эта француженка… ну, за соседним столиком, тоже собирается в дамскую комнату. Я и подумала, что ничего не может случиться, я же не одна иду. Ты же знаешь, у меня цистит, я не могу долго терпеть, появляются боли…

— Мардж, ты забыла о том, что у тебя в сумке? Ты спрашиваешь, что с нами будет? Возможно, нас отправят домой. Возможно, сегодня моя карьера рухнула бесповоротно. Только потому, что Мардж Маккой захотела пи-пи и не сочла нужным потерпеть. Только потому, что для Мардж Маккой весь мир вертится вокруг ее болячек. А теперь скажи мне, все то, что с нами произойдет из-за твоей дурацкой беспечности, соизмеримо с этими болями?

— Нет, это ты скажи мне, — Мардж перестала плакать, вдруг с удивлением обнаружив, что перед лицом грядущих потрясений она перестала бояться Пола, — что и когда за последние десять лет было соизмеримо с моими болями? Тебя вообще не интересовали мое здоровье, мои чувства, мои интересы. Может быть, и крушение брака тебя волнует меньше, чем поломка заднего колеса?

— Нашла время выяснять отношения, — Пол был настолько удивлен эскападой бессловесной Маргарет, что даже растерялся.

— У нас никогда не было времени на выяснения отношений. Да и какие у нас отношения? Спасибо, Пол, что терпишь меня рядом. Ведь это — все, что может дать женщине такой жалкий неудачник, как ты! — Маргарет прорвало, и она высказала мужу все, что последние десять лет доверяла лишь своему отражению в зеркале над раковиной в ванной комнате.

Чекисты вернулись из Звенигорода около пяти часов вечера. Сумка Маргарет была спрятана в черный дерматиновый рюкзак с потертыми углами, который Анатолий, войдя в кабинет, сразу же засунул в сейф. Не успел Анатолий закрыть его, как раздался телефонный звонок. Эбонитовая трубка насмешливо пропела голосом Гали: «С чего начинается Родина?»

— Анатолий Иванович, а вы завтра не забудете вернуть мне деньги, которые мы потратили на обед в ресторане Звенигорода? А Анатолий, то есть, простите, Анри, такой славный… Можно я с ним немного пофлиртую?

— Нет, нельзя. У него жена и двое взрослых детей. И два ордена «Красной звезды», — зачем-то добавил Анатолий.

— О, это так возбуждает, — насмешливо-томным голосом промурлыкала Гали.

— Завтра с утра я жду тебя на старом месте часиков в десять. Хорошо если бы ты уже подготовила мне подробный отчет о работе. Ты поняла, о чем я?

— Да, конечно, хотя сегодня я, по-моему, заработала пару «отгулов»….

— Не скромничай, я думаю, что даже больше.

Глава 2. Первые жестокие уроки жизни

Этот замок в Бретани, в двух часах езды на авто от Парижа, Гали приобрела три года назад. Местечко называлось Сан-Пьер, замок располагался на берегу узкой и довольно глубокой речки, пробившей себе путь у самого подножия гор. Гали, однажды увидев эту «живописную руину», как мысленно окрестила замок, решила, что непременно купит его в самое ближайшее время. Она не ошиблась. Обыкновенная автомобильная прогулка обернулась волшебной, ни больше, ни меньше, сделкой. На ее счастье, она оказалась в нужное время в нужном месте. Седая древность, как это ни странно, всегда молодила Гали, накатывала всепоглощающей стихией. Заставляла, если угодно, верить в личное бессмертие.

Замок опоясывает ров, заполненный водой. Через него еще с древних времен перекинут подъемный мост, который и сейчас, став стационарным, остается единственным проходом в замок, стены которого обвивают виноградная лоза и плющ. Гали, в первый раз ступив на древний подъемный мост, ведущий внутрь этого таинственного чертога, почувствовала себя абсолютно защищенной от неутешительного ветра времени. На внутренней территории расположился большой парк с подстриженной английской лужайкой и огромными вековыми деревьями. А на периферии, в южной части — все современные атрибуты «la dolce vita»: крытый бассейн с солярием и раздвигающейся крышей, два теннисных корта, площадка для мини-гольфа и, конечно, конюшня. Но это сейчас.

А тогда царственная старуха, владелица замка, не желавшая даже слышать о продаже фамильной недвижимости, вскоре умерла, а многочисленные наследники искренне обрадовались возможности избавиться от этих священных камней. Кризис, охвативший в те годы Францию, превратил для Гали это сокровище в легкую добычу. Никто из французов не решился бы на приобретение недвижимости, требующей огромных денежных вложений. Но мадам Легаре могла себе это позволить.

Она наполнила сумрачные своды новым содержанием, подвергнув радикальной реставрации, дабы быть с веком наравне. Жители городка Сан-Пьер, расположенного около средневекового шедевра, мало что знали о его новой хозяйке.

Любопытствующим туристам говорили разное — представляя ее, то наследницей знаменитого русского княжеского рода (назывались различные звучные фамилии), то дочерью шейха из Эмиратов. Кроме самой Гали, правды не знал никто. Тем таинственнее и загадочнее становилась богатая красивая иностранка с французской фамилией.

В длинном, плохо освещенном и заставленном шкафами коридоре коммунальной квартиры на Арбате надрывался телефон. Галя Бережковская знала наверняка, что это звонят ей, и догадывалась — кто. Но за полчаса до этого позвонили во входную дверь.

Галя с мусорным ведром оказалась рядом и открыла. На пороге стоял сосед, Вовчик Толкачев, в рваных брюках, тенниске, сандалиях на босую ногу, грязный и веселый.

— Я с Курского вокзала, соседка, — махнув рукой куда-то в сторону, еле выговорил он. — Как забрали, так и выпустили. За кражу трех банок соленых огурцов. С друзьями пошли закуски набрать. И что? Я из вагона выходил последним. Меня одного и взяли! А где эти гады? Всех убью! — Он отстранил Галю и резко двинулся в сторону своей двери, бурно жестикулируя. Потом обернулся и отрывисто произнес:

— Смотри, Галка, чтоб и тебя свои же не заложили. Знаю, с кем ты хороводы водишь…

Это внезапное предупреждение неприятно поразило ее. Она вынесла мусор и вернулась домой с испорченным настроением. Может быть, именно поэтому обрадовалась телефонному звонку.

— Здравствуй, Снегирь, — сказала она, сняв трубку и не дожидаясь, когда раздастся знакомый голос. — Это ведь, конечно же, ты!

— Ждала, что ли? — ответил приятель. — Если так, то я рад.

Снегирь жил недалеко, через два дома.

— Я знала, что это ты!

— Ты точно ждала звонка, не врешь? — засомневался Снегирь.

— Точно, точно…

— Тебе говорить не мешают?

Галя увидела, как одна из многочисленных дверей приоткрылась, и высунулась лысая башка толстого армянина, который буквально еще пару месяцев назад не давал ей прохода. Она зыркнула в его сторону, потом показала кулак. Голова исчезла.

— Ты что-то сказать хотел, Снегирь? — спросила она. — Мог бы и зайти.

— Нет, — буркнул тот. — Короче, жду через час во дворе. Я угощаю!

— Нечаянно разбогател? — поинтересовалась она. — А сапоги с подковками купишь?

— После пошепчемся, — оборвал Снегирь. — Есть разговор один, а там и туфельки венские, и платьица, и мыло душистое… Встречаемся, где обычно. Потом похиляем на место. Не опаздывай.

Снегирь от других арбатских ребят отличался особой уверенностью в своей силе и правоте. Знакомство и дружба с ним льстили шестнадцатилетней Гале Бережковской.

«Я знаю, что правда на моей стороне всегда, — сказал Снегирь однажды, как бы приоткрывая завесу над некой тайной. — После переговорим об этом». Позже Галя узнала, что Снегирь мечтает жить красиво и фартово. Это показалось ей мальчишеством и бахвальством. Но желание идти во всем до конца вызывало уважение.

Как появился в ее жизни Снегирь — светлоглазый крепыш в стильной кепочке? Однажды он сам подошел к ней, дотронулся двумя пальцами до козырька, чинно поздоровался и небрежно заметил, что соседний двор, который она раньше обходила стороной, теперь полностью к ее услугам.

— Тебе с нами будет хорошо, Галчонок!

— Не называй меня так, не люблю, — попросила она.

Ее действительно раздражало ее имя. С детства она называла себя разными звучными, как ей казалось, именами, ревнуя сестру к ее изысканному — Изольда. Что только она для себя не придумывала — Зося, Марта, Агата, Аделина… Все эти имена, безусловно, шли ей. Но быстро надоедали. А уж про «Галчонка» и говорить нечего! Что может быть ужаснее?

— Ну, если не хочешь… — усмехнулся Колька. — Ну, если не хочешь…

— Не хочу, — твердо сказала она.

Галя запросто вошла в круг разномастной арбатской шпаны.

Тот памятный день оказался четким рубежом. Может быть, именно тогда она как-то резко повзрослела. В феврале переболев тяжелым гриппом, на время почувствовала себя несчастной дурнушкой, беспомощной и одинокой… Но весной она похорошела и расцвела.

Как ни странно, до той поры к ней никто не приставал — ни в коммуналке, ни во дворе. И вдруг она столкнулась с пугающим, унизительным вниманием.

— Скоро будешь моей! Хватит тебе ходить целкой. Хочешь я тебя сегодня отшворю? — противно улыбаясь, прошептал ей на ухо парень из соседнего подъезда.

Он больно ущипнул ее за грудь.

Раньше он не обращал на нее никакого внимания.

— А будешь скулить — хуже будет! Хе-хе! — Этот короткий смешок показался ей особенно мерзким.

— Ты что, моли нахватался, заморыш? Иди прохезайся сначала, — процедила она сквозь зубы. — Да тебе кишки выпотрошат и на шею намотают, сунься только.

Но этим же вечером он подкараулил ее и напугал до полусмерти. Не будь Галя столь увертлива, она не отделалась бы синяком под глазом, разбитым коленом и разодранными чулками.

— Кто? — спросил Снегирь, когда на следующий день они встретились.

— Да так, — смутилась она, — дурак один.

Тогда приятель назвал несколько имен, на верном она еле заметно кивнула.

— Понял, — ответил он.

Через пару дней обидчика крепко избили где-то в районе Страстного бульвара.

Все же Гале было не слишком понятно, зачем она понадобилась взрослому Снегирю. Ведь он не приставал к ней, напротив — держал дистанцию. Она уважала светлоглазого телохранителя, он как-то умудрялся содержать больную мать и взбалмошную рыженькую сестренку. Семья Снегиревых, как и Бережковские, жила без отца.

Об этом рассеянно думала Галя, пересекая двор и выходя в переулок.

— Здравствуй, пацанка, — услышала она и остановилась. На Галю смотрел, широко улыбаясь, человек с аккордеоном, бывший фронтовик, худой, но крепкий мужчина средних лет. Галя ответила:

— Здравствуйте, Борис Андреевич.

— Сегодня мой день, — загадочно ответил сосед семьи Бережковских по коммуналке, один из сорока жильцов. Он сидел на стуле, который брал с собой на улицу только в особо торжественных случаях, чтобы «проветрить» трофейный инструмент, как любил говорить. Играл он бегло, артистично, его репертуар, казалось, не имел границ. На бесплатные концерты почти всегда собиралась толпа местных жителей и случайно зашедших в эти края прохожих. Но, кажется, его никто не интересовал.

Борис Андреевич прикрывал глаза, темные пальцы пробегали по клавишам… и звучали первые такты «Серенады солнечной долины» Глена Миллера. А когда ему подносили стакан, он, повеселев, развлекал слушателей модными блатными песнями.

Галя рассеянно слушала, взгляд ее блуждал по Нижне-Кисловскому переулку, над которым кружила одинокая белая голубка.

…Семья Бережковских, когда Борис Андреевич Тульчин не пил, могла рассчитывать на его защиту и даже опеку. Он один в коммуналке был способен разобраться с пьяным Вовкой Толкачевым. Тот имел привычку бродить по длинному коридору с финкой с красивой наборной ручкой, торчащей из-за голенища сапога, дабы «дети разных народов», как он называл жильцов, помнили, кто в доме хозяин. Перед Тульчиным Вовчик лебезил, пускал слезу, и они уходили в опрятную комнату бывшего фронтовика, откуда вскоре гремело: «Деньги советские, ровными пачками, с полок глядели на нас…»

Жена Тульчина, тетя Фая, фронтовая подруга Бориса Андреевича, умерла год назад. Правда, смерть любимой женщины ничего не изменила в распорядке жизни человека с аккордеоном, раньше они пили вместе с тем же размахом.

— Не обижают? — спросил Галю Тульчин. — Если что — шепни только, я разберусь! Пока я здесь, ты под защитой.

— Конечно, обязательно, — отрешенно согласилась она.

— Подрастешь — поймешь, — ответил аккордеонист. — Они же… они…

Он сокрушенно махнул рукой, точно отгоняя какие-то неприятные видения.

— На пивко не подбросишь? — вдруг спросил сосед, пряча глаза. Галя автоматически достала из материнского портмоне трешку и протянула аккордеонисту. Тульчин взял купюру и смущенно спрятал в карман клетчатой рубашки.

«Мы начали прогулку с арбатского двора» — насмешливо пропела Гали и подмигнула своему отражению в зеркале. «Ласточка», — вспоминает она. — Странно, что не это слово стало ее агентурным псевдонимом. «Гвоздика»! «Далила»! Никакой фантазии у этих кукловодов».

Гали критически рассматривает себя. Да-а…. Образ светской львицы нуждается в некоторой доработке. Марго, должно быть, еще спит.

— Ладно, Марго, — беззлобно говорит мадам Легаре, — у нас до вечера еще уйма времени!

Она взяла со столика одну из книг и, закрыв глаза, наугад открыла ее. Она любила это забавное гадание. «Во время сна человек держит вокруг себя нить часов, порядок лет и миров. Он инстинктивно справляется с ними, просыпаясь, в одну секунду угадывает пункт земного шара, который он занимает, и время, протекшее до его пробуждения. Но они могут перепутаться в нем, порядок их может быть нарушен».

— Спасибо, господин Марсель Пруст, — улыбнулась Гали. — Можно жить дальше!

Она неторопливо шла в левое крыло замка, пересекая анфиладу комнат, с удовольствием отмечая, с каким вкусом расставлена старинная мебель, выгодно приобретенная совсем недавно. Взгляд ее скользил по большому гобелену со сценой средневековой охоты.

Всадники преследуют мощного оленя, уходящего от погони. Лица охотников надменно веселы, молодые люди привстали на стременах, в азарте кровавой забавы. «Это я», — иногда говорит мадам Легаре гостям, махнув тонкой смуглой рукой в сторону зверя, уходящего от погони.

Да, на самом деле, богатая и независимая мадам Легаре — в действительности все та же шестнадцатилетняя арбатская девчонка, не имеющая привязанности ни к чему, одинокая перед гигантским загадочным миром, полным опасностей. Правда, кое-какие привязанности с течением лет появились.

— Иди ко мне, маленький, иди ко мне, моя прелесть, — Гали раскидывает руки, точно собирается обнять ребенка, бегущего навстречу, потом опускается на колени.

Карликовый пудель меховым персиковым шариком буквально подкатился к ней, выскочив из-за массивной двустворчатой дубовой двери.

— Леон, малыш, — нежно сказала она, взяв его на руки, — ты проснулся так рано, чтобы сказать мне «доброе утро»? Знаю, миленький, какое нежное у тебя сердце.

Пудель, подстриженный искусным парикмахером, походил на игрушечного льва. Гали поправила шелковый зеленый бант на шейке любимца, пудель затявкал, завилял хвостом, и стал лизать руки и лицо хозяйки.

Гали была по-настоящему счастлива.

— А пойдем-ка, посмотрим, что там делают остальные?

Она успела сделать лишь несколько шагов, как из соседней комнаты вылетела еще парочка абрикосовых игрушечных львят.

— Назад, назад, — ласково сказала Гали, — Ники! Бася! Вы с ума сошли, дети, здесь сквозняк!

Год назад заболел и вскоре умер Леон Первый — шестилетний очаровательный пес, необыкновенно трогательный и умный. Гали могла часами рассказывать этому добрейшему существу о своей жизни, о печалях и мелких радостях, которых в последние годы, правда, становилось все меньше.

Леона кремировали в Париже, урна с прахом верного друга хранилась в одной из комнат замка, в особой нише. Гали не стыдилась своей привязанности. Она слишком рано повзрослела и не помнила любимых игрушек, кроме целлулоидного пупса, за право владеть которым она дралась с сестрой Изольдой. Но карликовые пудели, казалось, что-то изменили даже в ее прошлом. Они были сказкой, которой Гале Бережковской не хватило когда-то… В небольшом, но особенно уютном зале для собачек была построена роскошная копия замка, с гостиной и столовой и даже с изысканным парком, составленным из карликовых деревьев в горшочках.

Совершив утренний визит в Собачий замок, мадам Гали по очереди поцеловала пудельков. Они повизгивали от восторга.

Через некоторое время хозяйка ушла, плотно закрыв дверь. Приняв ванну, Гали слегка вытерлась льняным полотенцем и на голое тело надела махровый белый халат. Сегодняшний день, столь знаменательный, не отменял установленного порядка. Распоряжения повару были отданы заранее, да этот человек, кстати сказать, понимал мадам Гали с полунамека и зачастую сам угадывал ее желания.

— Вы — гений, Ян, — говорила ему мадам Гали, называя длинного и худого господина Жана на славянский манер. — Какое меню на завтра? Может быть, подойдет карп хризантема? Салат из копченых свиных ушек? И не забудь про фунчозу!

В этом году мадам Гали предпочитала китайскую кухню всем прочим. Повар, должно быть, колдовал сейчас в святая святых замка — на огромной кухне. Он спал, как монах, всего четыре или пять часов, что не вызывало у мадам Гали удивления.

Она воспринимала это как должное. А как же иначе? Завтрак должен быть подан вовремя.

Мадам Гали наскоро оделась и вышла в парк. Широкие низкорослые дубы, мощные стены кирпичной кладки, прозелень, тишина и вековое спокойствие. Эта часть владений напоминала ей Донской монастырь в Москве, а стало быть — юность, помноженную на бедность и неслыханные возможности, внезапно открывшиеся перед Галей Бережковской, простой московской девчонкой.

Она с усмешкой вспомнила, как сама принялась после оформления купчей руководить реставрацией замка. Она была уверена, что немало мрачных тайн похоронено в этих стенах, запущенных, но величественных. Но, к ее разочарованию, никаких скелетов в подземных лабиринтах обнаружено не было. Вот, разве что извилистый ход, уводящий слишком глубоко и направленный в сторону гор, мог быть связан с сетью дальних пещер. Но в какой-то момент крайне практичная мадам Гали переменилась в мыслях и занялась сугубо модернизацией старого замка — теннисный корт, отрытый и закрытый бассейны, солярий, это было важнее стихийной любви к археологии.

А подвалы были использованы по назначению — бочки с вином, шеренги темных бутылок, запасы провианта как навязчивое напоминание о не слишком сытом детстве.

— Подвалы, — усмехнулась Гали, — лабиринты московские.

Она вспомнила школьные годы, арбатские «подвалы» и крепкие фигуры своих корешей, имена и лица которых сохранила ее память, казалось, навечно.

Мадам Легаре миновала парк и направилась к мосту. Мощные стены, сложенные из белого камня, увиты виноградной лозой и плющом, точно гигантская рыбацкая сеть вместе с водорослями наброшена на это роскошное древнее строение. Мадам обладает внушительным состоянием, ей принадлежат доходные дома в Париже, два антикварных магазина. А ко всему прочему, она — хозяйка светского салона в столице Франции. На званых вечерах у мадам встречаются банкиры, политики, иностранные дипломаты, сотрудники дружественных и враждующих разведок… «Туда лишь не пускали совесть», — как сказал когда-то один из ее любимых поэтов.

Снегирь в тот день был настроен необыкновенно серьезно, несмотря на шутливый тон.

— Хватит тебе старье носить, — первым делом произнес он, неожиданно приобняв Галю за талию. — Хочу видеть тебя в шикарном наряде!

— Да брось, — отмахнулась она, шутливо отстраняясь.

— Я тебя как куколку одену, лаковые туфельки куплю, — насмешливо пропел Снегирь. — Пойдем-пойдем. Там один мой кореш всю нашу компанию угощает…

— Я его знаю? — спросила Гали.

— Узнаешь, — загадочно ответил Снегирь, увлекая свою красавицу в глубину двора, где возле торца дома, с одним единственным окошком наверху, располагалась зеленая беседка со столом, сколоченным из грубых досок. Мужики по выходным резались там в домино. А сегодня тут расселись их друзья и неизвестный Гали красивый парень в тельняшке и морском кителе без погон.

Он учтиво приветствовал ее, как бы нарочито выражая почтение к Снегирю. Спутник Гали открыл пачку «Казбека», артистично прикурил и махнул рукой — мол, берите, не жалко…

«Флотский» как бы ниоткуда достал здоровенную авоську с продуктами. Копченая колбаса, черный и белый хлеб, пара бутылок водки, селедка, лук, кусок домашнего сала — при виде всего этого богатства у собравшихся потекли слюнки. Между тем все продолжили разговор, начатый без Гали. Она с благодарностью почувствовала, что ей здесь доверяют. А может быть, не придают ей особого значения. Тогда зачем позвали?

Гали вместе со всеми набросилась не еду. Жили они в такое время, когда всегда хотелось есть, особенно молодым. К этому состоянию властного желания что-нибудь пожевать трудно было привыкнуть. Но когда пустые желудки чем-то наполнялись, возникало ощущение, что мир прекрасен, и в нем есть место для тебя. Гали любила этих ребят, это внутреннее состояние, что ты не одинока, что есть ребята, которые принимают тебя за свою. Хотелось всех обнять и расцеловать. А может быть, так действовала водка. Гали уже несколько раз пробовала эту горькую жидкость. Водка ей не нравилась, но, когда внутри становилось тепло и голова начинала шуметь, все остальные неприятные ощущения пропадали.

Водку разливал сам Снегирь. Гале нацедил треть стакана. Сделал бутерброд с красной рыбой.

— Поехали, — пригласил «Флотский».

Галя сделала глоток, едва не поперхнулась. Водка подействовала мгновенно, обдавая внутри жаром.

— Хорошо? — спросил Снегирь. — Ты ешь, ешь, Галка, такая красавица и такая тощая, — он улыбнулся ей.

Между тем разговор продолжался. Мелькали какие-то незнакомые имена и клички. Гали тяжело вздохнула и вопросительно посмотрела на Снегиря.

— Ладно тебе, — укоризненно произнес он. — Давай-ка отойдем в сторонку, потолкуем.

— Ну, пойдем! — согласилась она и почему-то начала считать шаги, как только они двинулись в сторону ворот.

— Ничего себе, бикса, — услышала она приглушенный голос за спиной, как только сделала десятый шаг. Эта фраза явно относилась к ней. Галя внезапно поняла, что бал правит здесь этот самый «Флотский», а вовсе не Снегирь. «Флотский» сразу ей не понравился. От него веяло холодом и опасностью.

Возможно, про нее говорили что-то еще, но расслышать было невозможно из-за шума густой листвы. Они отошли на тридцать шагов и встали около чугунной решетки дворовых ворот. Только сейчас Галя заметила, что Снегирь держит в руках аккуратный сверток. И вот он, как заправский фокусник, развернул его перед ней.

— Ух ты! — восхитилась Галя. — Это мне, Коленька? — В руках Снегиря появилось необыкновенной красоты платье: темно-зеленое, шуршащее, шелковистое, на золотистой подкладке…

— Тебе нравится?

— Еще бы! Да только когда ж я это чудо носить буду? — почти расстроилась она.

— Хотел в день рождения подарить, но не удержался. Извини, что чуть раньше. А носить будешь, когда захочешь.

— Не поняла? — спросила Галя. — Ты что, уезжать собрался?

— Куда уезжать? — теперь пришла очередь удивляться ему.

— Да странно все как-то, — Галя прижала платье к груди.

— Чепуха, — отмахнулся Снегирь. — Скоро у тебя будет такого сколько хочешь… Сама заработаешь, понятно? А это аванс. Вот так…

— Теперь понятно. Что я должна делать?

— Я тебе скоро позвоню. Не бойся, я буду все время рядом. Это недалеко, на улице Неждановой. Будешь стоять и семафорить, если около дома, который я тебе покажу на месте, появятся мусора.

— А ты?

— А я тоже буду стоять на стреме, недалеко от тебя. Вот и все. Если увидишь легавых, свистнешь мне.

— Вот так? — спросила Гали и, засунув два пальца в рот, по-хулигански свистнула.

— Слишком громко, — усмехнулся Снегирь. — Как только свистнешь, уходи проходными дворами. Ясно? Ни в коем разе не беги ко мне. Мы друг другу чужие. В случае чего — я тебя никогда не видел. Если все пройдет гладко, не обижу. Потом встретимся вечером здесь.

— А сейчас забирай подарок и — разбежались.

Через несколько минут Галя медленно брела по тротуару, все еще прижимая платье к груди. Снегирь исчез. Она подняла взгляд, чуть не натолкнувшись на какую-то старуху с дырявым зонтиком над головой, хотя никакого дождя не было в помине. Впереди, метрах в двадцати от нее, уверенной походкой шел один из тех парней из беседки, на протяжении трапезы не промолвивший ни слова. В левой руке он держал сильно похудевшую авоську. Внезапно Галю кто-то задел плечом. Человек в длинном темном плаще и нахлобученной кепке, скрывающей лицо, следил за парнем с авоськой. Это было совершенно очевидно — стоило тому остановиться, чтобы вытащить папиросу из-за уха, как плащ тут же спрятался за телефонную будку.

Старшина Ярослав Никишин, один из соседей семьи Бережковских, появился в арбатской коммуналке пару месяцев назад. То, что в бывшем доходном доме поселился сотрудник московского уголовного розыска, все знали уже на следующий день. О подвигах муровцев Галя слышала немало, и ей показалось странным, что этот красивый, несколько мрачноватый человек вынужден был поселиться в их «гадюшнике».

Через две недели жильцы стали замечать, что форточки стали закрываться, табуретки перестали шататься, огромный стол на кухне, который стоял на трех ногах, приобрел четвертую, а электрические провода в длинном коридоре перестали провисать, как гирлянды на елке. Ярослав делал все основательно, надежно, как само собой разумеющееся. Мужики получили урок самостоятельного принятия решений. Кто-то из них тоже что-то собирался сделать, но припозднился с проявлением готовности.

Гале сразу же понравился Никишин. А он просто не мог не обратить на нее внимания. Казалось, что старшина что-то знал о ней еще до того мгновения, когда появился в длинном, загроможденном всяческой утварью коридоре с большим фибровым чемоданом в левой руке. Правой он придерживал стопку книг, аккуратно перевязанных бечевой. «Римское право», — прочла Галя на одном из корешков.

На следующий день, а это был выходной, новый жилец устроил новоселье, угостил всех мужиков коммунального кагала. Скоро все знали, что во время войны старшина был дивизионным разведчиком, награжден двумя орденами «Славы» и медалью «За отвагу», имеет два ранения и контузию. В шумном мужском застолье муровец был прост и откровенен. Приезд его совпал, как это ни странно, с отъездом Тульчина, «человека с аккордеоном». Он давно хотел перебраться на родину, в Сибирь, и, наконец, решился. Провожали его всей коммуналкой.

— Побереги ее, Софка, как сможешь, — сказал он на прощание Галкиной матери. — Но лучше всего — не мешай. Она сама разберется с жизнью. Что написано ей на роду, того нельзя изменить. Я про нее все знаю.

Тульчин посмотрел на Галю с прищуром, потом улыбнулся, как умел только он, и подмигнул.

— Придет время, и ты будешь жить, как королева, девочка, — он не спеша повернулся и вышел из комнаты, в которой всегда был желанным гостем. Галя расплакалась на прощанье. Она росла без отца, а этот дядька виделся ей иногда и отцом, и дедом одновременно.

Однако старшина, напоминавший ей персонажей Джека Лондона, быстро заставил Галю утешиться. С ним в квартиру ворвался ветер перемен. Через несколько дней двое молодых людей, возможно, сослуживцы Ярослава, привезли старинный письменный стол с множеством ящиков, книжный шкаф, несколько полок — тоже под книги, и кожаное кресло, в котором хозяин по вечерам, уютно утроившись, читал.

Очень скоро полки заполнились книгами и журналами. Были здесь томики стихов Пушкина, Лермонтова, Маяковского, «Война и мир», «Как закалялась сталь», произведения Драйзера, Джека Лондона, Александра Дюма, Александра Беляева и Конан Дойля. Книги были ветхими, иногда с вырванными листами. Похоже, некоторые побывали на свалке. Ярослав приводил их в порядок, подклеивал и приделывал новые обложки. Любители чтения приходили к нему и брали книги на некоторое время. Однажды у Ярослава появилась и Галя. Ей очень нравились рассказы Джека Лондона. Постепенно она перечитала все, что было у Ярослава. Иногда он начинал разговор о прочитанном. Особенно ей понравились рассказы «Майкл, брат Джерри» и «Джерри — островитянин». Часто разговор незаметно переходил на насущные проблемы. Ярослав, в отличие от матери, никогда не корил Галю за то, что она нигде не учится и не работает. Правда, иногда спрашивал ее, кем она хотела бы стать, что бы она хотела уметь делать. У Гали пока не было ответа на эти вопросы. Но Ярослав и не настаивал. Однажды он принес целый чемодан юридической литературы. Ярослав поступил на заочное отделение юридического факультета МГУ. Фронтовики пользовались льготами при поступлении.

Он с жадностью поглощал новую для него науку. На первой же сессии Ярослав, отлично сдав экзамены, не сдал зачета по английскому языку. Он обладал хорошей памятью, быстро запоминал иностранные слова. С произношением было хуже. На это преподаватели не обращали внимания, так как сами говорили на Moscow English. Галя, по сравнению с Ярославом, знала английский довольно сносно, а произношением могла даже похвастаться. Она, наконец, смогла почувствовать некое превосходство над этим героем войны и стала ставить ему произношение. Так они постепенно сдружились, насколько это возможно между тридцатилетним мужчиной и шестнадцатилетней девушкой.

Впрочем, для нее годился любой повод, чтобы поближе познакомиться с человеком, который был ей симпатичен, хотя и в два раза старше ее. Уже тогда возраст мужчины играл для нее не главную роль. Внешность — тоже. Софья Григорьевна недаром говорила Гале, то ли поощрительно, то ли с опаской: «Девочка моя, ты отягощена интеллектом». Может быть, старшая Бережковская просто-напросто перебрасывала некую светлую тень с самой себя на угловатую фигуру красивой дочери. Мать, получившая образование в тридцатые годы, сейчас работала (и подрабатывала, где только могла) преподавательницей французского языка. Язык Верлена и Пруста она знала в совершенстве. Дочь едва ли не с четырех лет ворковала по-французски, а к шестнадцати свободно читала и разговаривала с матерью за поздним ужином. Попутно Галя довольно сносно освоила и английский, благо одарена была незаурядной памятью.

К тому же ей казалось, что эти языки она знала когда-то.

— Все ты знала когда-то, — то ли загадочно, то ли укоризненно говорила мать.

Софья Григорьевна бывала откровенна с любимой дочерью. Вторую дочь, Изольду, она отличала меньше, однако домашнее образование обе девочки получили очень хорошее. Изольда неплохо музицировала на фортепьяно, Галя могла бы играть ничуть не хуже, но относилась к музыке равнодушно. Эти «слишком много нот» вызывали у нее болезненную реакцию. Только через десятилетия она поймет и полюбит музыку Генделя, Рахманинова, Вебера, но прежде — оперу «Волшебная флейта» Моцарта, удивительно созвучную ее диковинной жизни.

Старшина Никишин с почтением относился к Софье Григорьевне, которая без мужа по тем временам очень неплохо справлялась с воспитанием двух дочерей.

Галя однажды утром столкнулась с ним около ванной. Ярослав чуть не зашиб ее, открывая дверь. Он был босым, в одних галифе. Галя впервые увидела его без гимнастерки. Мускулистое, сильное молодое тело излучало здоровье.

— Я тебя не зашиб? — участливо спросил он и стал гладить ее плечо.

— Нет — нет, все в порядке, — пролепетала Галя и быстро закрыла за собой дверь в ванную.

Постепенно к новому жильцу все привыкли, и всё пошло своим чередом.

То, что шестнадцатилетняя Галя ведет довольно праздный образ жизни, не вызвало у муровца ровным счетом никаких эмоций. Оценив ее начитанность и восхитившись знанием языков, сыщик не задавал никаких лишних вопросов. Ее помощь в изучении английского пришлась как нельзя кстати.

Правда, в перерывах между уроками старшина внимательно слушал ее болтовню о дворовых компаниях. Угощал шоколадом, хвалил за умение двумя-тремя фразами сказать о многом.

Прошло уже почти полгода, как Ярослав поселился в их квартире, но она ни разу не видела ни одной женщины, которая бы приходила к нему. Галя даже следила за ним. Иногда она не спала, дожидаясь, когда он вернется с работы. Ей казалось, что он приводил женщин поздно ночью, а рано утром, пока все еще спали, выпроваживал их. Но нет, Ярослав всегда приходил один. Местные красавицы также потеряли к нему былой интерес, ведь даже на открытые приглашения заняться любовью он отшучивался. Про себя женщины окрестили его импотентом, но надежда их не оставляла, особенно Ольгу Витольдовну, которая и двух ночей спокойно не могла пережить без мужской ласки. Тетя Маня называла это «бешенством матки». Конечно, у него могла быть женщина на стороне, с которой он встречался бы в городе. Но тогда должна быть фотография любимой на стене, должны быть какие-то следы присутствия женщины. Однажды, разбирая с ним топик «My family», Галя спросила, как бы невзначай, на английском:

— А у вас есть любимая женщина?

— У меня есть женщина… в прошлом.

— Ты хочешь сказать, что у тебя сейчас нет женщины? — перешла Галя на русский.

— Сейчас… нет… пока.

— Ты что, может быть, болен?

Ярослав почувствовал, что в ее вопросе больше женского участия, чем любопытства.

— Нет. Знаешь, давай не будем это обсуждать, хорошо?

— Хорошо. Просто, может быть, я могла бы тебе чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо. Все нормально.

Ярослав занервничал, встал, взял со стола чайник и перешел на русский язык.

— Пойду поставлю чайник. Хочешь чаю?

— Я тебе еще не надоела своими дурацкими вопросами?

— Нет.

— Давай попьем чаю. Я принесу варенье.

Галя направилась к двери.

Чай пили молча. Разговор не клеился. Чтобы чем-то разрядить затянувшуюся паузу, Галя стала рассказывать про Снегиря и его друзей, про то, как они весело проводят время. Ярослав молча слушал, иногда для поддержания беседы задавал вопросы. Но ответы его как будто не интересовали. Ярослав, что-то вспомнив, достал из буфета коробку из-под печенья. В ней лежали какие-то лекарства, порошки. Выпив лекарство, он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Спасибо за варенье. Все, иди, я устал.

Галя, сама не зная почему, подошла к Ярославу и неожиданно для себя осторожно поцеловала его в губы.

— Ты поправишься, все будет хорошо, — сказала она уверенно, повторяя интонации матери.

Жесткие складки вокруг его рта разгладились.

Две слезинки, показавшиеся на глазах, так и замерли, не решаясь скатиться вниз.

Однажды Никишин обмолвился, что у него в Ленинграде была невеста. Стало понятно, почему старшина не реагировал на здешних красоток. А желающих забраться к нему в постель было хоть отбавляй.

Взять хотя бы Ольгу Витольдовну Шемякину, артистку театра оперетты, обладательницу мощного голоса и пышных форм. На следующий день после приезда Никишина, она со скандалом выгнала очередного любовника, целыми днями валявшегося на ее огромном продавленном диване. Ее интересовал теперь только старшина. При всяком удобном случае, на кухне или в коридоре, она бесстыдно распахивала перед муровцем японский халат, расписанный драконами. Певице было чем похвастать. Сыщик отличал эффектную соседку, оказывал всяческие знаки внимания, но, как выяснилось вскоре, не более того.

А Галя уже начинала ревновать, по-детски беспомощно и тайно.

Ольга Витольдовна как-то придумала повод для того, чтобы созвать на пирушку избранных соседей. Никишин явился на эту вечеринку с букетом цветов, произнес несколько витиеватых тостов за здоровье хозяйки, но чувствовалось, что она ждала большего. В итоге певица поняла, что ей ничего не светит. Бремя тостов она взяла на себя и примерно каждые две-три минуты поднималась, как-то отчаянно и залихватски произносила:

— За меня и мою красоту!

Вскоре все повторялось с небольшими вариациями на ту же тему.

Но с Никишиным она, тем не менее, наладила прекрасные отношения. Вскоре у Витольдовны появился отставной капитан второго ранга, рубаха-парень, знавший немереное число анекдотов. Певица души не чаяла в новом любовнике.

Одновременно с Витольдовной атаку на старшину предприняла сорокапятилетняя тетя Маня, которая по тем временам считалась старухой. Она перестала по обыкновению выходить на кухню одетой только в фартук. Была ли она эксгибиционисткой, никто не знал. Да и слова такого никто не слышал. Но тетя Маня спокойно выходила в коридор, прикрытая только фартуком, и, если появлялся мужчина, она прислонялась спиной к стене и пропускала его. К этому так все привыкли, что даже инвалид дядя Федя, который иногда пытался огреть ее заранее припасенным офицерским ремнем, потерял к ней интерес. Когда тетя Маня однажды появилась на кухне в красном халате, причесанная, с накрашенными губами, ее почти никто не узнал.

Никишин, конечно же, все приметил и впредь оказывал ни к чему не обязывающие знаки внимания. Застукать же старшину и тетю Маню вместе никто не сумел, так что вопрос об их близких отношениях оставался открытым.

Галя сначала чувствовала себя уязвленной, но потом примирилась с тем, что было между этими людьми или могло быть в принципе. Это взрослые игры, и даже при самой высокой самооценке она не могла поставить себя впереди двух зрелых и полных энергии баб.

Вернувшись домой после знакомства с «Флотским», Галя почувствовала, что может вляпаться в историю, которая так просто для нее не кончится. Первая мысль показалась ей спасительной — рассказать обо всем муровцу. А уж он-то сразу разобрался бы. Может быть, окажись старшина в этот момент дома, она тут же выложила бы ему все. Но Никишин был на дежурстве и ночевать не пришел. И это решило дело.

Софья Григорьевна, вернувшись почти одновременно с Галей, заметила, что та чем-то озадачена. Однако дочь на расспросы отвечать отказалась, насмешливо сказав:

— Люблю себя за красоту и скромность.

— Как знаешь, моя радость, — пожала плечами мать. — И все-таки у тебя что-то произошло…

Тогда Галя показала роскошное платье, подаренное Снегирем. Софья Григорьевна всплеснула руками, она не знала, что сказать по этому поводу.

— Только не думай ничего плохого, умоляю тебя, — попросила Галя. — А Никишину я скажу, что ты подарила, ну мам, я тебя еще раз умоляю. Все чисто. У одного моего приятеля есть знакомый портной. И он попал в неприятную ситуацию. А мой приятель со своими друзьями портному помог.

— Я подарила? — почему-то переспросила Софья Григорьевна. — Ладно, пусть так и будет.

Муровца преподавательница французского уважала. А речи дочери показались ей вполне убедительными.

— Хорошо, я тебе верю, — подытожила Софья Григорьевна. — Это действительно штучная работа. Где живет этот портной?

— В Хамовниках, — соврала Галя и угадала.

— Да, — согласилась Софья Григорьевна, — я что-то слышала о нем еще от твоего отца. Но не слишком ли много у тебя друзей?

На следующий день Галя с нетерпением ждала звонка Кольки Снегирева. Всю ночь она проворочалась и заснула только под утро.

Ее сон нарушил раздавшийся за окном свист Снегиря.

Гали, быстро одевшись, стремительно, через две ступеньки, сбежала по лестнице.

— Ты что такая бледная? Струхнула?

— Да нет, сон какой-то снился дурацкий, — слукавила она.

— Не дрейфь, подруга, где наша не пропадала.

Они быстро дошли до улицы Герцена.

Галя видела, что Снегирь нервничает все больше. Это отчасти передалось и ей. Однако, справиться с дрожью в коленках она решила самостоятельно.

— Стой здесь, — скомандовал Снегирь, — а я пойду к перекрестку.

Он, не спеша, прогулочным шагом, направился в сторону улицы Неждановой. Дойдя до перекрестка, Снегирь остановился и посмотрел на Галю. Она отлично видела его. Колька вытащил пачку папирос, небрежно закурил, снял кепку, повертел ее в руках и засунул в карман куртки. После этого прислонился к телефонной будке, рассеянно посматривая вокруг.

«Как тысячи других», — подумала Галя, — а вот я точно как белая ворона». Чтобы не привлекать к себе внимания, она ходила туда-сюда, поглядывала на часики, чувствуя себя полной идиоткой, потому что потеряла счет времени. Стрелки на циферблате для нее, кажется, остановились на одном месте.

«Все обойдется, — твердила она, — все обойдется, все будет, как раньше, как тогда…»

«Когда — тогда?» — спросила она себя и тут же глянула на место, где только что стоял Снегирь. Но его там не было!

Только сейчас она посмотрел на часы вполне осмысленно. Прошло ровно полтора часа.

А еще через мгновение она увидела знакомый темный плащ, галифе и начищенные до блеска сапоги…

Галя сразу узнала старшину Никишина. С ним были еще два человека, которых она видела у него в комнате. Они шли на некотором расстоянии друг от друга, но с одинаковой скоростью… Руки держали в карманах. Она молила Бога, чтобы старшина не заметил ее.

От испуга ей показалось, что они двигались медленно, как при замедленной киносъемке. Она подумала: «Сейчас должно произойти что-то непоправимое». Какая-то тяжесть придавила ее плечи, и она застыла на месте, не в состоянии пошевелить даже пальцем. «Господи, мне же нужно бежать с этого места. Куда делся Снегирь? Может быть, свиснуть? Но тогда эти трое заметят меня». И страх поборол долг. Она сорвалась с места.

Как она добралась до «моссельпромовского дома», Галя не помнила совершенно. Сбросила туфли, забилась под одеяло и мгновенно уснула.

Софья Григорьевна, вернувшись с работы, возмутилась.

— В чем дело? Спишь в одежде… Ты что, заболела?

Семейную сцену прервал настойчивый стук в дверь.

— Который час, мама? — спросила Галя.

— Семь вечера, — вскинула брови Софья Григорьевна.

— Да, я больна и поэтому проспала шесть часов кряду, — ответила Галя. — Имею право хоть раз вот так покапризничать.

Резко открыв дверь, она почти столкнулась со старшиной. Галя попробовала улыбнуться и пропустить Никишина в комнату, но вместо этого отпрянула и больно ударилась бедром о край стола. Резкая боль немедленно привела ее в чувство.

Вряд ли там, на улице Неждановой, муровец заметил ее. А если и видел, что с того? Разве запрещено днем ходить по улицам?

Софья Григорьевна, увидев Никишина, изобразила на лице живейшую радость.

— Сейчас я соберу на стол, Ярослав Васильевич, почаевничаем. Да проходите же ради бога.

— Нет-нет, — торопливо, как показалось Гале, ответил муровец, — как-нибудь в другой раз. Завтра мне предстоит сдавать домашнее чтение. Может быть, Галя немного поможет мне?

Она все поняла и молча вышла следом за Никишиным. По коридору, освещенному тусклой лампочкой, она двинулась за ним, как на эшафот. Казалось, что на широкой спине старшины было начертано: «Все про тебя знаю. Но лучше будет, если расскажешь сама».

— Несколько часов назад пытались ограбить квартиру народной артистки Пашенной.

— Вот как? — искренне удивилась Галя.

— Это же великая актриса.

— Я тоже так считаю, — согласился он. — Так вот, ее квартира тут недалеко, на улице Неждановой.

— Кто бы мог подумать, — растерянно ответила Галя, отводя глаза в сторону, еще надеясь как-то выкрутиться, — Я думала, что она живет на Кутузовском. Это с ее-то талантом.

— Ты, Галя, тоже талантливая девочка, — спокойно и строго произнес старшина. — Да и налетчики — смелые шалопаи. Решили средь бела дня. Но мы их всех зацепили с поличным. И дружка твоего, Снегиря…

— Да какой он мне друг, — вырвалось у Гали.

— Нехорошо отказываться от друзей, — рубанул рукой по воздуху Ярослав, — особенно, когда они попали в беду. Кстати, а что ты сама делала на улице Неждановой? С 11 до 13 часов дня?

Сердце Гали бешено заколотилось. Стало трудно дышать. Она вскочила на ноги и заметалась по комнате.

— Я, я… я ничего… я просто ждала подругу…

— Два часа, по такой погоде? Видимо, очень важная встреча? А я тебе так скажу — ты «стояла на ливере».

— Что-что?

— Не понимаешь? Или притворяешься? Ты должна была им от сигналить, если что не так.

У Гали подкосились ноги, она рухнула на табуретку и расплакалась. Слезы текли рекой. Ярослав налил стакан воды и подтолкнул его сердито к краю стола. Он терпеливо ждал, когда закончится истерика. Наконец, Галя подняла заплаканное лицо и жадно выпила воду.

— Что со мной будет? Меня арестуют?

— А как ты думаешь, какое наказание ты заслуживаешь?

— Я ничего плохого не делала…

— Тебе грозит от пяти до восьми лет за недоносительство органам власти о готовящемся преступлении. С учетом твоего возраста и того факта, что ты впервые совершила преступление, тебе дадут три — четыре года тюрьмы.

Опять слезы и стенания. Старшина, как опытный объездчик лошадей, накинувший удавку на шею молодой кобылицы, терпеливо ждал, когда она, обессиленная, понуро опустит голову и пойдет в приготовленное для нее стойло.

— Если они узнают, что я рассказала, они меня убьют.

— Они не узнают.

«Хорошо. А… будь, что будет. Я же хотела сама ему все рассказать за день до этого».

— Два дня назад Снегирь попросил меня постоять «на стреме» около церкви на углу пересечения улицы Герцена и улицы Неждановой. Сам он должен был стоять на перекрестке. Если появится милиционер или что-то увижу подозрительное, нужно было его предупредить свистом. Если все обойдется, Снегирь обещал мне новую одежду и обувь… Поэтому я и согласилась…

— Вот видишь, за новые пальто, платья и туфли ты готова была расплатиться своей свободой. Какая ты все-таки еще дуреха.

Галя бросилась на колени перед Ярославом.

— Товарищ старшина, только сейчас я поняла, в какое дерьмо вляпалась. Я ждала Вас вечером того дня, чтобы посоветоваться, но Вы не ночевали дома, я не спала и ждала Вас до двух часов ночи. Я больше не буду. Я завтра пойду, устроюсь на работу, поступлю учиться. Вот Вы же работаете и учитесь. Я тоже смогу. И с этой шпаной, я клянусь здоровьем матери и сестренки, якшаться больше не буду. Только не сажайте меня в тюрьму, только не сажайте! Я Вам буду стирать белье, готовить еду, учить английскому. Я… я буду делать все, что Вы мне прикажете… Если, конечно, это Вам нужно. Только я неопытная и ничего не умею.

И она вновь расплакалась.

— Встань с колен и сядь. Слушай меня внимательно.

Голос Ярослава приобрел металлические нотки.

— Спастись от тюрьмы ты можешь только сама. С сегодняшнего дня ты будешь делать то, что я тебе буду говорить. А делать ты будешь вот что: ты будешь продолжать встречаться со своими друзьями. И все рассказывать мне. Вместо Снегиря может появиться другой человек, который будет его замещать какое-то время. Из этой шпаны бандиты подбирают себе в шайки новых людей. И я должен знать все, что происходит. Ты поняла?

— Да, поняла.

— А теперь иди домой. Приведи себя в порядок, вытри слезы. Матери и сестре ничего не говори о нашем уговоре, проболтаешься — грош тебе цена. Скажи, что занимались английским. Все, иди. Спокойной ночи. Завтра в девять вечера я тебя жду с учебником английского.

Так завершилась вербовка нового источника информации одним из районных отделений Московского Уголовного Розыска. На следующий день Галя пришла, как обычно, в соседний двор. Все возбужденно обсуждали ограбление квартиры Пашенной, арест шайки и исчезновение Снегиря. Он был не из болтливых, поэтому никто, кроме Гали, не знал, что он участвовал с какого-то края в этом налете. Когда Галя подошла, все головы повернулись в ее сторону.

— Ты не знаешь, где Снегирь?

— Нет, а что случилось? — как можно спокойнее спросила Галя.

— Ты что, не знаешь, что «мусора» замели ребят на Неждановой?

— Нет, я ничего не знаю. Я весь день вчера была дома. И сегодня вот только вышла.

— А когда ты видела Снегиря последний раз?

— Три дня назад, здесь, когда он нас угощал. А что?

Как будто удовлетворившись ответами Гали, компания снова стала обсуждать последние события.

Прошло еще три дня. От матери Снегиря стало известно, что он арестован и сидит в КПЗ (камере предварительного заключения). Это известие было встречено, как удар грома. Несколько человек сразу отвалились, исчезли и затихли. Осталось четверо — пятеро наиболее стойких, которые продолжали встречаться, подбадривая друг друга.

Вечерами Галя заглядывала к Ярославу на огонек и рассказывала все, что его интересовало. Через пару недель она совсем освоилась, успокоилась, и ей даже стала нравиться эта двойная жизнь. Ярослав как будто знал, что происходит с Галей, не торопил события и только внимательно слушал то, что она рассказывала. А она была в курсе многих событий, больших и маленьких, происходящих в арбатских переулках. Из этих событий, как из мелких кусочков мозаики, в уголовном розыске собиралась общая картина криминальной жизни большого города.

Наступил март. Приближался праздник 8 Марта. После долгой холодной морозной зимы, наконец, пришли дни, наполненные солнечным светом, криком воробьиных стай, шумом тающих сугробов. Просыпалась природа. Просыпались и люди от зимней спячки. Каждую весну, как только начинало пригревать солнышко, Галя чувствовала, как какая-то сила наполняет ее молодое тело. Иногда ей казалось, что стоит только посильнее разбежаться — и можно взлететь над тротуаром и медленно парить над крышами домов. Как это бывало иногда с нею во сне. Этот сон она видела почти каждую весну. Галя видела себя где-то на Ленинских горах. Она стоит на высоком берегу реки, и перед ней открывается панорама Москвы. Воздух чистый и прозрачный, и все видно далеко-далеко. Даже там, у самого горизонта, она отчетливо видит контуры домов. Слабый ветерок приятно играет с ее распущенными волосами. Она делает глубокий вдох, поднимает руки, легко отталкивается от земли и плавно взмывает вверх. Веса тела она не чувствует совсем. Зато внутри нее растет ощущение восторга и неописуемой радости. Галя легко управляет своим телом. Стоит только наклониться влево, и неведомая сила разворачивает тебя в эту сторону. Самое главное — не задеть провода, которых она очень боялась. Совсем нет страха высоты. Она опускает голову вниз и видит людей, прогуливающихся по набережной. Хочется крикнуть: «Эй, смотрите! Я лечу!» Но что-то удерживает ее от этого. Обычно Галя летала вдоль берега, но однажды она рискнула и перелетела через реку. Самое удивительное, что полет совсем не отнимал сил. Наоборот, казалось, что во время этих воздушных путешествий тело наполнялось новой неведомой силой, присутствие которой чувствовалось еще несколько дней.

Ее сверстницы, прячась от матерей и вездесущих соседей, уже вовсю крутили любовь с местными ухажерами. По вечерам то там, то здесь в укромных местах двора Галя натыкалась на парочки, которые, тесно прижавшись друг к другу, давали волю своим рукам. Ей иногда хотелось так же смело, как ее подружка Светка, раскачивая бедрами, с независимым видом, пройти мимо стайки ребят. А затем, завернув за угол, зайти в темный подъезд с разбитыми лампочками и ждать, когда кто-то из них придет вслед за ней… Но все-таки самое сильное волнение она испытывала в присутствии Ярослава. Казалось, от него исходят какие-то теплые волны, которые, достигая ее тела, вызывали мелкую дрожь. В висках начинало стучать, рот пересыхал, соски набухали, и начинал ныть низ живота. Все это происходило помимо ее воли и желания. Иногда ей казалось, что внутри ее тела сидит какое-то неизвестное ей женское существо, которое так реагирует на присутствие мужчины. Галя старалась скрыть свои переживания от Ярослава, но это ей не всегда удавалось. Все чаще и чаще она замечала на себе его изучающий взгляд.

8 Марта, может быть, впервые с момента поселения, Ярослав пришел домой «под шафе». Везде царило веселье, кавалеры поздравляли дам, которые по такому случаю нарядились в свои самые любимые наряды. Споткнувшись об ящик, Ярослав начал падать, но удержался, вовремя подхваченный Галей. Она обхватила его за талию и довела до двери. Не спрашивая разрешения, Галя, как заправская хозяйка, положила обмякшее тело на кровать, сняла с него сапоги, галифе и гимнастерку. Напоив Ярослава горячим сладким чаем, она присела на край кровати. Только теперь Галя заметила, что он тихо плачет. Так плачут иногда сильные мужчины — тихо, без всхлипываний и заламывания рук. Просто из закрытых глаз текут слезы.

— Что с тобой? Тебе плохо?

— ……………….

— Да скажи, наконец, что с тобой случилось?

— Тебе лучше уйти, — невнятно сказал Ярослав.

— Никуда я не уйду, пока ты не скажешь, что случилось.

— Как хочешь, — он отвернулся к стене и моментально заснул.

Ладно, пусть поспит. Галя встала, вычистила сапоги, залепленные грязью, пришила болтающиеся пуговицы к гимнастерке и пошла к себе. Через пару часов она без стука открыла дверь. Ярослав не спал. Он лежал на кровати с широко открытыми глазами. Его взгляд был устремлен в потолок.

— На, поешь, — она протянула ему на тарелке два бутерброда с колбасой. — Сейчас поставлю чай.

— Подожди, иди сюда.

Он взял ее за руку и усадил на кровать.

— Со мной случилось несчастье. Даже хуже. У меня не будет детей.

— Тебе что, воры в перестрелке елду отстрелили?

Он пропустил ее замечание мимо ушей.

— Последний раз, когда мы возвращались с нейтральной полосы, фрицы нас обстреляли из минометов. Меня контузило, один из осколков пробил подсумок, шинель и угодил мне в крестец. В госпитале осколок вытащили, меня заштопали. Невропатолог сказал мне, что задет какой-то нерв, который отвечает… ну, за то, чтобы у мужика стояло, понимаешь? Все это со временем должно восстановиться, но нужно лечение и хорошие лекарства. Порошки, которые он мне дал, я пью, но они не помогают. До войны в Ленинграде у меня была подруга, которую я очень любил. После войны мы хотели пожениться. Она писала мне такие письма! В них было столько чувств, любви и тепла, что нестерпимые боли проходили, как по волшебству. Она училась в консерватории, жила недалеко от Невского проспекта. Ее отец — конструктор подводных лодок. Его даже не забрали в армию. Когда я попал в госпиталь, я решил написать ей письмо и все объяснить, что со мной случилось. Ответное письмо шло долго, больше двух месяцев. Она писала, что любит меня, и я ей нужен любым, лишь бы был живым, что она вылечит меня своей любовью. У меня выросли крылья. Я быстро шел на поправку. После демобилизации я сразу поехал в Ленинград, разыскал ее. Квартира моих родителей, к счастью, уцелела от бомбежек, даже сохранились обстановка и вещи. Пробыли вместе мы трое суток. В первую же ночь стало ясно, что все ее попытки расшевелить… моего «приятеля» оказались безрезультатными. На третий день она сказала мне, что ей нужно возвращаться домой, ее родители не хотят, чтобы мы встречались. Она полностью зависит от них и не может ослушаться. Она еще продолжала говорить, что любит меня, что будет помогать мне, но в ее глазах я уже прочитал приговор. Через месяц она перестала подходить к телефону. А последний раз ее отец поднял трубку и сказал, что если я не отстану, он сдаст меня милиции. Было так тошно, что хотелось утопиться. В конце концов, она права. Какая от меня польза молодой женщине? Ни детей, ни работы, ни постельных утех… Через пару лет я узнал, что она вышла замуж за известного скрипача и родила ему двойню. Все эти годы в башке стучала одна и та же мысль: зачем жить? Ради чего? Просто так коптить небо и ждать старости не по мне. Многомесячные и неоднократные курсы лечения в госпиталях существенных результатов не дали. Ты даже не представляешь, как это тяжело — хотеть женщину и не мочь!

Ярослав замолчал, закрыл глаза и как будто опять провалился в забытье. Галя все это время сидела молча. Она нежно гладила его по ежику волос, по лицу, по груди, закрытой байковым одеялом. Ходики с кукушкой, висевшие на противоположной стене, показывали одиннадцатый час. Надо было возвращаться домой. Галя осторожно встала, выключила настольную лампу и прикрыла за собой дверь. Теперь ей было ясно, что нужно делать. Она вспомнила, что в школе классом старше учился Сюй, сын политэммигранта из Китая, который лечил больных иглоукалыванием. Сюй, в отличие от своего отца, бегло говорил по-русски, показывал разные фокусы, умел дружить, хорошо дрался ногами и защищал слабых. Вокруг него всегда крутилась малышня, которую он обучал приемам кунг-фу и всяким смешным фокусам. Все звали Сюя Сашей, и он привык к своему новому имени.

Саша, на лице которого всегда блуждала улыбка дружелюбия, внимательно выслушал сбивчивый рассказ Гали о Ярославе и пообещал поговорить с отцом. Чан-Ху — сорокапятилетний китаец, среднего роста, сухонький, рано поседевший. Он жил в Москве уже третий год и учился в Школе Коминтерна, куда был направлен из Пекина самим Мао-Дзе-Дуном. Чан-Ху был потомственным врачом. Искусством исцеления владели его отец и девяностолетний дед. Дед был знаменит тем, что имел десятилетнего сына от третьей жены. Уже утром следующего дня Саша сообщил Гале, что отец ждет ее приятеля у себя дома после шести вечера. Галя, не ожидавшая такой скорости, немного растерялась, так как еще ничего не сказала Ярославу. Рабочего телефона Ярослава Галя не знала, когда он сегодня придет с работы — тоже. Она просто стала молить Бога, чтобы старшина пришел не позднее 17 часов. Галя даже вышла на улицу, чтобы встретить его на пороге. «Бог все-таки есть», — решила она, когда увидела крепкую фигуру Ярослава. Не давая ему опомниться, Галя перешла в наступление:

— Что ты готов отдать, чтобы он у тебя заработал?

— Богатства пока не накопил, но ничего не пожалею, а что?

— Тогда идем со мной, и воспользуйся счастливым случаем.

Она потянула его за рукав в сторону автобусной остановки.

— Да подожди ты, куда ты меня тащишь? Я голодный, есть хочу, как волк!

Галя крепко держала Ярослава за руку.

— Успеешь. Надо к шести часам успеть на прием к целителю.

Она рассказала, куда и к кому его ведет.

— А что ты меня раньше не предупредила?

— Не успела.

— А сколько это стоит? У меня и денег может не хватить на лечение.

— Сначала он тебя осмотрит, а потом видно будет.

Галя говорила так спокойно и уверенно, как будто ей уже был известен весь ход дальнейших событий.

Чан-Ху встретил Ярослава и провел его в большую комнату с занавешенным окном. Галя осталась ждать возле дома. В комнате воздух был насыщен незнакомыми приятными запахами, на стенах висели какие-то старинные гравюры с изображениями людей, на телах которых были отмечены десятки, если не сотни точек. Минут через сорок Ярослав вышел из подъезда.

— Ну, что? — кинулась к нему Галя.

— Сказал, что попробует мне помочь. Колол меня иголками. Дал какие-то шарики, которые надо держать под языком.

— А сколько это стоит?

— О деньгах ничего не говорил. Просил прийти завтра в это же время. Дома нужно делать массаж спины. А кто мне его будет делать?

— Я буду, пусть он меня только научит и покажет, — выпалила Галя.

— Слушай, тебе что, делать больше нечего, кроме как заниматься инвалидом?

— Перестань говорить глупости. Какой же ты инвалид? Смотри, какой ты сильный. Я так рада, что он будет тебя лечить.

Дни становились длиннее, ночи короче. Снег почти сошел. Пошли дожди. Весна полностью захватила город. Лопались почки, появилась молодая зеленая травка. В воздухе носились запахи подожженной прошлогодней травы и еще чего-то непонятного, но точно весеннего.

Китаец, узнав, что Ярослав — фронтовик, орденоносец и сотрудник уголовного розыска, наотрез отказался брать плату за лечение. «Китай помогает СССР восстанавливать здоровье героев, — патетически заключил он. — Ты должен родить трех сыновей. Тогда я буду считать лечение законченным». Он рассмеялся, довольный быстрым восстановлением Ярослава. После некоторых колебаний Ярослав привел Галю к Чан-Ху. Китаец посмотрел внимательно на ее руки, пощупал пальцы, ладони, запястья.

— Хорошо. Руки чисто мой мылом. Ногти стриги коротко. Жми пальцами резиновые мячики. Поняла?

Он положил почти раздетого Ярослава ничком на широкую высокую скамью, подозвал Галю и начал работать. «Смотри и запоминай», — велел он ей. Через десять минут лицо китайца покрылось потом, который он вытирал висевшим на поясе полотенцем. Спустя две недели Галя, освоившись, разминала спину старшины, как заправский массажист в бане.

Так прошло еще два месяца. Однажды рано утром Ярослав проснулся от необычного ощущения. Как ошпаренный, он вскочил с кровати и снял трусы. Его мужское достоинство, горделиво подняв голову, раскачивалось из стороны в сторону. Он ожил! Он весь наполнился силой! Ярослав взял его в руки и начал мять и гнуть из стороны в сторону. Он сопротивлялся! Неужели это победа?! Через некоторое время Ярослав немного успокоился и снова заснул. Вечером, когда Галя пришла к нему, старшина уже лежал на полу, готовый к процедуре. Обычно она в это время рассказывала ему всякие истории и сплетни, которые слышала днем. Ярослав слушал в пол уха, постепенно погружаясь в приятное сонное состояние. Пальцы Гали все увереннее разминали его мышцы. Особенно ей нравилось тискать его ягодицы, сильные и упругие. Она уже хорошо знала, какие точки следует массировать особенно тщательно. Галя нежно давила на них подушечками пальцев и чувствовала ответную реакцию. Заканчивая массаж, Галя некоторое время держала обе ладони на его пояснице. Ярослав чувствовал тепло ее рук, и в его душе поднималась волна благодарности к этой девчонке. Он вставал, надевал брюки, закутывал поясницу мягкой шалью, и они пили чай с вареньем и печеньем. На этот раз старшина, весь сияющий, повернулся на спину, и Галя увидела торчащий член! «Смотри! Он встал, встал!» — закричала она, обхватив его обеими руками. Это произошло так инстинктивно и естественно, что Ярослав даже не обратил на это внимание. Он приподнялся, схватил Галю за плечи и повалил ее на себя. «Я его чувствую, я чувствую, как в нем пульсирует кровь!» Они катались по полу и визжали, позабыв о том, что дом полон соседей. Наконец, эйфория уступила место отрезвлению. Галя лежала под Ярославом, скрестив ноги у него за спиной. От тяжести его тела ей было хорошо и приятно. Они тяжело дышали. Наконец, старшина скомандовал: «Закрой глаза и отпусти меня». Она безропотно повиновалась. Ярослав натянул брюки, застегнул ремень и сел на табурет. Галя подошла сзади и обняла его за плечи.

— Я так рада за тебя, — произнесла она почти шепотом, наклонившись к его уху. — Чур, я буду первая, которая попробует его в деле… Я это заслужила, разве не так?

Он посадил ее к себе на колени и чувственно поцеловал в губы.

— А ты что, уже женихаешься с ребятами?

— Да нет, просто балуемся. Мне нравится, когда парень прижимается ко мне и целует в губы. И я могу сравнить, у кого это лучше получается, и кто меня хочет больше. Все, больше ничего…

Прошло еще три недели. Чан-Ху сказал, что «благородный муж» может уже проверить себя в общении с женщиной. Лучше, если она будет в курсе его проблемы, так как от ее поведения многое зависит. Во время очередного массажа Галя, впервые в жизни, поддавшись внутреннему порыву, взяла инициативу на себя, и Ярослав, не веря самому себе, почувствовал сначала ее горячий язык, а потом губы… Не прошло и минуты, как «гейзер», наконец, нашел выход и вырвался наружу! Накопившейся энергии было так много, что Галя едва не захлебнулась. Ярослава била мелкая дрожь. Чтобы не закричать, он прикусил губу и так крепко схватил подругу за плечи, что ей стало больно. Несколько минут, а может, им только так показалось, они лежали рядом на полу, тяжело дыша. Первой пришла в себя Галя: «Вставай, ложись на кровать и ни о чем не думай. Не нужно никаких слов, обещаний и прочей ерунды. Я пошла домой, завтра увидимся. Спи». И она тихо закрыла за собой дверь. Ярослав долго не мог заснуть. Он никогда не чувствовал себя так необыкновенно хорошо. Неужели к нему вернулась его прежняя мужская сила? Наверное, так чувствует себя пантера, которой, наконец, удалось вытащить из лапы занозу, мешавшую ей жить. Ему захотелось тут же побежать к китайцу и поделиться радостью. Уже почти одевшись, он бросил взгляд на ходики — было уже слишком поздно.

Глава 3. Слуги «Посейдона»

Это был самый жаркий день московского лета 1977 года: красные столбики термометров взметнулись до тридцати четырех градусов по Цельсию и застыли там до позднего вечера. В десятом часу зной все еще стойко держался над Москвой. Город не раздвигал портьер, но распахнул окна. Впрочем, и это не помогало томящимся от зноя москвичам: форточки напоминали духовки, вместо прохлады и свежести из них струились волны горячего воздуха. Было тихо: ничто не могло нарушить царственной неподвижности и покоя этого дня.

Ветер гулял лишь по взлетной полосе Шереметьево. Крылья самолетов, отправляющихся и прибывающих со всех концов мира в столицу одной шестой части суши, резали плотный горячий воздух. Ветер теребил одежду, ерошил волосы пилотов и пассажиров, портил высокие шиньоны стюардесс и аккуратные укладки иностранных туристок…

По радио сообщили: «Самолет рейсом 1265 «Осло-Москва» задерживается». Самуил Моисеевич минут сорок томился в раскалившемся зале. Его большой полосатый носовой платок, которым он то и дело стирал крупные капли пота с высокого лба, можно было выжимать. Человек был уже не молод — жаркие летние месяцы давались ему нелегко. Слегка дряблые щеки покраснели, нос с горбинкой, доставшийся владельцу явно не по росту, лоснился от пота, около глаз обозначились синие прожилки сосудов. Влажными от пота были и пепельно-седые завитки волос, окаймляющие блестящую лысину. В общем, он был далеко не красавцем: однако всякий, кто встречался с ним, проникался к этому человеку симпатией и расположением. Ведь в его черных, слегка на выкате глазах, окаймленных морщинистыми веками, светился тонкий, проницательный ум и печальная доброта.

Уставшее лицо его оживилось, когда он услышал долгожданное объявление: «Совершил посадку самолет рейсом 1265 «Осло — Москва». Самуил Моисеевич подошел к огромному окну. Как только величественный, размытый и дрожащий в раскаленном воздухе силуэт самолета замер, к нему подкатили трап.

Сначала из чрева самолета вышли на свет божий сотрудники посольств и консульств, московских представительств крупных фирм. Несмотря на жару, они были облачены в строгие костюмы и галстуки. Их быстро увез с поля аэродрома заранее ожидавший их микроавтобус. Затем пестрой массой выкатилась веселая многочисленная туристическая группа. Скандинавы (советских граждан на этом борту не оказалось) на затекших ногах спустились по трапу и погрузились в большой вместительный автобус.

Мужчина отошел от окна и сменил «пункт наблюдения», передислоцировавшись поближе к линии таможенного контроля. С человеком, которого он ожидал в этот день в Шереметьево, он не виделся уже год. Знал он его плохо, и черты лица гостя расплылись в его памяти в некий невнятный, смутный и усредненный образ. Встречавший опасался, что они просто не узнают друг друга, и на поиски уйдет много времени. Потому-то встречающий так напряженно и вглядывался в каждое новое лицо, появляющееся по ту сторону таможенного терминала. Среди прибывших, выстроившихся длинной узкой вереницей в зоне погранконтроля, мелькала рыжая голова, невольно привлекающая внимание. Длинные, слегка ниже плеч, волнистые, распущенные волосы были яркого рыжего цвета.

Самуил Моисеевич рассеянно перевел взгляд с «Рыжего» на его спутника: и сразу же узнал в нем своего приятеля! Зрительная память, вопреки тревогам и сомнениям, его не подвела. Когда иностранец заметил встречающего, он приветливо махнул рукой и вместе со своим рыжеголовым приятелем, миновав таможню, быстрым шагом направился к нему.

Визит этих людей в Москву не носил ни официального, ни делового характера. Норвежские океанологи не были крупными учеными с мировым именем: даже в академических кругах не было известно более-менее значимых публикаций или монографий Кнута Скоглунда или Руна Киркебена. Ученые приехали в Москву как туристы-индивидуалы, по крайней мере, такова была их «официальная версия» при получении советских виз. Встречал и опекал иностранных гостей их коллега, сотрудник Института океанологии АН СССР имени академика Ширшова Самуил Бронштейн.

— Самуил! Дружище, как же я рад тебя видеть! — устало, но искренне поприветствовал Скоглунд встречавшего.

— Добро пожаловать в Москву, Кнут, — они крепко пожали друг другу руки.

Самуил украдкой, но с немалым удивлением разглядывал его приятеля. Этого высокого молодого человека в пижонском костюме Самуил видел впервые.

Новый знакомый был красив: его правильное, с холеной белой кожей и нежным девичьим румянцем лицо портил разве что мягкий, несколько безвольный подбородок и капризный, женственный изгиб пухлого рта. Рядом с ним Кнут казался усталым и неприметным. Элегантный светлый костюм помялся в дороге и утратил свой шик. Белая рубашка на жаре быстро потеряла свежесть, узел галстука съехал набок. Коротко стриженные волосы намокли и взъерошились.

— Это тебе, Самуил. В знак моей благодарности! — сказал Кнут на сносном английском и вручил Самуилу небольшой тубус, завернутый в яркую упаковочную бумагу.

— Что ты, Кнут! Это уже лишнее. Спасибо тебе! — Самуил смущенно принял подарок. — А что там?

— Карта Северного моря второй половины XVIII века.

— Не может быть. Это же очень дорогая вещь!

— Пусть это тебя не беспокоит. Все документы на карту внутри тубуса.

Самуил Моисеевич, обуреваемый нахлынувшими чувствами, принялся тискать Скоглунда. Наконец, избавившись от объятий русского, Кнут представил своего спутника:

— Рун Киркебен, наш коллега, мой старый друг, давний ученик и надежный помощник.

— Самуил Бронштейн, — встречавший протянул ему руку. Рун, перехватив черный атташе-кейс из правой руки в левую, ответил вялым рукопожатием и делано улыбнулся одними губами. Его прозрачные травянисто-зеленые глаза рассеянно блуждали по суетливой толпе…

Бронштейн был озадачен: он ожидал встретить одного человека и был не готов к появлению этого экстравагантного персонажа.

— Что ж, еще раз с приездом. В какой гостинице Вы заказали номер?

— Будем жить в «России», рядом с Красной площадью и Кремлем.

— Давайте я провожу вас до стоянки такси?

— Спасибо, не нужно. Нас встречает знакомый из посольства.

— Ну, что ж, тогда будем прощаться. До завтра… Вот мои координаты, — Бронштейн протянул Кнуту сложенный вдвое лист с адресом и телефоном и направился к выходу.

Попрощавшись с Бронштейном, Кнут и Рун не пошли к выходу. Через минуту Рун кому-то заулыбался и помахал рукой. Пружинистой походкой к ним приближался высокий светловолосый человек в сером строгом костюме. Иностранцы обменялись рукопожатиями.

Рун представил Скоглунда встречавшему дипломату.

— А это — мой добрый друг, Кнут Скоглунд.

— Торвальд Йоргенсен, — улыбнувшись, представился дипломат и тут же добавил: Атташе по науке и культуре.

— Рад знакомству, господин атташе.

— Можно просто Торвальд, — предложил дипломат.

Втроем они вышли из здания аэропорта к ожидающей их черной «Volvo» с дипломатическими номерами. На улице Рун поморщился от яркого солнца и водрузил на нос большие солнцезащитные очки. Они проследовали до автомобиля, оживленно беседуя.

Самолет из Осло ждали в Шереметьево не только Бронштейн и Йоргенсен: Скоглунду было оказано гораздо большее внимание, чем это могло показаться на первый взгляд. В небольшом служебном помещении, где размещались пограничники, двое человек в штатском потягивали чай, заботливо предложенный дежурным. Несмотря на «партикулярное платье», профессиональная принадлежность этих лиц не оставляла ни малейших сомнений: это были люди с Лубянки. Оба они были сдержанны, молчаливы. Один из них был уже далеко не молод, но его годы выдавали лишь резкие глубокие морщины около глаз и на высоком выпуклом лбу. Осанка и движения этого поджарого, жилистого человека выдавали силу и энергию, которые, благодаря аскетизму и самодисциплине, остались с ним даже в его возрасте. Второй был значительно моложе, лет тридцати-тридцати пяти. У него были крупный прямой нос, рельефные скулы, жесткие складки по краям губ, высокий лоб и волевой подбородок. Короткая стрижка, офицерская выправка и пронизывающий, цепкий взгляд холодных серых глаз придавали ему сходство с древнеримским центурионом.

Наконец, таможенники аэропорта принесли багаж Скоглунда: компактный серый чемодан. Специалисту по запорным устройствам Оперативно-технического управления КГБ не составило труда справиться с простыми чемоданными замками, но, как выяснилось несколько минут спустя, в чемодане были только свежие сорочки, электробритва, бульварный роман, пузырек снотворного, трусы, носки и носовые платки… Никакого «двойного дна», тайников под подкладкой и ничего, даже отдаленно напоминающего научно-техническую документацию. В кармане крышки чемодана завалялись несколько машинописных листков, вызвавших было интерес чекистов — но не надолго.

Серый чемодан отправился к своему хозяину, а разочарованные чекисты покинули служебное помещение.

Несколько минут спустя Анатолий связался по рации со старшим бригады наружного наблюдения.

– Двадцатый, ответьте базе! Что там у вас? Прием, — произнес Анатолий отчетливым, тихим голосом.

– База, говорит двадцатый. «Гукас» не один. С каким-то рыжим пидором. «Рыжий» держит в руках атташе-кейс, который не сдавал в багаж.

– Вас понял. Конец связи.

«Все ясно, — Анатолий сразу понял, почему багаж Скоглунда оказался пустым, — он прихватил с собой «грузчика». Бронштейну он ничего не сообщил, мы узнаем о нем только сейчас, и багаж досмотреть уже не успеем. Предусмотрительный, черт» — Анатолий был раздосадован. Кроме контрразведчика и специалиста ОТУ, Скоглунда встречали две машины бригады наружного наблюдения. Одна из них была замаскирована под такси: если повезет, ее можно будет подставить норвежцу. Но не повезло и тут.

– Я второй, вызываю первого.

– Вас слышу, прием.

– Кроме «Бориса», их встречает «Филин». Они вместе направляются к его «Volvo».

– Следуйте за ней.

– Вас понял. Конец связи.

Секретно

Экз. № 1

7 Управление КГБ СССР.

Сводка наружного наблюдения за объектом «Гукас».

В соответствии с заданием оперативного отдела, в аэропорту Шереметьево 13 июля 1977 года в 14 ч. 16 мин. взят под наблюдение объект «Гукас». «Гукас» прибыл в Москву рейсом № 1265 из Осло. Выше среднего роста — 170–175 см, плотного телосложения, на вид лет 45–47. Носит усы, волосы темные, коротко подстрижены, пробор с правой стороны. Курит сигареты «Camel». Одет в двубортный костюм бежевого цвета. Ботинки коричневые, темные носки, рубашка белая на запонках, галстук светло-коричневый в горошек. «Гукас», получив багаж (сумка черного цвета размером 90 / 60 / 30 см), подошел к «Борису» (известен инициатору задания), поздоровался с ним, обнял его. Рядом с «Гукасом» стоял неизвестный, которому присвоена кличка «Рыжий». Иностранец при себе имел коричневый чемодан и атташе-кейс. Поговорив 5–7 минут, похоже, на английском языке, попрощались. «Гукас» передал «Борису» завернутый в подарочную бумагу тубус размером 60x15 см. «Борис» передал «Гукасу» листок бумаги с каким-то номером телефона и с тубусом в руках направился к выходу. К иностранцам подошел «Филин» (атташе по науке посольства Норвегии), известный «нам» по другим заданиям. Поздоровавшись, «Филин», «Гукас» и «Рыжий» проследовали к машине «Volvo» черного цвета, дипломатический номер Д 14 41–34, которая их ожидала на стоянке около здания аэропорта. Погрузив багаж, объекты наблюдения сели в машину, которая направилась в сторону Ленинградского проспекта. За объектом «Филин» работала бригада наружного наблюдения 7 Управления КГБ СССР. По договоренности с инициатором задания бригада НН прекратила работу за объектом «Гукас» и передислоцировалась к гостинице «Россия», где для него был зарезервирован номер. В 16 ч. 40 мин. Объект прибыл по адресу: Кутузовский проспект, дом 16, подъезд № 4, кв. 86. Известно, что по этому адресу располагается квартира «Филина». Пробыв у «Филина» 25 минут, «Гукас» с черной сумкой и «Рыжий» с коричневым чемоданом без атташе-кейса остановили такси № ММТ 26–01 и в 17 ч. 10 мин. прибыли в гостиницу «Россия», западный вестибюль, где разместились в номерах 1054 и 1055. На этом наблюдение за объектом «Гукас» было прекращено.

Начальник 2 отд. 5 отдела 7 Упр. КГБ СССР

майор Панкратов А.Ю.

13.07.1977 г.

Все ясно, — досадовал Николай Соболев, просматривая сводку наружного наблюдения, — норвежец оказался гораздо умней, чем нам бы того хотелось.

Подполковник Николай Соболев, старший оперативный уполномоченный 2-го управления КГБ, вел работу по посольству Норвегии в Москве. К изучению Скоглунда были подключены майор Анатолий Барков и подполковник Эдуард Круглов. Утром 14 июля в кабинете Соболева проходило совещание.

— Как будем действовать дальше? — спросил Анатолий, морщась от едкого дыма любимых Соболевым «Столичных».

— Как, как… Будем выполнять план мероприятий, утвержденный руководством Главка. Сейчас главный «забойщик» — «Ихтиандр». Ты, Эдик, отвечаешь за то, чтобы он вывел скандинава на нашего вербовщика. Скоглунд ему должен что-то показать, какие-то бумаги, чертежи. Мы их попробуем пометить, чтобы наверняка знать, где он хранит то, что привез. Главная задача — это понять, что за птица вообще прилетела к нам из Норвегии. Не стоят ли за ним американцы? Может они хотят спровоцировать очередной международный скандал? Если же он умелец-одиночка, то надо его прощупать на предмет возможного сотрудничества. Наши дальнейшие планы будут зависеть от того, удастся ли нам выцыганить у него максимум информации о «Посейдоне», чтобы понять, стоит ли это железо такую кучу денег. Вот ты, Анатолий, можешь себе представить пятьсот тысяч долларов вживую? И чтобы ты с ними сделал, окажись они у тебя?

— Четыреста пятьдесят тысяч я бы тут же отдал на подъем революционного движения в капиталистических странах. Остальные поделил бы среди своих друзей.

Присутствующие одобрительно заулыбались.

— Нет, я серьезно.

— Ну, а если серьезно — давай заниматься делом. Потому что уже пора идти в столовую, иначе нам ничего не достанется.

— Хорошо, продолжим. На «Филина» у меня заведено дело оперативной разработки. Я его пасу и создаю условия для захода в квартиру, если бумаги будут храниться у него дома. Если «Филин» увезет их в посольство…. Тогда — пиши пропало, шансов у нас останется очень мало. Посольство — это все-таки не ювелирный магазин, большой международный скандал может случиться, однако…

— Ты, Анатолий, берешь на себя анализ материалов «наружки», подготовку агента и хаты на Поварской. Каждую пятницу в шестнадцать часов собираемся у меня здесь для подведения итогов и подготовки информации руководству управления. На том и порешили.

История дружбы Самуила Бронштейна и Кнута Скоглунда, столь разных людей, началась почти год назад. 14 июля 1976 года международный симпозиум океанологов свел на Калифорнийском побережье советского профессора и норвежского инженера-конструктора.

Симпозиум собрал представителей нескольких десятков стран. От великих держав, торговые флотилии и боевые армады которых уже не первую сотню лет хозяйничали во владениях Посейдона, до маленьких стран, чьи каботажные суденышки издревле закидывали неводы в соленые прибрежные воды.

Три дня, с 14 по 17 июля, жизнь в «Президент-Отеле» не замирала, и далеко за полночь в огромных окнах здания из стекла и бетона не гас свет. Почтеннейшее сообщество разрывали противоречия между политической конфронтацией и научной солидарностью. Делегации сверхдержав СССР и США обвиняли друг друга во всех возможных грехах, и научные диспуты в таких случаях переходили в политические дебаты. Впрочем, противники в конференц-залах быстро мирились в кулуарах, а глубоко за полночь в номерах гостиницы за «рюмкой чая» становились на время приятелями. Но на утреннем заседании следующего дня все начиналось сначала.

Что, тем не менее, не мешало им выуживать друг у друга новые оригинальные идеи. Контрразведки стран-участниц старались изо всех сил удержать секреты своих ученых от утечки к противнику, но это удавалось далеко не всегда. Есть еще одно немаловажное обстоятельство, которое просто толкало некоторых крупных ученых на раскрытие секретов своим противникам — их огромные амбиции. В научном мире идет жестокая борьба за приоритеты — кто первый запустит в космос самый тяжелый спутник; кто первый создаст бесшумную атомную подводную лодку; кто первый с одного выстрела попадет с расстояния в десять тысяч миль в «бочку с солёными огурцами»; кто первый создаст невидимый для радаров самолет. И почти нет никаких сил, которые могут закрыть рот гению, кричащему на всю планету: «Это сделал Я!». Мировое научное сообщество жило и развивалось по своим органическим законам. Иногда какая-нибудь химическая формула ракетного топлива, написанная нетвердой рукой на ресторанной салфетке и переданная соседу, в одночасье уравнивала соотношение сил НАТО и стран Варшавского договора.

За русскими на Западе закрепилась стойкая репутация народа, склонного к буйному веселью, широким жестам, роскошному угощению и обильным возлияниям. И советская делегация стремилась не разочаровать своих иностранных коллег, еще в Москве позаботившись о стратегическом запасе икры и водки. Последняя с наступлением вечера становилась одним из самых веских аргументов разрешения научных споров: даже вина и коньяки французской делегации не могли стать ей достойным противником. Делегация СССР была немногочисленной: в Сан-Диего приехало всего четверо ученых. Почти все они достаточно свободно владели английским, специального переводчика не потребовалось. Не было в ней и «океанолога в штатском» — контрразведчику было бы почти невозможно «затеряться» в столь небольшой группе. Комитету государственной безопасности на этот раз пришлось положиться на бдительность и патриотизм советских ученых.

Итак, нашим соотечественником пришлось действовать «по-суворовски»: брать не числом, а умением. Что ж — они оказались на высоте и в залах заседаний, и в кулуарах, и в номерах. Заместитель директора научно-исследовательского института Океанологии Александр Беляев и Алексей Кошелев, новая восходящая звезда, активно участвовали в возлияниях, радушно подливали в бокалы своих коллег из-за бугра.

Только лишь один представитель делегации был вынужденным трезвенником — сотрудник НИИ Океанологии профессор Бронштейн. Почтенный возраст и застарелая язва мешали Самуилу Моисеевичу участвовать на равных в подобных застольях. Однако, даже несмотря на слабое здоровье, Самуил играл важную роль в делегации: он был назначен ответственным хранителем стратегического запаса водки. Но, как ни странно, именно этого спокойного и добродушного человека, даже далеко за полночь оставшегося трезвым, выбрал себе в собеседники Кнут Скоглунд.

Каждый из постояльцев «Президент-Отеля» чувствовал свою значимость в мире науки. Участие в научных собраниях такого ранга было очень престижным и говорило о признании достижений ученого международной научной общественностью. А выступление на пленарном заседании с докладом выводило ученого в ранг научной звезды. Но, как заметил Бронштейн, Кнут Скоглунд был явным исключением из этого правила. На докладах и круглых столах норвежец был невнимателен, безучастен и откровенно скучал.

В отеле на одном этаже с москвичами поселили представителей скандинавских стран. Так случилось, что норвежский ученый Скоглунд проживал напротив Самуила Моисеевича.

На банкете в честь открытия симпозиума Скоглунд был задумчив и немногословен. Он осторожно разглядывал советских ученых, как будто выбирая одного из них. Через два дня, когда Бронштейн, по своему обыкновению, рано отправился в свой номер, он с удивлением обнаружил, что сосед поднялся вместе с ним. У двери номера Скоглунд прямо и недвусмысленно напросился в гости. Бронштейн не смог ему отказать — пожалеть об этом ему придется не один раз за эту короткую летнюю южную ночь.

— Я хочу выразить Вам свое восхищение, Самуил, — Скоглунд был из породы людей, которых даже легкое опьянение делает сентиментальными. Стрелки часов подползали к первому часу ночи: время летело быстро, и Бронштейн уже открывал вторую бутылку «Лимонной».

— Мы знакомы всего несколько часов, когда я смог успеть заслужить ваше доброе отношение?

— На круглом столе, во время обсуждения доклада «Влияние подводных судов на экологию океанских глубин». Вы дали достойный отпор англичанам с их обвинениями.

— Кстати, это были американцы: речь шла о Кубе. Но спасибо за поддержку, она особенно приятна там, где ее не ждут.

— А насколько голословны их обвинения?

— Уверен, что на сто процентов, — Бронштейн насторожился, — но никакой более исчерпывающей информации предоставить не могу, хотя бы потому, что таковой не владею. Я не занимаюсь техногенными объектами, моя епархия — течения. Влияние глубинных течений на температуру поверхностных слоев океанов.

— Я понимаю. Что ж, если разделить вашу стопроцентную уверенность, приходишь к убеждению, что руководство НАТО — неисправимые перестраховщики. Я как раз в курсе, какие средства вкладываются в охрану наших территориальных вод от ваших подводных лодок.

— Руководство НАТО можно понять: после Берлинского и Карибского кризисов люди стали бояться внезапного начала войны между Востоком и Западом, — Бронштейн делал долгие паузы, стараясь дать возможность гостю высказать, что у него на душе. Откровенность соседа могла быть пустой пьяной болтовней, но могла быть и провокацией.

— Могу вам твердо сказать одно — Советский Союз не хочет войны и мы не собираемся ни на кого нападать.

— Наши политики думают иначе… Больше всего они боятся ваших атомных подводных лодок и поэтому тратят огромные средства на создание систем защиты от них.

Бронштейн невольно внутренне напрягся. Скоглунд сказал «они боятся», а не «мы боимся», то есть он себя уже отделил от своих соотечественников. Скандинав явно направлял беседу в какое-то нужное ему русло.

— По секрету могу вам сказать, что в этом деле мы здорово в последнее время преуспели.

Язык норвежца начал заплетаться, однако фразы были логичны и до конца продуманны. Он явно готовился к этому разговору заранее.

— Давайте подышим свежим воздухом, — предложил Бронштейн. Он встал с кресла и открыл дверь балкона. Прихватив бутылку и свой бокал, норвежец последовал за ним.

— Самуил, вы у меня вызываете большое доверие. У меня есть куда более веская причина поговорить с вами, нежели убить свое и ваше время. Я — один из разработчиков системы противолодочной защиты «Посейдон». Вы о ней что-нибудь слышали?

— К сожалению, нет. Вы уверены, что вы можете со мной о ней говорить?

Кнут внимательно посмотрел мгновенно протрезвевшими глазами на Бронштейна и твердо произнес:

— Я так решил… Эта система почти абсолютно аналогична английскому «Крабу», принятому на вооружение НАТО. Как вы думаете, в Москве кто-нибудь из военных может проявить интерес к ней?

Бронштейн сосредоточенно молчал: такой поворот событий насторожил его. «О, боже мой. Провокация, это, несомненно, провокация… Американцы вели себя особенно агрессивно, видимо, их эскапада на круглом столе была лишь прелюдией. «Советский шпионаж на научном симпозиуме» — хороший заголовок для газетных статей и телевизионных передач, в разгар холодной войны. Как же его поскорее выставить? А вдруг он это всерьез?»

— Скоглунд! Я, конечно, патриот своей страны, но… Дорогой Кнут, ты, наверное, переживаешь какой-то тяжелый кризис, еще и устал с дороги, да и перебрали мы с тобой. — Бронштейн придвинулся ближе к Скоглунду и отставил бокалы с водкой в сторону.

Минуту они стояли, оглядывая залитую ярким лунным светом прибрежную полосу океана, живописный вид на которую открывался с балкона «Президент-Отеля».

Мозг Бронштейна, как раскаленной иглой, пронзила дерзкая мысль: вдруг он действительно готов продать проект? Система, над которой ломают в Москве и Ленинграде головы три крупнейших оборонных научных центра и еще десяток институтов, сама идет в руки — и пройдет мимо из-за нерешительности какого-то завлаба. И как назло, не с кем посоветоваться.

— Это — не минутный порыв — продолжал говорить Скоглунд — Это решение пришло ко мне полгода назад, когда техническая комиссия НАТО незаслуженно отклонила моего «Посейдона»: у меня было время на сомнения и раздумья. Я не знаю, буду ли я жалеть, сделав это. Но уверен, что буду жалеть, если не сделаю, ведь у меня нет другого выхода! Послушай… ты должен меня выслушать, Самуил…

Каждый из нас в этой жизни обречен в чем-то добиться успеха. Один прекрасно вырезает снежинки из бумажных салфеток. Другой выводит новый сорт орхидей. Третий открывает новые галактики. Кнут Скоглунд не принадлежал ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим.

Природа наделила его внешней привлекательностью щедро, но не избыточно: ровно настолько, чтобы Кнут нравился женщинам, но при этом и на мужчин производил достаточно благоприятное впечатление. Создатель подарил ему талант. Несколько минут Он размышлял, какими бы способностями его наделить: «искусство… литература…. Нет, все это расшатывает нервы и приводит в дурные компании. Пусть лучше станет ученым!».

В 18 лет он отправился совершенствовать образование в Университет Осло, избрав океанологию и физику. По своему обыкновению, Кнут с первого семестра начал делать быстрые успехи. Декан факультета, на котором учился Скоглунд, быстро заметил и оценил яркий талант. Старый профессор легко убедил Кнута, что в эпоху противостояния сверхдержав победителя определит не количество солдат и талант генералов, а развитие нанотехнологий на базе фундаментальных наук. Что ученые становятся — да уже и стали — главными людьми в обществе, солью земли. Что грех зарывать, вернее, топить в соленой воде фьордов талант ученого, который принесет ему денег больше, чем семейный рыболовецкий бизнес. И эти доходы будут поданы в блестящей оболочке социального престижа: он будет не какой-нибудь мелкий буржуа, а жрец науки…. Вернувшись домой на рождественские каникулы, Кнут воспроизвел перед отцом речь Учителя. На стареющего Кристиана выступление произвело нужное впечатление. А вот имя «великого ученого» так украсит семейную историю! Ради этого он готов был оплачивать дальнейшее обучение сына. Тем более, что артель работает, как хорошо отлаженный механизм, с которым справится и толковый управляющий.

Дальнейшие годы Кнут, по своему обыкновению, никого не огорчал, но и не удивлял. Он выпустил монографию, встреченную благосклонно, но фурора не произведшую.

Занимался преподавательской деятельностью — без провалов, но и без высоких взлетов. К тридцати годам окончательно оформилась отличительная черта Кнута: он всегда добивался своего, хотя на это у него уходило иногда слишком много времени.

В его рабочем кабинете на столе в рамочке под стеклом красовался портрет Авраама Линкольна и его знаменитое высказывание: «Я иду очень медленно, но зато никогда не двигаюсь назад». По окончании университета Кнут Скоглунд корпел над второй монографией, успешно защитил диссертацию, и его имя стало известно в университетских кругах.

Его будущая жена Гедда Хельсинг была одной из популярных студенток университета. Правда, известность она приобрела в студенческих клубах и на вечеринках. Гедда была дочерью состоятельных людей. Она подрабатывала как модель в одном из ведущих агентств. Все гонорары отдавала в фонд радикальной феминистской организации, на митингах которой стояла в первых рядах… Гедда Хельсинг была самой общительной, веселой и жизнерадостной студенткой в университете. Стоя за кафедрой, молодой преподаватель не мог отвести глаз от яркой и пышущей здоровьем платиновой блондинки. Иногда их глаза встречались: ее взгляд светло-голубых глаз, лучащийся из-под длинной челки, ослеплял Кнута. Эта хрупкая, удивительно грациозная девушка несколько месяцев демонстрировала к нему снисходительно-презрительное отношение, но однажды, под Рождество…

В тот промозглый и холодный вечер Кнут наслаждался бренди в приятном обществе самого себя. Рождественская неделя шла к концу, и все уже устали от шумных карнавалов, чинных семейных праздников и безалаберных пирушек. Стук в дверь не обрадовал Скоглунда: ему необходимо было закончить статью. Только он выкроил для этого время, привел себя в почти рабочие состояние, кого-то принесла нелегкая… На пороге стояла Гедда.

— Гер Скоглунд, у меня для вас рождественский подарок, — войдя, она бросила дорогое норковое манто на стул с такой небрежностью, будто это были лохмотья, выброшенные старьевщиком. Не дослушав его дежурных приветствий, Гедда с шокирующей легкостью объяснила цель своего визита:

— Я пришла, чтобы переспать с тобой. Если ты не против, конечно, — произнесла она, оценивающе рассматривая его жилище. Кнут ошарашенно молчал. Гедда подошла к нему и положила руки ему на бедра.

— Когда Вы, герр профессор, читаете лекцию, а сами раздеваете меня глазами, я… я вся становлюсь мокрая. Вот и сейчас, чувствуешь? — Она осторожно взяла его руку и мягко прижала к низу своего живота.

Какая-то неведомая сила оторвала Кнута от пола, и он медленно поплыл вверх, к потолку, совершенно не чувствуя веса своего тела. Пространство вокруг него вдруг сузилось и превратилось в огромные, невероятно красивые глаза Гедды, в которые здесь и сейчас он тихо вплывал…

Гедда и Кнут стали мужем и женой через четыре с половиной месяца. Несколько лет они жили в кредит блестящего будущего Скоглунда. Жили весело. Кнуту и Гедде повезло: их молодость выпала на шестидесятые, пронесшиеся по Европе стремительным и шумным карнавалом. Казалось, в едком дыму марихуаны, под звуки рок-н-ролла весь мир был перевернут с ног на голову. Успехи, регалии власти и банковские счета на миг потеряли значение. А растрепанные, одетые в живописные лохмотья, увешанные варварскими бусами одержимые мечтатели и беззаботные бродяги вдруг стали властителями умов и сердец. Достаточно было быть молодым, безумным, любящим и любимым, чтобы чувствовать себя властелином мира. Кнут и Гедда были молоды, влюблены и обладали самым ценным в те годы капиталом — будущим. Они жили отчаянно и стремительно: предавались любви между рок-концертами и левацкими собраниями, переходившими в веселые пирушки. Время на работу отводилось по остаточному принципу.

Неожиданно, в 68–69 году закончился этот самый долгий в истории Европы праздник. Они с удивлением обнаружили, что все надежды их поколения рассыпались, как карточные домики. Что старые друзья превратились из странников в бродяг, из бунтарей — в люмпенов, из пророков — в опустившихся наркоманов. Либо стали преуспевающими предпринимателями и «белыми воротничками». Что прежние радости и развлечения наводят скуку, а новые стоят немалых денег. Когда дым рассеялся и музыка смолкла, они обнаружили мир, разделенный по прежним социальным нишам: нужно было поспешить занять ту, что получше. Впервые за очень много лет на столике Гедды снова появились глянцевые журналы, знаменуя приход эпохи яппи и в их маленький мир.

Гедда оставила работу, решив, что это повредит имиджу Кнута в респектабельных кругах, в которые она, оставив левацки-феминистские убеждения, была намерена непременно прорваться. Из имиджевых соображений Гедда настаивала, чтобы Скоглунд каждые пару-тройку лет менял автомобиль. Ей хотелось, чтобы личный автомобиль появился и у нее: так утомительно ждать, пока муж выкроит время отвезти ее за покупками. Она любила путешествовать, но романтика автостопа ее больше не волновала, отныне Гедда предпочитала бизнес-класс. Экзотические страны с их альтернативными учениями тоже больше не манили: госпожа Скоглунд мечтала о юге Франции или Италии. Кроме того, Гедда задалась целью непременно посетить Каннский фестиваль и Венскую оперу и завести в своем шкафу те платья «от кутюр», которые некогда демонстрировала на подиуме. Деревянные бусы и бисерные браслеты пылились в дальних ящиках, но на золото и бриллианты денег еще не было. Сначала Скоглунду льстило, что он кажется своей любимой человеком, способным реализовать самые смелые мечты и желания. Очень быстро гордость уступила место страху: не обеспечить Гедде желаемый образ жизни означало потерять ее. А своей жизни без Гедды Кнут больше не представлял. Эта женщина привносила в его жизнь стиль, игру, праздник, которые Кнут так любил, но не умел создавать сам из-за пассивной созерцательности, присущей его натуре.

Харизма и большие надежды, увы, не могут служить приемлемым банковским покрытием. Выплаты по процентам съедали львиную долю преподавательского жалования, академическая карьера Скоглунда уже давно не подавала признаков жизни. Кнут трезво оценил свои возможности — глубокого и оригинального теоретика из него не выйдет: «Я эмпирик, практик, академические круги — не моя среда. Я умею воплощать теории, делать их работающими, придавать им жизнь». С этой мыслью он оставил преподавание, приняв предложение крупной фирмы, выполняющей заказы министерства обороны Норвегии. «И главное — это даст мне средства, с которыми я смогу удержать Гедду, дать ей достойную жизнь…».

Работа в фирме «Нереида» позволила супругам Скоглундам удачно вписаться в новую эпоху. В начале семидесятых супруги приобрели дом в одном из лучших пригородов Осло. Удалось завести приличный счет в банке и даже пару раз съездить на Ривьеру. Кнут Скоглунд быстро стал ведущим инженером-конструктором, которому доверили работу над сонарной электронной системой защиты западного побережья, особенно фиордов, от захода советских атомных подводных лодок. Проект предназначался для НАТО: это значит, его автор становится фигурой международного масштаба.

Подзабытое пророчество его декана начало, вроде бы, сбываться.

Кнут Скоглунд с головой погрузился в работу над своим «Посейдоном»: «Подготовка проекта потребует нескольких лет: но дело того стоит». Скоглунд рассчитывал на крупное финансовое вознаграждение, которое позволит не только расплатиться за дом. Он уже видел себя директором собственной аналогичной фирмы, работающей на правительство. Гедда (и ее кредиторы) согласились терпеть и ждать. Они даже решили повременить с заведением детей. Cогласие Гедды досталось Кнуту очень тяжело. Жена хотела ребенка, она мечтала о малыше, которого будет кормить своей грудью. Походы на вечеринки и к друзьям-одногодкам, у которых дети уже кто еще ползал, а кто и уже бегал на своих двоих, заканчивались истерикой. Родители Гедды добавляли перца. Они тоже уже давно мечтали о том времени, когда кто-то будет называть их дедом и бабушкой. Скоглунд был в центре всеобщего внимания — от него ждали Чуда.

Он его совершил: создал «Посейдона» за пять лет. Это было трудное, но прекрасное время. Он был еще молод, любил свое дело и предвкушал грядущий успех: «ожидание счастья лучше самого счастья»… Жена в него верила и им гордилась. Коллеги смотрели на него с завистью и восхищением. Один из участников аналогичного английского проекта, Невил Гарднер, давно набивался к нему в друзья, частенько бывал на фирме Кнута. По-союзнически интересовался успехами норвежцев.

Но настал день, когда работа, наконец, была завершена.

После успешных испытаний Министерство обороны Норвегии приняло систему «Посейдон». В специальном послании в адрес руководства фирмы, особо были отмечены заслуги автора проекта. Проект направили в штаб — квартиру НАТО в Брюсселе. Ни разу с момента завершения работы и до конца сравнительных испытаний Кнут не услышал ни одной осторожной или пессимистической оценки. Он не сомневался в успехе своего детища. Осталось преодолеть последний рубеж до заветной цели — сравнительные испытания «Посейдона» и английского «Краба».

Результат испытаний поразил его, как гром среди ясного неба. НАТО приняло решение в пользу системы, предложенной англичанами…

Его юношеский кризис конца шестидесятых был ничто перед этой катастрофой. Что гибель идеалов перед крахом реальности? Планы рухнули, как небоскреб, построенный на песчаной отмели. И, что самое страшное, он больше не мог утешаться тем, что «все еще впереди». Во время работы над «Посейдоном» к нему незаметно подкрался сорок пятый год: карьерный провал совпал с самым тяжелым возрастным кризисом. А хрупкая, моложавая от природы Гедда в свои тридцать пять по-прежнему казалась почти что подростком… Она не упрекала его, не пилила, но от ее дежурных слов утешения становилось еще хуже, чем от любой истерики.

Тот знаковый, кульминационный день облагодетельствовал Осло дивной, сказочной погодой. Медленно кружили нежные, легкие снежинки — как на рождественских открытках или иллюстрациях к сказкам Андерсена. В пригороде царила тишина, а в окнах домов уже мерцали разноцветными огнями елки. Гирляндами и розетками из сосны и остролиста соседи уже украсили двери или козырьки над крыльцом. Завтра — сочельник. С раннего утра Гедда с удовольствием отправилась за рождественскими покупками. Она любила Рождество, эту прекрасную возможность снова побыть балованной дочкой, любимицей большой и богатой семьи. Кнут остался один. Глядя в окно, он думал о Гедде, (которая «теперь его бросит, и правильно сделает»), о «Посейдоне» («Неужели он действительно хуже английского? Нужно было не скупиться и ставить ЭВМ третьего поколения…»), о своем отце («Надеюсь, он не присматривает за мной с неба. Не сомневаюсь в том, что никакого неба нет!»). Из одного из ящиков стола он достал растрепанную папку с фотографиями и вырезками из журналов… Вот разворот норвежского «Космополитена»: платиновая блондинка в каком-то целлофановом платье. Длинные, прямые как карандаши ноги с худоватыми коленками обтянуты колготками цвета «электрик»: тогда, в шестьдесят четвертом, Гедда была лицом «Курреж» в Норвегии. Черно-белая фотография, сделанная любительским «Kodak’ом»: 66 год, когда Кнут и Гедда выбрались в Вудсток. Худого, но мускулистого юношу в рваных джинсах обнимает высокая девушка-топлес. На Гедде — только короткие шорты и узкий бисерный шнурок, которым перехвачены ее длинные серебряные волосы. Маленькие острые груди вызывающее смотрят в объектив, в длинных пальцах — косячок… За час легкие хлопья укрыли землю белоснежной периной. «Или саваном», — подумал Скоглунд. Смеркалось. К вечеру небо очистилось, показав алмазную россыпь звезд, с которой перемигивался искрящийся в свете фонарей снег. Гедда не возвращалась: Кнут был уверен, что она не придет больше никогда, исчезнув из его жизни так же внезапно, как появилась на Рождество, пятнадцать лет назад.

Голый пьяный мужчина стоит на холодном кафельном полу просторной ванной и разглядывает себя в высокое зеркало… Впалая грудь. На когда-то поджаром, мускулистом животе обозначилась дряблая жировая складка. В одежде, а тем более в дорогих костюмах, выбранных Геддой, он выглядел молодым, поджарым, спортивным. Но от зеркала в ванной и от жены в постели не скроешь беспощадных примет возраста. В слуховое окошко под самым потолком (ванная находилась в мансарде) заглядывал тонкий серп новорожденной луны: ее лучи разбивались о бутылку прозрачного белого рома, предназначенную для рождественского пунша. На стеклянном столике, среди баночек с омолаживающими чудо-кремами и гелями для бритья, рассыпаны разноцветные таблетки. Мужчина плачет, сгребая их в горсть: реланиум, выписанный модным психотерапевтом, к которому его отвела жена после провала «Посейдона». Люминал, что принимает страдающая бессонницей домохозяйка — Гедда. Калипсол, амфитамины и марка с улыбающейся рожицей — три дня назад Скоглунд достал это, подняв старые связи бурной молодости…. На столе — черный фломастер и чистый листок бумаги: он так и не смог написать для нее ни слова… Кнут глотает горсть таблеток, запивая ромом. Потом кладет под язык марку ЛСД. Опускается на пол, уронив пустой бокал. Ничего не происходит: плача уже навзрыд, самоубийца смотрит на серпик луны в слуховом окошке. Режет руку осколками разбившегося бокала, чтобы хоть как-то притупить звериный страх перед близящейся смертью.

Серп луны задрожал, ее очертания начали растекаться. Слуховое окошко начало стремительно увеличиваться, затягивая Скоглунда, как черная дыра. Вылетев в окно, Скоглунд оказался в темно-синем небе, подсвеченным холодным светом звезд. Среди них покачивался планктон, стремительно проплывали косяки селедки, трески и еще каких-то мелких рыбешек, их серебристо-перламутровые бока изысканно переливались. Луна маячила впереди, время от времени превращаясь в капюшон огромной синей медузы. Кнут отправился в погоню за медузой-луной, когда догнал, она превратилась в стальной локатор, в центре которого клубилась черная воронка. Кнута начало затягивать в эту воронку: ему стало очень страшно, он пытался было сопротивляться, но сила притяжения была очень велика. Затянув его, воронка оказалась белым снежным смерчем, который вскоре сменился серебряным коридором. Скоглунд летел по нему под ослепительный звон. На минуту полет прекратился, он вернулся на пол своей ванной: над ним склонилась Гедда, хлеставшая его по щекам. Видение пропало через долю секунды, он вернулся в серебряный коридор и продолжил полет…

Как бы женщина не опаздывала, она всегда является вовремя. Приди Гедда Скоглунд на пару часов пораньше, и ее муж не решился бы на этот психоделический опыт. Появись она хотя бы на полчаса позже, Кнут из этого «trip’а» уже не вернулся бы. Рождество и новый год Скоглунд встретил в бреду на больничной койке, утром первого января пришел в сознание, а к концу рождественских каникул окончательно выздоровел. Гедда привезла Кнута домой на его Фольксвагене. Дорожку к крыльцу припорошил свежий, чистый снег, ослепительно сверкавший под зимним солнцем и весело скрипевший под ногами. Однако хвойная гирлянда, украшавшая дверь, начала осыпаться, яркие ленты обтрепались и выцвели…

В напряженном молчании супруги вошли в дом. Кнут был все еще слаб, поездка вымотала его. Пока Гедда бережно вешала свою песцовую шубку на плечики, он бросил куртку на первый попавшийся стул и рухнул на диван в гостиной. Кружилась голова.

— Боже, какой ты бледный. Совсем плохо? Бренди или кофе? — захлопотала над ним жена.

— Кофе. Бренди. Ничего не нужно. Зачем ты это сделала? — Скоглунд сел, откинувшись на подушки.

— Ах, это… Прости меня, Кнут. Я уже собиралась ехать домой, купив все, что нужно, и тут столкнулась с Гудрид в отделе парфюмерии. Помнишь ту рыжую художницу, которая была моей любимой подружкой? Потом она уехала то ли в Гоа, то ли в Христианию, села на героин и сошла там с ума… Так вот, оказывается, она вылечилась, успела выйти замуж, у нее трое с половиной детей…

— Сколько-сколько?

— Она на пятом месяце четвертым ребенком. Короче, как только я увидела ее живой, здоровой, в своем уме и даже растолстевшей, я отдала покупки посыльному, и мы завернули в ближайшее кафе: десять лет ведь не виделись! Выпили и заболтались. Когда я позвонила домой, ты уже не брал трубку…

— Я не об этом. Зачем ты вернулась?

— Что? — голубые глаза Гедды превратились в ледышки, сверкающие в узких щелочках, — Это ведь и мой дом, Скоглунд. Помни об этом, если решил меня бросить.

— Я? Тебя? Бросить? Гедда, Гедда…

— Кнут, Кнут…. Вот ты о чем. М-да, если меня вдруг собьет машина на улице, я сгнию в безымянной могиле, как бродяжка. Потому что мой муж-пессимист и не подумает подать в розыск и обзвонить морги. И всю оставшуюся жизнь он будет уверен, что я сбежала с любовником: нет повести печальнее на свете! Скоглунд, я сидела в кофейне с Гудрид! Завтра она придет на обед, если ты не против. Она так меня поддержала, когда ты был в клинике. Представляешь, она замужем за пастором и толстая, как бочонок — наша инфернальная Гудрид! Кнут, да пойми же, наконец, в моей жизни нет и не будет другого мужчины, Кнут.

— Гедда, зачем….Почему ты не провела с Гудрид еще часок? Зачем ты вызвала «скорую», зачем…

— Затем, что я тебя люблю. Да даже если бы я тебя не любила, если бы я тебя в первый раз видела — как я могла дать человеку подохнуть на полу, рядом с унитазом?

— Если бы любила, дала бы мне подохнуть на полу. Если ты меня любишь, нет нужды изображать добрую самаритянку. Не нужно мне дежурное милосердие из поучительных викторианских книжек. Любишь? А сколько ты еще собираешь меня любить? Месяц? Полгода? Неужели год? Через сколько времени ты бросишь меня и заставишь пережить этот ад сначала? Я не могу жить без тебя, Гедда, а ты не сможешь жить со мной. Ну, признайся же себе честно: сколько еще ты сможешь любить такого жалкого неудачника? Скажи, я должен подготовиться, — голос Скоглунда сорвался на крик.

— Мы переплатили, — произнесла Гедда с ироничной улыбкой, — пойду, налью нам по бокалу бренди.

— Что-что? Кому переплатили?

— Доктору Сигурдсену. Его репутация явно завышена: «Сколько ты сможешь любить такого жалкого неудачника?» — и это после пяти сеансов, за 800 крон каждый.

— Гедда. Сам Фрейд не вернет мне двадцати пяти лет жизни. Четверти века, ушедших на занятия не своим делом, к которому я не имею ни настоящих способностей, ни глубокого интереса. Я бездарь, Гедда! Пять лет я не разгибался над этим проклятым «Посейдоном». И максимум, на что я оказался способен — это несостоятельный, провальный проект. Даже тупица Гарднер смог сделать лучший.

— Тупица Гарднер, милый, использовал в своем проекте все, что у тебя плохо лежало. Только поэтому «Краб» показал себя не хуже «Посейдона» на боевых испытаниях.

— Тогда почему же они… Гедда, откуда ты можешь это знать? Результаты испытаний строго засекречены. Даже в нашей компании этой информацией владеет только высшее руководство и то из неформальных источников.

— Из тех же неформальных источников. Не забывай, что и у высшего руководства, и у генералитета есть жены и любовницы, с которыми они подчас забывают про гриф «секретно». А мы общаемся друг с другом, порой наплевав на этот секретный гриф. Так вот, пока ты развлекался пьянством, психоанализом и психоделическим суицидом, я наводила справки по своим каналам…

— И много выведала? — Скоглунд был потрясен осведомленностью жены. — Почему они выбрали англичан?

— Паркетные генералы, штабные крысы, — произнесла Гедда тоном жены какого-нибудь старого колониального полковника, — и их интриги. К сожалению, там, где пахнет большими деньгами, победителя определить не так просто, как в школьном матче по теннису. Впрочем, ты сам же мне об этом и рассказывал. Твой проект показал себя не хуже, отнюдь не хуже. «Пойседон» лучше определяет цели, зато английский дешевле в эксплуатации, что при натовских объемах финансирования совсем не принципиально. Однако, англичане подключили своего министра обороны и даже премьер-министра, с помощью которых и задвинули «Посейдон». Так что не прибедняйся, не говори мне больше про свою бесталанность.

— Да, представитель Норвегии в штабе НАТО получил за это хорошую головомойку от начальника нашего генштаба. Помню, как он тогда напился. — Скоглунд почти физически почувствовал, как шкала его самооценки стремительно поползла вверх, — но ты не говорила об этом раньше.

— Все разговоры о «Посейдоне» заканчивались твоими пьяными истериками.

— О-кей. Но что это теперь меняет? Английский проект принят. Представляешь, этот везунчик позвонил из Портленда и пригласил меня с тобой отдохнуть недельку-другую на его вилле. Говорил со мной таким тоном, как будто извинялся, что родился «с серебряной ложной во рту». Гарднер получил деньги, а я остался «с носом» и со своим талантом. Что мне с ним делать? Поместить в дубовую рамочку и повесить в кабинете?

— Продай проект русским, — спокойно сказала она, как будто разговор шел о подержанном автомобиле.

— Что-что?

— Продай «Посейдон» русским, — невозмутимо повторила Гедда, — Кроме НАТО, есть еще Варшавский блок, ты не забыл? У них-то еще нет ничего подобного.

— Это тебе тоже полковничиха рассказала?

— Неважно. Как сказала Маргарет Тетчер, «паритет — основа мира». Я думаю, за вклад в дело мира трехсот тысяч баксов нам хватит?

— Но ведь меня могут посадить за шпионаж!

— Ну, буду тебя ждать, как Сольвейг, мой Пер Гюнт. Только ты же ведь мальчик смышленый — все сделаешь так, чтобы мы получили деньги, а не романтику. Это наш с тобой последний шанс, милый. Она сделала ударение на слове «наш». Через два — три года все это устареет и не будет стоить ломаного гроша.

— И ты не будешь считать меня предателем?

— Нет. Это тебя надули твои союзники по НАТО! Это тебя предали! Это они нас с тобой предали! А сколько раз ты, не дождавшись, пока я кончу, ты, не доласкав меня, срывался из спальни к своему чертову компьютеру? Потому, что ты все время опаздывал с подготовкой месячных и квартальных отчетов! И мне пришлось при живом, здоровом муже купить себе вибратор. Ты вложил в «Посейдона» интеллект, знания, силы, время! Его у тебя не хотят покупать одни, тогда продай его другим. И неважно, что они русские, китайцы, или эскимосы. Нильса Бора почитают как великого ученого и на Западе, и в России. А ведь он, как теперь стало известно, консультировал русских ученых по атомной бомбе. Правда, бесплатно. Но тогда и времена были другие.

— И как ты себе это представляешь? Дать объявление: «продается система сонарной противолодочной защиты. Цены снижены! Расчет наличный, деньги — вперед». Или пойти на прием в советское посольство, за которым ведется наблюдение 24 часа в сутки? Боюсь, что это будет несколько труднее, чем сплавить подержанный «Buick».

— Вообще-то, ты можешь подойти с этим предложением к любому русскому туристу на улице и оставить свою визитку. Каждую более-менее крупную делегацию советских граждан сопровождает их фэбээровец. Можешь не сомневаться, что с тобой свяжутся раньше, чем через двадцать четыре часа. Но я придумала вариант надежнее и безопаснее…

— Да ты не теряла времени! Но, честно говоря, я своим ушам не верю…

— Глупец. Зануда-меланхолик. Слушай дальше: ты же сам добивался поездки на симпозиум океанологов в Сан-Диего. Без русской делегации он еще ни разу ни проходил. А добиться направления на симпозиум в этом году тебе будет легко. Руководство фирмы попытается подсластить пилюлю и выполнит парочку-другую твоих маленьких просьб… Там ты сможешь потереться носами с русскими, которые тоже занимаются этими дурацкими сонарами.

— Я готов ознакомить ваших специалистов с основными характеристиками моей системы. Если это их заинтересует, я готов предложить им документацию и результаты боевых испытаний, — Скоглунд нервно курил, облокотившись на прохладный парапет балкона.

Занимался рассвет: вот-вот свежевымытое солнце вынырнет из океана, а экзотические птицы уже заливались хором странных, незнакомых голосов.

Бронштейн молча слушал. Хмель быстро выветрился из головы Самуила Моисеевича. Да и выпил он совсем чуть-чуть: возраст и старая язва желудка надежно охраняли его от излишеств. «Нет, на подставу Кнут не похож» — решил Бронштейн. Он даже проникся сочувствием и симпатией к этому «молодому человеку». По возрасту Скоглунд и Бронштейн были почти ровесниками, но разница в их «психологическом возрасте» составляла целое поколение. Скоглунд был из породы вечных мальчишек, а Бронштейна уже в детстве называли «старичком».

Самуил, еще раз посетовав на отсутствие сотрудника КГБ, решил действовать на свой страх и риск.

— Что ж, Кнут. Я постараюсь тебе помочь. Моя работа никогда не была связана с обороной, и выходов на военных и КГБ у меня нет. Не обижайся, если у меня ничего не получится, но я сделаю все, что в моих силах.

Через два дня симпозиум закрылся, и делегации разъехались по домам. У русских водки и икры хватило только-только. Перед разъездом делегаций Самуил и Кнут обменялись координатами: они договорились, что, если в Москве найдутся покупатели, Бронштейн позвонит Кнуту и пригласит его в гости. Это будет означать, что Кнут может брать билет и везти в Москву основную документацию.

Международный симпозиум закончился, и его участники вернулись к своим исследованиям. Особенно был рад вернуться в свою лабораторию к размеренной, уединенной жизни Самуил Моисеевич, не привыкший к столь насыщенному общению и бурным событиям. Круг его общения, в основном, составляли коллеги-ученые, но даже среди них он слыл замкнутым нелюдимом, хоть и добряком. Один из честолюбивых коллег, жаждущих попасть на симпозиум в Сан-Диего, глядя на Бронштейна, вспоминал старую французскую поговорку: «Милосердный боженька дает штаны тем, у кого нет задницы». Профессор Бронштейн уже 15 лет занимался исследованием влияния глубинных течений океанов на температуру поверхностных слоев. Докторская диссертация давно была подготовлена к защите, но на организацию самой процедуры у Бронштейна хронически не хватало времени. В свои пятьдесят он занимал более чем скромную должность завлаба, однако даже руководство маленьким коллективом лаборатории он считал слишком хлопотным занятием. Только лишь время, проведенное в командировках на исследовательских судах и за обработкой результатов опытов, он не считал потерянным. Он был прежде всего ученым, истинным ученым: карьера и регалии его мало интересовали. 19 июля, ровно в 9 часов утра, Бронштейн вошел в свою лабораторию. Он уже был готов к тому, что сегодняшним днем придется пожертвовать. Кто бы сомневался, что человеческое любопытство куда сильнее научной любознательности: коллеги не оставят его в покое, пока не получат подробный и обстоятельный рассказ о жизни во «вражеской» Америке. Утро пришлось посвятить сотрудникам: ему казалось, что самого Колумба, вернувшегося из Нового Света, слушали с куда меньшим интересом.

Наконец, удовлетворив всеобщее любопытство, раздав сувениры лаборанткам, обещав приятелям вечером выставить бутылку виски, Бронштейн вырвался на третий этаж.

Самуил Моисеевич кривил душой, убеждая Скоглунда в том, что сфера его деятельности далека от военной темы. Да, Институт океанологии АН СССР им. академика Шершова был открытой научной организацией, занимающейся фундаментальными исследованиями мирового океана. Однако результатами этих исследований пользовались научно-исследовательские институты и конструкторские бюро Минобороны СССР, проектирующие атомные подводные лодки. Несмотря на то, что разрядка была в самом разгаре, программы по наращиванию боевой мощи вооруженных сил страны строго выполнялись по заведенным еще в сталинские времена правилам. Научно-исследовательский институт, деятельность которого имеет столь стратегически важное значение, находился под пристальным вниманием Комитета Государственной Безопасности. На третьем этаже, рядом с отделом кадров, разместился небольшой кабинет подполковника Эдуарда Круглова. Именно к этому человеку Бронштейн и направился.

— Здравствуйте, Эдуард Николаевич, — Бронштейн обрадовался, что сразу застал куратора на месте.

— А-а-а… наконец-то. С возвращением на Родину, Самуил Моисеевич. Присаживайтесь, — хозяин кабинета указал на добротный дубовый стул, стоявший напротив его стола. — Как съездили? Как там поживает загнивающая Америка? Было ли что интересного на конгрессе? Как здоровье?

— Какое здоровье в моем возрасте? Все три дня меня мучила язва, так что если и было что интересное, я не заметил. Что ж, я уже в таких годах, что ни мне от этих конференций, ни от меня на них — никакой пользы. Пора, пора давать дорогу молодым…

— Я вижу, вы не в духе. Жара вас доконала или перелет? Или вы просто неисправимый мизантроп, который страдает и злится, когда его что-то вытаскивает из «кельи»?

— Нет. Кое-что интересное я привез: и для науки, и для вас.

Самуил Моисеевич открыл портфель и поставил на стол бутылку виски.

— О! Какой роскошный сувенир! Спасибо! Может, по рюмашке?

— Нет, нет. Это лично для вас. На здоровье.

— Ну, а что для конторы?

Бронштейн непроизвольно выдержал паузу. Уж очень фантастично выглядело то, что он собирался сейчас сообщить.

— Норвежский ученый Кнут Скоглунд хочет продать нам секретный проект сонарной противолодочной защиты, — медленно, с расстановкой произнес Бронштейн.

— Так, так, так. Это интересно, продолжайте, — в глазах Круглова зажглись и удивление, и недоверие, и азарт одновременно, — с самого начала и в подробностях.

Куратор внимательно выслушал рассказ Бронштейна, лишь изредка прерывая его уточняющими вопросами.

— Когда Скоглунд закончил, я ответил ему, что постараюсь передать эту информацию заинтересованным ведомствам. И что это все, что я могу сделать.

— Самуил Моисеевич, вы все сделали правильно. Вы решительный и мудрый человек. От себя я обещаю вам, что не забуду ваших заслуг. — Круглов даже и не пытался скрыть впечатления, произведенного на него рассказом Бронштейна.

— Я польщен вашей высокой оценкой. Эдуард Николаевич, что мне делать дальше?

— Пока ничего особенного. Спокойно занимайтесь своей работой, готовьте отчет для руководства о результатах поездки. Если у вас есть время, подготовьте сообщение о Кнуте прямо сейчас. Хорошо? Вот вам бумага. Ручка нужна?

Через час Бронштейн закончил писать. «Место на следующий симпозиум я, видимо, уже забронировал» — подумал Самуил Моисеевич, ставя точку. В этот день Круглов прощался с ним особенно тепло и долго тряс его руку: «До свидания. И спасибо!»

Приехав на Лубянку, Круглов, прежде чем идти к начальнику отделения, быстро отпечатал документ, написанный рукой Самуила Моисеевича:

СССР

УПРАВЛЕНИЕ КОМИТЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

при СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР

по городу МОСКВЕ и МОСКОВСКОЙ области

секретно

экз. № 1

Агентурное сообщение

«20» июля 1976 г.

источник: «Ихтиандр», л.д. 12631

принял: п-п/к Круглов Э.Н.

С 14 по 17 июля 1976 года в г. Сан-Диего проходил 18 Международный конгресс океанологов.

В работе конгресса принимала участие советская делегация в составе: члена-корреспондента АН СССР Кошелева А.Н. — руководитель делегации, зам. директора Института океанологии АН СССР Харченко О.П., зав. лабораторией Института океанологии Бронштейна С. М., ведущего научного сотрудника Карпова Х.А.

Участники делегации активно участвовали в пленарных и секционных заседаниях и давали достойный отпор агрессивным нападкам американской делегации и их приспешникам. Так, глава делегации США, г-н Паркинсон, пытался голословно убедить участников конгресса в том, что советские атомные подводные лодки, скрытно подходя на недопустимо близкое расстояние к берегам США, не только усиливают международную напряженность, но и серьезно загрязняют радиоактивными отходами чистоту прибрежных вод.

Источнику стало известно о том, что в номер гостиницы к Бронштейну С. М. неоднократно заходил член норвежской делегации Кнут Скоглунд, когда последний находился один. Скоглунд доверительно сообщил Бронштейну, что является одним из разработчиков системы дальнего обнаружения советских атомных подводных лодок. Однако, его система, из-за интриг англичан, не была принята на вооружение в НАТО. Это сильно, с его слов, сказалось на его финансовом положении. Так как он, получив от своего руководства заверения в успехе, наделал больших долгов. Он готов, при соблюдении определенных условий, продать секретную программу «Посейдон» Советскому Союзу.

В поведении Скоглунда отсутствуют явные признаки действий спецслужб противника. Хотя, нельзя этого исключать на 100 %. Бронштейн осторожно пообещал Скоглунду найти заинтересованных лиц в Москве, сказав, что сделать это будет трудно, т. к. он занимается сугубо открытыми фундаментальными исследованиями.

Скоглунд пообещал щедро отблагодарить Бронштейна за содействие при благоприятном исходе дела.

Скоглунд на людях ничем не проявлял своего кризисного состояния, держался спокойно и с достоинством. Но, оставаясь наедине с Бронштейном в гостиничном номере, напивался и давал волю чувствам. Источник не знает, почему Скоглунд сразу доверился Бронштейну. Возможно, потому, что последний еврей.

ВЕРНО: Старший оперуполномоченный 2 Отдела подполковник /Круглов Э.Н./

Утром следующего дня в приемной заместителя министра обороны СССР раздался телефонный звонок. Звонил аппарат АТС-1 «кремлевка», прямая защищенная телефонная связь для высшего руководства страны. Помощник заместителя министра поднял трубку: на проводе была Лубянка. Комитет государственной безопасности СССР сообщал, что на имя начальника секретариата Министерства обороны направлена информация, требующая срочного ответа министра обороны. Через полчаса сообщение уже лежало на столе замминистра, курирующего Военно-морской флот:

«КГБ СССР изучает возможность получения документальной секретной информации о новейшей системе дальнего обнаружения советских атомных подводных лодок, разработанной норвежскими учеными по заказу НАТО под кодовым названием «Посейдон». Просим сообщить Вашу заинтересованность в получении этих материалов».

Быстро прочитав сообщение, адмирал распечатал пачку крепких отечественных папирос (другого табака он не признавал). Затягиваясь едким дымом, еще раз перечитал сообщение с Лубянки. Утреннее солнце засверкало ярче: двадцать первый день июля, не успев начаться, уже удался. Послание от КГБ почти освободило его от давней головной боли. Генерал знал об успехе Северо-Атлантического альянса, он знал, что запуск системы сонарной защиты на северном побережье «не за горами». Главное разведывательное управление Генштаба Минобороны СССР тоже не зря ест хлеб. А вот дела в его «епархии» оставляли желать лучшего: уже несколько лет НИИ ВМФ занимается разработкой аналогичной системы. Но она второй год не может пройти госприемку.

«Пять лет, пять лет этот генеральский сынок топчет воду в ступе», — с нарастающим раздражением подумал старый адмирал. Уже давно при воспоминании об этом толковом, подтянутом офицере его охватывала досада, и самое грустное заключалось в том, что придраться было не к чему.

Полковник Алексей Коробов, занимающий высокую генеральскую должность начальника Научно-исследовательского института, был образцовым администратором. В его военно-научном «хозяйстве» царил почти идеальный порядок. Каждый шаг был спланирован, каждый план — выполнен в мельчайших деталях. Все отчеты предоставлялись точно в срок. Сотрудники не позволяли себе ни минуты опоздания. Будь Коробов начальником управления тыла, он бы соответствовал своей должности. Однако для научно-исследовательского института требуется нечто большее, чем просто дисциплина и порядок. Он был отличным военным, но не ученым. Он не был наделен креативным, творческим мышлением. Да, это не каждому дано: одни рождаются творцами, другие — управленцами и организаторами, третьи — превосходными исполнителями. Однако те, что наделены административным талантом, обычно получают еще и огромное честолюбие. И это честолюбие заставляло Коробова доминировать даже в тех областях деятельности, в которых он не был одарен ни на йоту. В результате, институт под его руководством почти не рождал новых идей и оригинальных разработок.

«Пишут «изучаем возможность»… Значит, возможность у них почти в кармане. Эти материалы — бесценное подспорье нашим ученым, ломающим головы над системами, которые делают наши лодки невидимыми для янки».

Адмирал вышел из-за рабочего стола и подошел к широкому окну. Город, как огромный муравейник, тихо шумел за толстыми стеклами. «Все-таки странно устроен этот мир, — размышлял хозяин кабинета. — За украденный батон колбасы человека по закону могут посадить в тюрьму. А за украденную систему вооружения, стоящую миллионы долларов, «рыцари плаща и кинжала» с Лубянки получат ордена, квартиры и личные авто». Он потянулся, повертел плечами, разминая мышцы, покрутил головой и вернулся за стол. Нажал кнопку переговорного устройства:

— Ксения Григорьевна, зайдите, пожалуйста. — У адмирала была самая толковая секретарша в министерстве. Уже два года он никак не решался отпустить ее на пенсию. — Давайте подготовим письмо на имя Андропова.

Пальцы Ксении Григорьевны перестали стучать по клавишам пишущей машинки почти в тот же момент, когда адмирал произнес последнее слово.

— Я к Главному, — адмирал положил в папку сообщение из КГБ и проект ответа министра, — а вы пока свободны. Спасибо, Ксения Григорьевна.

Визит адмирала к министру был недолгим. Быстро пробежав глазами сообщение с Лубянки, Министр обороны СССР поставил под ответом короткий росчерк подписи:

Сов. секретно

Экз. ед.

В Комитет Государственной Безопасности СССР

О системе «Посейдон». Министерство обороны СССР крайне заинтересовано в получении документации по системе «Посейдон». Мы готовы оказать любое содействие, исходя из наших возможностей.

Министр обороны СССР

Маршал Советского Союза

/Гречко А.А./

21 июля 1976 года.

Год спустя после симпозиума, в июле 1977, Самуил Моисеевич снова засобирался в командировку. Впрочем, на этот раз ему предстояло не столь далекое и престижное путешествие. Путь его лежал не на запад, а в совершенно противоположный край — на Дальний Восток. Чуть ли не четверть своей жизни Бронштейн проводил на исследовательских судах, и потому его двухнедельное исчезновение не вызывало особой тревоги у домочадцев. На работе ему выдали командировочные и суточные, а привыкшая к частым, но коротким разлукам жена собрала чемоданчик.

— Сема, смотри, не простудись, — повторяла Римма Ильинична привычное напутствие, провожая мужа до станции метро. — И не обращай внимания, что жарко. Климат там морской, сырой, ветреный, хуже, чем в Ленинграде. Никогда не забывай брать плащ и поддевать теплое белье. И вообще, завязывал бы ты с этим. Защитил бы докторскую и досиживал бы спокойно в лаборатории. У тебя артрит прогрессирует — с этими командировками ты к шестидесяти уже превратишься в развалину.

— Римма, я так и поступлю. Защита уже скоро, — Самуил Моисеевич был мудрым мужем: он соглашался со всем и поступал по-своему.

На Войковской Самуил Моисеевич нежно обнял жену и поцеловал в губы. «Прости, что обманываю тебя, а ты мне веришь, — подумал он. — Но так будет лучше, иначе ты загонишь свое больное сердце».

— Ну, ни пуха, ни пера, милый. Позвони мне, когда доберешься до места.

— К черту, Римма, к черту. Обязательно, только не волнуйся.

Постояв несколько минут у входа в метро, Римма Ильинична промокнула глаза платочком и поспешила домой выгуливать собаку. Бронштейн прожил с Риммой более четверти века.

Самуил Моисеевич сел в полупустой вагон, на Белорусской пересел на кольцевую, однако, там его маршрут неожиданно изменился. Вместо того, чтобы отправится на Павелецкую, откуда легче всего поймать такси до аэропорта Домодедово, он вышел на Краснопресненской. Вынырнув на свет божий, Бронштейн остановился около палатки «Мороженое» и посмотрел на часы: неисправимый педантизм привел его на пять минут раньше назначенного времени.

Минуты через три к нему подошел уже знакомый нам Эдуард Круглов.

— Точность — вежливость королей.

— Номер квартиры помните? Через 10 минут я вас жду. Дверь будет открыта. Не звоните.

И не оборачиваясь, Круглов пошел к дому.

Бронштейн вошел в подъезд пятиэтажного кирпичного дома напротив знаменитой сталинской «высотки» и поднялся на третий этаж. Эдуард Николаевич открыл дверь, впустил Самуила в просторную прихожую и провел в гостиную. «Вот, осваивайтесь. Здесь вы найдете все необходимое. Ну, мне пора, спокойной ночи. Ключи от квартиры лежат на тумбочке, у входной двери. В случае чего, звоните в любое время суток», — Круглов заспешил домой. Рабочий день сегодня растянулся на целых 15 часов. Хотелось есть и спать. Дубовые настенные часы пробили половину двенадцатого ночи.

Соседи квартиры № 74 уже давно привыкли к частым появлениям гостей, порой даже в отсутствие хозяев. Привыкли, что обитатели семьдесят четвертой подолгу живут на даче, охотно предоставляя многочисленным родственникам и друзьям свою жилплощадь в полное распоряжение. Больше ничего об этой квартире соседи не знали. Даже все ведающие московские старушки, которые по умению считывать информацию легко «сделают» Штирлица в придачу с Джеймсом Бондом, на этот раз не могли похвастаться осведомленностью. Впрочем, ни хозяева этого дома, ни их многочисленные гости не доставляли соседям неприятностей, не шумели, не мусорили, и потому дружная община жильцов относилась к ним с благожелательно-безразличным нейтралитетом. Что ж, с их стороны это было очень разумно, ведь никаких «хозяев на даче» не существовало: истинным хозяином квартиры № 74 была Лубянка. Это была одна из «кукушек» — конспиративных квартир КГБ. Три комнаты, кухня, ванная и даже туалет были оборудованы техникой негласного контроля: ничто из происходящего не должно было укрыться от электронных ушей и глаз Лубянки.

Самуил Бронштейн задернул тяжелые плюшевые портьеры на высоких окнах. Он любил уединение и полумрак. Три из четырех окон выходили на оживленную улицу, но добротные, толстые стены гасили уличный шум. В просторной комнате было достаточно места для солидного орехового гарнитура. В больших кожаных креслах можно было утонуть: это были старые кресла, не чета модным маломеркам из ДСП. Пол устилали мягкие ковры с длинным ворсом, по которым можно было ступать неслышно, как лиса по лесному мху… Под высоким потолком красовалась огромная хрустальная люстра. Самуилу Моисеевичу было не по себе: «Слишком велики для меня одного эти апартаменты!». Он зябко поежился, отправившись на детальное и обстоятельное исследование своего временного пристанища. Каждый шаг гулко отдавался в широком коридоре, и Бронштейну казалось, что в квартире находится кто-то еще.

Широкий коридор вел в кабинет, три стены которого были заняты высокими, до потолка, стеллажами. Но библиотека была подобрана так, чтобы даже самый проницательный гость не смог бы определить профессию и интересы хозяина этого жилища. В основном это были избранные творения классиков: от Толстого и Достоевского до Бальзака и Хемингуэя. Немного научно-популярной литературы на самые разные темы и вездесущие классики научного коммунизма — короче, все, чем может интересоваться образованный советский человек, будь он хоть математиком, хоть поэтом, хоть военным.

Академических трудов по океанологии в квартире не было, а все остальное мало интересовало Самуила Моисеевича. Его познания в художественной литературе были достаточными для того, чтобы поддержать разговор в компании старых добрых друзей, перед которыми не нужно было выпендриваться и распускать павлиний хвост.

Почему его с детства тянуло изучать океан, он не мог объяснить даже самому себе. Уже не говоря об аспирантах и младших научных сотрудниках, которые специально собирались на неформальные семинары, чтобы послушать его живые рассказы о тайнах океанов. И агентурный псевдоним «Ихтиандр» он выбрал не случайно. Скорее всего, в своих мечтах он видел себя этим удивительным существом, живущим под водой. Океан тоже любил Самуила Моисеевича и поэтому отдавал ему то, что тщательно скрывал от других.

Ходила легенда, что океанолог, которому перевалило за сорок, набросился с кулаками на матроса, который высморкался за борт корабля.

— Лучше бы ты мне в лицо плюнул, — сказал он опешившему парню. — Океан же живой, он все помнит и тебе отплатит.

Через два дня, во время шторма, этого матроса смыло за борт, и его еле спасли. После этого вся команда корабля, да и члены научной экспедиции, не верящие ни в Бога, ни в черта, стали побаиваться Бронштейна.

Бронштейн не был убежденным коммунистом, но и диссидентам не сочувствовал. Холодная война была где-то рядом, но впервые он почувствовал ее ледяное дыхание на себе на конгрессе в Сан-Диего. И все-таки, его сердце принадлежало Мировому океану, которому он служил вот уже около тридцати лет. Как ни странно, такое отношение к миру сделало его весьма добропорядочным гражданином: пока он мог спокойно и свободно заниматься в Москве своим любимым делом, Советский Союз оставался для него лучшей страной в мире. Когда-то, еще в аспирантуре, Бронштейн думал, что спокойный мир океанических течений, подводных вулканов и шельфов, останется в стороне от беспощадной войны разведок. Теперь он знал, что у его страны есть враги, которые не сидят без дела. Что океаны прячут в своих глубинах не только китов, касаток и акул, но и подводные флота США и СССР, не спускающие глаз друг с друга.

Коридор упирался в небольшую спальню, окна которой выходили в тихий московский дворик. Огромной кухне позавидовала бы любая хозяйка. А чулан и антресоли смогли бы вместить старые вещи, которые годами было жалко выбросить. Но они были пусты…. Впрочем, достаточно проницательному гостю не нужно было бы заглядывать в чулан, дабы понять, что этот дом — нежилой. Это бросалось в глаза на кухне, где никогда не готовили супы или жаркое, довольствуясь чаем, кофе и бутербродами. Не было ни застиранных полотенец, ни ажурных салфеточек, ни стопок старых газет, которые всегда могут пригодиться в хозяйстве. На книжных полках не обитало ни одной статуэтки-безделушки, колонии которых обычно в изобилии плодятся в каждом доме. Квартира не напоминала ни уютное гнездышко, обихоженное заботливой хозяйкой, ни неприбранный холостяцкий угол. Эти апартаменты были сродни казенным гостиничным номерам. Однако, Бронштейну предстояло вжиться в роль хозяина и две недели поддерживать эту легенду. Эдуард Николаевич особенно просил запомнить, а еще лучше потренироваться, чтобы знать, где находятся все выключатели и розетки. Были случаи, когда операции, которые готовились профессионалами месяцами, проваливались только лишь потому, что «хозяин» при «гостях» не мог найти выключатель, чтобы включить свет в гостиной или туалете. Устав от хождения по комнатам, Самуил Моисеевич раздобыл на кухне кусочек ветоши и принялся протирать пыль, чтобы «подружиться» с этим домом, привыкнуть к нему. Скоглунд приезжает завтра — ровно через сутки.

— Возьми трубку, это, наверно, Густавсоны насчет пикника, — высокий, все еще девичий голос жены пытался перекричать шумные струи душа и звонок телефона.

Неспешно текло субботнее утро: такие дни обычно начинаются с радостного предвкушения ничегонеделания. Кнут Скоглунд, поджаривающий на кухне тосты, поплелся к телефонному аппарату: он не сомневался, что это звонит многословная госпожа Густавсон. С этой мыслью он снял трубку.

— Алло. Я могу поговорить с герром Скоглундом? — трубка заговорила по-английски каким-то смутно знакомым голосом.

— Я вас слушаю.

— Здравствуй, Кнут. Это Самуил Бронштейн из Москвы, — от неожиданности Скоглунд чуть не выронил трубку из рук. Вот он — этот звонок, которого он давно уже устал ждать, однако боялся расстаться с последней надеждой.

— Да, Самуил! Очень рад тебя слышать.

— В Сан-Диего ты обещал приехать в Москву. Ты не передумал?

— Нет, что ты! Я с удовольствием приеду к тебе в гости, Самуил. Когда тебе удобно меня принять?

— Как только ты сможешь собраться, Кнут.

— Замечательно. Мне потребуется две-три недели, максимум — месяц. Но я обязательно извещу тебя перед отъездом. Какой подарок тебе привезти?

— Я говорил тебе, я собираю старинные морские карты.

— Постараюсь что-нибудь разыскать.

— Да. До скорой встречи, Кнут.

Кнут в прострации стоял посреди кухни с телефонной трубкой в руках. Запахло подгоревшим хлебом.

— Так что они планируют на сегодняшний вечер? — в кухню вплыла Гедда в одном лишь махровом полотенце, небрежно повязанном вокруг бедер.

Они частенько любили ходить по дому нагишом.

— О, боже, опять сгорели? Эта звонила Хельга? Кнут, да ты же не выключил тостер! — сокрушалась госпожа Скоглунд.

— Гедда, это были не Густавсоны.

— Что? Кто же это был? Кнут, что-то случилось? Неприятности?

— Это был Бронштейн.

— А…, — Гедда облегченно вздохнула, — мы опять задолжали дантисту.

— Да нет. Русский Бронштейн. С которым я подружился в Сан-Диего.

— А, вот оно что… — повисла пауза.

Гедда потянулась к пачке сигарет, Кнут поднес ей зажигалку.

— Я еду в Москву. Гедда, ты слышишь? Я еду в Москву!

— Да? Ну, а я разливаю джин! — Гедда потянулась за бокалами, но тут раздался еще один звонок, и Скоглунд кинулся к аппарату.

— Расслабься, на этот раз Густовсоны. Пошли их к черту с этим пикником, — как бы невзначай, Гедда уронила свою махровую набедренную повязку…

К полудню Кнут и Гедда наконец-то позавтракали и оделись. Окна гостиной были распахнуты в сад, где бесчинствовал май. Фруктовые деревья в белой пене цветов, а молодая травка газонов — яркая, как будто кто-то покрасил ее люминесцентной краской.

Скоглунд стоял у окна, чувствуя себя на двадцать лет моложе. Даже на тридцать: ему казалось, что он — снова пятнадцатилетний мальчишка, и все происходящее — его дурацкие грезы, навеянные фильмами про Джеймса Бонда.

— Надо же, — Гедда по-турецки устроилась на диване, потягивая коктейль, — мы — герои шпионского романа. Причем, отрицательные. Что ж, отрицательные персонажи мне всегда нравились больше. Наверное, зла в мире было бы куда меньше, если бы авторы умели хорошо выписывать главных положительных героев. А то, получается, что единственное возможное обаяние — отрицательное…

— Гедда, я боюсь.

— Я тоже. Но что бы ни случилось, знай — я на твоей стороне. Боже мой, никогда не думала, что такие истории происходят на самом деле. И что это произойдет с нами.

— Так ты первая подала идею?

— Я бы никогда не решилась это тебе предложить, если бы хоть чуть верила, что такое может выгореть.

— Но тогда почему?

— Дурачок. Я хотела тебя хоть чем-то увлечь. Чтобы ты не спился и не спрыгнул с ума. Думала, эта мысль поможет тебе пережить пару-тройку тяжелых месяцев. А там… Время все лечит! Мне абсолютно не улыбалось стать вдовой самоубийцы. Кнут, — Гедда залпом осушила бокал, — пошли ты к чертям этого Бронштейна, всех шпионов всех стран и военно-морской флот ее величества! Махнем на побережье…. Знаешь, я уже давно привыкла к мысли, что мне никогда не обставить Джекки Онасис.

— Нет, милая. Джекки Онасис ты, конечно, не обставишь, а вот жену нашего генерального директора — в ближайшее время. Я не из тех, кто останавливается на половине дороги: надеюсь, ты это заметила.

— Заметила, когда решила выйти за тебя замуж! Что ж, если ты так крут, значит, уже знаешь, как протащишь через границу своего «Посейдона»?

— Мне нужен помощник.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Нет, что ты. Я не могу тобой рисковать, моя Сольвейг. Кто же будет ходить ко мне на свидания?

— Тогда придется делиться.

— Скупой платит дважды…

В один из воскресных дней, когда солнце уже приближалось к зениту, Рун Киркебен, наконец, решился покинуть свое широкое, покрытое лиловыми атласными простынями ложе. Профессор университета Осло, объект безнадежных воздыханий молоденьких студенток, щедрый благодетель хорошеньких студентов, двоюродный племянник ее величества королевы, Рун Киркебен питал в этой жизни одну единственную страсть: к своему отражению в зеркале. Потому покрытых амальгамой стеклянных поверхностей в его небольшой, но с шиком обставленной квартире в центре Осло было больше, чем в борделе времен Мопассана. Напротив его двуспальной кровати, этого полигона для исследования сексуальных возможностей человеческого тела, целую стену занимал зеркальный шкаф-купе. И первое, что увидел открывший глаза Рун — пробившийся в щель между тяжелыми портьерами луч, ласкающий его лицо и волосы. В этом свете шевелюра Руна полыхала огнем, а лицо и точеное, правда, слегка худоватое тело отливали алебастровой белизной. Он по-детски заулыбался отражению и сладко потянулся под простынями. Еще с полчаса он пребывал в сладкой неге, созерцая свой образ и игнорируя столь же рыжую, как сам Рун, кошку: это была единственная представительница женского пола, за последние 20 лет появлявшаяся в его постели. Наконец, Рун вылез из кровати, чтобы увидеть себя в каком-нибудь ином ракурсе. Озираясь на зеркала, в которых мелькала его молочно-белая задница, озаренная полуденным солнцем, он раздвинул портьеры и влез в сиреневый атласный пеньюар. Быстро кинув Розе ее порцию завтрака — Рун с детства был добрым мальчиком и никогда не обижал зверюшек, он направился в зеркальную душевую кабину, где еще минут двадцать наслаждался своим обликом, живописно расплывшимся в клубах пара и сверкающих брызгах. Только после этого он выпил стакан апельсинового сока, составлявшего его завтрак.

Еще три года назад он любил с утра подкрепиться гренками с сыром или джемом, либо парой сэндвичей с отличной жирной ветчиной, завершая трапезу крепчайшим кофе. Перед завтраком и после него он выкуривал длинную ямайскую сигариллу. Но сейчас Руну было 34 года, и хоть он все еще казался двадцатилетним, в его сердце уже поселился тоскливый страх перед временем.

Медленно потягивая сок, Рун передислоцировался к третьему зеркалу — над старинным, в стиле модерн, туалетным столиком. Этот предмет интерьера вопреки всем правилам обитал не в спальне, а в кабинете. Рун бережно расчесывал мягкой массажной щеткой свои тициановские волосы: перед ним, в овале зеркала, разворачивалось восхитительное зрелище, напоминающее оживший портрет эпохи возрождения. Однако от этого занятия Руна оторвал звонок в дверь. «Кого принесла нелегкая в такую рань, да еще и без предварительного телефонного звонка? — раздраженно подумал Рун, открывая дверь. — Приятные посетители не появляются раньше пяти часов».

Однако этот визит составлял исключение: на пороге стоял Кнут Скоглунд, и черт возьми, Рун был рад его видеть!

— Привет! — Рун протянул руку. Ему хотелось расцеловать старого товарища, но он понимал, что с его стороны это бы выглядело двусмысленно…

— Привет! — в прихожей Кнут крепко пожал его руку, — В два часа дня ты еще в халате? Рун, Рун — ты неисправимый мальчишка-разгильдяй.

— Ты сам неисправим. Ворчишь, не успев войти в дверь: десять лет не можешь привыкнуть к тому, что я уже не твой студент. Ладно, если тебя смущает мой вид, старый ханжа, я переоденусь.

— Да уж, пожалуйста.

— Но сначала приготовлю тебе кофе.

— Я сам приготовлю кофе. И даже тосты поджарю.

— С джемом!

Размахивая полами халата, Рун поспешил в спальню, оставив Кнута хозяйничать на кухне. Они были друзьями: друзьями! Не подумайте дурного. Как это ни удивительно, и гомосексуалисты бывают способны на «настоящую мужскую дружбу» — вопреки наивному страху гомофобов, они отнюдь не к каждому представителю собственного пола питают любовную страсть. Впрочем, когда-то много лет назад студент Рун питал платоническую любовь к молодому преподавателю. Рун понимал всю безнадежность своей страсти, знал, что Кнут был стопроцентным натуралом, еще и женатым на красивой девушке, но тем не менее, стремился быть к нему поближе. Для этого он даже подружился с его женой, сопровождая Гедду на вечеринках, провожая домой, составляя компании в долгих походах по бутикам. Кнут был прекрасно осведомлен о предпочтениях Руна, потому не ревновал и очень ценил эти бескорыстные услуги молодого приятеля. У них оказалось много общих интересов, но ни одного общего желания: Рун не был честолюбцем, женщины его не интересовали, и все возможные причины для крупной ссоры отсутствовали. А непохожесть этих двух людей делала их крайне интересными друг для друга, поэтому, когда «увлечение» Руна прошло, дружба осталась.

Натянув джинсы и майку, прихватив парочку сигарет с марихуаной, Рун вернулся к своему приятелю, который ждал его с ароматным кофе. Чувствуя себя великим грешником, он захрустел сладкой гренкой. Рун включил радио — передавали последние известия.

— Рун, а я пришел к тебе по очень важному делу, — произнес Кнут.

— Еще бы… В последнее время ты иначе, чем по делу, нигде и не появляешься. Это, наверно, очень важное дело, если привело тебя в воскресенье днем.

— Важное. На четыреста пятьдесят тысяч баксов.

— Неужели? Тебе предложили поднять со дна судно с испанским золотом или открыть ресторан на борту затонувшего «Титаника»?

— Послушай меня внимательно, Рун. Ты меня давно знаешь, не так ли? — в голосе Скоглунда было что-то такое, что заставило Руна поставить недопитую чашку кофе на стол.

— Ты это к чему?

— Если через полгода я не рассчитаюсь с банком по ссуде и не погашу другие долги, меня объявят банкротом. Гедда от меня уйдет, дети будут стесняться своей фамилии. К своему стыду, я уже второй год ношу одни и те же костюмы. Родители Гедды косятся на меня и поджимают губы, когда мы их навещаем. У меня есть только два выхода: или выброситься из окна, или продать «Посейдон». С первым я решил повременить… пока.

— Кто хочет его купить? Канадцы, французы?

— Нет, Рун… русские, — почти прохрипел Скоглунд.

От неожиданности Рун поперхнулся гренкой и закашлялся. Он резко вскочил и опрокинул на себя чашку кофе.

— Черт! Ты! Ты с ума сошел! Ты о чем говоришь? Ты же остаток жизни проведешь в тюрьме! Зачем ты мне все это рассказал? Я слышать ничего не хочу! — и он, как ребенок, закрыл уши ладонями. Затем, немного успокоившись, плюхнулся на софу. — Ну, вот видишь, испортил свои любимые джинсы. Пойду застираю.

Скоглунд молчал, ожидая, когда можно будет продолжить разговор. Через некоторое время Рун вернулся, одетый в пижаму.

— Поможешь перевезти через границу — 30 % твои.

Сто тридцать тысяч долларов США — автоматически сосчитал Рун. Да, таких денег ему и за три жизни не заработать. А здесь — всего за месяц, ну, от силы — два. Но на карту поставлена свобода. Несколько минут он сидел, не шевелясь: «Господи, дай мне силы проскользнуть живым между Сциллой и Харибдой».

Категорическое «нет» стало таять, как кусочек сливочного масла на горячей сковороде. Вдруг он поймал себя на том, что прислушивается к песенке, тихо раздающейся из радиоприемника.

«А почему бы и нет? А почему бы и нет?» — пела в ритме самбы американская певица.

«А почему бы и нет?» — подпевал ей мужской квартет.

«Действительно, а почему бы и нет?» — подумал Рун.

— Рассказывай все с самого начала, — Рун налил себе кофе.

Когда Скоглунд закончил рассказ, повисло тягостное молчание.

— Это провокация, Кнут. Этот Бронштейн — ты уверен, что он не связан с КГБ?

— Уверен. Я сам подошел к нему и предложил «Посейдон». Да и видел я, как он перепугался, сочтя меня самого агентом ЦРУ или ФБР. Не будь параноиком. А если и связан? Так это хорошо! Мы прямо загоняем шар в лузу.

— КГБ нас надует. В Москве им не составит труда выкрасть чертежи.

— Мы не идиоты, чтобы оставлять их без присмотра.

Рун надолго задумался, нервно барабаня пальцами по столу.

— О-кей. Но зачем тебе нужен я?

— Чтобы нас не надули. Меня беспокоит не только погранконтроль в аэропорту, но и гостиница. Не могу же я держать документы в гостиничной тумбочке? Люди КГБ ежедневно обыскивают номера, где останавливаются иностранцы, в поисках информации.

— Я думаю, представление о силе КГБ сильно преувеличено пропагандой дяди Сэма. Или ты обчитался Оруэла: «The Big Brother is watching you». [4]

— Ничего подобного, — возразил Скоглунд, — если уж с кем и иметь дело, так это или с ЦРУ или с КГБ. Они друг друга стоят, но у меня нет выбора. Если КГБ или их военные не купят «Посейдон» — я банкрот. На второго «Посейдона» у меня уже не хватит сил. Ты это понимаешь? Даже если они начнут сбивать цену, я поломаюсь для приличия, но сдамся. Я его, любимого, продам и за сто тысяч $, лишь бы рассчитаться с долгами. И еще о КГБ. Один мой знакомый два года назад был в Москве с группой туристов. Остановились они в какой-то гостинице, кажется, «Минск», на улице Горького. Номер ему не понравился, но свободных номеров больше не было. К нему зашел коллега и сразу же пал жертвой его брюзжания насчет грязных полотенец и пыли на раме картины. Так вот, ровно через десять минут пришла горничная, чтобы сменить полотенца в ванной, и мокрой тряпкой стала вытирать картину! The Big Brother is watching you.

— Я подумаю, Кнут. Мне нужно подумать.

— Извини, Рун. Если эта идея тебе не нравится, просто скажи «нет». Между нами все останется по-прежнему. Решай.

— Ты меня не понял, Кнут. Мне просто нужно подумать. Давай увидимся завтра вечером?

Руну было не по себе: его разрывали противоречивые чувства — страх и алчность. Киркебен никогда не был смельчаком, не испытывая на сей счет ни малейших угрызений совести. Его нетрадиционная сексуальная ориентация делала вполне логичным и выбор альтернативных ценностей. Быть храбрецом, тем более «героем», Рун никогда не хотел, считая себя украшением этого мира, с которым нужно обращаться трепетно и бережно. Ему нравились покой, созерцание, нега, игры в бисер и тонкие переживания, а отнюдь не «прямое действие», не погоня за деньгами и успехами, неизбежно сопровождающаяся если не физическим, то психологическим насилием. Рун представил себя в тюрьме, и его даже затошнило от страха и тоски.

Однако тут же он отчетливо вспомнил голос Скоглунда, произносящий: «Четыреста пятьдесят тысяч». Магнетизм шестизначного числа был непреодолим. Что случается с «прекрасными мальчиками», когда они вырастают? Вопреки распространенному мнению, они вовсе не превращаются в «любителей мальчиков», занимая место своих прежних покровителей. В сильных мускулистых и волосатых телах взрослых мужчин, в темнице дряблой и жирной плоти похотливых стариков по-прежнему живут испорченные, капризные и ранимые дети. Рун вырос уже давно: он был красивым мужчиной и уже далеко не подростком. А совсем скоро, лет через пять-десять, его прекрасное лицо обрюзгнет, тело расплывется или высохнет, волосы вылезут, обнажив уродливые проплешины… И в жизни не останется ничего, чем он бы дорожил. И никого, кто дорожил бы им. То был тоскливый, панический страх перед временем. Неизвестный мужчинам, хорошо знакомый женщинам старше тридцати и сводящий с ума педерастов. Стареющие мужчины сокрушаются лишь из-за стремительного сокращения жизненных возможностей и увеличения несделанных дел, а отнюдь не из-за непривлекательности тела. Женщины же, чувствуя наступление старости, спешно обзаводятся семейным гнездом, вживаясь в образы своих мам, а потом и бабушек. У пассивного гея нет ни одного сценария для того, как прожить старость. Когда он перестает быть юным и прекрасным, он становится парией даже в своем кругу: время обрекает его на одиночество. Если он, конечно, не богат.

Уже сейчас тридцатилетний Рун больше не будил страстей богатых, самостоятельных «активов». А молодые студенты, танцовщики и манекенщики стоили дорого. Еще немалая часть его доходов улетала на ветер в марихуановом дыму… Нет, он совсем не был беден: перед отпрыском одной из самых влиятельных семей в Норвегии открывались значительные карьерные перспективы. Но сами слова «карьера» и «работа» заставляли Руна морщиться, как от зубной боли. Образ жизни буржуа и «белых воротничков» вызывал у него отвращение. Нет, Рун не был патологически ленив — просто все «взрослые игры», кроме постельных, вызывали у него чисто эстетическое неприятие. Рун был пассивен не только в любви, но и во всех своих экзистенциальных проявлениях. Идея друга позволяла ему решить все финансовые вопросы, почти не прилагая к этому усилий. Согласившись на предложение Скоглунда, он сможет остаться собой, проведя еще пять лет жизни в неге и созерцании.

Кнут снял трубку и набрал номер: как бы трудно ему это ни далось, он принял решение. «Алло… Соедините, пожалуйста, с Москвой. С посольством Норвегии».

Вечером следующего дня Скоглунд уже направлялся в бар «Четыре Вороны», где Киркебен назначил ему встречу. Утренний звонок Руна удивил Скоглунда: уходя от друга, он подумал, что тот струхнул не на шутку, благодаря чему проявил не свойственную ему осторожность и здравый смысл. Однако тот мало того, что решился на авантюру без долгих раздумий, так еще и в считанные часы нашел нужного человека. Кнут был встревожен: не успел ли наделать глупостей его рыжий приятель? Спустившись в погребок, Кнут снова удивился: обычно склонный опаздывать Киркебен уже ждал его за одним из столиков.

— Привет! Я уже успел заказать тебе кофе.

— Спасибо. Итак?

— Итак, я нашел надежное место для твоего «царя морей», — Рун загадочно молчал, дожидаясь, пока Скоглунд начнет его нетерпеливо расспрашивать.

— Так ты умудрился за 12 часов организовать тайник в столице коммунистов, под носом у КГБ? Если этот план еще и надежен, то я снимаю шляпу.

— Дорогой Кнут! Проблемы или решаются быстро, или не решаются вообще.

— Так как ты решил проблему? Надеюсь, больше никого не надо будет брать в долю?

— Проблема решается элементарно. Где, даже в Москве, не может хозяйничать КГБ? На территории охраняемого посольства иностранного государства. Например, нашего. Там и будем держать кейс.

— Рун, перестань выпендриваться и выкладывай, что ты придумал.

— Лишь то, о чем ты просил. Документы будут храниться в посольстве Норвегии.

— Повтори.

— В посольстве Норвегии. Или, на худой конец, в квартире атташе по науке. Я думаю, туда КГБ уж точно не сунет свой нос.

— А сам атташе не сунет нос в наши дела? И не арестуют ли нас в ближайшие полчаса? Рун, я знал, что ты сумасшедший, но не думал, что до такой степени.

— Кнут, Кнут… Торвальд понятия не имеет, что будет лежать у него в сейфе. И с какой целью я это привез. Я, конечно, наплел, что там — перевод на русский романов Жана Жене, которым предстоит ходить в самиздате среди угнетенных и преследуемых русских геев, но он даже не слушал. Ему это абсолютно безразлично.

— И он такой наивный, что оказывает тебе эту услугу?

— Ага. Он мой старый приятель…. Нет, не подумай дурного, он, как и ты, бегает исключительно за девочками. Просто его впечатляет, что я родственник ее величества. Так что тебе осталось только взять билет. Я должен сообщить Йоргенсену, когда нас встречать в аэропорту.

— Спасибо, Рун. Прости меня за предубежденность.

— Ерунда, я сам виноват. Хотел тебя чуть-чуть подразнить. Так когда едем?

— В июле. Тринадцатого! — с минуту подумав, решил Скоглунд. Четырнадцатого июля исполнится ровно год с тех пор, как начался тот симпозиум в Сан-Диего: Скоглунд любил символические жесты и знаковые совпадения.

— Отлично. Перед отъездом привози ко мне на квартиру своего «Посейдона», будем готовить его к путешествию.

Ранним июльским утром Скоглунд и Киркебен, без больших хлопот выправившие себе туристические визы в Советский Союз, дожидались рейса в аэропорту Осло. На шее Скоглунда повисла его прекрасная жена, а Киркебен крепко сжимал в руке черный кейс. Там, переложенные десятком научных статей, не представляющих интерес для военных и их разведок, покоились чертежи и пояснительные записки с секретной информацией о «Посейдоне».

Наконец, объявили посадку: Скоглунд тепло попрощался с женой. Кто знает, может на этот раз фортуна повернется к нему лицом. Рубикон перейден.

Глава 4. Цель — остаться в живых

Маляву от Снегиря из Бутырки незнакомец принес через несколько дней. Галя прочла записку прямо в булочной, куда направлялась.

«Привет, Ласточка! Ты в отмазке. Помогай моей матери и сеструхе. Слушай Беспалого. Снегирь».

Она прочла записку несколько раз, точно предполагала найти в этом обрывке бумаги что-то еще. Кто такой Беспалый? Может быть, тот самый «Флотский»?

Старшине она ничего не сказала, хотя в тот день он расспрашивал Галю особенно дотошно.

Утром ей позвонили, и хрипловатый голос — она сразу же узнала человека, доставившего послание от Снегиря — распорядился по-хозяйски:

— В двенадцать канай в булочную, купи какой-нибудь крендель и жди у выхода.

Так появился Беспалый. Это был именно тот самый «Флотский», только одетый иначе. Галя увидела его через витрину булочной. Он курил папиросу и выглядел этаким праздным гулякой…

Она непринужденно прошла мимо, он кивнул и двинулся следом. Галя свернула в арку, щеголь — за ней.

— Молодец, лохматка, — похвалил ее «Флотский». — Наше вам с кисточкой.

— Здравствуйте, — ответила она, после чего вопросительно подняла глаза.

— Зови меня Константин Иванович.

Галя чуть было не улыбнулась, но успела сообразить, что это было бы неуместно. Одновременно заметила, что на правой руке собеседника не хватает двух пальцев — мизинца и безымянного. Все руки были в наколках, видимо сидел — и не раз.

«Кто ему отрезал их?» — машинально подумала она. Какие-либо увечья и физические изъяны были ей неприятны с детства. Она, порой, презирала даже свою сестру Изольду только за то, что та не была красавицей, как она сама.

Они уселись на первую попавшуюся скамью.

— Я вчера ездила в Бутырку, притаранила Снегирю жрачку, — сказала она просто так, чтобы не молчать.

«Флотский» как будто не слышал.

— А ну-ка, прижми ноги к груди и обхвати их руками.

Галя повиновалась без всяких вопросов, тут же усевшись на скамье. Похоже, Снегирь перед этим мужиком представил дело так, что она его давняя и верная помощница.

— Отлично, калган, калган нагни, — «Флотский» пригнул ей голову. — Слушай, а сколько ты весишь? Килограммов шестьдесят?

— Намного меньше, — недоуменно ответила Галя. — А что вам от меня надо? Что со Снегирем? Я собралась отнести ему передачу.

— Это лишнее, — отмахнулся щеголь. — Он не пропадет.

Сейчас Галя боялась и Снегиря, и этого парня, и всю дворовую компанию, несколько дней назад разлетевшуюся от страха, как ворох сухих листьев.

— А что я-то должна теперь делать? — спросила она. — И что маме дома говорить?

— Матери скажешь, что едешь к подруге и вернешься поздно. Ну, или соври что-нибудь другое. Будешь работать… как в прошлый раз. А это доля за прошлую работу. Фишки, разумеется, оставь дома. Закуркуй куда подальше.

Он протянул небольшой сверток.

— Здесь триста знаков.

Галя взяла деньги с легким недоумением. Собеседник заметил ее реакцию.

— Бери, чего там, бери. Ты свое отработала, — сказал он поощрительно.

Сверток с деньгами Галя спрятала на огромном шифоньере в коробке со старыми туфлями. Черкнула записку матери, на ходу соображая, у кого из подруг лучше переночевать сегодня. Перед тем, как выйти, окинула комнату взглядом, чувствуя себя то ли обманщицей, то ли воровкой.

«Будь, что будет, — с тоской подумала она. — По крайней мере, это даже интересно».

Когда она вернулась во двор, где только что разговаривала с «Флотским», там не было вообще никого, кроме большой собаки, взявшейся невесть откуда.

— Галка! — услышала она незнакомый голос за спиной.

В десяти шагах разворачивалась старая «Волга» с фигуркой бегущего оленя на капоте. Галю окликнул шофер, усатый мужик в потертой кожанке. Беспалого она увидела, открыв заднюю дверцу.

— Шевелись, — сказал он ей без всякого выражения. — Трогай.

Поехали куда-то в район Сокольников, долго петляли, пока не остановились во дворе какого-то склада.

— Что сказала дома? — спросил Беспалый.

— Никого не было. Я оставила записку, что поехала в гости к подруге, в Немецкую слободу.

— Нормально, — одобрительно усмехнулся Беспалый. — Сейчас тебя заколотят в пустой ящик из-под табака.

— Я же задохнусь, — испугалась Галя, ничего не понимая.

— О тебе позаботились, — успокоил он, — в ящике сделаны отверстия, дышать можно, хоть я и не пробовал. Крышка будет держаться на двух гвоздях, ты ее легко снимешь.

— Это надолго? — отрешенно спросила Гали.

Тюрьма, которая так живо представилась ей недавно под ледяным взглядом старшины Никишина, сейчас сжалась до размеров пыльного ящика из-под чая, чтобы вскоре явиться во всей ее устрашающей громаде. Отвертеться, судя по всему, невозможно. Галю, как и Снегиря, эти люди используют сходу, в явочном порядке.

— Тебя погрузят вон в ту машину. Ящики притаранят в один магазин. Грузчики, вон они стоят. Эти фраера поставят твой ящик последним, чтобы ты легко могла вылезти. Когда магазин закроют и все уйдут, ты осторожно, без всякого лишнего шума вылезешь. Не чихай, не кашляй, понятно, подойдешь к двери и откроешь засовы. Снаружи тебя буду ждать я, так что, до встречи. На этой же «Волге» тебя отвезут домой, как принцессу.

«Почему все это происходит со мной?» — с ужасом думала Галя.

«Моссельпромовский дом», детство, мать, соседей она видела теперь как бы с большой высоты. Москва превратилась в карту, которую пересекала змеевидная лента реки.

«Флотский», казалось, догадался, о чем она думает. Он наклонился к ней, положил мозолистую руку на колено и шепнул на ухо:

— Все получится, не бзди. К двенадцати ты будешь дома и забудешь обо всем.

Галю начала трясти мелкая дрожь, зуб на зуб не попадал. Ей казалось, что все слышат, как у нее стучат зубы. Она обхватила себя руками, чтобы согреться.

— Сверим часы, — буркнул «Флотский», — Так, сейчас без десяти семь. Откроешь засовы в восемь тридцать. Держи фонарик.

В руках Гали оказался трофейный фонарь фирмы «Диамант» с красным, зеленым и синим светофильтрами. — А сейчас иди за мной.

Вскоре они оказались в какой-то выцветшей, желто-серой каптерке. Трое грузчиков курили папиросы «Казбек», расположившись вокруг раскрытого ящика из-под табака. Как показалось Гале, они не обратили на нее никакого внимания. «Флотский» куда-то делся.

— Я хочу пить, мне… мне надо сходить в туалет, — начала канючить она, точно надеясь на то, что все как-то переменится.

Один из грузчиков махнул рукой куда-то за ящики.

— Ступай туда, красючка, справляй свою нужду, а вода вон в ведре, где кружка. Давай, живо.

А когда ей пришлось паковаться в ящик из-под табака, шофер то ли насмешливо, то ли поощрительно, «Флотского» не было рядом, произнес:

— Давай, быстрее! Смотри только громко не пукай, когда будешь в ящике. Сторож снаружи услышит и испугается.

И они весело заржали.

Галя мгновенно возненавидела все и вся — этот двор, внезапно зарядивший дождь, себя, наконец, «большого кобыльего недоноска», как с похмелья величал ее вечно пьяный сосед Вовчик (сказать по правде, он адресовал это выражение едва ли не всем подряд). Но деваться было некуда. Вскоре она уже оказалась в полной темноте в позе, от которой быстро начала неметь спина.

— Если я выйду отсюда, — в отчаянии несколько раз повторила она, — если я только выйду отсюда…

Но кому она угрожала, сжав кулачки, скрючившись в пыльном ящике, ответить Галя не могла…

— Черт, тяжелая, что у нее задница из чугуна? — удивился один из грузчиков, когда троица подняла ящик. — А вроде тощая.

— Тихо, она же все слышит, — ответил третий. — Бросьте вы, нормальная девка… Ящик поставили в кузов у правого борта, как догадалась Галя.

В этот момент она решила окончательно и бесповоротно, что обо всем расскажет старшине. Что из этого выйдет? Да все равно.

Между тем машина уже ни шатко, ни валко катилась по улицам Москвы.

«Куда они едут? Что за магазин? Ну, после кражи, Никишин будет знать эту точку. Гале останется только… А что же ей останется? Как она объяснит старшине, почему влипла в эту историю? Да ничего она не сможет объяснить. Галя вспомнила деньги, спрятанные в коробке со старыми туфлями, одновременно подумав о дензнаках, судя по всему, причитающиеся ей, вот за это временное неудобство. Она сможет купить книги, серьги, новые туфли, что-нибудь для матери… Как объяснит появление денег? Да как-нибудь. Думать об этом не хотелось, ноги затекли и стали гудеть.

Примерно через полчаса машина остановилась, ящики и, в последнюю очередь, тот, где тряслась от страха Галя, выгрузили. По каким-то неуловимым приметам минут через двадцать она поняла, что в складском помещении никого нет. Она посветила фонариком на циферблат часов фирмы «Заря». Пятнадцать минут девятого. Ждать осталось совсем немного. Опять захотелось в туалет, но надо было терпеть.

В назначенное время она попыталась поднять крышку ящика и на мгновение испытала смертельный страх — крышка не поддавалась. Галя в отчаянии скорчилась в полной темноте, потом включила фонарик, лампочка тускло мерцала сквозь зеленый фильтр. Галя попробовала толкнуть головой крышку с другого края и облегченно вздохнула. Ящик открылся. Она оказалась на свободе. А вдруг не удастся справиться с засовами? А если где-то здесь притаился вооруженный сторож?

Двигаясь на ощупь, как лунатик, она приблизилась к двери. Посветила, различив два бруса на крепежных скобах. Справилась с засовами довольно легко, хотя руки предательски дрожали. Одновременно она услышала глухие голоса с той стороны, лязг железа.

Вскоре двери открылись, и она увидела фигуру «Флотского». Он едва глянул на нее, бросив на ходу:

— Дай фонарь, иди вправо, по стенке, в заборе увидишь щель, там тебя ждет машина. Смотри, никому ни слова, проболтаешься — убью.

Он легонько подтолкнул ее к выходу.

На ватных ногах она добралась до дыры в заборе, с ужасом думая, что сейчас услышит окрик людей из МУРа:

— Стоять! Стреляем без предупреждения!

Но все было тихо. Вот и машина.

— Быстро на заднее сидение, — прошипел шофер.

Она не смогла разобрать, откуда они выскочили вскоре на Ленинградский проспект, к станции метро «Динамо».

Шофер не сдержал обещания доставить ее прямо на Арбат и высадил Галю у северного входа в метро.

— Дальше сама, — буркнул он, не поворачивая головы.

Галя, вне себя от радости, что ей удалось вырваться, наконец, на свободу, с наслаждением вдыхала свежий воздух. Запах табачной пыли, которой ей пришлось пару часов дышать, навсегда отбил у нее охоту к курению. В разные периоды жизни она несколько раз пробовала начать курить, но тут же бросала. Она не жалела об этом, даже наоборот. Спустившись в метро, она подошла к платформе и стала думать, куда ехать.

Позднее возвращение не сулило ничего хорошего. Галя почему-то была уверена, что Никишин тут же начнет допытываться, откуда она явилась. А она не сможет вести себя нормально, уж он-то все поймет сразу. Ей казалось, что даже ее одежда пропахла запахом табака.

Но все обошлось. Старшины не было дома.

Проснувшись рано утром, Галя поклялась, что никогда больше в жизни, ни за какие деньги, не согласиться на участие в бандитских вылазках. В их комнате не было икон, но ей почему-то захотелось эту клятву произнести перед чем-то священным. Она открыла старую лакированную шкатулку, в которой хранились семейные реликвии — старые фотографии, какие-то документы. Она достала серебряный нательный крестик бабушки, взяла его в руки и произнесла клятву.

Пока она чистила зубы, ей вспомнился сон, который оставил в душе неприятный осадок.

Она убегала от каких-то страшных людей, одетых в лохмотья, которые гнались за ней по темным улицам незнакомого города. Почему-то Галя знала, что спасение в лесу, который начинается сразу же на окраине города. Галя напрягала все свои силы, чтобы убежать от преследователей. Но ноги с огромным трудом отрывались от земли — как будто подошвы магнитом притягивались к тротуару. За ее спиной слышался шум тяжело дышащих преследователей. Вдруг она увидела впереди себя «эмку», за рулем которой сидел Ярослав. Он ехал медленно, почти рядом с ней, но не обращал никакого внимания на ее крики о помощи. Затем он неожиданно куда-то исчез, и она проснулась.

— Что с тобой? — спросила Софья Григорьевна, разливая кофе. — Дурно спала?

— Спала превосходно, — соврала Галя. — Мам, ты веришь снам?

— Нет, и тебе не советую.

— Напрасно, — буркнула Галя, — а у меня, что ни сон, то — вещий.

— Тебе что-то приснилось нехорошее?

— Да так, ерунда какая-то. Меня никто не спрашивал?

— А кто должен тобой интересоваться? — удивилась Софья Григорьевна.

— Сыщик, например?

— Сегодня я его не видела, — отмахнулась мать. — Бандюг ловит. Никак не могут даже в Москве навести порядок.

«А вдруг его убьют в перестрелке?» — содрогнулась Гали. Московское радио чуть ли не каждый день сообщало о ликвидации то одной, то другой банды и о гибели милиционеров. Да, МУР был реальной и мощной силой. Для прошедших жестокую школу штыковых атак солдат и старшин усмирение разбойников не представляло большого труда. Убийц, грабителей, насильников, казнокрадов в обществе презирали. С ними, действительно, боролись всем миром, и эта борьба приносила свои плоды. Сотрудников уголовного розыска уважали, знакомством с ними гордились. О них писали книги и снимали кинофильмы. Бандиты, действительно, сидели в тюрьме, а всякая прочая воровская шушера, которая в принципе неистребима в больших городах, милицию боялась, как огня.

Часто урки оказывали ожесточенное сопротивление муровцам. Особенно те, за кем числились убийства, им все равно грозила ВМН (высшая мера наказания). Галя тяжело вздохнула и отогнала эти мысли прочь.

— И английский забросил, — сказала она и смешно спародировала, как ее ученик мучается с произношением сложных звуков.

— Какая-то ты сегодня все-таки нервная, дочь, — с тревогой в голосе сказала Софья Григорьевна. — Вчера Толкачев пришел на бровях и такое тут творил. Хорошо, что тебя не было.

— Где он только деньги берет? — удивилась Галя.

— Вор — он и есть — вор, — махнула рукой мать. — Его не забирают только потому, что у него есть справка из психдиспансера.

Толкачев, с утра похмелившийся, ни к кому не приставал, но, завидев в коридоре Галю, вперил в нее добродушно-пустынный взгляд и погрозил пальцем, мол, все про тебя знаю, девонька.

— Снегирь твой хоть и в Бутырке, но все видит, — внезапно угрожающе произнес сосед. Поняла?

Больше всего Галя хотела сейчас исчезнуть из этого проклятого гадюшника. Она догадалась, что люди «Флотского» или кого-то еще, более страшного, не далее, как вчера, расспрашивали Вовчика. А уж тот, верно, доложил, что она в приятельских отношениях с муровцем. Что нагородил Толкачев, об этом можно было только догадываться.

Сестра Изольда вечером подтвердила ее догадку — какой-то хмырь на кухне расспрашивал о ней соседей.

Первым делом Галя решила избавиться от денег, спрятанных на шкафу. Куда их деть — она решительно не знала. Ладно, об этом она подумает завтра. А сегодня вечером, судя по всему, предстоит урок английского с Никишиным.

Но Никишин не появился и в этот вечер.

Галя забеспокоилась. Вдруг он со своими людьми брал какую-нибудь банду и получил пулю в живот? Хорошо, если он только ранен, а если…

Старшина пришел рано утром с приятелем.

— Здравствуй, Галя, — бросил он на ходу. — Извини за пропущенный урок. Поговорим позже.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Случилось. После, потом… Я страшно устал.

Она слышала, как напарник старшины вышел в магазин и вскоре вернулся с авоськой продуктов. Голодные и усталые, они набросились на еду.

Человек от «Флотского» (Галя называла Беспалого именно так) позвонил через пару дней.

— Тебе привет от старых друзей, — услышала она знакомый голос парня, который передал ей записку от Снегиря. Он назвал место, где подберет ее на лайбу.

— Никому не говори, куда собралась.

У Киевского вокзала ее ждали двое. Быстро и довольно грубо они втолкнули Галю в автомобиль и положили на пол между передним и задним сидениями, сверху набросив какую-то мешковину.

— Так надо, — прошипел один. — Не вздумай орать, придушу… — Он больно придавил ее к полу коленом.

Машина рванулась с места. Ничего хорошего от этой поездки ждать не приходилось.

Минут через сорок они прибыли в дачную местность. Сопровождающие помогли пленнице выбраться из машины. Обвитый плющом старый бревенчатый дом с мансардой и заросший крапивой и лопухами участок встретили ее хмуро.

— Канай в хату, — скомандовал парень в бежевом костюме, — тебя ждут. Топай.

Она ожидала увидеть «Флотского» и не ошиблась.

— Догадываешься, о чем будем базарить?

— Я не знаю, — простодушно пожала плечами Галя.

— Да-а-а… — протянул «Флотский», и ее тут же ударили сзади, не слишком сильно, но этого оказалось довольно, чтобы она упала на затоптанный ковер, на котором валялись окурки.

— За что? — спросила она.

— Заткнись, мандавошка, настучала на нас легавому? — Кажется, он был «намарафеченный», а потому пощады ждать не приходилось.

— Я ничего никому не рассказывала, — она встала на колени и собралась подняться.

Но «Флотский» кивком головы дал команду, и она получила еще один удар стильным ботинком «бежевого». Уткнувшись лицом в грязный ковер, она боялась поднять голову.

— Почему нам не сказала, что «фараон» живет в твоей коммуналке? О чем ты с ним часами базаришь? Когда успела ссучиться и накатить на нас?

— Если бы я накатила, вас бы повязали еще в магазине. А вы же на причале расслабляетесь целую неделю, и ничего!

«Флотский» молча стоял перед ней. Гудящая от кокаина голова тяжело переваривала ее слова. Похоже, что камса говорила правду. Действительно, грунтовка в магазине прошла тихо, и мусора не замели никого из его кодлы. «Ладно, — решил он — пусть это будет ей уроком».

Галя не знала, что сказать дальше, совершенно потеряв контроль над происходящим. Оставалась странная надежда, что должно произойти нечто необыкновенное. Вот здесь, сейчас все немедленно разъяснится. Ведь не может она просто так умереть в какой-то дурацкой комнате с дешевой копией картины Левитана «Март» на голой стене. Ее ударили еще раз. Галя услышала приглушенное мычание коровы за окном и потеряла сознание.

Очнулась она на кожаном диване, стоявшем в углу мансарды. Никакого «бежевого» рядом не было. Куда-то делся и «Флотский». Болела голова, ребра и низ живота.

Красивая женщина в наброшенном на плечи цветастом платке, похожая на цыганку или молдаванку, терла ей виски нашатырем.

— Не распускай слюни… как тебя зовут… Галка, что ли… Костя потерял друзей, потому и бесится. Понятно, что ты ни при чем… Терпи…

— Я ничего не знаю, — промычала Галя. — Ничего. Вы, пожалуйста, не бейте меня… Мне больно. Я пригожусь…

— Да на что ты годишься? — насмешливо бросила женщина. — Что ты умеешь? — Галя поняла, что она отсюда не выберется, если не произойдет какого-нибудь чуда.

— Долго я была в отключке? — спросила она.

— Нет, — усмехнулась женщина. — А ты-то как во все это вляпалась? Давно?

— Нет, — ответила Галя, вспомнив свои мучения в заколоченном ящике.

Кружилась голова и подташнивало. Через какое-то время Галя снова провалилась в темноту. Придя в себя, она лихорадочно подумала: «Главное запомнить это место, главное запомнить». Ее впервые в жизни так сильно избили. Мелкие стычки с пацанами во дворе дома были не в счет. Это надругательство над ее телом вызвало в душе жуткую ненависть к обидчикам. Она сейчас, как могла, скрывала эти чувства. «Пусть они думают, что я их испугалась. Главное — выбраться отсюда». Галя была готова зубами перегрызть глотку «Флотскому».

Она вспомнила слова и руки одного бандита, обхватывающие ее сзади. «Смотри, молодая, а какую задницу отъела. Может быть, по дороге назад в Москву завафлимся?».

Господи, скорее бы вырваться от них. Так хочется жить.

В этот момент в комнату вошла женщина, которая натирала ей виски нашатырем. Она сочувственно посмотрела на Галю.

— Везет же дурам, — задумчиво произнесла она. — Ты хоть знаешь, что ты — красавица?

— Нет, — ответила Галя.

— Когда узнаешь, — усмехнулась женщина, — будет еще хуже, если у тебя в башке что-то не переменится.

Ее голос чем-то напомнил Гале голос матери, Софьи Григорьевны. Она снова начала сомневаться в реальности происходящего.

— Закуривай, — предложила женщина.

— Да не курю я, — виновато ответила Галя. — А что — надо? Тогда давайте.

Она решила подладиться к этой цыганке, судя по всему, любовнице «Флотского», догадываясь, что чем-то симпатична ей.

Галя взяла сигарету из небрежно протянутой пачки, кое-как зажгла спичку, но прикурить не успела. На пороге комнаты стоял «Флотский». Похоже, что-то изменилось в его отношении к девушке.

— Мои пацаны просят устроить с тобой перепихнин с повторином. А потом хотят придушить тебя и закопать в овраге.

От этих слов у Гали внутри все похолодело.

— Но я тебя отпускаю, целой и невредимой… почти, — он улыбнулся одной половинкой лица. Ты права, мы на воле, а значит, ты нас не сдала. Да и потом, ты теперь с нами повязана на всю жизнь. Если что, сидеть на нарах будем вместе. Вот твоя честно заработанная доля. Смотри, не сори деньгами. Лучше припрячь где-нибудь у подруги. Повторяю, дома не держи. А может, оставишь часть у меня? Банк сохранность вклада гарантирует, — он громко рассмеялся своей шутке.

— Нет, если можно, отдайте мне все сразу. Мне нужны деньги.

— Кому они не нужны. Ладно, бери, — он протянул завернутую в обрывок газеты пачку «красненьких». — Сейчас тебя отвезут в Москву.

— А можно, я уеду на электричке? Меня… укачивает в машине, и потом они… они ко мне приставали.

— Я два раза не люблю повторять. А их я предупрежу, ничего не бойся. Прощай.

Галя взяла деньги, поискала глазами свою сумочку, которую тут же обнаружила на диване. Сумка была вывернута наизнанку и выпотрошена. Но кроме ключа от дома, носового платка и десяти рублей мелочью, в ней ничего не было. Видимо, когда она была без сознания, пацаны искали телефоны МУРа или еще что-либо, уличающее ее в связи с Угрозыском.

— Проводи ее, Катя, — устало произнес Флотский, — Постой! Обиды на нас не держи, в следующий раз ты снова нам можешь понадобиться.

— Да-да, конечно, я помогу. Только больше не бейте.

— Мы никогда, никому, ничего не обещаем.

По дороге из этого страшного дома в Москву Галя старательно делал вид, что спит. Этот извилистый путь отпечатался в ее памяти навсегда.

— Не спи, брызгалка, — пытался шутить шофер. — Слушай, у тебя чувихи есть, ну, такие же как ты… а?

— Таких не-е-т, — ответила Галя, проваливаясь в полузабытье.

Как ни странно, мозг продолжал работать четко, как будто избитое тело добавило ему неведомой ей энергии. Решение, что делать дальше, пришло без всяких мучительных усилий и раздумий. Она ничего не расскажет Ярославу — ни о краже в магазине, ни об ее избиении на даче, ни о допросе с пристрастием.

Естественное желание девочки отомстить обидчикам руками Ярослава и его людей вдруг ушло куда-то в сторону. В мозгу Гали сейчас выкристаллизовывалось одно из золотых правил, которым она руководствовалась всю жизнь — никогда не идти на поводу у обиды и немедленного желания отомстить. Нельзя принимать решения и действовать, руководствуясь эмоциями. Эта дорога ведет в пропасть. Второе золотое правило — обидчиков никогда не прощать и наказывать жестоко. Но по прошествии нескольких лет, когда они уже и не помнили casus belly (повод к войне).

На эти мысли ее натолкнула пьеса Фридриха Дюрремантта «Визит старой дамы», где героиня расправилась со своими обидчиками через 30 лет. Героиня пьесы потрясла Галю силой характера и неженской выдержкой.

Галя очнулась. Они ехали по Ленинградскому шоссе.

— Тебе куда? — спросил шофер.

— К стадиону «Динамо», — автоматически ответила она, еще толком не приняв никакого решения.

— Вылезай, приехали, пишите письма, — водитель хмыкнул и дал газу.

Она мучительно решала, как скрыть от матери следы побоев, а главное, свое состояние человека, пропущенного через мясорубку. Сестра Изольда хитрым глазом все приметит, полезет с расспросами, ведь в таком виде Галя домой еще никогда не являлась. Она вынула из сумочки маленькое зеркало и стала внимательно изучать себя. На нее глядели незнакомые глаза — холодные, затаившие обиду, готовые мстить. Она испугалась своего взгляда. Невольно зажмурившись, снова открыла глаза. Наверное, так смотрит кобра, которой за мгновение до броска наступили на хвост.

Галя не знала, где сейчас ее подруга Варька. Да это и не имело значения. Домой сейчас было нельзя идти, сначала нужно привести себя в порядок.

Галя позвонила и замерла перед высоченной коричневой дверью.

Дверь отворила мать подруги, Галина Александровна.

— Здравствуйте, — приветливо улыбнулась Галя.

— Заходи… здравствуй, красавица, — ответила хозяйка, пропуская ее в дом. — Варька тебя потеряла.

— Да ну, пустое, — ответила Галя, — она всегда что-нибудь да придумает.

— Варька сейчас придет, располагайся. Тебя покормить? — спросила Галина Александровна.

— О, спасибо, я голодная как собака.

Галя подошла к большому зеркалу и покрутилась.

— Я что-то располнела, пора худеть, а то ведь на новые платья сколько денег надо. Правда, мне стали неплохо платить за уроки, которые я даю.

Она соврала настолько естественно и неожиданно для себя, что чуть было не рассмеялась. Но деньги, полученные от Флотского, нужно было как-то легализовать, и она уже была занята этим процессом.

— Молодец, девочка, — раздался из кухни голос Галины Александровны. — Втолкуй моей дурехе, что пора самой зарабатывать. Иди на кухню, поешь жареной картошки.

— Варвара отлично шьет, — заступилась Галя за подругу. — Хорошие деньги получать можно.

— Что ж, разумно, — согласилась мать Варвары, думая о чем-то своем. — Ты что же это — прихрамываешь?

— Ногу натерла, — соврала Галя.

— Все бегаете, — пожурила Галина Александровна. — Я пока схожу в магазин.

«Знали бы вы, где и как я бегаю», — подумала Галя, закрывая дверь. И тут же, стянув с себя платье, облачилась в Варькин зеленый халатик.

Подойдя к книжному шкафу, Галя стала искать карту Москвы и окрестностей. Она была уверена, что видела ее здесь когда-то. Ей хотелось найти на карте и запомнить место, где она натерпелась страха. Почему-то ей показалось, что проверка на «вшивость» проводилась где-то в окрестностях Звенигорода.

Никакой карты Галя, к сожалению, не нашла и махнула рукой. Потом подошла к зеркалу, сбросила халатик и стала внимательно рассматривать ссадины и кровоподтеки, «украшавшие» спину и бедра. Картина была ужасная, тело ныло и гудело. Она не заметила, как тихо отворилась дверь, и в комнату вошла Варя. От неожиданности подруга вскрикнула и прикрыла рот рукой.

— Какой ужас, — прошептала Варвара, — кто это тебя так?

— Неважно, — ответила Галя, — это произошло под Москвой. Я пострадала за Родину.

— Она еще и смеется, — развела руками Варвара, — да у тебя же ребра переломаны.

— Ничего у меня не переломано, — возразила Галя, — только не говори ничего моей маме. Она запаникует. Лучше намажь йодом, что ли… На мне все заживет быстро, как на кошке…

Варя быстро сбегала на кухню, взяла спичку с намотанной ваткой и обмакнула в баночку с йодом.

— Мне неудобно мазать тебя стоя. Лучше сними халат и ложись на кровать лицом вниз.

Галя послушно растянулась на кровати. Боли она уже почти не чувствовала, только сильно начинало щипать, когда йод попадал на ссадины.

— Ну и фигура у тебя, Бережковская, — тихо сказала Варвара, — мне бы такую.

Варвара, даже сама не зная почему, присела на край кровати и стала нежно гладить спину Гали. Осторожные прикосновения к атласной коже подруги странно возбудили ее. Галя, зарывшись с головой в подушку, дышала глубоко и спокойно. Она мгновенно заснула и уже ничего не слышала и не чувствовала.

— Ты спишь? — тихо спросила Варя.

Ответа не последовало. Она наклонилась и стала осторожно обцеловывать большую ссадину на бедре подруги. Тихий стук в дверь раздался так неожиданно, что Варя вскочила, как будто была застигнута на месте преступления.

— Что вы там притихли? Идите ужинать, — в проеме двери показалось лицо матери.

— Она заснула, пусть часок поспит. Ты иди, кушай, я поем с Галей потом. — Дверь закрылась.

Галя проснулась с какой-то тревогой внутри. Москва сделалась незнакомой и страшной, Гале не было в ней места, а бегство отсюда казалось совершенно безнадежным предприятием.

Она почему-то вспомнила отца, навсегда оставившего столицу со всеми ее прелестями. О, как она понимала его теперь! Все недоумение по поводу этого странного для нее человека мгновенно рассыпались. Этот жестокий, безжалостный город надрывал сейчас ее сердце.

А что, если «Флотский» опять заставит ее участвовать в их делах? А вдруг они убьют кого-нибудь при этом? Или ее саму? Они же уже собирались… Надо куда-нибудь уехать, хотя бы на некоторое время. Пока они не потеряют и забудут ее. Но куда? Все родные и близкие жили в Москве. Уехать просто так, куда глаза глядят? Вообще-то, денег, которые у нее сейчас были, могло хватить надолго. Но одной… страшно. Так в голове Гали впервые зародилась идея бегства, которая через несколько лет превратится в реальность. Но сейчас она об этом даже не догадывалась.

Милая и уютная комната на Арбате стала теперь чем-то вроде западни. Бедные Софья Григорьевна и глупенькая Изольда, они не знают и никогда не узнают, что с ней происходит сейчас.

Подъезжая к дому на автобусе, она в окно увидела ювелирный магазин. Галя решила сделать Софье Григорьевне какой-нибудь подарок, например, красивые серьги.

Происхождение денег можно было объяснить просто — заработала уроками французского и английского, с этим не было вопросов.

Город принял привычный вид, с той лишь разницей, что вместо опасностей, грозивших ей из-за каждого угла, возник выход.

Конечно же, она непременно исчезнет отсюда, растворится в мире. Но жить будет во Франции. Галя утвердительно кивнула, потом перевела дыхание, отметив, что на ходу забывает, как это ни странно, о вчерашней истории. Рано или поздно она уедет отсюда, как же она не подумала об этом раньше? Эта смелая и неожиданная мысль, завладев сознанием Гали, покорила ее.

«Кто же тебя отпустит туда?» — перед Галей неожиданно возникло лицо Софьи Григорьевны.

«Я выйду замуж за француза», — усмехнулась Галя, мысленно убирая лицо матери и представив молодого усатого господина.

Но Софья Григорьевна тут проявилась снова, почему-то молодая и веселая.

— Кто же отпустит тебя с ним? Я не смогу. А где же ты найдешь его?

— Отпустят, да еще как, — мысленно ответила Галя.

— А как же я? Изольда?

— Я буду жить в Париже или в Марселе, — прошептала Галя, — а вы будете приезжать в гости. Я вам покажу… все покажу… княжество Монако, Лион, Восточную Францию.

Неожиданно простое, как ей казалось, решение проблемы омрачалось любовью к матери, прежде красивой женщине, легкой на подъем и веселой, а теперь грузной и потухшей.

Рассеянно бросая взгляды на москвичей, которые пробегали мимо, Галя реально представила, что значила для нее мать. А заодно и то, что значила она сама для мамы.

В ювелирном магазине Галя купила, почти не выбирая, дорогие серьги с золотистым сердоликом… Более всего ей понравился золотой продолговатый столбик, который шел от камня вверх, он как бы должен был все объяснить матери — раз, два, три, и мы в дамках, мы счастливы…

Так подумала она, примерив одну из сережек к еще не проколотому уху…

Вчерашний телефонный разговор с Софьей Григорьевной гарантировал отсутствие лишних вопросов, но все же…

Не дай Бог, она заметит следы побоев… Как быть тогда? Можно соврать что-нибудь насчет уличной драки, в центре которой она оказалась. Поверит ли мать? Да она, к несчастью, готова верить во что угодно, только бы видеть Галю умной и удачливой девочкой.

Красивые серьги, подаренные Софье Григорьевне, избавили от каких-либо объяснений, цену Галя существенно занизила.

— Ты — растратчица, — всплеснула руками крайне довольная мать, — надо же копить деньги, складывать на черный день, а ты… а ты…

— Мама, — протянула Галя, сделав вид, что несколько обижена и даже шокирована такой реакцией, — я давно хотела сделать тебе хоть какой-то подарок. Тебе не нравится? Так и скажи мне, я в следующий раз с кем-нибудь проконсультируюсь. Это сердолик, камень теплый, такой как бы домашний бог.

— Да, — согласилась польщенная мать, — к тому же это символ противоречивого сердца.

— Ну и что же из этого следует? — развела руками Галя.

— Да что ты, милая, — улыбнулась мать, — сердце всегда противоречиво. Спасибо, дай я тебя поцелую, моя гениальная доченька.

Изольда мрачно смотрела на сестру из противоположного угла.

— Я про тебя помню, не грусти, — успокоила она сестру, — я просто не успела подобрать нечто достойное тебя. Хотела купить ноты, но что-то засомневалась и передумала. Завтра пойдем покупать платье.

Как видно, это вранье подействовало на Изольду успокаивающее, она быстро закивала, развеселилась, и они сели вместе обедать. Кусок ветчины, свежий белый хлеб и душистый чай внезапно укрепили довольно-таки зыбкий и непрочный мир в этой комнате.

— Хоть сегодня и нет никакого праздника, — говорила Галя, разливая чай, но этот день я назначаю особенным, ведь сегодня мне пришла в голову очень умная мысль.

— Это поразительно, — улыбнулась Софья Григорьевна, поворачивая голову и разглядывая себя и новые серьги в небольшом старинном зеркале, несколько затуманенном. В нем Галя всегда видела себя взрослее, чем была на самом деле, сдержанной и таинственной.

— Они тебе очень к лицу. Ты даже помолодела, мам.

— Да нет, — отмахнулась та, — я в том смысле, что тебе пришла в голову мысль, да еще и умная. И чем же она замечательна?

— Всем, — ответила Галя, — ты ведь не можешь не согласиться, что у меня особое отношение к Франции.

— Да-да, — послушно согласилась мать. — По-русски ты говоришь порой чудовищные вещи. А французский тебя худо-бедно организует.

Никишин в этот вечер домой не пришел, что несколько разочаровало Галю. Она подумала, что однажды старшина просто исчезнет из этой квартиры так же внезапно, как появился, и что она будет делать без него?

Оказалось, что слишком многое связано каким-то таинственным образом с ним. Рядом с Ярославом она чувствовала себя одновременно и слабой, и защищенной. Его твердые, устоявшиеся взгляды на окружающий мир освобождали старшину от колебаний и сомнений.

Она несколько раз выбегала на шум в коридоре, решив, что пришел муровец. Но всякий раз возвращалась ни с чем.

Утром произошел скандал из-за очереди в туалет. Улучив момент, когда армянин вышел из него, на ходу застегивая пуговицы на ширинке, Ольга Витольдовна, оттолкнув Галю, проскользнула в туалет и закрыла щеколду. Это уже было пределом наглости.

— Открой дверь, дешевка, куда полезла без очереди? Попробуй только выйди, утоплю тебя в собственном дерьме! — Галя пришла в неистовство.

— Не выйду, пока не позовете милицию.

— Заткни хлебало, лахудра, — прошипела Галя, сделав «козу» Ольге Витольдовне.

Никишин поймал ее за руку в коридоре, когда она шла, ничего не видя перед собой.

— Ты что бунтуешь? — сурово спросил он. — Сейчас я тебя привяжу к креслу и допрошу с пристрастием.

— Да уж, пожалуйста, — разъяренно кричала Галя.

Услышав Ярослава, Шемякина осторожно открыла дверь.

— Хулиганка задержана, — насмешливо бросил он Шемякиной. — С ней будет проведена разъяснительная работа.

Бережно втолкнув Галю в свою комнату, Никишин аккуратно закрыл дверь и только после ткнул пальцем в сторону кресла.

— Садись, а привязать себя можешь сама. Ты зачем на певицу набросилась? Она и так не в себе.

— А что она себе позволяет? — Галя наигранно возмутилась, — примадонна хренова, ну вот кто она такая, черт побери? Я видеть ее не могу.

— Все ее видеть не могут, — примирительно произнес Никишин. — И друг друга тоже, но такова международная обстановка в коммуналке.

— Какая муха тебя укусила? Жених, ссора, разрыв, депрессия, — прищурился он, доставая из шкафа какие-то консервы, стеклянные банки, несколько шоколадок, коробку конфет, вилки, ножи, бутылку красного вина и «Белую головку».

Еще минута — и она рассказала бы старшине о всех своих приключениях, случившихся на прошлой неделе. Но какая-то сила сдавила ее горло, да так, что она поперхнулась и закашлялась. Никишин налил ей воды.

— На, выпей, — он легонько похлопал ее между лопатками.

— Ну, как? Полегчало?

— Да, спасибо. Ты боишься смерти? — неожиданно для себя спросила Галя.

— А что ее бояться? Профессор философии, который читает нам лекции, изрек: «Когда я жив, смерти нет, а когда она здесь, меня здесь уже нет». Так что ее бояться?

— Ты знаешь, — помедлив, сказала Галя, — мне недавно привиделось, что тебя могут убить. И мне стало страшно за тебя и… и за себя тоже. Когда ты в доме, в своей комнате, мне хорошо и спокойно. А когда ты не приходишь ночевать, мне становится очень тревожно.

Никишин внимательно посмотрел на девчонку, налил себе в стакан водки, а ей в рюмку красного вина.

— Давай выпьем за Жизнь, за Любовь к жизни. И, если эта любовь заполнит тебя всю от корней волос до пяток, для страха Смерти не останется в тебе места. А за меня не бойся, я заговоренный. Сколько раз попадал в переделки, но, вот видишь, жив и здоров! А тебе, милая, огромное спасибо, до гробовой доски помнить буду, как ты меня силком затащила к китайцу. Ничего и никого не бойся, я тебя в обиду не дам.

— И вот еще что, — продолжил муровец, — тебе пора заняться каким-то полезным делом. Познакомиться с новыми людьми, побывать в новых местах, иначе в этой коммуналке закиснешь окончательно.

— Да где же я их найду, новых знакомых?

— Они тебя найдут сами, — тонко улыбнулся Никишин, — раньше тебя тоже находили… правда, другого пошиба… Отправляйся, например, завтра же к Дому Кино… там публика роскошная.

Галя вскинула брови, точно собиралась рассердиться, но вовремя вспомнила, кто перед ней.

— Вот-вот, — рассмеялся старшина, — ты сама поняла, о чем речь. Тебе нужны светские знакомства. С кремлевскими сынками пообщалась — изучай стиляг, художников, артистов, их женщин, все в дело пойдет… Нас очень интересует один человек, видный такой, стильный…

Гале показалось, что Никишин что-то не договаривает, но в чем дело, не могла понять.

— Да как же я с ним познакомлюсь?

— Говорю же, он сам с тобой сведет знакомство, — загадочно ответил Ярослав.

— Я заинтригована, — бодро ответила Галя, — а могу я с ним… пофлиртовать…?

— Все, что тебе угодно, — Никишин пододвинул коробку конфет, — пробуй.

— Что ж, попробую, — она взяла одну.

— Да нет, я не об этом.

Галя впервые подумала, что муровец хоть немного, но ревнует ее к другим мужчинам.

— Этот человек, — как бы угадав ее мысли, продолжил Никишин, — чтобы ты знала, вовсе не красавец, напротив, он такой неказистый, лысоватый. Близорукий…

— Хромой, однорукий? — смеясь, переспросила Галя.

— Нет, с руками, ногами, а особенно с головой у него все в полном порядке. Познакомишься и войдешь в его круг… Он богат, необыкновенно умен и всячески даровит. Настоящий художник, мастер… Портреты, обнаженная натура…

— Здорово, — ответила Галя, — обнаженная натура — это я.

— Не обязательно. Но можно попробовать.

— А можно я малость передохну, — заныла Галя, — недельку, одну только…

— Это деловой разговор, — одобрил Никишин. — Конечно, можно. И даже нужно. Только не теряйся. Завтра увидимся, если мне кто-нибудь не саданет нож под ребро. Шутка, Галя, шутка. На самом деле все очень серьезно. Всегда. Потому есть одна идея. Ты хотела идею? Ты должна какое-то время пожить в другом месте, в другой квартире. Остоженка тебя устроит?

— Конечно, — ответила Галя, — а как же тут дела, домашние? Это надолго?

— Да ты все равно ничего не делаешь, — весело отмахнулся Никишин. — Надолго, Галя, надолго.

— А пушка мне положена?

— Да зачем тебе, — удивился старшина, — ты владеешь более совершенным оружием. И забери с собой все эти нераспечатанные банки, шоколад, конфеты. Это мой маленький подарок.

— Да Вам пригодится самому, — по-хозяйски возразила Галя.

— Меня здесь скоро не будет, — глухо ответил он.

— Как так? — растерялась Галя.

— Все когда-то кончается, — усмехнулся старшина. — После расскажу. У тебя есть мой рабочий телефон?

— Да нет. Откуда же?..

Никишин вырвал листок из маленькой записной книжки и быстро написал несколько цифр. Потом добавил что-то еще.

— Второй телефон — моего друга Павла… в общем, если что — он вместо меня…

— Вы что, умирать собрались?

— Умирать нам рановато, — пропел и подмигнул ей Никишин.

Старшина, к несчастью, ошибся…

Ранним прохладным утром, когда родители собирали детей в школу, на обитателей коммуналки обрушилась, как снежная лавина, весть. Убили старшину!

Его нашли дворники, недалеко от дома, под аркой проходного двора. Тело Ярослава обнаружили в полусидячем положении. Как будто он, уставший, присел, да так и заснул, не дойдя до теплой постели.

— Смотри, мужик, видимо, крепко набрался. Давай разбудим, простудится ведь.

Когда дворники попытались поднять тяжелое тело, оно распласталось у них под ногами. Перевернув тело, они в страхе отпрянули назад.

Под левой лопаткой, аккурат в районе сердца, торчал большой гвоздь «двухсотка». Кто-то очень сильный, подкравшись сзади, резким ударом натренированной ладони вогнал его в сердце старшины.

Один из дворников бросился на улицу, нещадно свистя. Уже посиневшее лицо старшины было спокойным и как будто удивленным. Крови нигде не было. Даже под торчащей шляпкой гвоздя.

Убийство милиционера в те годы считалось особо тяжким преступлением, за которое полагалась смертная казнь. Тело старшины увезли в морг. Сыщики с собакой обошли все близлежащие дворы, но на след убийцы не вышли.

Старшину похоронили со всеми почестями, положенными орденоносцу и фронтовику. Друзья по угрозыску поклялись найти бандитов и отомстить.

На поминках, на которые никого не приглашали, но все жильцы собрались, выпили за упокой души раба Божьего Ярослава, погоревали сообща, женщины поплакали, да и разошлись по своим жилищам.

Уже через два дня муровцы получили сведения, что старшину «приговорили» домушники, сидевшие за ограбление дома Пашенной. Через неделю арестовали исполнителя по кличке «Верзила», у которого при аресте и обыске нашли трофейный нож «Solingen», принадлежавший старшине. На правой ладони, которая больше походила на совковую лопату, удивленные следователи обнаружили мозоль сантиметровой толщины, видимо специально натертую для подобных дел.

«Верзила» до суда не дожил. Судмедэксперт МУРа констатировал, что смерть наступила в камере, ночью, в результате неосторожного падения с верхней шконки во время сна. Несчастный упал головой вниз, сломал шею и был таков.

Муровцы свято блюли закон «око за око, зуб за зуб».

Смерть Ярослава потрясла Галю. Она понимала, что его больше никогда не будет. Не будет уроков английского, длинных бесед за чашкой чая. Не будет ощущения каких-то токов, идущих от него к ее телу.

Но сердце не могло это принять. Оно ныло, не переставая, с первой секунды, когда она услышала за дверью нервный крик — старшину убили!

Она села около окна и так и просидела несколько часов, закрыв рот руками. Она не плакала. Это была первая в ее жизни смерть близкого человека. Она чувствовала прикосновения ладони матери к ее плечу, видела шевелившиеся губы, но ничего не слышала. Она не могла ни есть, ни пить. Внутри все сжалось и омертвело.

Она не пошла на похороны — не хотела видеть его мертвым. Она так его и запомнила — внимательно смотрящим ей в глаза, держащим в руках гнутую алюминиевую армейскую кружку с чаем, с которой он никогда не расставался.

Что значил для нее этот, как потом оказалось, ее первый учитель жизни, она поняла только после его смерти. Когда его не стало. Так тонущий человек, захлебываясь, вдруг осознает, что без воздуха он не проживет и нескольких минут. Галя еще несколько месяцев мысленно продолжала беседовать со старшиной, когда ей нужно было посоветоваться.

После поминок вещи старшины из его комнаты постепенно стали расползаться по соседям. Галя взяла себе на память англо-русский словарь под редакцией Миллера, который и сейчас стоит на видном месте в ее библиотеке. Его страницы до сих пор пахнут махоркой, обгоревшие углы твердой обложки свидетельствуют о перенесенном пожаре. Стоящие рядом на полке книги с золотым тиснением терпят соседство пришельца из России, не в силах от него отодвинуться.