Мадам Гали -2. Операция «Посейдон»

Глава 9. Куплю секреты. дорого. Тел. 224-71-26 [6]

Вскоре Гали позвонил Анатолий Барков и, приветливо поздоровавшись, спросил:

— Где пропадаешь? Мы о тебе помним. А ты? Надо встретиться, кое-что обсудить.

— Хорошо. Когда и где? — спросила Гали.

— Встреча там же, — ответил он. — Завтра, в одиннадцать.

Тогда она не догадывалась, что скоро, вместо симпатичного «дяди Вити» и этого «человека в футляре», появится новый куратор, которого она со временем будет считать едва ли не сводным братом. Ну, или, по крайней мере, тем человеком, которому к лицу определение «мой добрый ангел-хранитель».

Гали всегда хотела, чтобы у нее был старший брат.

Еще совсем малышкой, она часто дергала маму за подол и спрашивала, когда родители приведут ей братика. Софья Григорьевна отшучивалась.

Превратившись в 17 лет из гадкого утенка в красивого лебедя, Гали еще острее стала ощущать отсутствие рядом сильной руки брата, который защищал бы ее от обидчиков. После очередной стычки с арбатскими приблатненными она находила какой-нибудь уединенный угол во дворе, садилась на скамью или просто на пенек, закрывала глаза и представляла, как ее братик почти двухметрового роста вышибает дух из обидчиков. Она просто сидела с закрытыми глазами и смотрела фильм, действие которого разворачивалось само по себе, без ее режиссуры. Брата она представляла так четко и ясно, что иногда ей казалось, что он существует на самом деле, только сейчас куда-то уехал. Как ни странно, но после таких фильмов ей становилось гораздо легче на душе.

По мере ее взросления образ брата незаметно трансформировался в молодого мужчину: сильного, смелого, гордого, мудрого, доброго, все понимающего, все прощающего.

Это был, скорее, не конкретный человек, а собирательный образ мужского начала. Это был ее любимый, ее защитник. Он мог проходить сквозь стены, летать по воздуху, плавать как рыба под водой, бегать ночью по горным тропам. Он, конечно, был умнее ее, и она с радостью признавала его превосходство над собой. Она искала его всю жизнь…

Впервые встретившись с Анатолием Барковым, Гали поразилась его внешнему сходству с воображаемым братом.

Боже мой, как это было давно! Сейчас, по прошествии стольких лет обитания на Западе, она не переставала благодарить судьбу за него.

Немногие играли в ее жизни значимую роль. Гали вспомнила ненавидевшего бандитов Ярослава, сотрудника Московского уголовного розыска, потом первых кураторов с Лубянки 14. С ними она чувствовала себя напряженно, невольно торопила время, когда встречалась на явках. А Барков, казалось бы, без особых усилий сразу расположил ее к себе. Скорее всего, сработало его сходство с придуманным братом.

С Барковым было все по-другому. Прежде всего, с ним было интересно. Обсудив на очередной встрече оперативные вопросы, они начинали говорить «за жизнь». Видимо, он находил время для чтения художественной и научной литературы. Делал какие-то выписки в блокнот, который носил с собой, и иногда читал их Гали. Прочитал на английском языке Яна Флеминга, Харолда Робинса и других модных в то время писателей. Потом Анатолий увлекся психологией и религией. Правда, как он объяснял Гали, к религии он относился как к тысячелетнему опыту управления огромными массами людей. Его это очень интересовало.

— Слушай, — наставлял он Гали, — и запоминай.

Анатолий начинал читать из блокнота:

— «Хорошими людьми называются те, которые умеют скрывать свои дела и мысли. Но если такого человека обнять, приласкать и выспросить хорошенько, то из него потечет, как гной из проколотой раны, всякая неправда, мерзость и ложь». Жутко, но похоже на истину. А вот еще интересная мысль: «И у воров есть друзья, и у грабителей есть товарищи, и у лжецов есть жены, которым они говорят правду». Вот видишь, основы агентурной работы были описаны еще в библейских книгах.

Мысленно Гали вновь перенеслась в Москву, на этот раз в мастерскую художника Хмельницкого.

Хмельницкий, проснувшись около 11 часов утра, соображал, отчего ему так плохо. Поначалу решил, что крепко перебрал вчера. Но, наконец, понял, что дело в другом. Никакое похмелье, даже самое страшное, не шло в сравнение с катастрофой, которая произошла.

Все мгновенно стало черным: и картины на стенах, и мольберт, из-за которого внезапно потянуло ветром — было широко раскрыто окно — и даже чистая белая сорочка, висящая на венском стуле.

«Черт, но ведь можно что-то сделать еще, — думал он, — надо поговорить с ней. Так не бывает, чтобы все рухнуло в одно мгновенье».

Зазвонил телефон. Он бросился к столу и сорвал трубку.

— Гали, Гали, это ты?

Но звонил Слава Трубецкой, замечательный график, живший в Ясенево. Кажется, они договаривались о чем-то на сегодня.

— Заходи, — коротко бросил Хмельницкий, — а то я за себя не ручаюсь. Узнал номер?

— Какие мы нежные, — пробасил Слава. — Ничего, я нарисую несколько бутылок портвейна. Пока.

— Номер телефона узнал? — этими словами Хмельницкий встретил друга.

— Конечно.

До прихода приятеля Хмельницкий успел принять душ и сварить кофе. Потом рассеянно ходил по мастерской, точно что-то искал, но никак не мог найти.

— Сам-то ты как? — спросил он гостя, заглядывая под стол. Тот, ни говоря ни слова, достал из портфеля две бутылки «Столичной».

— Это лучше, — согласился Хмельницкий.

— Ты что-то ищешь?

— Да так, — с отрешенным видом ответил Хмельницкий. — Галкину заколку.

— Это плохо, — констатировал Слава.

— Не знаю, — признался Хмельницкий, поднимая стакан.

— Да пей скорей, — торопил гость, — а то накроет…

Хмельницкий медленно тянул «Столичную», точно боясь пролить хоть каплю.

— Надо повторить, — сказал он, — тогда все обойдется. Она вернется, я точно знаю… Ну, за тебя. Хорошо, что пришел. Несколько минут они молчали.

— Ну, как, ожил? — спросил неожиданно заботливый график. — Нельзя же так…

— Можно, — ответил Хмельницкий, — потому что она сидит во мне, понимаешь? Не знаю, как тебе это объяснить… Это какое-то безумие, но сидит — и все.

— Да с другим она кувыркается, — усмехнулся Вячеслав, — в том-то и дело. Разлюбила — и все. Я, кстати, чувиху для тебя подобрал — закачаешься. Не хуже этой Настасьи Филипповны. Просто ангел в натуральную величину…

— Это как? — удивился Хмельницкий. — Объясни.

— Увидишь — поймешь, — ответил Трубецкой.

— Это меня не утешит, — ответил Хмельницкий, — разве что, наоборот.

— Слушай, она тебя что — загипнотизировала? Ни хрена не пойму.

— В этом что-то есть, — согласился Хмельницкий. — Но не все… Номер телефона раздобыл? Где она?

— У француза, — пожал плечами график.

— Слава, диктуй номер.

Хмельницкий понятия не имел, что он скажет Гали, не думал и о том, надо ли звонить вообще. Он не считал, что она изменила, это «Шляхтича» волновало меньше всего. Виноват был он сам, и чувствовал это он сейчас всем своим существом. Когда «огненная вода» закончилась, Трубецкой, изрядно опьяневший, поехал отсыпаться к своей подруге. Игорь решил позвонить Гали.

— Привет, Гали, — произнес он довольно спокойно, сам себе удивляясь, — это Игорь.

— Игорь? — спросила она. — Какой Игорь?

Голос был веселым, звенящим, летним, точно она сидела под яблоней.

— Хмельницкий, — ответил он почти равнодушно.

— Привет, Игорь, — тем же голосом ответила она, — как ты узнал мой телефон?

— Какая разница, — он старался говорить так же как она, весело и просто.

— Не надо, Игорь, звонить сюда. Нельзя, понятно?

— А куда можно? — спросил он. — Мне нужно тебя увидеть.

— Зачем? — спросила она. — Мишеля нет дома, ты ведь знаешь, кто это, раз тебе известен мой номер. Я могу ответить на все твои вопросы. По-моему, слышимость превосходная. А разговор долгим не будет.

— Приезжай ко мне в мастерскую, Гали, а то я сам к тебе приеду. Я тебе серьезно говорю. Мне терять нечего.

— Вот как, — фыркнула она, — хорошо, я приеду сейчас же. Но ты мне пообещаешь, что забудешь меня и этот телефонный номер.

— Этот телефонный номер — да, а тебя — никогда.

— Черт с тобой. Я приеду.

— Когда тебя ждать? Ты же все врешь.

— Я приеду через час, — ответила она. — Ты уже с утра на взводе?

После этого вопроса она положила трубку, не дожидаясь ответа.

Гали вошла, бросила пальто, сначала побродив по мастерской, думая, как это сделать наиболее эффектно. Потом села на венский стул, как-то издевательски положив ногу на ногу. Острый французский каблук, безупречная серая блуза с белоснежным воротником, красивые продолговатые серьги.

— Ты что-то хотел спросить?

— Да, — начал Игорь, не понимая, кто у кого в гостях. — Ты меня любишь?

— Нет, — холодно улыбнулась она, — я могу идти?

— Нет.

— О, ты мне подражаешь. Как это трогательно. Есть еще вопросы?

— Да. Что-то не сходится. Я тебе не верю. Этого не может быть.

— Отчего же? — как-то по-детски улыбнулась она. — Диспозиция такова. Я встретила другого мужчину. Он молод, красив, умен, богат. Это, конечно, дело десятое. Но появился в нужное время в нужном месте. Когда мне было необыкновенно трудно.

— А как же мы с тобой…

— Все имеет начало, имеет и конец.

— Когда ты исчезала и надолго, мне тоже встречались женщины… хм… горячие и холодные… Но это ничего не значило.

— Да что ты, — улыбнулась она, — как это здорово…

— А ты не гордись. Это я тебя люблю, а не ты меня. Чуешь разницу?

— Я тебя никогда не любила, — гостья встала, — мне с тобой просто было хорошо… и все.

— А ты садись, — спокойно предложил Хмельницкий. — Я должен понять, что с нами произошло. Иначе я сойду с ума.

— Вряд ли, — ответила она, — потому что все довольно-таки банально. Не сойдешь. От этого не умирают. Сейчас ты услышишь развернутый ответ. Конспектировать будешь? Итак, когда я познакомилась с тобой, и мы резвились всю ночь, я жила с Бутманом. Деньги, связи, крыша над головой, универсальное образование, которое он мне дал… Но!

Хмельницкий поискал глазами бутылку «Столичной», которую перед уходом Славки спрятал то ли за мольберт, то ли засунул в карман пальто, которое висело около двери.

— Я умерла бы со скуки, Игорь, если бы жила только с Бутманом. Поэтому появился ты, молодой, красивый, умный, необыкновенный.

— Это правда?

— Что правда? О тебе? А ты сам не знаешь?

— А потом появился Мишель, молодой, как Игорь, богатый, как Бутман.

Хмельницкий встал и пошел за бутылкой, которая все-таки оказалась за мольбертом.

— Не увлекайся, — менторским голосом произнесла Гали, неизвестно что имея в виду. — Но Мишель как мужчина меня почти не интересует, ты понял? Дело в том, что тебя устраивала та ситуация. А когда после ареста Бутмана, великого и ужасного, из-за которого мы с тобой не могли постоянно быть вместе, я пришла к тебе, ты что сделал? Ты согласился ждать. Это же финиш, Игорь. А ты говоришь — Мишель.

— За тебя, — мрачно произнес Хмельницкий и выпил. — Через пару-тройку лет я буду зарабатывать не меньше, чем твой Бутман… Да больше. Для тебя! Нужда — это не так страшно, как может показаться.

— Нет, Игорь, я знаю, что такое нищета. Ты был у меня на Арбате? Ага. А посему разговор закончен.

— Это вряд ли.

— Пока, мне уже пора. Да, напоследок, я тебя умоляю — не надо вешаться…

Хмельницкий открыл перед ней дверь, не говоря ни слова. Гали молча вышла, он подумал о чем-то и оставил дверь полуоткрытой… А вдруг вернется…

Мастерскую тут же просквозило свежим ветром, полетели листы с эскизами, на одном из них мелькнул чудесный профиль Гали, на другом — она же, обнаженная, выбирающаяся из ванной, голова вполоборота, лукавая улыбка, позвонки на изящно изогнутой спине и великолепная античная задница…

«Навсегда, — подумал Хмельницкий. — Надо попросить Трубецкого, чтоб пушку достал. Вешаться или резать вены не хочется. Легче, по крайней мере, застрелиться». Но до этого дело не дошло. Славка появился минут через сорок.

— Была? — спросил он, увидев, что приятель сидит на полу перед акварелью, на которой изображена Гали, совершенно нагая, но в шляпке, стоящая по колено в прозрачной воде.

— Стильно, — похвалил приятель, точно в первый раз увидев этот этюд. — Пусть она теперь это покупает у тебя. Это вы с ней где?

— Это мы с ней — нигде, — ответил Хмельницкий.

— Да ты что, изорвать это собрался?

— На кой? — спросил Хмельницкий. — В общем-то, это не она. Как я сегодня понял. А она никогда не существовала.

— Ты прав, — усмехнулся Трубецкой.

К вечеру жара начала спадать… Лишь тогда Кнут Скоглунд заметил, каким тропическим зноем встретила его Москва. Его била нервная дрожь, и противный липкий холодный пот струился между лопаток. Пограничный контроль при выезде из Норвегии, двухчасовой перелет в Боинге, погранконтроль в Шереметьево… Встреча в аэропорту, путь до квартиры Йоргенсена… Все это время Скоглунда не оставлял страх, который он физически чувствовал где-то в области солнечного сплетения.

Только сейчас, в номере гостиницы «Россия», избавившись от «Посейдона», он смог расслабиться. Словно внезапно отпустила холодная и шершавая рука, сжимавшая его мошонку в кулаке несколько часов. Кнут упал в жесткое гостиничное кресло и, наконец, получил возможность немного передохнуть и собраться с мыслями: «Я сделал это! «Посейдон» в Москве! Фортуна, похоже, поворачивается, наконец, ко мне лицом. «Морской бог» по воздуху доставлен в Москву и надежно спрятан от длинных рук КГБ. Какой же я молодец, что взял Руна. Лубянка, оказывается, тоже допускает ляпы. Проморгала на КПП такую добычу. Будем считать, что первый раунд я выиграл, но главное все еще впереди — надо выгодно продать «Посейдон».

Глубоко в душе Кнуту было жалко расставаться со своим детищем. Это, действительно, был его ребенок, которого он замыслил, родил, научил его слышать за десятки миль едва различимые шумы советских атомных лодок. А теперь… продает чужим людям. Ладно чужим — своим злейшим врагам — коммунистам. В такие минуты он чувствовал себя подонком и мерзавцем. Ему становилось страшно, и он мечтал по мановению волшебной палочки оказаться дома в постели, под теплым бочком дорогой женушки. Вдыхать волнующий запах ее тела, уткнувшись носом в подмышку.

Впрочем, долго рассиживаться было нельзя: скоро должен подойти Рун, чтобы вместе спуститься на ужин, а ведь еще нужно успеть принять душ… Скоглунд надеялся, что струи горячей воды окончательно смоют все тревоги, страхи и усталость с его тела и души. Мылся он долго и с удовольствием. Сначала чуть ли не кипятком, чтобы мышцы распарились и расслабились — только тогда их покинет судорожное напряжение… Сполна насладившись теплом и паром, Кнут охладил воду до комнатной температуры, и прохлада вернула его телу бодрость. Открылось второе дыхание: он снова чувствовал себя победителем, авантюристом, охотником за приключениями и шальными деньгами, а не жертвой, дичью, спасающейся от гончих собак. Впереди его ждал вечер в столице коммунистического мира. Дожидаясь приятеля, Кнут механически переключал каналы телевизора, не понимая ни слова по-русски. Своим зрителям Кремль показывал, как разливают сталь, как муж встречает с цветами жену из роддома, как ремонтируют комбайны, как собирают пшеницу. На другом канале он увидел, как восторженно встречают советскую атомную подводную лодку, возвратившуюся после длительного похода. Но Руна все не было…

Кнут одновременно и радовался, что взял Руна в дело, и жалел об этом. Да, этот юноша был отличной «подстраховкой»: взял на себя опасную роль «курьера», перевозящего через границу «Посейдон». Вывел на дипломата, надежно спрятал документацию — да так, что и сам «сторож» даже не догадывается, какой опасный клад будет держать в своем сейфе. Да и просто, как-то спокойнее, что он не один. Рядом товарищ, понимающий его с полуслова.

Но… бесшабашность Руна могла поставить под смертельный удар деликатное дело, приведшее их в Москву. По своему жизненному опыту Скоглунд знал, что трусость бывает разных видов. Сам он считал себя трусом «глубинным»: ему удавалось загонять куда-то свой страх, а внешне сохранять невозмутимый вид и даже совершать смелые поступки. Руна он тоже считал трусом, его трусость была на поверхности. Решившись на рискованное предприятие, Рун чувствовал и вел себя, как мальчишка, ввязавшийся в опасную, запрещенную родителями игру, не думая о возможных тяжелых последствиях.

«Да где его носит, черт подери? Он что, утонул в ванне?» — раздраженно процедил сквозь зубы Кнут, но тут же подумал, что это отнюдь не худшая неприятность, в которую беззаботный Рун может влипнуть и втянуть его самого. «Еще не хватало, чтобы он здесь вздумал «отрываться». Пора бы промыть мальчишке мозги»… Кнут вышел и постучал в дверь соседнего номера, где разместился приятель. Тишина… «Ну, куда его еще могло понести? Мы же договорились… — с раздражением подумал Кнут. — Но ничего не поделаешь, придется его терпеть».

С этими невеселыми мыслями Кнут спустился на лифте вниз, где и обнаружил Руна, мило беседовавшего с неким смуглым красавцем в дальнем углу холла. Даже у самого неискушенного стороннего наблюдателя не возникло бы сомнений в ориентации сего прекрасного юноши: взгляд карих глаз — с томной поволокой, черные, живописно уложенные кудри обрамляют смазливое личико…

Подойдя, Скоглунд с такой силой сжал локоть Руна, что тот чуть не вскрикнул.

— Ты что?! Мне больно! Ты мне посадил синяк, — обиженно заныл Рун. — Что я такого сделал?

— Какого… тебя понесло вниз? — прошипел Кнут. — Ведь я ждал тебя в номере! Мы же договорились!

— Может быть, ты ревнуешь? — съехидничал Рун.

— Идиот, — выругался Кнут, прибавив еще парочку самых крепких норвежских выражений.

— Но что я такого сделал, Кнут? — Рун все еще не понимал причину такой вспышки. — Извини, что задержал тебя, но… Ты знаешь, когда мы получали ключи на reception, он на меня так посмотрел, что у меня голова закружилась… Дима пригласил меня в знаменитые московские бани — Сандуновские, кажется!

— Я тебе покажу сейчас такие бани, что тебе и без них жарко станет. Я тебя взял в Москву для дела, а не для развлечений. А что если о твоих проделках узнает русская полиция? У них очень строгие законы о гомосексуализме. Захотел в тюрьму, в Сибирь?

— Русская полиция? — Рун деланно рассмеялся. — Я — гражданин европейского государства. Сам подумай, решится ли кто-либо посадить родственника, пусть и дальнего, королевы за то, что у него на родине и преступлением-то не считается?

— Ты что, родственник английской королевы? Или племянник президента США? — съязвил Кнут. — Не преувеличивай свою значимость, Рун. Но и не преуменьшай. Мы сюда не развлекаться приехали. За нами уже в аэропорту наблюдали десятки глаз, хоть мы их и не видели. Ты уверен, что этого черноокого красавца тебе не подставили? В Сибирь тебя, конечно, не пошлют, но пару дней в камере полицейского участка подержать могут и немедленно сообщат в наше посольство.

— И что? Это будет очень интересный опыт…

Новый знакомый Руна, чувствуя по интонациям, что обстановка накаляется, решил потихоньку улизнуть. Рун проводил его долгим взглядом.

— Да, это будет очень интересный опыт, — продолжал Кнут «разъяснительную беседу». Он стремился припугнуть Руна, чтобы приятель держал себя в рамках во время их визита в Москву. — Ты знаешь, как относятся к геям представители русского «дна»? В тюрьме ты будешь парией, обреченным на унижения, издевательства… Представь себе, что тебя посадят в камеру человек на десять, и каждый вечер тебя будет насиловать десяток убийц, воров, садистов… Уродливых, беззубых, сифилитиков.

— Кнут… Ты… ты… хочешь меня запугать… — заикающимся голосом выдавил побледневший Рун. — Успокойся, я буду очень осторожен.

— Да, мальчик мой. Ты будешь очень осторожен, — процедил Кнут, — а то мне придется самому оторвать тебе яйца прежде, чем до тебя доберется полиция и КГБ!

— Да что ты взъелся? — взвизгнул Рун. — Ведь ничего еще не произошло. Хватит, давай оставим это… Пойдем лучше ужинать.

— Еще один шаг без моего ведома, и ты возвращаешься домой, — резюмировал Кнут, отпуская, наконец, руку Руна.

Ужин прошел в напряженном молчании. Рун время от времени украдкой вертел головой, как будто выискивая кого-то. «Да, горбатого могила исправит… Черт меня дернул с ним связаться, — раздосадованно, но уже беззлобно подумал Кнут, — но я ему не дам влипнуть в историю!»

Утром следующего дня Скоглунд уже звонил в дверь квартиры на Краснопресненской. Бронштейн встретил гостя радушно, хотя он не испытывал благодарности к Скоглунду за то, что тот заварил эту кашу. Силы ему придавала мысль о том, что страна получит ценную информацию, которая пригодится нашим военным. А он является одним из участников этой операции. Несмотря на все это, Самуил Моисеевич остался верен традициям гостеприимства. Скоглунда ждал накрытый стол. Так как Самуил Моисеевич обходился без хозяйки, «званый обед» он, естественно, соорудить не смог, что с лихвой компенсировал обилием закусок. Вокруг бутылки «Посольской» и бутылки армянского коньяка теснились тарелочки с дефицитными шпротами, крабами, икрой и печенью трески, а «национальный колорит» придавали соленые огурцы, квашеная капуста и маринованные опята. Когда гость и хозяин опрокинули по первой, в квартире появилось новое лицо.

— Алексей Митрофанович, специалист Министерства обороны, — представил Бронштейн невысокого человека с проседью в густых темно-русых волосах. — Кнут Скоглунд, наш норвежский коллега.

Скоглунд и Алексей Митрофанович пожали друг другу руки. Все трое за столом бегло говорили по-английски.

— Вы имеете дело с сонарами? — поинтересовался Скоглунд, сразу переходя к делу.

— Да, вы правы, — ответил Алексей Митрофанович. — Я занимаюсь электронными системами защиты береговой линии и станциями раннего обнаружения подводных лодок противника.

От алкоголя Алексей Митрофанович вежливо, но решительно отказался.

— Может быть, после разговора, — предложил он.

— Самуил Моисеевич сообщил нам, что вы хотите предложить нам какую-то систему, предназначенную для обнаружения подлодок. Если это так, то я готов вас внимательно выслушать. Я хочу с самого начала предупредить вас, что наша встреча имеет неофициальный, и что особенно важно, конфиденциальный характер. Любые сообщения о ней в западных средствах массовой информации мы будем отвергать самым решительным образом.

— Надеюсь, — продолжал Алексей Митрофанович, — вы понимаете, что я представляю серьезную организацию, которая имеет богатый, полувековой опыт… неофициальных торговых сделок с оружием. Чем вы можете подтвердить свое авторство?

Скоглунд чуть не поперхнулся. Ему даже в голову не приходило, что надо будет кому-то доказывать, что он «отец» «Пойседона».

— У меня нет никаких официальных бумаг с печатями и подписями, свидетельствующих о моем авторстве. Уж не намекаете ли вы на то, что я должен получить такую бумагу в моем посольстве? — он деланно рассмеялся.

— Нет, конечно, я не об этом. Нам довольно часто посредники предлагают купить чужие секреты, которые после проверки ничего общего с секретами не имеют.

— Нет, здесь нет никаких посредников с моей стороны. Я — автор, и в этом вы скоро убедитесь.

— Хорошо. Так что вы хотите от нас?

— Я… я предлагаю вашей стране приобрести новейшую систему обнаружения подводных движущихся объектов в территориальных водах. Система имеет широкий диапазон применения — она способна идентифицировать как подводные, так и надводные суда, определять их скорость, тоннаж и многое другое. «Посейдон» хорошо видит, вернее, слышит большие косяки рыб. Максимальная дальность действия — 150 миль. Но и вероятность ошибок здесь увеличивается. Это вам, надеюсь, понятно.

— Кто был заказчиком системы?

— НАТО.

— Ради чего, простите, вы рискуете своей головой, предлагая ее нам?

— Money, money…

— Сколько вы за нее хотите?

— 500,000 $ — он написал цифру на листке бумаги (в те времена это были довольно большие деньги).

— Скажите, Кнут, — Алексей Митрофанович назвал его по имени, придавая беседе доверительность, — только ли материальные соображения подвигли вас на то, чтобы предложить свои услуги Советскому Союзу?

— Я думаю, в данном случае для покупателя важна эффективность и боеспособность «Посейдона», а не мотивы его создателя, — отрезал Скоглунд.

— Вы ошибаетесь, Кнут, — невозмутимо продолжал Алексей Митрофанович. — Конечно же, качество ваших разработок имеет главную ценность. Однако, исходя из интересов обороноспособности СССР, мы не можем пойти на такой шаг, не доверяя полностью автору системы. Поэтому-то нам так важна ваша откровенность.

— Что ж, это вполне объяснимо, — согласился Скоглунд. Он понял, что от въедливого русского ему легко не отделаться, и решил дать ему себя «прощупать». — Я готов вполне откровенно ответить на ваши вопросы.

— Так что подвигло вас на этот поступок? — продолжал Алексей Митрофанович. Из его дальнейшей речи Скоглунд понял, что вопрос был почти что риторическим. — Насколько я знаю, вы в юности сочувствовали левому движению. А ваш друг и спутник, Рун Киркебен, даже состоял в одной из ультралевых партий. Прежде чем… — он сделал паузу, подбирая наиболее корректные слова для характеристики «личностного развития» Руна, — прежде чем заразился упадническими, декадентскими настроениями.

— А вы неплохо информированы для простого ученого, — съязвил Кнут. Он уже начал сомневаться в ведомственной принадлежности этого человека.

— Да, нам не безразлично, с кем мы вступаем в неофициальные отношения, — невозмутимо парировал Алексей Митрофанович, — к тому же от советского ученого требуется гражданская ответственность. А уж тем более, от ученого, работающего на оборону страны в условиях противостояния с агрессивными капиталистическими блоками. Итак?

— Это был юношеский максимализм, — легко открестился от своего левацкого прошлого Кнут. — В двадцать с небольшим утопии кажутся привлекательными, однако более или менее удачная адаптация в обществе излечивает нас от иллюзий. Синица в руке лучше журавля в небе, а собственное благополучие сегодня куда приятнее счастья всего человечества в неопределенном светлом будущем.

— Однако, насколько мы с Самуилом Моисеевичем знаем из ваших же слов, — смягчив тон, который, впрочем, не менял жесткости смысла речи, продолжал Алексей, — вы адаптировались в буржуазном мире отнюдь не так удачно, как вам бы того хотелось. Если в юности вы были осведомлены о несовершенстве и бесчеловечности капитализма лишь в теории, то совсем недавно вы почувствовали это на собственном опыте.

— Да, это так… — нехотя протянул Скоглунд, — юношеские идеалы отчасти сохранили для меня свое обаяние. Но я пацифист и политикой не интересуюсь.

— Тогда давайте от политики перейдет к технике. Вы же, надеюсь, приехали в Москву не с пустыми руками? Не могли бы вы ознакомить меня с принципиальной схемой «Посейдона» и его основными тактико-техническими данными?

Скоглунд, извинившись, спросил, можно ли воспользоваться туалетом. Хозяин проводил гостя и включил свет в туалете и в ванной комнате. Вернувшись, Скоглунд достал из кармана пиджака какие-то кальки и, за неимением свободного места на столе, разложил их прямо на полу. Алексей Митрофанович, надев очки, ползая на четвереньках, принялся их изучать, удивляясь про себя легкости, с которой иностранец их выложил.

Норвежец буквально впился глазами в русского специалиста по сонарам, отвечая, не задумываясь, на все его вопросы. Только в двух случаях Кнут ушел от прямых ответов. Наконец, удовлетворив свое любопытство, Алексей Митрофанович сел за стол и выпил рюмку коньяка за успех переговоров.

— Сегодня же я доложу руководству о вашем предложении и содержании нашей беседы, господин Скоглунд, — перешел он на официальный тон. — Надеюсь, вы понимаете, что такие дела не делаются за один день? Но, если партнеры по переговорам идут друг другу навстречу, все можно решить гораздо быстрее. Я позвоню вам в гостиницу через пару дней. Желаю удачи и до свидания.

— Я провожу вас, — предложил Самуил Моисеевич.

Как только за ним закрылась дверь, Скоглунд бессильно опустился в кресло, налил себе полную, до краев, рюмку водки и залпом выпил.

— Не забывай закусывать, Кнут. Иначе водка сыграет с тобой злую шутку, — предостерег его Самуил Моисеевич, подкладывая ему на тарелку квашеной капусты.

— Злую шутку, говоришь? Да со мной не только водка шутки шутит! — самообладание покинуло Кнута. Он резко встал, подошел к Бронштейну и, пристально глядя ему в глаза, требовательно спросил:

— Что это за человек? Кого вы привели на встречу?

— Специалиста, — спокойно ответил Самуил Моисеевич. Несмотря на преклонный возраст и безобидный вид, он хорошо владел собой в острых ситуациях.

— Какой он, к черту, специалист? — распалялся Скоглунд. — Да он ни черта не разбирается в нашем деле! Я ему показал чертежи излучателей небольшой мощности 10-летней давности, а он принял их за суперсистему «Посейдон»!

— Специалист, который должен был приехать, в последний момент почувствовал себя плохо, у него резко поднялось давление, и потом, он очень слабо говорит по-английски, — мгновенно придумал Бронштейн. Вот теперь и он начал нервничать, испугавшись, что приятель заподозрит его в нечестной игре. — Кнут, что ты от меня хочешь?

Кнут вытер платком вспотевший лоб. Первый день переговоров, можно считать, прошел впустую: а что еще было ожидать от этих русских? Самуил Моисеевич тяжело встал с кресла, потер вдруг занывшую поясницу ладонью: «Пойду сварю свежий кофе», — и вышел на кухню. Ему нужно побыть одному и подумать, как вывернуться из неприятного положения. «Что они там, на Лубянке, совсем охренели? Кого же они прислали? Что же во всей Москве ЧК не смогла найти нужного специалиста? Ну и дела…»

— Успокойся, Кнут. Поешь, выпей, — мирно начал Самуил Моисеевич. — Сам понимаешь, такие сделки не совершаются при первой же встрече. Ты слышал, я говорил по телефону? По поводу замены мне позвонили позже, когда вы уже начали переговоры. Не удивляйся, мы же не немцы, а русские, поэтому в начале любых дел у нас часто бывают такие накладки. Но если дело доходит до серьезного — надежнее нас вряд ли ты где еще сыщешь.

— Я надеюсь, в следующий раз у настоящего специалиста найдется для меня время! — процедил Скоглунд, но совету Бронштейна «ешь, пей» все-таки последовал. Расстроенный Кнут решил, что этот день еще может спасти ужин в хорошем ресторане. Он позвонил в номер Руна — ему ответили лишь длинные гудки. Ему сейчас очень захотелось, чтобы Рун оказался рядом с ним. Какой-никакой, но он все-таки мог подставить плечо в тяжелую минуту.

Во дворе дома, где проходила встреча продавца, посредника и покупателя, перед открытым люком стоял неприметного цвета «Рафик», окна которого были замазаны серой краской. Надпись на борту — «ремонт городской телефонной сети» маскировала людей с Лубянки, вслушивавшихся в ход беседы. Когда Скоглунд зашел в туалет, автоматически включилась миниатюрная телевизионная камера, спрятанная в цоколе плафона.

— Включай на запись, — тихо сказал один из «ремонтников».

Кнут снял пиджак, аккуратно отделил подкладку на липучках, спрятал какие-то документы, которые он вынул из кармана брюк, и привел пиджак в нормальный вид.

— Смотри, какой хитрец, организовал тайник у себя в пиджаке. Звони в оперативный штаб, опера должны узнать об этом немедленно.

Рабочий день давно закончился, но Николай Соболев все еще сидел в своем кабинете. Впрочем, когда ведешь такое дело, понятия «начало» и «конец» рабочего дня становятся весьма условными. Соболев внимательно перечитал рапорт майора Леонида Никитенко, встречавшегося со Скоглундом под легендой «специалиста по сонарным системам НИИ Минобороны».

Задачей Никитенко было оценить значимость материалов Скоглунда и определить основу возможной в перспективе вербовки иностранца. Впрочем, основа вербовки проглядывалась уже из агентурного сообщения «Ихтиандра»: обида, корысть. А после предложения Советскому Союзу «Посейдона» к этому «букету» добавится еще и страх. А вот оценить значимость материалов Скоглунда было куда труднее: ничего стоящего он так и не показал. Бронштейну удалось прочесть лишь краткую характеристику системы. К тому же, норвежцу, видимо, удалось «раскусить» спеца: сонарные системы оказались слишком «высокими эмпиреями» даже для выпускника Бауманского института.

«Ишь, какой хитрец! — сокрушался Соболев. — Проклятый норвежец подсунул тазик вместо сковороды!» Ему очень не хотелось идти на доклад к руководству, но промедление тоже было смерти подобно. Набравшись духу, Соболев поднял трубку прямого телефона с начальником отдела и поднес ее к уху. «Заходи, — услышал он знакомый голос с характерным грузинским акцентом, — я давно тебя жду». Соболев, как настоящий руководитель, всю вину за неудачное начало операции взял на себя. На Лубянке в те времена считалось крайне неприличным для руководителя любого уровня подставлять своих подчиненных под удар высшего руководства. Получив положенный нагоняй, Соболев, вернувшись в свой кабинет, хлебнул остывший чай из стакана и задумался.

«Что ж, надо готовить к встрече настоящего специалиста — уже успокоившись, размышлял Соболев. — Пусть и армейские ребята внесут свою лепту в общее дело. Нужно послать запрос в НИИ Минобороны с просьбой подготовить специалиста, который занимается аналогичными системами, конечно, лучше если это еще и агент «особого отдела». Его размышления прервала Таисия Сергеевна — секретарь отдела, которая принесла объемистую папку с почтой.

— Что ты такой расстроенный, Коля? — Таисия Сергеевна, проработавшая в управлении секретарем двадцать пять лет, несмотря на звания и должности всех звала по именам, и никто на это не обижался. — Ходил на «ввод шершавого»? — сочувственно спросила она.

— Да еще какого, — тяжело выдохнул Соболев.

— Ничего, не тушуйся, — она подошла к нему и положила ладонь на плечо, — еще до генерала дослужишься.

— Твоими устами да мед пить, — подобрел Соболев. — Ты мне лучше скажи, есть сводки наружного наблюдения по норвежцам?

— Я их положила сверху. Желаю тебе удачи в этом деле, — и она спокойно вышла.

«По сведениям бригады наружного наблюдения, кейс постоянно находится в квартире атташе по науке. «Посейдон» ни разу не покинул квартиры Йоргенсена и явно не собирался этого делать. Так, а что у нас есть на Филина?» — продолжал размышлять Соболев. Он устало снял трубку служебного телефона.

— Анатолий, зайди ко мне. И прихвати Ремизова по дороге…

В уик-энды супруги Йоргенсены отдыхали не только от повседневных хлопот, но и друг от друга. В субботу утром госпожа Йоргенсен с юными отрысками отправлялись в загородную резиденцию посольства, предоставляя гера Йоргенсена-старшего самому себе. Когда-то, в первые годы их брака, Торвальду приходилось вытирать слезы своей юной и хрупкой жены, с профессиональным красноречием убеждая ее в том, что дипломат не принадлежит ни своей семье, ни самому себе. Да и супруге слуги нации пора привыкнуть к тому, что ее жизнь за границей — не только домашний очаг и дети, но и дипломатическая служба мужа. И поэтому ей, Норе Йоргенсен, следует забыть об идиллиях из телесериалов и дамских журналов. Ей необходимо выезжать с другими женами дипломатов за город, даже если дела в посольстве вынуждают его, Торвальда, остаться в столице. Что ей необходимо вести «светскую жизнь», так как от репутации жены во многом зависит карьера мужа… И что ради их совместных целей, планов и надежд можно бы и пожертвовать совместными уик-эндами.

Нора смирилась с «одиночеством вдвоем» после рождения первенца. А, произведя на свет младшего, Кея, почти совсем перестала страдать. Годы, одиночество и постоянный «эмоциональный голод» в этом почти формальном и скучном союзе не испортили внешности Норы. Высокая светловолосая госпожа Йоргенсен оставалась холеной стройной женщиной, манеры и туалеты которой были всегда безупречны. Но вот ее прежнее очарование, тот озорной шарм, вскруживший некогда не одну молодую голову, брак с Йоргенсеном уничтожил. Отчужденность приучила ее относиться к мужу, как к кому-то вроде начальника отдела или работодателя: когда его не было рядом, она чувствовала себя куда легче, спокойнее, свободнее. Наедине с собой ей бывало грустно, но с мужем давно уже стало скучно. Потому на уик-энд Нора быстро собиралась сама, собирала детей и спешила за город — погрустить вволю. Причина грусти была давно уже не в том, что Торвальда нет рядом, а в том, что он вообще появился в ее жизни. Этот человек отучил ее быть счастливой. Она превратилась в холодное и бесполое существо, однако именно такая Нора вполне устраивала своего мужа.

Каждое субботнее утро начиналось обычным ритуалом супругов: Торвальд и Нора достаточно умело изображали взаимные чувства. Дежурный, как бы чувственный поцелуй в губы: «Пока! Хорошенько отдохни, малышка. Я буду скучать по тебе». В такие минуты Нора действительно чувствовала себя малышкой — ей хотелось выкрикнуть: «А я по тебе — нет!». Но она, разумеется, отвечала: «Мне жаль тебя покидать» или что-то в этом роде. Нора Йоргенсен была неисправимо хорошей девочкой.

Торвальд вздыхал с облегчением, когда за ней и детьми закрывалась дверь: он, наконец-то, оставался наедине с собой.

Семья была для него необходимым и весьма приятным приложением к дипкарьере, и он считал вполне логичным отдыхать в уик-энд и от того, и от другого. Он по-своему любил жену — отнюдь не меньше, чем свою работу и свою коллекцию старинной живописи. Ему было хорошо с Норой и детьми, однако время от времени он предпочитал побыть один.

В новые страны, куда Йоргенсена забрасывала судьба дипломата, он влюблялся глубоко и горячо. Особенности национального характера, искусство, местная кухня, незнакомый язык, которым он овладевал за пару лет и даже осваивал жаргоны и диалекты, наполняли его жизнь, помимо работы, смыслом.

И, конечно, короткие, но бурные интрижки с местными красавицами, которые Йоргенсен даже не считал изменами: настолько разными проявлениями собственной природы казались ему отношения с женой и многочисленные романы. Жена была для него, прежде всего, матерью их детей, хозяйкой их дома и олицетворением всех благ и добродетелей, которые он видел в браке сквозь призму своего воспитания. Юная Нора, став его женой, сразу превратилась в существо дорогое, уважаемое, но занимающее только часть его любвеобильного сердца.

Поэтому развлекаться он предпочитал с очаровательными местными красавицами: они делали его жизнь ярче, добавляли ей остроты, давали ощущение праздника — все, кроме привязанностей. Ночь с русской Наташей или Тамарой иногда была для Торвальда мощным шквалом острых ощущений, сродни чувствам, которые испытывает альпинист на краю пропасти. Разумеется, дипломат Йоргенсен был очень осторожен, опасаясь КГБ, однако следовал правилу: «если нельзя, но очень хочется — то можно». Да и риск, с которым были связаны все его приключения, делал их еще острее и увлекательнее.

…В субботу утром, как только за Норой закрывалась дверь, он начинал бодро накручивать диск телефона. Нет, это были отнюдь не деловые звонки: Йоргенсен был достаточно энергичен, организован и работоспособен, чтобы справляться с делами на работе.

В выходные Торвальд старался забыть о посольстве, освободиться от пут дипломатического статуса и «погулять сам по себе». Ему нравилось общаться с представителями московской богемы, среди которой он коротко сошелся с талантливым портретистом Игорем Хмельницким.

Эта дружба началась два года назад. Они познакомились ранней осенью в Измайловском парке, где уже в то время нашел себе пристанище настоящий неформальный вернисаж. Московские живописцы, считавшие себя обделенными выставочными площадями, облюбовали место на острове около Петровского подворья для своих «выставок-продаж». Триста лет тому назад царь Алексей Федорович по прозвищу «Тишайший», отец Петра Первого, облюбовал это место — остров был окружен рвом, заполненным водой. Каждые выходные десятки художников приезжали в Измайлово со своими творениями и выставляли свои работы здесь же, под открытым небом. Портреты, пейзажи, натюрморты… Самые разные направления и школы: от соцреализма до авангарда. Это не было «бунтарством» или полуполитической акцией, вроде злосчастной «бульдозерной выставки» — к «политике партии в области культуры» эти художники относились со спокойным безразличием. Не были они и сплоченным «творческим объединением», вроде первых авангардистов или сюрреалистов: это был «открытый клуб». Художникам нужно было как-то продавать картины, а коллекционеры, да и просто любители украсить интерьер живописным полотном, искали работы себе по сердцу и по карману. Соседство огромного гостиничного комплекса, построенного перед Олимпиадой восьмидесятого года, было как нельзя кстати. Доллары, марки, франки, иены маленькими ручейками текли в карманы художников.

Милиция на первых порах гоняла «несанкционированное сборище», но вскоре оставила их в покое за полной безобидностью. Постепенно к художникам, выставляющим собственные творения, присоединились продавцы икон, спекулянты антиквариатом… Потом появились продавцы военной амуниции, орденов, как советских, так и немецких и всего того, что еще похоронено в Подмосковной земле со времен Отечественной войны. С тех пор вернисаж превратился в огромный рынок, который кормит тысячи людей.

Разумеется, Йоргенсен, страстный коллекционер русского искусства, не мог не посетить вернисаж. В тот день Торвальд Йоргенсен приобрел у Игоря этюд маслом «Старое Замоскворечье»: ему понравилась смелая оригинальная манера художника, сочетающаяся с истинным мастерством. Понравился ему и сам мастер: было в его открытом лице что-то очень располагающее. Да и собеседником Игорь оказался интересным: сам того не заметив, Йоргенсен проболтал с ним минут сорок, забыв про сырость и накрапывающий дождь. Узнав, что его покупатель интересуется не только современным искусством, художник предложил ему икону Николая Чудотворца конца XIX века. Этот образ Игорь не взял в тот день с собой, и Йоргенсен с радостью согласился зайти на досуге в мастерскую Хмельницкого. Торвальд интересовался иконами, но кроме того, оба были рады поводу продолжить общение.

С тех пор Йоргенсен стал частым гостем в мастерской Хмельницкого. Знакомство не разочаровало Торвальда: Игорь оказался хлебосольным хозяином и интересным собеседником. Своим обликом новый приятель больше напоминал художника времен возрождения, нежели тот тип живописца, который оказался столь распространенным среди людей искусства в новое время.

Игорь Хмельницкий был высок, широкоплеч и сам мог бы послужить моделью для скульптуры какого-нибудь Зевса или Посейдона. Красивый, с окладистой бородой еврей предпочитал любой другой одежде джинсы и шерстяной красный свитер на голое тело. Для разнообразия мог надеть льняную рубашку, расписанную славянскими узорами, или полосатую тельняшку. Ну как еще должен одеваться «свободный художник» на любом конце света? Игорь выглядел моложе своих сорока лет. Его глаза излучали интеллект и иронию. Манера поведения была подстать его одежде: Хмельницкий не уставал шутить и дурачиться, не признавал никаких условностей и церемоний, однако врожденная интеллигентность удерживала его от фамильярности.

Мастерская художника располагалась недалеко от Центрального дома литераторов и представляла собой половину двухэтажного старинного дома с отдельно сделанным входом с улицы. Две трети мастерской — пустое пространство, остальное занято мольбертами, ящиками с красками, кистями, мастихинами, растворителями и ветошью. Стены не оштукатурены, здесь и там висят работы художника — портреты известных артистов театра и кино. Узкая деревянная лестница ведет на антресоль, где широченная кровать занимает ее добрую половину. Хозяин любит дерево, поэтому в мастерской все сделано из дуба, сосны, ясеня — ложки, вилки, тарелки, бокалы. Вместо стульев гостям предлагалось устраиваться на удобных сосновых пнях. Устойчивый, насыщенный запах мастерской художника — смесь запахов дерева, смолы, уайт-спирита, масляных красок, табака. Никаких излишеств, никаких дорогих вещей.

Игорь давно обзавелся семьей — мягкой, доброй, всепрощающей красавицей Анной и тремя детьми. На деньги, заработанные на вернисаже, он приобрел двухкомнатную квартиру в обычном блочном доме в районе Филевского парка. В периоды творческой горячки Игорь забывал о времени и иногда работал сутками, оставаясь в мастерской на два-три дня.

Хмельницкий бескорыстно консультировал Йоргенсена, собирающего коллекцию, мог быстро найти и недорого продать старинные иконы и полотна, свести с другими художниками Москвы. Хмельницкий оказывал ему и иные услуги: приглашения в мастерскую заканчивались веселыми пирушками с пышнотелыми натурщицами или хрупкими студентками архитектурного института и Суриковского училища. Хмельницкий не только поставлял дипломату очаровательных девушек, но и обеспечивал ему полную конфиденциальность и надежность. Йоргенсен чувствовал, что здесь, в этом гнездышке, он мог расслабляться, не беспокоясь за свою карьеру.

Неудивительно, что именно телефонный номер Хмельницкого охотнее всего набирал Йоргенсен, когда за Норой закрывалась дверь. И в то время, когда госпожа Йоргенсен укладывала детей спать в загородном доме, в мастерской открывали бутылочку молдавского вина или чего-нибудь покрепче, а отец семейства усаживал себе на колени очередную московскую нимфу.

— Итак, Торвальд, ты сделал свой выбор? — гостеприимный хозяин наполнил до краев бокал Йоргенсена.

— Ты о чем? Или, может быть, о ком? — Йоргенсен иронично взглянул на двух юных созданий — ленинградку Наташу и таджичку Гульнару, устроившихся справа и слева от него. Да, это был, действительно, нелегкий выбор: обе были юными, стройными, молчаливыми… Высокая Наташа была натуральной блондинкой с васильковыми глазами, Йоргенсену редко приходилось встречать столь чистый, насыщенный цвет. Но от экзотической Гульнары с иссине-черной копной густых волос тоже невозможно было оторваться.

— Я о концептуалистах, — пояснил Хмельницкий. — Ты ведь собирался приобрести несколько образцов «Другого искусства»?

— Я все еще думаю, Игорь, — Йоргенсен оторвался от созерцания очаровательных студенток. — Надеюсь, твой здравый совет мне пригодится.

— В этом я тебе не помощник, — вздохнул Хмельницкий. — Я не люблю авангардистов новой волны. Они жалкие эпигоны модернистов двадцатых годов или своих западных современников. Если бы советской власти хватило ума не преследовать всех этих белютинцев и лианозовцев как инакомыслящих, вряд ли их воспринимали бы всерьез западные законодатели арт-моды. Они безнадежно провинциальны.

— К истории неприменимо сослагательное наклонение, Игорь, — ответил Йоргенсен. — «Если бы советская власть не преследовала…» Тем не менее, она их преследовала, благодаря чему «Другое искусство» надежно застолбило себе место в истории. Так пусть и в моей коллекции оно будет кем-нибудь представлено…

— Ну, как знаешь, решай сам, — пожал плечами Хмельницкий. — Но ты пытаешься объять необъятное. Ты собираешь и иконы, и салонную живопись прошлого века, и авангардистов… — Ты копаешь сразу три колодца, и все твои усилия могут оказаться напрасными — до воды ты не доберешься. Советую тебе — копай один колодец, пока не появится вода.

— Я не претендую на профессионализм, Игорь, — улыбнулся Йоргненсен. — Я любитель, и с этим смирился. Мне не хватает силы воли или здравомыслия отказаться от икон и современной живописи. Да и не собираюсь я снискать лавры коллекционера, мне хочется украсить загородный дом под Осло, где надеюсь провести остаток дней, предаваясь воспоминаниям о России…

— Что ж, вольному воля, — вздохнул Хмельницкий. — Как я уже говорил, с авангардистами я тебе не помощник. А вот насчет икон — всегда готов подсказать!

— Спасибо, Игорь, — воодушевился Йоргенсен, — ты знаешь, мне кажется, я слишком увлекся русским барокко, а вот архангельская школа, например, у меня совершенно не представлена. Я бы, пожалуй, отказался от «Двенадцати праздников» конца прошлого века, но приобрел бы кого-то из северных мастеров.

— Ты прав, Торвальд. Без архангельцев обойтись нельзя: они единственные, после шестнадцатого века, сохранили дух Киевской Руси, этот аскетизм раннего Средневековья.

— Насколько я знаю, они не увлекались окладами.

— Да, это правда, — сказал Хмельницкий, — и за это я их очень уважаю. Мне кажется, эти дорогие разукрашенные жестянки как раз и ознаменовали конец иконописи как искусства. Псевдо-византийская пышность возобладала над чистотой замысла художника…

— Кстати, об окладах. «Богоматерь скорбящую» прошлого века я приобрел лишь из-за оклада, — вторил ему Йоргенесен. — Он, действительно, выполнен мастерски. Но он прикрывает, как «фиговый листок», очень слабое мастерство иконописца…

— Я рад, что мы понимаем друг друга, Торвальд, — Хмельницкий поднял свой бокал. — Будет у тебя икона архангельской школы. Кстати, если ты действительно уверен, что «Двенадцать праздников» тебе не нужны, могу свести с покупателем.

— Да, Игорь, уверен. И буду тебе за это очень благодарен, — Йоргенсен наполнил бокал прильнувшей к нему Гульнары: наконец-то, он определился с выбором. — Что ж, тема искусства на сегодня закрыта?

— Мне тоже так кажется, — ответил Хмельницкий, лукаво поглядывая на синеокую Наташу. — Но, может быть, нашим очаровательным гостьям есть что рассказать нам на эту тему? Ведь вы, Наташа и Гуля, будущие искусствоведы?

— Архитекторы! — хором пропели «грации».

Домой в ту ночь Игорь так и не попал. Едва забрезжил рассвет, довольный Йоргенсен уехал на такси домой, а Хмельницкий предпочел остаться в мастерской. Жена и дети успели привыкнуть, что папа часто работает допоздна и ночует в мастерской: не ловить же всякий раз такси до Филевского парка. Даже после самых бурных ночей Игорь легко вставал часов в девять и принимался за работу, стремясь не упустить ни одного утреннего часа: свет — почти соавтор художника. Годам к двадцати пяти Хмельницкий обрел уникальную особенность: он почти не испытывал похмелья. Да и в ночном сне он нуждался куда меньше, чем большинство людей. Но в это утро работа не спорилась, и муза не прилетала.

Он принялся за почти законченный этюд вида на Абрамцевскую церковь. Еще совсем недавно ему казалось, что ракурс найден удачно, и период «творческих мук» закончился. Остался лишь счастливый и приятный завершающий этап, когда не рука водит кистью, а кисть ведет художника… Но, вопреки его ожиданиям, этого не произошло. Он быстро почувствовал, что глаз его «не слушается», образ не захватывает, а рука не приобрела ожидаемой легкости. Около часа простояв над холстом, заставляя себя продолжать работу через силу, он отошел от мольберта.

«Дисциплина дисциплиной, но так можно и испортить картину, замучить… — подумал Игорь. — Видимо, надо мне отдохнуть от этой церкви!» Игорь мрачно закурил, размышляя, на что потратить ему предстоящий день. Самым разумным было бы отправиться домой и посвятить семейству воскресный день: когда родился первый ребенок, Игорь с удовольствием проводил воскресенья дома. Какое-то время покой, умиротворение, тепло, исходящие от семейного очага, были для него вполне сносной заменой счастья.

Он почти сумел убедить себя в том, что воскресные ужины, прогулки с детьми, простой и безыскусный, как ситный хлеб, секс на супружеском ложе — ничуть не хуже того экстаза и полноты бытия, которые он когда-то, студентом, пережил в мастерской. Но на этот раз он с удивлением обнаружил, что свет семейного очага его манит не больше, чем работа над «Абрамцевской церковью». Чтобы как-то заполнить внутреннюю пустоту, которую неожиданно принес ему этот день, он принялся разбирать свои архивы: у каждого творческого человека, даже самого дисциплинированного и упрямого, за годы накапливается немало неоконченных работ. Порой яркий образ или глубокая идея приходят гораздо раньше, чем мастерство, опыт и творческая зрелость позволяют их воплотить. Наброски и эскизы остается лишь засунуть подальше в стол или шкаф, оставляя их дожидаться своего времени… За них и принялся Игорь Хмельницкий, подняв на этот раз самые «глубокие», еще студенческие пласты…

Из дальнего ящика он вытащил старинную черную папку из тисненой кожи, сдул с нее пыль… Эти эскизы были сделаны на последнем курсе, и он даже не взглянул на них с тех пор, как засунул в эту траурную папку более пятнадцати лет назад.

Это была она: Гали обнаженная, Гали задрапированная… Гали — карандашом, углем, пастелью, акварелью, маслом… Гали в стиле ню, в самых откровенных позах. И даже Гали на грани китча: девушка в голубом платьице из панбархата на фоне какой-то цветущей яблони — этот портрет предназначался в подарок ее маме.

То был архив единственной любви Игоря Хмельницкого, и в каждом из набросков была запечатлена одна из ее граней: непреодолимое желание, плотская страсть, но при этом — чистота, нежная привязанность, одержимость телом и жажда проникнуть в потаенные глубины ее души. Радость обретения и страх потери, безмятежный покой, который дарило ему ее присутствие; мучительные метания, потерянность, которые он испытывал без нее, благодать и проклятие…

Хмельницкий понял лишь сейчас, пятнадцать лет спустя, что любовь к Гали не была проклятием: в муках он рождался как художник. «Может быть, и не вышло бы из меня ничего, если б не моя скверная девочка? — растерянно подумал Игорь. — Любовь… Всякая любовь уходит: даже, если человек остается с тобой навсегда… Даже, если не уходит, то теряет свою остроту, свое «жало», заставляющее страдать и творить. Стал бы очередным толковым ремесленником, которые пишут картины для украшения мещанских интерьеров и расписывают залы заседаний… И на искусство смотрят лишь как на способ прокормить жену и детей. Что ж, спасибо тебе, Гали!» Теперь Игорь знал, что делать: сегодня он начнет серию женских портретов… Возможно, это будет лучшее из всего созданного им, Игорем Хмельницким. Его страдания не должны быть напрасными. Он принялся неспешно, с удовольствием, предвкушая долгие часы «настоящей работы», натягивать холст.

Незаметно пролетели три часа. На минуту его оторвал звонок встревоженной жены: воскресный обед остывал, а дети скучали без папы. Без малейших угрызений совести Игорь сослался на «срочный заказ»: что ж, на этот раз он, действительно, работал, а не изменял жене. Впрочем, если бы она узнала, что семейному обеду Игорь предпочел воспоминания о прежней возлюбленной, она бы пережила это куда болезненней, чем «физическую измену» мужа.

Чтобы не мешали, Хмельницкий просто снял трубку и оставил ее лежать рядом с телефоном. Потом поднялся на антресоли, притащил оттуда растрепанную подушку и накрыл ею аппарат, чтобы короткие гудки не действовали ему на нервы. Однако, несмотря на все старания, Игорю в этот день не удалось оградить себя от окружающего мира. Через час после «нейтрализации» телефона, когда грунтовка холста была завершена, Игорь вернул трубку на место. Тотчас же аппарат разразился требовательными звонками… «Опять жена», — вздохнул Хмельницкий и поднял трубку.

— Добрый день, Игорь, — невозмутимо произнес знакомый голос. — У вас неполадки с телефоном? Ваш номер был непрерывно занят в течение часа. Так как вы не склонны к долгим беседам по телефону, я уже начал беспокоиться.

— Здравствуйте, Олег, — виновато ответил Хмельницкий. — С телефоном все в порядке. Я просто снял трубку. Отшельничаю…

— Есть срочное дело.

— Да, да, конечно. Я в вашем распоряжении.

— Давайте встретимся завтра, хорошо бы утром, в известном вам месте.

— Я могу подъехать часам к девяти.

— Хорошо, я к этому времени успею сварить кофе. До завтра.

Судьба свела художника Игоря Хмельницкого и оперработника КГБ Олега Бережного еще на заре их карьер: в то время оба были «начинающими». Десять лет назад молодой Игорь Хмельницкий еще не снискал официального признания, провел всего несколько персональных выставок в каких-то домах культуры, но уже вызывал беспокойство кое-кого из ревнивых коллег.

В его таланте и возможностях уже никто не сомневался: на «сборных» тематических выставках его работы привлекали наибольшее внимание ценителей и критиков. Да и рядовые зрители останавливались около них надолго. Заказы на портреты быстро посыпались на «молодого и раннего», как из рога изобилия. Такая востребованность не снилась иным заслуженным художникам старшего поколения, стоящим куда выше в официальной иерархии Союза художников. Да и молодые коллеги, чей творческий путь больше напоминал тяжелый подъем в гору, чем взлетную полосу, не могли простить Игорю столь быстрого успеха.

Впрочем, было бы ошибкой считать, что Союз художников представлял собой исключительно сборище «пауков в банке». Завистью болеют все сообщества творческих людей, но все-таки не бездарные завистники задают тон. Руководство благоволило Игорю. В 1973 году под эгидой советского посольства и министерства культуры СССР в Хельсинки организовывалась выставка «Русский портрет: от времен Екатерины до наших дней». Из отдела культуры ЦК КПСС в Союз художников пришло письмо о направлении художника-портретиста на выставку портретной живописи в Финляндии. Руководство Союза художников, разумно рассудив, что молодому Хмельницкому уже давно пора бы занять соответствующее его таланту и известности место, включило его фамилию в список делегации художников, картины которых будут представлять современную портретную живопись.

Через некоторое время в почтовый ящик приемной КГБ на улице Дзержинского упало письмо. Автор, по вполне понятным причинам, решил сохранить инкогнито. Оригинальностью неизвестный корреспондент не отличался: текст представлял собой набор избитых штампов, которыми пестрели все анонимки подобного рода. «Художник Игорь Хмельницкий — антисоветчик… Не одобряет политику партии и правительства… Не читает газету «Правда»… Слушает «Радио Свобода»… Внук «врагов народа»… Ведет аморальный образ жизни… И если выедет за границу, то непременно там и останется, несмотря на жену и детей, к которым, будучи абсолютно распущенным и извращенным типом, нисколечко не привязан…»

С подобными делами разбирался отдел по борьбе с идеологическими диверсиями Управления КГБ по г. Москве и Московской области. Этот текст, отпечатанный на старой машинке, лег на стол молодому Олегу Бережному. Лейтенант Бережной совсем недавно оставил поприще художника ради работы в органах. Он тоже окончил Суриковское, правда, на четыре года позже, чем «главный герой» этого дурно пахнущего послания, и прекрасно знал художественную тусовку. Ему приходилось видеть, что делают с людьми зависть, жажда успеха при отсутствии таланта, как страдают люди, которые выбрали свою профессию по ошибке и неверно оценивают меру своего таланта и свои возможности. Поэтому, как только Олег осознал, что он сам далеко не так талантлив, как ему казалось, он принял непростое решение отказаться от профессии живописца. Предложение от КГБ пришло очень кстати и помогло ему выйти из профессионального и жизненного кризиса, в котором он оказался. Очень быстро Олег почувствовал, что нашел свое место в жизни. Нет, он отнюдь не отказался от живописи: в редкие часы отдыха лейтенант Бережной брал этюдник, садился на подмосковную электричку и отправлялся в Звенигород, Загорск, Абрамцево или в любой другой живописный маленький городок, которых так много в Подмосковье. Когда Олег отказался от творческих амбиций, его снова потянуло к кисти и краскам, как в детстве, на занятиях в кружке районного дома пионеров.

Внешне Олег никак не походил на киношный образ чекиста, к которому все привыкли. Чуть выше среднего роста, склонный к полноте, с покатыми плечами. Совсем не офицерская выправка. Длинные, почти до плеч, волнистые волосы и гуцульские усы, а также большие очки в роговой оправе напрочь исключали любые предположения о его принадлежности к органам контрразведки КГБ. Ходил он, в отличие от сослуживцев, в свитере, рубашке без галстука, не глаженных брюках и ботинках на толстой подошве. Руководство спокойно относилось к нарушению им неписанных законов дресскода Лубянки. Когда Олег появился в отделении, начальник жестко потребовал, чтобы он приходил на государственную службу, как все сотрудники — в выглаженном костюме, белой рубашке с галстуком. А всякую «рвань», так он называл его одежду, держал в шкафу и переодевался, когда ему нужно было ехать в Союз Художников или на встречу с агентом. Но потом махнул рукой и оставил его в покое. Среду художников Олег знал очень хорошо, задания выполнял грамотно и в срок. Однажды он зашел покурить к ребятам из отделения активных мероприятий, которое работало по вербовке иностранных ученых и специалистов. Тогда курить в кабинетах Лубянки разрешалось. Он подошел к столу и включился в беседу. Его внимание неожиданно привлекло маленькое блюдце, заполненное окурками. Он взял его в руки, внимательно рассмотрел со всех сторон и неожиданно вышел с ним в коридор. Через некоторое время Олег вернулся. В мокрых руках он бережно держал отмытое от сажи и копоти блюдце, на котором играли солнечные зайчики.

— Идиоты безмозглые, — беззлобно начал он, обращаясь к обитателям кабинета, — вы хоть знаете, обо что вы тушите окурки? Это же финифть, девятнадцатый век! Для тех, кто не понимает — золото и глазурь. Оно же стоит вашу годовую зарплату!

Каждый из присутствующих старался теперь потрогать это сокровище и поцокать языком.

Вы думаете, офицеры спрятали эту драгоценность в сейф или кто-то унес домой? Вы плохо знаете чекистов — так это блюдце не одно поколение переходило из рук в руки как пепельница, но… очень дорогая.

Резолюция начальника отделения на «горчичнике», прикрепленном к письму доброжелателя гласила: «Прошу принять срочные меры к проверке сигнала. Результаты доложить. Срок — 3 дня».

По приказу Председателя КГБ того времени, даже самые заумные анонимки должны были проверяться по принципу: «как бы чего не вышло. А вдруг?».

Олег, забросив текущие дела, принялся за выполнение указания. Поговорив с двумя агентами из числа художников, хорошо знающих Хмельницкого, он подготовил заключение, из которого явствовало, что художник скорее вернется в СССР, чем останется за границей.

Начальник отделения долго сидел с потушенной сигаретой в руке, перечитывая заключение. Потом поднял на Олега в красных прожилках глаза и сказал:

— Рисковый ты парень или дурачок? А если он останется? Что тогда? На твоем месте каждый второй перестраховался бы и послал вместо Хмельницкого своего проверенного агента из числа художников. И спал спокойно. Ну, так что, может, передумаешь?

— Нет, Иван Павлович. Я верю своим источникам, они меня еще ни разу не подводили.

— Ну, смотри, жопой своей отвечаешь, — дипломатично резюмировал начальник и поставил свою подпись.

Когда за Олегом закрылась дверь, Иван Павлович хмыкнул:

— Да, лейтенантом, я тоже ничего не боялся, — и углубился в чтение оперативных сводок.

Когда после возвращения из командировки Игорь узнал, что за его лояльность перед выездным отделом ЦК КПСС поручилась сама Лубянка, он испытал весьма смешанные чувства. С одной стороны, он был рад, что никто в его благонадежности не сомневается. Что спецслужбы не имеют к нему никаких претензий, и его первая командировка «за железный занавес» — явно не последняя. С другой стороны, ему было весьма дискомфортно, оттого что он вообще попал под колпак спецслужб. Игорь не знал, на основании чего чекисты сделали свои выводы, откуда брали информацию… И что они потребуют за этот «аванс доверия»? Тем более, что он, свободный художник и внук репрессированного, государственные органы безопасности не жаловал… Но желание выставляться за границей и спокойно продавать свои картины оказалось сильнее обиды на органы и недоверия к ним. Когда Олег Бережной впервые обратился к нему с просьбой, Игорь Хмельницкий не отказал.

Вопреки мрачным ожиданиям Хмельницкого, сотрудничество с КГБ оказалось весьма плодотворным и отнюдь не хлопотным. Его куратор, Олег Ремизов, никогда не запрашивал информацию о близких друзьях Игоря, и выполнение его просьб не заставляло Хмельницкого нарушать какие-то базовые ценности или идти на сделки с совестью.

Ровно в девять Хмельницкий позвонил в дверь явочной квартиры.

— Доброе утро, Игорь, — Олег улыбнулся своему гостю. — Я уже сварил Вам кофе.

— Да, спасибо. Я плохо спал, и кофе мне не помешает… — Игорь и впрямь чувствовал себя все еще на грани сна и реальности.

— Насколько я знаю, живописцам вредно быть «совами», — продолжал Бережной, разливая в чашки ароматный, крепкий напиток. Толк в кофе он знал. — Просыпать часы дневного света для нас… для вас — почти преступление.

— А я и не «сова». Но в понедельник утром «жаворонков» не бывает, — парировал Хмельницкий, пригубив кофе. — Так чем я могу быть полезен, Олег?

— Вы все еще общаетесь с Йоргенсеном? — он был прекрасно осведомлен о характере отношений этих людей.

— Да, мы с ним в приятельских отношениях. Неужели он оказался шпионом ЦРУ? — съязвил Хмельницкий.

— Не надо с этим шутить, Игорь. Кажется, Торвальд Йоргенсен — чистый дипломат, в связях с американцами не замечен. Вам не о чем беспокоиться, вы можете продолжать поддерживать с ним дружеские отношения.

— Я рад, — ответил Хмельницкий.

— Он до сих пор интересуется иконами? Насколько я знаю, вы помогаете ему собирать коллекцию?

— Да, помогаю, — со вздохом ответил Хмельницкий, — однако, моя помощь совершенно бескорыстна и не связана с нарушением закона.

— Я не сомневаюсь в вашей порядочности, Игорь, — на лице Олега еле заметно промелькнула улыбка. — И я не об этом пришел поговорить. Чем он интересуется сейчас? Что желает приобрести?

— Что-нибудь архангельской школы: она в его коллекции не представлена, — быстро и с облегчением ответил Игорь, — а вот от «Двенадцати праздников» решил отказаться. Я обещал поискать покупателя: меня самого тоже не интересует этот образ.

— Что ж, я могу вам помочь, — ответил после короткой паузы Бережной. — Могу предложить «Спаса Нерукотворного» — архангельская школа, девятнадцатый век. Как вы думаете, наш знакомый заинтересуется?

— Несомненно, заинтересуется… — Хмельницкий с удивлением взглянул на Бережного, ожидая объяснений. Но их не последовало.

— Я рад. На следующей встрече вам ее передам. Вы сможете пригласить Йоргенсена в ближайшую субботу? — последнее было больше похоже на утверждение, чем на вопрос.

— Да, смогу, если это нужно, — охотно согласился Хмельницкий. Он не имел ничего против очередного уик-энда в обществе симпатичного норвежца, чьи взгляды на приятное времяпрепровождение так чудесно совпадали с его собственными. Хмельницкий уже начал раздумывать, пригласить ли ему снова Наташу и Гульнару или заменить их свежими кадрами…

— Вот и ладненько! — подытожил Игорь. — Так вы все дела за меня переделаете. Остается только гадать, почему вы называете это «просьбами».

— Игорь, в прошлый раз вы мне говорили, что к вам в мастерскую заезжала Гали Легаре.

— Да, у нас с ней приятельские отношения. Потом она подала идею выставить некоторые мои работы в ее салоне в Париже. Я хотел спросить, как вы к этому относитесь.

— А что, идея неплохая. Можно съездить в Париж со своими работами и устроить в салоне Гали презентацию. Она знает о ваших отношениях с Йоргенсеном? — поинтересовался Ремизов.

— Да, я ей рассказал о нем. Она собирается взглянуть на его «Двенадцать праздников», да и с ним самим познакомиться.

Не отдавая себе в том отчета, Игорь уже начал снова ревновать Гали и прятать ее от других мужчин, которые могли бы ее заинтересовать.

— Может быть, у вас есть какие-то основания разводить их «по углам»? — по бесстрастному лицу Олега, где-то в уголках рта мелькнула улыбка.

— Нет, отчего же, — смутился Хмельницкий. — Я собирался пригласить ее на ближайшую встречу с Йоргенсеном. Она умеет поддержать компанию, да и норвежец не будет пялить глаза на мою подружку.

— А что, это идея, — улыбнулся Бережной. — Так и поступим. Значит, в эту субботу вы ждете в гости господина Йоргенсена и мадам Гали.

— Похоже, что так, — кивнул головой Игорь.

— Когда получите их согласие, позвоните мне.

— Хорошо.

— В пятницу я вам передам икону.

— Вы мне отдадите ее просто так?

— Конечно. Единственное, что я вас попрошу, это написать расписку о том, что вы получили икону от меня. Расписку в целях конспирации естественно, подпишете своим псевдонимом. Мне нужно будет отчитаться перед нашими финансистами. А они требуют от нас отчетность за каждую потраченную копейку.

— А деньги, которые я получу от Торвальда? Это же очень приличная сумма.

— У вас будет, на что покупать холсты и краски.

— Вы это серьезно?

— Вполне.

Такого щедрого подарка Хмельницкий не ожидал.

— Может… я с вами могу поделиться?

Олег громко и искренне рассмеялся.

— Ну, что вы, Игорь! Как вам это могло прийти в голову? Будем считать, что это скромная помощь КГБ вам — нашему добровольному помощнику.

Выйдя на улицу, Игорь решил прогуляться и разложить все по полочкам.

«Ясно одно, — думал он, — Олег хочет, чтобы Гали встретилась с Торвальдом у меня в мастерской. Зачем? Пока неясно. Хотя, скорее всего, кто-то из них Лубянку интересует. Может быть, дипломат, а может, Гали? А может, оба? Посмотрим, в субботу кое-что прояснится».

Мысль о том, что через несколько дней он существенно пополнит свой кошелек, грела его все больше. Конечно, он в субботу разобьется в лепешку, чтобы все было тип-топ. «Да, Олег отказался от своей законной доли… Что они там, на Лубянке, все такие честные? Ну и дела…»

Глава 10. Медовая ловушка

Георгий Соколов, удобно усевшись за рабочим столом, в последний раз просматривал материалы оперативной разработки «Филин», а также только что утвержденный руководством план мероприятий операции «Уши Посейдона». Каждую из этих бумаг, подшитую в дело, он уже знал почти наизусть, так что процесс больше напоминал медитацию, чем чтение. Слегка раскосые, окруженные ранними «гусиными лапками» морщин глаза, какие бывают у людей либо смешливых, либо наблюдательных, быстро пробегали по строчкам.

Секретно Экз. ед.

Справка

на гражданина Норвегии Йоргенсена

(ДОР№ 1841 «ФИЛИН»)

Йоргенсен, сорока шести лет, атташе по науке и культуре посольства Норвегии. Прибыл в Москву в ноябре 1976 года. Карьерный дипломат. С 1972 по 1975 гг. работал в атташате по культуре посольства Норвегии в Венгерской народной республике.

Венгерские друзья на наш запрос сообщили, что в Будапеште дипломат, в основном, занимался организацией различных выставок скандинавских художников и книжных ярмарок. Его связь со спецслужбами главного противника не установлена.

В Москву переведен с повышением в должности — атташе по науке и культуре. Русским языком владеет удовлетворительно. За время пребывания в Москве установил многочисленные контакты с чиновниками министерства культуры СССР и различных творческих союзов. Организует в посольстве культурные мероприятия, приуроченные к национальным праздникам Норвегии. Часто посещает выставки и вернисажи московских художников, собирает коллекцию старинных икон и работы русских авангардистов 20-х годов. С этой целью периодически посещает мастерские московских художников, среди которых установлен Хмельницкий Игорь, имеющий мастерскую на Поварской улице. Выезжал в командировки в Ленинград, Ригу и Тбилиси. Компрометирующих материалов не получено.

старший оперуполномоченный 3 отдела 2 Управления майор Шубняков А.Н.

15 июля 1975 г.

План мероприятий был тщательно проработан, свои действия сотрудники знали наизусть.

Итак, в квартире Йоргенсена никого не будет, кроме уборщицы, которая должна прийти в воскресенье в 14 часов. От нее известно, что в кабинете находится небольшой сейф, ключи от которого Йоргенсен всегда носит с собой. Вероятность того, что он неожиданно вернется, невелика. Но если это случится, гаишники получат команду задержать его в дороге. Времени для того, чтобы закончить либо свернуть операцию, хватит. В общем, как обычно: надеяться на лучшее, быть готовыми к худшему…

Накануне, когда план мероприятия был утвержден руководством, Соколов пригласил Анатолия в свой кабинет. Лучи летнего солнца падали на бумаги, разложенные у него на столе. В их свете они казались желтыми, как старинный пергамент. Неожиданно в окно залетел тяжелый шмель, волею случая занесенный в центр Москвы, да еще в контрразведку. Спланировав на край открытой банки с вишневым вареньем, не удержался и свалился внутрь. Беспомощно засучил лапками. Анатолий быстро подцепил его чайной ложкой и вытащил на свет божий, достал платок и стал освобождать его крылья от варенья. Потом опустил пленника на подоконник. Шмель минуту приходил в себя, ползая по давно не крашенному теплому дереву, потом расправил крылья и вылетел в открытое окно. Оперы проводили его взглядом. Он летел неуверенно и как-то скособочившись, но все-таки летел. Соколов и Анатолий долго еще следили за его неровным полетом.

— Почему-то мне жаль стало Скоглунда, — медленно произнес Анатолий и посмотрел на Соколова. — Не знаешь, почему?

Допив чай с вареньем, Барков и Соколов по второму разу начали прослушивать магнитофонную запись беседы Скоглунда и Никитенко.

— В наших действиях будем придерживаться плана мероприятий, утвержденного руководством Главка, — резюмировал Соколов, — сейчас главная фигура — агент «Ихтиандр». Круглов отвечает за то, чтобы «Ихтиандр» вывел на норвежца армейского спеца по этим делам. Кстати, ты знаешь, как «Посейдон» называется по-научному? — обратился он к Анатолию.

— Откуда же мне знать.

— Так вот, слушай и запоминай, — поучительно продолжил Соколов, — береговая стратегическая шумопеленгаторная гидроакустическая система дальнего обнаружения подводных объектов.

— Нет, я это никогда не запомню.

— Армейский специалист должен постараться выудить у Скоглунда хоть какие-то пояснительные чертежи и бумаги. Он должен объяснить иностранцу, что русские никогда не покупают «кота в мешке». Есть еще очень важное обстоятельство: как ты понимаешь, Скоглунда нельзя долго мурыжить. Это как на рыбалке, рыбу нужно сразу подсекать, иначе сорвется с крючка.

— А ты что — рыбак?

— Да нет. Просто слышал от наших рыбаков. Вот и запомнил. Ведь согласись: и в оперативной разработке это правило действует.

— Хватит философствовать. Предлагай идеи.

— Скоглунд должен понять, что мы не купим за такие бешеные пиастры «кота в мешке». Но одновременно ему надо демонстрировать, что каждая его встреча с нами приближает его к заветной цели. Усекаешь?

— Здесь ты говоришь дело.

— Дипломата вытаскиваем к художнику. Там его «закрывает» «Гвоздика». Как ты думаешь, «Гвоздике» удастся его прилепить к себе часа на три-четыре?

— До утра он от нее не отобьется. Это точно, скорее еще попросит добавки. Правда, как она мне поведала, ее рекорд — девятнадцать часов.

— Возьми меня с ней на встречу. Хоть посмотреть, чем же она берет мужиков?

— Ты что, приказ Председателя КГБ забыл об усилении конспирации в работе с агентурой, окучивающей иностранцев?

— Да ладно тебе. Блюститель законности. Сам, поди, под юбку к ней заглядываешь?

Легкий удар, нанесенный Анатолию под дых, поставил точку в этой части разговора.

После небольшого перекура друзья продолжили отработку плана.

— Хорошо бы эти бумаги еще и пометить, чтобы наверняка знать, где он хранит основную документацию. Ведь где-то он ее прячет? Я теперь абсолютно уверен, что на квартире у «Филина». Я беру на себя «Филина» и создаю условия для захода в его квартиру. Нам нужно торопиться, ведь если «Филин» унесет их в посольство, тогда пиши — пропало. Посольство — это все-таки не ювелирный магазин, который мы решили почистить. Большой политический скандал может случиться, однако. Ты, Анатолий, берешь на себя анализ материалов наружного наблюдения и других технических средств контроля. Бережной Олег отвечает за вывод «Филина» из квартиры в мастерскую к художнику. На том и порешили.

На следующий день Гали и Барков беседовали на той самой конспиративной квартире, где встретились когда-то в первый раз.

Ко времени описываемых событий, Гали уже несколько лет активно сотрудничала с УКГБ по Москве и Московской области. Красивая, стройная и умная девушка привлекала к себе внимание мужчин. Выполняя задания кураторов из КГБ, она легко шла на установление интимных отношений с иностранцами. Расслабившись после изрядно выпитого спиртного и обласканные прелестной красоткой, лежа в гостиничном номере, они начинали рассказывать ей о себе, своих друзьях, целях приезда в Москву. Среди информационного мусора, который Гали приносила на встречи с операми, иногда, правда очень редко, проблескивали крупицы золота, ради которых, собственно, и работала гигантская машина КГБ.

Со временем за Гали закрепилась репутация опытного агента, которому было достаточно поставить конечную цель в отношении конкретного объекта. Остальное она додумывала сама, опираясь на невероятно развитую интуицию и цепкий практичный ум. Гали зарабатывала себе эту репутацию добросовестно и методично. Она не совершила ни одного прокола, контролировала каждое свое слово, чему, безусловно, способствовала отлично натренированная память.

Сегодня куратор выглядел как математик, решающий теорему Ферма.

— Ты ведь была знакома с Игорем Хмельницким? Он сейчас в зените славы.

— Да, — кивнула она, — у меня с ним давние приятельские отношения, хотя случались и размолвки.

— А если подробнее, — улыбнулся Барков, — он был в тебя влюблен?

— Кто его знает, — пожала плечами Гали, — тогда он ревновал меня к Бутману.

— В ближайшую субботу у него в гостях будет один иностранец-дипломат, и твоя задача привязать его к себе на три-четыре часа, а если получится, то и подольше.

— Анатолий Иванович, а нельзя ли представить меня иностранцу как совладелицу арт-галереи… в Париже…

Барков задумался.

— Что, не потяну?

— Нет, почему, идея хорошая, — серьезно ответил Барков, — даже очень… Прекрасная идея. Начинай входить в роль. Представляешь, какие дела можно крутить под крышей твоего салона? Аж дух захватывает. Ты же меня спрячешь где-нибудь в подсобке, если за мной в Париже будет гнаться их контрразведка. — И он громко рассмеялся.

— Ну, я думаю, до этого дело не дойдет, хотя чем черт не шутит. На меня можете рассчитывать. Я добро не забываю.

С Хмельницким Гали «случайно» встретилась в баре Дома кино, где впервые появилась когда-то с блистательным Виктором Храповым. Она прошла совсем рядом с Игорем, болтая с подругой.

— Счастлив тебя видеть.

— Да, — улыбнулась она, — решила пройтись по местам нашей общей славы. Рада, что ты в порядке.

— Почему в порядке? — удивился Хмельницкий. — Как раз наоборот.

— По тебе такого не скажешь. Но как тебе угодно. Я рада видеть тебя и таким.

— Да, в общем-то, я тоже, — ответил Хмельницкий, с удивлением разглядывая ее.

— Надеюсь, что обиды похоронены?

— Кто ты теперь, Гали? — улыбнулся он.

— Я все та же, и в то же время — совсем другая.

— Я слышал, ты бываешь в Париже столь же часто, как я в Пскове.

— Псков когда-то был намного красивее Парижа. По крайней мере, так считал Стефан Баторий. А он знал толк в разных городах.

— Сейчас ты скажешь, что в последнее время коллекционируешь русских художников двадцатых и тридцатых?

— Да, скажу, — терпеливо отвечала Гали. — Так что придется мне посетить твою мастерскую. Говорят, что ты занялся иконами.

— Это заманчиво, — мечтательно улыбнулся он. — Я не об иконах… а о твоем визите…

— А ты забудь ту историю…

— Да ты что! Это выше моих сил.

— Ты серьезно?

— Прикажешь смотреть на тебя только как на покупателя?

— У меня к тебе есть деловое предложение. Если ты согласишься, мы можем заработать приличную сумму денег, я не имею ввиду рубли. Над этой идеей я уже работаю целый год. И мне сейчас почти все ясно, что и как делать.

— Так не томи, говори скорее, что за идея?

— Ты будешь здесь, соблюдая осторожность, собирать ценные старинные русские иконы и дореволюционный антиквариат. А я беру на себя миссию вывоза всего этого во Францию и организацию продажи в Париже. Я не хочу действовать через Союз художников. Они рвачи, ты это знаешь лучше, чем я. Союз заменишь ты. Все деньги, заработанные в Париже, будем делить — 30 процентов тебе, 70 мне.

— А почему такая несправедливость? — удивленно спросил Хмельницкий.

— А ты хорошенько подумай, — рассуждала Гали. — Ты всего-навсего скупаешь иконы и картины и хранишь их до поры, до времени. А я ищу негров-дипломатов, вьючу их багажом, на всякий страховочный случай покупаю пару наших таможенников. В Париже арендую помещение под выставочный зал. Даже самый маленький, как ты понимаешь, будет стоить очень дорого. К тому же, обеспечиваю рекламу, устраиваю презентации, привожу журналистов, телевизионщиков и т. д. и т. п. Все это стоит, по сравнению с Москвой, больших денег. Я уже все просчитала. Если ты согласишься, то первый год мы будем работать в убыток. В конце второго года выйдем на небольшую прибыль и только в середине третьего, если не будет никаких форсмажоров, вернем вложенные деньги. Если это тебя не устраивает, что ж — твои проблемы, я найду другого.

— Нет, погоди — погоди. Не греби так резко. Мне нужно тоже время все взвесить, просчитать.

— Ну, вот и думай.

— У тебя есть знакомые дипломаты?

— Да, дипломаты стран третьего мира, всякие там черножопые эфиопы катаются по миру, минуя таможенные досмотры. А за скромную мзду они перевезут все, что угодно…

«Шляхтич» смотрел на Гали с прищуром… Вероятно, прикидывал, сколько получит за участие в этом деле.

— Хорошо, приходи ко мне в субботу в мастерскую часам к пяти. Не ты одна водишься с дипломатами. У меня будет гость из Скандинавии. Там все и обсудим. Думаю, времени будет достаточно.

От встречи с Хмельницким остался неприятный осадок. Но Игорь тут был ни при чем. Она просто вспомнила Бутмана.

Примерно через сорок минут и Гали была дома. Точно так же, как раньше, отворила дверь, подумав, как много лет назад, что нужно смазать замок. Софья Григорьевна еще не спала. Горела горбатая настольная лампа, мать читала толстый журнал.

Гали напрягла память и тут же вспомнила нехитрую комбинацию цифр, имевших для нее когда-то некую притягательную силу. Она позвонила в особняк на Поварской.

Этот «Шляхтич» в то время удачно оттенял величие «лорда» Бутмана, интеллектуальную школу которого она успешно проходила.

Но, как она бесповоротно решила, это будет чисто деловой визит. Она — деловая женщина, он — партнер по бизнесу. Надо держать марку и здесь. «Шляхтич», конечно, успешный художник, но хвалить его она сегодня не станет.

С такими мыслями Гали вошла в дом, где располагалась мастерская бывшего возлюбленного. Отсюда она ушла однажды — навсегда. Почему же возвращается снова?

— Бон жур, мон ами Хмельницки, — улыбнулась она.

— Мое почтение, — добродушно ответил «Шляхтич», настроенный, как видно, так же, как она сама.

Деловая часть прошла безупречно. Хозяйка будущей арт-галереи могла быть довольна.

На прощание она спросила с надеждой:

— У тебя что-то осталось из этюдов со мной?

— В той черной папке, — тут же ответил Хмельницкий. — Я любовался тобой ночь напролет.

Гали подошла к столу, который теперь стоял у другой стены, и развязала тесемки. Она чуть не расплакалась, увидев себя полуголую, одетую только темно-зеленой волной.

— Да, — сказала она, тут же захлопнув папку. — Как же так… Может быть, у тебя сохранилось прелестное греческое платье, в котором я изображала Артемиду?

— Наверху, — спокойно ответил Хмельницкий. — Хочешь забрать?

— Нет, — холодно ответила она.

Хмельницкий настороженно молчал.

— Я должна идти, — наконец, выговорила она.

— Я жду тебя в субботу. Обязательно приходи, кроме тебя будут моя подруга и дипломат. Он приедет за иконой. Обмоем это дело.

Она вышла на Поварскую и вспомнила, как однажды художник трепетно нес ее на руках, на удивление редким прохожим.

Как только за Гали закрылась дверь, зазвонил телефон. Хмельницкий подождал, пока назойливые звонки не прекратятся, после чего снял трубку и засунул ее под плед. Потом снова раскрыл «папку Гали».

Лучи солнца запутались в буйной, давно не знавшей садовых ножниц зелени московских двориков. Солнце стояло все еще высоко, но уже перевалило зенит. Атташе по культуре норвежского посольства Торвальд Йоргенсен припарковал свой автомобиль вблизи Поварской, метров за сто пятьдесят до мастерской Хмельницкого. Йоргенесен любил пешие прогулки. Ему нравилась Поварская, как, впрочем, и Солянка, Воздвиженка, Сретенка…

Он полюбил кривые и горбатые улочки и переулки этого города, столицы такой странной страны. Ему импонировала даже умеренная нерадивость дворников, оставлявших на тротуарах тихих улочек опавшие листья. Ему нравились лепные фасады, на которые городские власти, слава Богу, не успели навести «конфетный» глянец, старинные купеческие особняки вот уже сто лет не походили на торты с виньетками из сливочного крема.

Еще ему полюбился этот удивительный контраст: попасть в такое вот царство патриархального московского уюта можно было, сделав лишь пару шагов в сторону от широкого и шумного проспекта с движением в восемь рядов, застроенного высотками. Как будто в бурной реке жизни мегаполиса встречались омуты и заводи остановившегося времени. В городе мало что осталось от архитектуры допетровских времен, но дух Москвы сохранился почти неизменным со времен Юрия Долгорукова. Даже образцы классического стиля и модерна на московской почве приобретали неуловимые византийские черты.

Любимые Йоргенсеном уголки Москвы были приветливы и спокойны. «Вот такая она — столица самой северной и самой большой империи, которую побаивается весь мир, — размышлял норвежец в такт своим неспешным шагам. — Точка абсолютного покоя в центре циклона». Мысль понравилась Йоргенсену: какая-то часть его памяти была отведена под сборник своих собственных афоризмов. Он запоминал свои интересные мысли и ждал момента, когда можно будет их удачно ввернуть, блеснув в светской беседе.

Сегодня Йоргенсен был в прекрасном расположении духа: «Спас Нерукотворный» ждет его в мастерской Игоря Хмельницкого. Художник позвонил ему дня три — четыре назад и пригласил в мастерскую.

— Я нашел тебе «Спаса», Торвальд. Вторая четверть девятнадцатого века. «Спас Нерукотворный» архангельской школы. Кстати, в прекрасном состоянии, недавно отреставрирован.

Йоргенсен судорожно сглотнул. Телефонная трубка запотела от его жаркого и частого дыхания. Он смог произнести только одно: «Когда увидимся?» — с этой минуты отвлечь от мыслей о «Спасе» его смогло бы лишь что-нибудь, вроде внезапной кончины норвежского короля.

— Давай в субботу. Ближе к вечеру. Думаю, это будет удобно тебе, мне и еще одной персоне…

— Что за персона? — Йоргенсена не покидала профессиональная осторожность.

Чтобы не распрощаться с карьерой, он предпочитал грешить лишь в кругу надежных друзей, имеющих весьма отдаленное отношение к дипломатии, политике и власти.

— Сюрприз. Мы будем пировать, если договоримся о цене. А мы договоримся, так как ты щедр, а я не жаден. Мы будем пировать, и я надеюсь, Бахус останется доволен.

— А…. Это… девочки будут? Игорь таинственно помолчал.

— У меня для тебя есть сюрприз, больше ничего говорить не буду, иначе что же это за сюрприз?

— Очередная натурщица или студентка-архитекторша?

— Она не натурщица. И не студентка. И уж никак не «очередная» — единственная и неповторимая…

Выдержав еще одну мхатовскую паузу и заговорщически понизив голос, Игорь закончил беседу:

— Мы ждем тебя в субботу, в пять часов. Я, икона, и… — он чуть не проговорился или сделал вид, что чуть не проговорился, — и мой сюрприз.

«А может, он боится людей с Петровки или, не дай Бог, с Лубянки?» — подумал дипломат. В другое время Йоргенсен насторожился бы, но сейчас не желал, чтобы подозрения испортили ему радость предвкушения. Про обещанный сюрприз он вспомнил, лишь подходя к потемневшей от дождей и ветров двери мастерской. Он поднялся по широким ступенькам и позвонил в мелодичный звонок.

— Ну, опять. Ровно 5 часов: что с тобой поделаешь! — высокий, ширококостный, но подтянутый, с густой бородкой хозяин настежь распахнул перед гостем дверь, отступил в глубину передней, чтобы появиться у Йоргенсена за спиной и запереть замок. Как ни странно, при своем крупном телосложении Хмельницкий был подвижен, как угорь.

— Игорь, что не так на этот раз? — дипломату нравились дурачества Хмельницкого.

— Точность. Точность дипломата. Торвальд, ну ты мог бы хоть один раз опоздать? Хотя бы на две минуты? А то это уже начинает напоминать профессиональную болезнь, а все болезни, даже профессиональные, удручают.

— Мне очень жаль тебя расстраивать, Игорь. Отныне я всегда буду опаздывать к тебе ровно на две минуты. С точностью до секунды!

Игорь перекосил рот, как будто у него болит зуб. «И почему он художник… Мог бы стать прекрасным театральным актером».

— Дамы, представляю вам господина Йоргенсена.

— Этого иностранца, потомка викингов, зовут Торвальд. Он работает в норвежском посольстве и пытается выяснить, не нужны ли здесь еще варяги…

Дам было две. Одна из них — Хмельницкий представил ее Валентиной — замерла в картинной позе, устроившись на стуле вполоборота, водрузив пухлый локоток на спинку. Она слегка склонила голову, демонстрируя свой классический греческий профиль. Подобное поведение выдавало ее род занятий: картинные позы — такая же профессиональная болезнь натурщиц, как пунктуальность — дипломата. Другую разглядеть было трудно — темная фигура на фоне западного окна. Косые лучи света словно бы ломались о силуэт. Темные волосы собраны на затылке в сложный, причудливый узел.

— А это Гали… Русская в Париже, парижанка в Москве.

Женщина была так поглощена изучением какого-то тяжелого и крупноформатного альбома, что взглянула на гостя мельком. Слегка улыбнулась, когда Игорь назвал ее имя, и снова погрузилась в книгу. Но сейчас Торвальда не интересовали ни Гали, ни девушка-натурщица, и, окажись здесь Мэрилин Монро собственной персоной, Йоргенсен вряд ли проявил бы больше интереса. Вожделенная икона ждала его… «Наверное, вот она, на венском стуле, живописно задрапированная этим любителем эффектов, — раздраженно подумал Йоргенсен, оглядывающий студию в поисках своего «Спаса Нерукотворного». — Сейчас, наболтавшись вволю, он откинет с нее эту тряпку, как вуаль невесты…»

— Торвальд, Торвальд… Ладно, не буду тебя мучить, хоть и очень хотелось бы. Но похоже, пока ты его не увидишь, будешь невыносим.

Игорь быстро, но как-то очень трепетно и даже уважительно снял покрывало с образа. Отошел в сторону… И Йоргенсен увидел архангельского «Спаса». Божий лик, запечатленный на сосновой доске, смотрел не на Йоргенсена, а куда-то дальше, глубже — в его душу. Это был очень печальный Бог: в нем не было ни страдания, ни грозности, он просто «печаловался, видя грехи наши» (Йоргенсен вспомнил отрывок из какого-то старославянского текста). И еще это был радостный Бог: он прощал нам наши грехи и обретал радость в своем прощении. «Спас Нерукотворный», действительно, был в отличном состоянии: бережные руки реставратора вернули ему первозданные краски: шафран, краплак, киноварь и охра — золотисто-светло-коричневая гамма, которую так любят русские. Видимо, эта гамма — результат усталости от долгой континентальной зимы. Русский Бог — теплый Бог, и горний свет греет, как солнце, как огонь в камине…

Йоргенсен оглянулся: окружающее пространство как будто тоже засветилось. Хозяин любил дерево — в мастерской все, кроме гвоздей, было деревянным — и сейчас дерево словно отражало свет иконы. А к характерному аромату мастерской художника вроде бы примешался запах ладана. Йоргенсен был потрясен мастерством и талантом безымянного художника прошлого века, создавшего эту икону. Этот неизвестный мастер вызвал у него новое чувство: лютеранин до мозга костей, уверенный в бессмысленности всяких «образов» и предметов культа, он впервые смотрел на изображение Бога не как на картину, а как на лик Божий. Но вот, наконец, он очнулся:

— Сколько?

Хмельницкий назвал сумму. Торвальд с готовностью закивал головой: его не переставляла удивлять и забавлять стеснительность русских в разговорах о деньгах. «Видимо, коммунизм здесь все-таки построен, пусть только в их головах…»

— Согласен. Пожалуйста, заверни Его… Спасибо тебе, Игорь.

— Тебе спасибо, Торвальд. Я заверну икону прямо сейчас: еще насмотришься. А то, боюсь, пред Его ликом вечер пройдет слишком добродетельно…

— А я хорошо подготовилась к сегодняшнему вечеру, — раздался ясный, чистый голос. Не слишком низкий и не слишком высокий, чувственный. Пока мужчины были заняты иконой, Гали «пряталась», не желая соперничать с произведением искусства, не будучи уверенной, что страсть коллекционера в Йоргенсене уступит чарам красивой женщины. Но теперь, когда лик «Спаса» исчез под холстиной, Гали отложила альбом.

— Это «Мартель» двадцатилетней выдержки, — Гали поставила на стол бутылку: сквозь стекло просвечивало ее темно-янтарное содержимое.

Йоргенсен обернулся к Гали. Хмельницкий разразился какой-то хвалебной речью в честь нее и ее приношения, но Торвальд не расслышал ни слова из речи приятеля. Он просто смотрел на женщину, как минуту назад смотрел на икону. Гали… парижанка в Москве, русская в Париже: Йоргенсен вдруг отчетливо вспомнил фразу, которую несколько минут назад, в предвкушении встречи с долгожданной иконой пропустил мимо ушей. Очарованность — вот состояние, которое охватило его. Как и всех, впервые видевших эту женщину. Темно-каштановые волосы собраны на затылке: даже в этой строгой прическе видно, какие они густые, мягкие и тяжелые. У левого виска вьется как бы случайно выбившаяся из прически озорная прядка. Высокий лоб, крупные, но не вульгарно пухлые, а четко очерченные губы… И глаза — если бы не они, женщина напоминала бы картину или статую, слишком прекрасную, слишком совершенную и лишенную жизни, чтобы волновать. Глаза под темными изогнутыми бровями светились необычным светом, как глубокое горное озеро непроглядно-темной ночью…

Гали не слушала Хмельницкого — она спокойно, открыто смотрела на Йоргенсена, терпеливо дожидаясь, пока словесный поток Игоря иссякнет.

— Я вижу, вас очень впечатлила икона, господин Йоргенсен… Я могу называть вас Торвальд?

— Конечно, я буду рад слышать свое имя из столь прекрасных уст, — даже самые витиеватые комплименты, адресованные Гали, не казались напыщенным преувеличением.

— Я пришла сюда пораньше, только чтобы взглянуть на «Спаса». Торвальд, я ведь тоже за ним охотилась и час назад пыталась увести у вас этот образ. Сулила Игорю золотые горы, готова была чуть ли не обанкротиться, но он непреклонен!

— Игорь смог отказать вам, Гали? Уж не заболел ли он?

— Игорь — настоящий друг, — продолжала Гали, — и его непреклонность спасла вас от разочарования, а меня — от разорения. Так что нам обоим остается только достойно отметить наше чудесное спасение…

Йоргенсен уже вышел из состояния, в которое повергает нормального мужчину столь неожиданное столкновение с совершенством. Он украдкой скользил взглядом по ее фигуре. Светло-палевый облегающий костюм, состоящий из приталенного жакета с обшлагами «ласточкины крылья» и узкой юбки до середины икр, не скрывал очертаний ее тела. Высокая, изящная — но отнюдь не худая. Узкими можно было назвать только ее запястья, щиколотки и талию. Эта женщина словно была создана фантазией кинопродюсера.

К ним приблизился Хмельницкий с двумя бокалами янтарного напитка.

Когда стрелка тяжелых напольных часов остановилась на цифре пять, Самуил Бронштейн закрыл форточку и задернул тяжелые плюшевые портьеры. Окно выходило на Баррикадную, которая наполняла гостиную шумом и пылью. Бронштейн любил тишину, а уж сейчас, когда он участвовал в операции, он особенно в ней нуждался. В ожидании гостей он старался найти себе какое-нибудь дело и стал готовить бутерброды на кухне.

В этот день Бронштейн был как никогда собран: ему предстояло организовать встречу Скоглунда с «настоящим специалистом» и попытаться задержать норвежца часа на два — три. Раздался звонок в дверь. Посмотрев в глазок, Самуил неторопливо впустил нового гостя.

— Лукьянченко Николай Антонович, — представился посетитель, среднего роста, коренастый и крепко сбитый человек.

— Самуил Моисеевич Бронштейн. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Самуил Моисеевич, — мужчины пожали друг другу руки.

Рукопожатие гостя было крепким и энергичным, осанка — прямой, движения — мягкими, точными, лаконичными. Манера этого человека держаться с незнакомыми людьми, как будто он знает их уже много лет, снимала естественное напряжение в начале знакомства.

Скоглунду обещали встречу с «настоящим специалистом» и обещание сдержали. Лукьянченко был доктором технических наук из секретного научно-исследовательского института Министерства обороны. Он много лет занимался техническими системами противолодочной защиты. Направление работы Лукьянченко не подлежало обсуждению в широких академических кругах. Сегодня ему предстоял разговор, по понятным причинам тяжелый: Лукьянченко получил задание под угрозой задержки очередного звания найти максимальное количество изъянов и недостатков в системе «Посейдон». И ткнуть в них норвежца носом.

— Чай? Кофе?

— Чайку, пожалуйста. Сахара — одну чайную ложку.

Бронштейн быстро вошел в роль хозяина дома и чувствовал себя в ней весьма естественно, когда «гостями» были военные и чекисты. С подозрительным, упрямым Скоклундом, уже начинающим впадать в депрессию, было тяжелее. После длительных и выматывающих душу переговоров Кнут мрачно напивался в компании Бронштейна, который пил только минеральную воду. А напиваться одному в присутствии непьющего не доставляло Кнуту никакого удовольствия.

Бронштейн приготовил чай, разлил его по стаканам в мельхиоровых подстаканниках. Достал коробку рот-фронтовских конфет. Кстати, к «решающей встрече» все было основательно подготовлено: холодильник «ЗИЛ» ломился от снеди.

— Я вам нужен во время беседы? — спросил Бронштейн.

— Посмотрим, как она пойдет, — ответил гость неопределенно.

Конечно, участие Бронштейна в переговорах ограничивалось только консультированием участников по температурным режимам северных морей и течениям… Основную роль он уже сыграл: свел Скоглунда и покупателей секретов.

Скоглунд опаздывал. В ожидании опоздавшего, как это обычно бывает, завязался непринужденный разговор.

— …Нет такой естественной и точной науки, которая бы могла рассчитать и предсказать все явления природы. Может быть, я и «еретик», но даже прогнозы погоды ставят под сомнение уверенность в познаваемости мира! — к своим пятидесяти годам Бронштейн стал пессимистом.

— Да вы скептик. Что ж, здоровый скептицизм для ученого нормален, но не пессимизм! — возражал Лукьянченко.

— А я не пессимист. Непредсказуемым и непознаваемым кажется мне не какой-то там мистический «фатум», «рок» или «провидение», а природа. Величайшее проявление материи во всем ее совершенстве! Четверть века я изучаю океан, достаточно много о нем знаю. Вы знаете, что древние философы делили окружающий мир на ignoramus и ignorabimus? To есть, на мир, который может быть познан человеческим интеллектом и ту часть природы, несравненно большую по объему, которая не может быть познана никогда. Я отдал океанам уже половину жизни и могу с уверенностью сказать, что я о нем почти ничего не знаю.

— Ну, вы Сократа цитируете, Самуил Моисеевич. Пусть мы природу и не познали, но того, что «знаем», вполне хватает на создание хорошо работающих гипотез, отлично применяемых на практике. Позвольте вам напомнить, уважаемый коллега, что в средние века наши предки подразделяли окружающую действительность на мир, постигаемый разумом, так называемый mundus intellegibilis, и мир, воспринимаемый чувствами — mundus sensibilis. Причем, чувства иногда дают фору всем суперэлектронным приборам. Позвольте вас спросить, коллега, откуда две тысячи лет тому назад индусы знали строение атомного ядра, не имея под рукой даже увеличительного стекла? Надеюсь, вы не верите, что им обо всем этом рассказали инопланетяне.

Звонок в дверь оборвал Лукьянченко на полуслове. Скоглунд опоздал минут на сорок. Но Бронштейн даже слегка расстроился, что Кнут не пошлялся еще часок: новый знакомый оказался на редкость интересным собеседником. Представив своих гостей друг другу, Бронштейн отправился на кухню.

С появлением Скоглунда атмосфера в доме сразу стала напряженной. В начале разговора Лукьянченко предложил сразу перейти к делу и рассказать об основных параметрах «Посейдона».

Лукьянченко и Скоглунд сели за стол, и русский специалист сразу перешел в атаку.

— Господин Скоглунд, на прошлой встрече с представителями компетентных органов СССР вы решили, как бы помягче выразиться, немножко пошутить. Мы считаем, что эта шутка была крайне неудачной. Откровенно говоря, вы посеяли в нас серьезные сомнения в искренности ваших намерений. Не скрою, ваше предложение заинтересовало нас, но вы почему-то решили начать непонятную игру — показали чертежи, не относящиеся к «Посейдону». Как это понимать? А что сегодня вы приготовили для меня? Может быть, схему усовершенствованной ветряной мельницы?

— Я…я…. хотел убедиться, что разговариваю со специалистом, который может по достоинству оценить мое изобретение… Я сделал несколько открытий, получил несколько патентов, мне есть чем гордиться. А здесь…

— Хорошо, хорошо. Так дайте нам возможность оценить ваш талант. Сумма, запрашиваемая вами, не валяется на дороге. У нас плановое хозяйство, все деньги распределяются заранее. Чтобы заплатить вам, мы должны отказаться от чего-то, не менее важного для нашего народного хозяйства.

— Если такая огромная, невероятно богатая страна не может найти 500,000 долларов за стоящую вещь… — Кнут пожал плечами. — Может быть, я зря приехал?

— Это будет зависеть от того, удастся ли нам понять друг друга. Вы нам предлагаете приобрести последнее слово науки и техники. Мы готовы, но сначала покажите нам это чудо, хотя бы в чертежах.

— Хорошо. Вы меня убедили. Извините за… — он замялся.

— Полноте, давайте забудем об этом.

Русский «прижал» Кнута к стене. Тот быстро понял, что перед ним — настоящий профессионал. Русский засыпал его вопросами об уязвимых местах системы. Лоб Кнута покрылся прозрачным бисером пота.

— Вы понимаете, что искренность и серьезность ваших намерений мы будем определять по точности ответов на интересующие нас вопросы? — Лукьянченко был вежлив, но тверд.

— Разумеется, — примирительно произнес Скоглунд.

— Насколько нам известно, аналогичная английская система имеет кодовое название «Краб». Как могло случиться, что вы проморгали момент, когда «Краб», образно говоря, оттяпал клешней уши вашему «богу морей и океанов»?

Было заметно, что слова Лукьянченко больно задели Скоглунда. Он опустил голову, непроизвольно сжал кулаки и, глядя исподлобья, стал медленно чеканить фразы, которые он обдумал еще дома:

— По мощности излучателей, дальности обнаружения подводных целей, точности их идентификации, а главное — cкорости обработки отраженных сигналов и их представления на дисплеях «Посейдон» значительно превосходит «Краба». Недостаток нашей системы — это ее громоздкость и дороговизна. Но эти недостатки после двух — трех лет эксплуатации могут быть устранены.

Лукьянченко скривил губы:

— Так говорят все авторы забракованных проектов. Кстати, у англичан «Краба» обслуживают всего двадцать специалистов, а «Посейдону» требуется в полтора раза больше людей.

«Черт, — выругался про себя Кнут, — черт, откуда у него такие подробности? Как будто он читал натовский отчет о сравнительных испытаниях. А вдруг, правда, читал? Тысяча чертей…» Оправившись от удивления, Скоглунд бросился в атаку:

— В конечном счете, что важнее: обнаружить лодку противника на самых дальних подступах или сэкономить деньги на обороне страны? Два месяца назад, на последних сравнительных испытаниях, «Краб» точно идентифицировал только шесть целей из десяти, а «Посейдон» — восемь…

Бронштейн, удобно устроившись на диване на кухне, прислушивался к доносившимся из гостиной обрывкам разговора и размышлял. Со стороны могло показаться, что в гостиной два мужика горячо торгуются по поводу купли-продажи подержанного «Volkswagen’а» или «Ford’а». Покупатель тычет в ржавые пятна на днище, а продавец убеждает, что это самая экономичная машина на свете и прослужит еще много лет.

Разговор получился тяжелым и долгим. Вопросов у Лукьянченко было больше, чем у продавца «Посейдона» выгодных для себя ответов. Специалист из НИИ Минобороны за все время переговоров сохранял за собой преимущество и оставался «хозяином на поле». Через три часа Скоглунд уже еле ворочал языком и плохо соображал, что происходит. Как-то незаметно для себя он успел ополовинить бутылку «Johnny Walker». Столь ожидаемого положительного развития переговоров пока не предвиделось. Лукьянченко поблагодарил его за «презентацию системы», сказал, что руководство будет обдумывать полученную информацию и вскоре об окончательном решении ему сообщат. На сим и откланялся, оставив норвежца на попечение Бронштейна, а Бронштейна — на растерзание Скоглунду. Бутылка «Johnny Walker» была почата лишь наполовину, а времени у Кнута было достаточно — гораздо больше, чем ему хотелось бы. Кнут мечтал улететь из Москвы на родину богатым человеком, а ему предлагали ждать, ждать, ждать…

«Засекреченный» Лукьянченко впервые получил возможность пообщаться с иностранным ученым. Ему было интересно отметить, что норвежец рассуждает почти так же, как и он сам. Разница состоит только в подходах и способах решения проблем, возникающих при разработке различных систем. Исторически русские ученые привыкли из-за отсутствия в науке мощной технической базы почти все делать «на коленке» из подручных материалов, найденных чуть ли не на свалке.

Отсюда и асимметричные ответы нашим противникам в холодной войне — американцам. Например, янки придумали дорогущую антиракету, чтобы сбивать в космосе стратегические «игрушки» русских. А русские ученые сообразили, как в эту антиракету попасть обыкновенной гайкой от сломанного экскаватора, после удара которой «американка» превращается в кучу космического мусора.

Единственное, о чем сейчас жалел Лукьянченко — это о том, что плохо учил английский язык и в школе, и в академии, и в адъюнктуре.

Глава 11. «Призраки» на Кутузовском

В мастерской Хмельницкого задернули плотные портьеры и зажгли свечи. Художник любил такое освещение: дневной свет означал для него работу, а полумрак — отдых, релакс. «Спас Нерукотворный» был заботливо укутан в вощеную бумагу и прислонен к стене. Зато со стен смотрели едва различимые в этом освещении портреты кисти Хмельницкого: среди них и «герои своего времени», известные артисты и писатели, и абсолютно неизвестные никому, кроме самого автора, личности. Однако, все они были уравнены высоким мастерством портретиста.

На деревянном столе, украшенном двумя канделябрами, старинным латунным и «модерновым», отлитым из чугуна, на деревянных блюдах теснились закуски — маслины и оливки, горький миндаль, сыры, фигурные ломтики ананасов и прочие экзотические фрукты, названия которых вряд ли были знакомы большинству обитателей большого города.

— Это Гали постаралась для нас, — отметил Хмельницкий. — Твои заслуги перед нашим маленьким сообществом, дорогая, поистине неоценимы!

«Игорек, — Гали уже начинала раздражаться, — сегодня невыносим. Мешает Йоргенсену за мной ухаживать. Тот распускает свой павлиний дипломатический хвост, а Игорь его постоянно перебивает своими дурацкими комплиментами. Даже бессловесная девочка-натурщица, Валя, начала обижаться. Еще лет пятнадцать назад она считалась бы эталоном красоты и для академиков, и для сантехников. В девятнадцатом веке ей бы вообще цены не было. А теперь все, кроме художников, считают ее «толстушкой», да и художники питают к ней исключительно профессиональный интерес. Они набивают руку на мясистых натурщицах, чтобы потом «самовыражаться» через квадраты, разноцветные каракули и еще Бог знает что…»

Гали сняла жакет, небрежно бросив его на свободный стул. Она осталась в узком темно-зеленом топе с глубоким декольте. Ее плечи были настолько совершенны, что Игорь смотрел на них скорее не глазами мужчины, а глазами художника, охотника за совершенством форм. А взгляд Йоргенсена утонул в глубокой ложбинке между грудей.

— Торвальд, вы рассказывали что-то интересное про московские улицы. И про точку абсолютного покоя в центре циклона…

— Ах, да, Гали. Старая Москва — это точка абсолютного покоя, прежде всего. Русские считают главной достопримечательностью своей столицы Красную площадь. Да, эта площадь прекрасна, величественна. Да, она поражает. Но она… как застывший отпечаток прошлого, она неживая. Ею можно восхищаться, как восхищаются археологи, раскопав в вечной мерзлоте хорошо сохранившийся труп мамонта. Она предсказуема: каждый иностранец именно таким представляет сердце «Третьего Рима». А вот эти узкие горбатые переулки, эти тихие дворы… Они наполнены живой энергией жизни: плачем и смехом детей, играющих в песочницах, звуками шумных свадеб, скандалами подвыпивших соседей и похоронной музыкой, наконец. В маленьком московском дворике, окруженном со всех сторон невзрачными домами-хрущобами, за один день ты можешь проследить, если повезет, всю жизнь человека от рождения и до смерти. Sic transit Gloria mundi [7]. To же самое можно сказать и о нравах: такая мягкость, ласковость, такое патриархальное радушие. Трудно представить, что народ с такой традиционной психологией решился на самый грандиозный в истории эксперимент…

На протяжении всего монолога Йоргенсена Гали смотрела ему в глаза. Какой мужчина, будь то застенчивый интеллигент или напористый мачо, устоит перед таким взглядом? Ее миндалевидные глаза были одновременно печальными и озорными, ироничными и восторженными, отталкивающими и зовущими.

Однажды в ресторане Дома журналистов компанией отмечали день рождения Бутмана. За соседним столиком в угрюмом одиночестве сидел [8] знаменитый медиум-экстрасенс. Воспользовавшись моментом, когда около Гали никого не было, он подошел к ней и сходу предложил работать с ним в паре.

— Но я же ничего не умею и никогда этим не занималась, — растерянно ответила она.

— В этом ваше огромное преимущество перед всеми остальными. У вас удивительные глаза и завораживающий взгляд. Вы этого не можете знать, потому что не видите себя со стороны. Сейчас я долго наблюдал за мужчинами, которые кто открыто, а кто украдкой смотрели на вас. Большинство из них впадали в трансовое состояние. Такой гипнотический эффект, как вы знаете, вызывает у человека живой огонь костра, если на него долго смотреть. Бросайте своего старика, через год я сделаю вас знаменитой и богатой. А может быть…

У Гали чуть не сорвалось с языка: «Да, я согласна», но она сдержалась и ответила: «Я пока еще не верю, что у вас это получится. Но вы меня заинтриговали».

На секунду Гали отвела взгляд от Йоргенсена, чтобы оценить обстановку в мастерской. Хорошо разогретый «Martel’ем», Игорь наслаждался жизнью, усадив на колени натурщицу. Валя обиделась и разозлилась на исключительное внимание мужчин к Гали, Хмельницкий пытался ее успокоить, утешить, развеять ее подозрения и тревоги — помириться, одним словом. Хмельницкий был вполне успешен на миротворческой ниве, и сейчас они весьма откровенно лизались в одном из углов, создавая нужный контекст. «Пора бы уже действовать, — подумала Гали, — а то этот норвежец еще решит, что я фригидная женщина. И вместо того чтобы увести меня наверх, поедет домой, чтобы напиться и мастурбировать, вспоминая мой прекрасный и неземной образ».

— Традиционность и патриархальность нравов — да, увы, это есть. Но я отношусь к этому отнюдь не так сентиментально, как ты, Торвальд… Я жила здесь, я здесь родилась и выросла, и я знакома с обратной стороной этой трогательной патриархальности нравов — ханжеством.

В речи Гали появились горькие нотки, которые сыграли так, как и следовало: Торвальд покровительственным жестом взял ее за руку.

— Гали, Гали, я уверен, вам приходилось тяжело. Такие прекрасные женщины, сама красота, увы, часто пробуждают в людях их худшие качества. Похоть, алчность, даже жестокость, — Йоргенсен осушил еще один бокал.

«Он начал пьянеть», — удовлетворенно отметила Гали.

— Но стоит ли, — продолжал Йоргенсен, — винить в этом ваше общество и вашу страну? Я видел мир, видел людей, и они везде одинаковы.

— Видели? Из окна автомобиля с дипломатическими номерами? Нет, по-настоящему вы видели только свою родину. А я свою — и при всей моей любви к ней, злой любви обиженного ребенка, я уехала из этой страны. Где отношение к красоте, пожалуй, самое жестокое. Да, человек хочет обладать тем, что доставляет ему наслаждение. Но русский человек часто желает это разрушить. Унизить. Заклеймить.

— Что вы имеете в виду, Гали? Зачем людям злиться на то, что доставляет радость?

— Зачем? В России процветает культ страдания, а удовольствия кажутся чем-то недостойным. Единственная потребность, которую русский человек может удовлетворять без горького привкуса вины, это, пожалуй, — Гали усмехнулась и кивнула в сторону стола, — чревоугодие и пьянство. А вот секс считается одним из самых греховных удовольствий, и русский испытывает стыд, даже, когда трахает жену в миссионерской позе. Но при всем презрении к плотской любви, ее хотят, желают, и ею занимаются, испытывая комплекс вины. А мужчины обычно переносят свой комплекс вины на объект своего вожделения…

— Неужели, Гали? Может быть, вы предвзяты? И смотрите сквозь призму какого-нибудь негативного юношеского опыта?

«Ага! — чуть было не воскликнула вслух Гали: в глазах Йоргенсена уже зажегся похотливый огонек. — Я снова была права: этих умников разговоры о сексе возбуждают чуть ли не больше, чем сам секс…»

— Отрицательный результат — тоже результат… И все-таки, прежде чем переходить к моему личному опыту… — Гали сделала многозначительную паузу. Взглянула Йоргенсену в глаза, а потом стыдливо потупилась: простой прием, которым пользуются даже школьницы. Но Гали еще не встречала такого умного и проницательного мужчину, который раскусил бы эту детскую уловку.

— Мне всегда было интересно узнавать, что думают мужчины о женщинах, конечно, если их не смущает сама тема. Например, как вы относитесь к «французской любви»? У французов есть такая поговорка: «даже если мужчине восемьдесят лет и у него есть только язык и два пальца на руке, в постели он удовлетворит любую женщину». Случись так, что я присутствовала бы при создании Адама, и от меня что-то зависело, я кое-что подправила бы.

— Что именно?

— Я бы сделала мужчине язык сантиметра на три длиннее. А член — сделала бы покороче, но толще. Конечно, это только мои личные предпочтения, — Гали увидела, как кровь приливает к лицу норвежца, и он судорожно расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке и начинает тяжело дышать.

— Я считаю любовь прекрасным божественным даром. Если бы этого не было, что оставалось бы тогда человеку делать на Земле? Двое любящих, я уверен, могут доставлять удовольствие друг другу всеми возможными и доступными средствами. Конечно, если это не вредит их здоровью.

Далее Йоргенсен не промолвил ни слова… Он уже находился в неком состоянии, близком к трансу. Рука, которой он осторожно прикасался к бедру Гали, стала горячей. Сейчас ему хотелось только одного — ощутить тепло ее нежной кожи, прикоснуться губами к набухшим соскам, бесстыдно выпирающим сквозь тонкую ткань блузки.

Тонкий запах тела сидящей очень близко Гали, смешанный с едва уловимым ароматом дорогих духов, ее завораживающий голос, который он слышал даже тогда, когда она замолкала, уносили его в страну грез. Глаза сами собой закрывались, стремясь оградить обуревающие его чувства от всего постороннего.

Гали не отстранялась от Торвальда, позволяя ему все чаще и чаще прикасаться к себе. Вдруг она услышала внутри себя тихий голос Анатолия: «Если тебе надо обезоружить собеседника, проникнуть за его энергетическую защиту и незаметно сломать сопротивление, начинай дышать в такт с ним. Присоединяйся к нему по дыханию, повторяй его позу, мимику и слова». «Что это я вдруг вспомнила, хотя и весьма кстати, уроки психологии? Правда, немного поздновато. Норвежец, кажется, уже готов».

— Гали, Гали… — вдруг включился в диалог Игорь, уже отодравший один раз свою пышную подружку, — ты здесь не одинока. Сейчас и в Москве стало модным среди студентов рассуждать о теории стакана выпитой воды Колонтай, свободе любви в таких же смелых выражениях. Так лет десять назад разговаривали о политике и социализме с человеческим лицом, а сто лет назад — о вине интеллигенции перед народом. Однако, на деле, каждая вторая девушка сначала предлагает своему возлюбленному заглянуть в ЗАГС, чтобы «расписаться», а потом уже… все остальное.

— Ты хочешь и меня в этом упрекнуть, Игорь? Ты меня подозреваешь в блефе и пустословии? Так… — Гали сделала вид, что немного разозлилась, — Торвальд, налейте мне вина.

Гали продефилировала к магнитофону и поставила запись Гленна Миллера, «Серенаду лунного света». Зазвучали первые такты медленного фокстрота с характерным для оркестра Миллера неповторимым звучанием. Гали сделала глоток из бокала, поставила его у проигрывателя и направилась к центру студии. Она быстро и безошибочно выбрала место, где она будет видна всем в наилучшем ракурсе.

— Когда-то, несколько лет назад, я позировала Игорю. Это был хорошее время… Я хочу поиграть в свои воспоминания…

Под чарующую, чувственную музыку Гали начала свой танец. Пока что это был просто танец — женщина двигалась легко, сливаясь с музыкой в единое целое. Гибкая Гали напоминала змею, извивающуюся под флейту заклинателя… Но вот — легкое, незаметное движение руки, как будто просто погладившей молнию, плавное движение бедер, как в арабском танце, и юбка упала к ее ногам. Под узкой и облегающей юбкой оказалось щегольское белье — такое носят женщины, считающие себя созданными исключительно для любовных утех. Сквозь гипюровые трусики просвечивал подбритый лобок. Черный пояс, поддерживающий чулки с широкой кружевной резинкой, подчеркивал молочную нежность ее кожи. Йоргенсен не мог оторвать глаз от этих ног, плавно движущихся в танце: точеные икры, изящные щиколотки, волнующие бедра…

Руки Гали взмыли вверх, потянулись за спину: Йоргенсена пробила дрожь сладостного предвкушения. Щелкнула застежка, танцовщица опустила руки и грациозно повела плечами — топ медленно соскальзывал. Обнажилась грудь Гали, самая совершенная женская грудь, которую когда-либо встречал этот опытный ценитель женских прелестей. Крупная, развитая, зрелая, но одновременно высокая, с большими розовыми бутонами сосков. Эта женщина не нуждалась ни в каких бюстгальтерах! Молочно-белые полушария покачивались в такт музыке…

Из угла Хмельницкого раздался скрип тахты, который нельзя ни с чем спутать. Игорь, распаленный зрелищем полуобнаженной Гали, набросился на ближайший доступный объект.

Йоргенсен даже не оглянулся, он встал, взял бокал Гали и нетвердой походкой направился к ней. Гали ловко уклонилась от Йоргенсена, быстро собрала одежду (забыв юбку, но почему-то захватив сумочку) и побежала к лестнице, ведущей на антресоли. Женщина в чулках и черных кружевных трусиках, освещенная мерцающим светом свечей, ускользала вверх по лестнице. И сейчас ему было безразлично все, кроме нее, он не хотел ничего, кроме нее. Торвальд кинулся за ней.

Но даже самый проницательный психолог не догадался бы о главном мотиве «стыдливого бегства» Гали. Она стремилась не только «завести» Йоргенсена. Ей не нужен был повод уединиться с ним в укромном уголке.

Расчет Гали оказался верен: времени, которое потребовалось Йоргенсену на преодоление лестницы, вполне хватило и ей. Топ она прихватила с собой лишь ради «художественной убедительности»: ей нужна была только сумочка. Щелкнув застежкой, она достала футляр с губной помадой. Именно под этого постоянного обитателя дамских сумочек был замаскирован импульсный передатчик. Гали нажала на кнопку. Она успела спрятать «тюбик» в сумочку и бросила ее на кресло. Все… «дело в шляпе». Тяжело дышащий норвежец рывком открыл дверь. Гали ждала его, вытянувшись на широком двуспальном ложе. Она лежала на животе — он увидел ее стройную спину и упругие ягодицы, едва прикрытые черным кружевом белья. Йоргенсен рванул душивший его галстук. Гали повернулась на бок, продемонстрировав свою волнующую грудь.

Торвальд лихорадочно дергал застрявшую молнию на брюках. С третьей попытки он дернул так, что почти вырвал ее из брюк. Увидев обезумевшие глаза иностранца, Гали инстинктивно сжала ноги и испуганно прикрыла грудь руками, как бы защищаясь от дикого зверя.

— Торвальд! Торвальд! Спокойно, спокойно, ты меня пугаешь! — он стоял перед ней, закрывая спиной единственный источник света. На какое-то мгновение ей показалось, что перед ней стоит древний человек, низко опустивший голову. Его хриплое дыхание, густо покрытые волосами мощные плечи, мускулистые руки и ноги неожиданно сильно возбудили ее. Свет, пробиваясь через густые волосы, покрывавшие его тело, создавали красивый ореол вокруг приближающейся фигуры. Короткий, толстый, вздыбленный член ритмично вздрагивал…

Через мгновение сорванные кружевные трусики оказались на полу. Такого напора от, казалось бы, холодного скандинава, Гали не ожидала. Тем более, это было вдвойне приятно…

Автомобиль придумали ленивые мужики, которым не хотелось далеко ходить пешком за спиртным. Аппарат сразу многим понравился, и начался бум. Через пятьдесят лет после изобретения, «тачки» превратились из простого средства передвижения в некий символ, ясно указывающий на статус владельца. Почти как звездочки на погонах офицеров. Немцы, блюстители порядка и субординации, дошли до того, что в 30-х годах называли легковые авто «Opel-лейтенант» или «Opel-капитан».

Психоаналитики, скрыто наблюдавшие за поведением покупателей-мужчин в автосалонах, заметили, что при выборе модели будущие владельцы предпочитают авто, по своим формам напоминающие женское тело. И пошло-поехало. Мужчины стали влюбляться в своих железных подруг и вылизывать их в прямом смысле этого слова. Вот почему большинство жен ненавидят своих «соперниц», но терпят, так как все-таки это лучше, чем дышать спертым воздухом метрополитена.

Незадолго до появления Йоргенсена около мастерской художника обосновался покрытый слоем городской пыли автомобиль серого цвета. Машина стояла у одного из домов на этой улице. На бампере покоилась пара листьев, в салоне скучали пассажиры. Порой они опускали стекла, из салона начинал валить табачный дым. На тротуар падали окурки «Столичных», и стекло поднималось снова. Даже самый любопытный дворник не смог бы запомнить их внешность: настолько неприметно они выглядели.

А на Кутузовском проспекте, недалеко от дома, который недавно покинул атташе по вопросам культуры норвежского посольства Торвальд Йоргенсен, припарковалась черная «Волга». Машина стояла в тени старых деревьев: брызги света, пробивающиеся через ажурную крону, холодно бликовали на ее вороных боках.

Пассажиров на заднем сиденье было двое. Один из них, плотный и широкоплечий, был напряжен: на лице его, длинном и узком, явно читались нервное ожидание и нетерпение. Другой был абсолютно спокоен. Жилистый человек, с проседью в темно-русых, коротко стриженных волосах откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Но он не дремал. Он ждал сигнала от Гали, что «птичка в клетке».

Разумеется, поведение Игоря и Валентины ничуть не шокировало Гали. «Хитрая уловка, — подумал Игорь, который был не так увлечен прелестями Валентины, чтобы потерять из виду Гали в неглиже, — провоцирует нашего хера на любовные игры. Она как бы убегает, он преследует. Апполон и Дафна, мать их. Но не слишком ли быстро она бежит: ему сорок лет, одышка, ишемия, а лестница-то крутая!» Он принялся тискать свою подружку со страстью и агрессией, за которыми прятались зависть и обида.

Наконец, долгожданный сигнал от Гали услышали и в «Волге» на Кутузовском, и в «Жигулях» на Поварской. Задачей оперативников в «Жигулях» было «вести» Йоргенсена и подстраховывать Гали. В черной «Волге» на Кутузовском проспекте находился оперативный штаб. Оттуда руководитель операции Соколов управлял всем происходящим и на Поварской, и в квартире на Красной Пресне, ставшей временной вотчиной Бронштейна, и во дворе дома напротив гостиницы «Украина», где в своей машине группа оперативно-технического управления ждала его сигнала.

Соколов в режиме реального времени узнавал, что происходит везде, где действуют его люди. «Устами и ушами» Соколова был капитан Роман Борисов, старший бригады наружного наблюдения. Он поддерживал радиосвязь с группой оперативно-технического управления и сотрудниками, ведущими наблюдение за Йоргенсеном на Поварской улице. «Отушники» дышали свежим воздухом. Кто-то из них распечатал и пустил по кругу пачку дефицитного, «буржуйского» «Camel’а».

Как только сигнал от Гали был принят Борисовым, Соколов дал команду 333. Это означало: «Ребята, вперед!».

Перед заходом старший придирчиво осмотрел и проверил всех участников операции. Кроме спецтехники, не должно быть ничего случайного и лишнего: удостоверений сотрудников КГБ, документов прикрытия, записных книжек, конвертов с адресами, ключей от квартир и машин. Плохо пришитые пуговицы он тут же безжалостно обрывал. Особенно тщательно он проверял ботинки.

Дом охранялся сотрудниками милиции: они не обратили на «гостей» ни малейшего внимания, как будто те были невидимками. Оперативники благополучно поднялись на четвертый этаж и вышли на площадку. В подъезде было тихо. Нигде не хлопали двери, на просторных лестницах не раздавалось шагов, и лифт, выпустивший опергруппу, остался невостребованным. Путь в квартиру преграждала тяжелая высокая дверь, обитая кожей. Поблескивал глазок, над которым красовался начищенный медный номер.

Оперативно — техническое управление КГБ (ОТУ) располагало поистине уникальными кадрами. Если взять для сравнения звания и ученые степени Академии наук СССР, в ОТУ работали доктора наук, члены-корреспонденты и академики; медвежатники из воровского мира им и в подметки не годились. Были, конечно, кандидаты наук, доценты и аспиранты, но они пока только набирались опыта и к серьезным операциям по иностранцам не допускались. Дело свое они делали спокойно, были скромны и своих заслуг не выпячивали. Минуты им хватило на то, чтобы открыть дверной замок. Впрочем, банальный дверной замок был отнюдь не главной задачей этих специалистов. Там, в глубине квартиры, их ждала главная цель — сейф Йоргенсена.

Нарушители международных конвенций вошли в квартиру дипломата в семнадцать тридцать пять. Солнце только начало свой путь за горизонт, и его косые лучи свободно проникали в жилище сквозь широкие окна, задрапированные белоснежным тюлем. Хозяин квартиры был истинным коллекционером: все стены огромной квартиры были увешаны старинными иконами. Лики святых изумленно взирали на таинственных пришельцев, явившихся в отсутствие хозяев и не обращающих на них, главную ценность и гордость этого дома, ни малейшего внимания. Оперативникам не было дела до икон: они быстро, аккуратно и бесшумно двигались к своей цели.

Переступив порог квартиры, они перешли на режим максимального соблюдения тишины: хозяин, уходя, мог оставить включенный на запись спрятанный магнитофон. Опергруппа миновала прихожую, где им под ноги испуганно метнулся черный кот, перебежал им дорогу и побежал вперед по коридору. Люди последовали за ним. В конце широкого и длинного коридора находилась дверь в кабинет хозяина. В кабинете — сейф. В сейфе — «игла Кощея Бессмертного».

Дверь в кабинет была распахнута. Светло-коричневый, с длинным ворсом персидский ковер гасил все звуки, и движения оперативников были столь же бесшумны, как шаги черного кота. Вот, наконец, и долгожданная цель. Корпус сейфа был покрыт черной матовой краской, а ручки и замки холодно мерцали, как будто посылали немой вызов оперативникам.

К сейфу подошел невысокий человек, которому по виду уже перевалило за шестьдесят. Это был Иван Степанович Кругляков, «мастер — золотые руки», одна из живых легенд управления. За два дня до операции он в рот не брал ни грамма спиртного, чтобы быть в форме. Но за десять минут до начала работы с сейфовыми замками делал два-три глотка спирта из плоской фляжки «для просветления мозгов и повышения чувствительности пальцев». Эта «практика» была апробирована годами работы и подтверждена успешными результатами. Но имелся и запасной вариант: если Круглякову не удастся вскрыть сейф, Гали добудет ключи у Йоргенсена и передаст их дежурящим у мастерской ребятам из наружного наблюдения.

Казалось, Иван Степанович никуда не торопился. Достав из сумки большую белую фланелевую салфетку, он положил ее на пол около сейфа и аккуратно разложил необходимый инструмент. Надел очки с толстыми стеклами в роговой оправе, перехваченными для надежности обыкновенной бельевой резинкой. Спокойные серые глаза под густыми седыми бровями внимательно рассматривали произведения немецких мастеров. Наконец, он подошел к сейфу и осторожно, скорее нежно, прикоснулся руками к прохладной стали. О чем он думал в это время, какие чувства его обуревали, никто не знал. Остальные были заняты каждый своим делом — один фотографировал бумаги и письма, небрежно оставленные хозяином в ящиках стола, второй, Константин, молодой и впервые участвовавший в операции, искал записные, телефонные книжки и визитницы. Все могло пригодиться контрразведчикам. Казалось, прежде чем взять инструмент в руки, Степаныч подушечками пальцев через толстую стальную плиту изучал устройство замка и его секреты. Так прошло минут десять. Кот, видимо, преодолев страх, появился в проеме двери, немного помедлил и, освоившись, уселся у ног Степаныча. На него никто не обращал внимания. Наконец, «профессор», перекрестившись три раза на образа, взял в руки отмычки и начал колдовать над замками. Все замерли в ожидании. Несколько минут показались вечностью.

Неожиданно раздался щелчок, и тяжелая дверца медленно открылась. Мастер выпрямился, отошел в сторону. Все вздохнули с облегчением. Этот еле уловимый звук был услышан Кругляковым, для которого он был дороже самых громких аплодисментов и криков «Браво!».

Тяжелая дверь сейфа, хитроумный замок с цифровым кодом больше не преграждали путь в его стальное чрево. Там, внутри, были аккуратно разложены бумаги. Работали молча, каждый хорошо знал, что он должен делать. Один из чекистов сфотографировал материалы по системе «Посейдон». Было очень тихо, лишь шелестели страницы под мягкие щелчки фотоаппарата, да было слышно, как гудит и бьется в стекло шмель. Черный кот, спрятавшись под дубовый стол, не спускал с гостей внимательных, немигающих желтых глаз, как будто старался их всех запомнить.

Через два часа после захода в квартиру материалы по системе «Посейдон» были сфотографированы и аккуратно уложены в той же последовательности в атташе-кейс. Кругляков закрыл сейф за несколько минут и аккуратно, по привычке, стер с замка и ручки следы своих пальцев.

Казалось, дело было сделано — можно испаряться. В этот момент неожиданно скрипнула дверь платяного шкафа в спальне, и послышался стук чего-то падающего на пол. Все замерли, боясь пошевелиться. Головы присутствующих, как по команде, повернулись на звук. Константин стоял около шкафа ни жив, ни мертв. Лицо его побледнело, он хватал воздух открытым ртом. «Твою мать!» — ругнулся про себя Куприянов, старший группы. Он мгновенно все понял. Проклятый норвежец оставил на всякий случай ловушку для незваных гостей. Делалась она очень просто, как и все гениальное. В платяном шкафу из детских пластмассовых цветных кубиков, шариков и треугольников строится пирамидка. Любое открытие двери ведет к разрушению пирамиды. Хозяин квартиры, построив ее перед уходом, записывает на бумаге или запоминает последовательность расположения фигур. Вот и все. Если пирамида упала, значит, кто-то открывал дверь. И даже, если домушник попытается ее восстановить, он никогда не угадает правильную последовательность.

«Да, — подумал старший группы, — хорошее начало для начинающего «медвежатника». Сначала надо привести его в чувство, а потом заняться пирамидой. Если Костя сейчас не преодолеет страх, придется его списывать. А сколько уже на его подготовку затрачено сил и средств». Куприянов молча, условным сигналом дал команду: «всем осмотреться, забрать инструменты и на выход». Подошел к Косте, похлопал по плечу и подбадривающе улыбнулся. Аккуратно за плечи развернул в сторону двери и легонько дал коленом под зад. Сработало лучше нашатырного спирта.

Квартиру покидали по одному — два человека. Последним уходил Степаныч, который должен был закрыть входную дверь. Его страховал старший группы.

Цепким, оценивающим взглядом Куприянов окинул кабинет, коридор, прихожую. Ничто не могло укрыться от его внимания: в кабинете он поставил на место тяжелый стул. Тот мешал фотографу и был отодвинут в сторону сантиметров на десять. Теперь все в порядке. Дубовые стулья и плюшевые портьеры, пепельно-белые салфетки, мягкие ковры, выключатели, пепельницы, портреты и зеркала — все встретит хозяина точно в таком же состоянии, в каком было несколько часов назад, до его ухода. Дом Торвальда Иоргенсена, его крепость, его убежище ничем не сможет выдать исчезнувших «призраков».

Только черный Матти попытается поднять тревогу и рассказать хозяину о таинственных пришельцах. Он будет громко мяукать, глядя Иоргенсену в глаза, метаться по комнатам и виться у его ног, даже попытается запрыгнуть на сейф, но сорвется и шлепнется на пол. Не дотронувшись до любимой говяжьей печенки, он будет продолжать мяукать, но ему так и не удастся сообщить хозяину о незваных гостях.

Пробило одиннадцать. Все оперативные группы, принимавшие участие в операции «Уши «Посейдона», получили сигнал «отбой». Это значит, что они могли, распахнув окно в теплую, как парное молоко, летнюю ночь, позволить себе расслабиться, перекурить, разговорами и шутками помочь друг другу избавиться от напряжения. Поздравить друг друга, пожать руки и похлопать друг друга по плечу. Но их работа еще не была закончена. Предстояло проявить фотопленки, проверить их качество и подготовить докладную записку об успешно проведенном мероприятии. Всю ночь, до первых рассветных лучей, в нескольких окнах здания на Лубянке горел свет. Но главное и самое трудное было позади.

Глава 12. Не солоно хлебавши…

На Краснопресненской Самуил Бронштейн боролся со сном. Тоску наводил на него не столько поздний час, сколько скулеж подвыпившего Скоглунда. Гость засиделся. Веки его набрякли, волосы прилипли к потному, покрасневшему лбу. С тех пор, как ушел Лукьянченко, Скоглунд уже несколько раз пожаловался на участь непризнанного гения и пророка, исчерпав при этом все гневные тирады в адрес НАТО, коварных англичан и недоверчивых русских. Сорок минут назад Скоглунд открыл для себя новую тему и сейчас активно ее развивал: рисовал перед Самуилом радужную картину богатой и вольной жизни в Израиле и научные перспективы исследования Мертвого моря… Бутылка опустела, но норвежец все не уходил.

Сбивчивую речь Кнута прервал телефонный звонок. Скоглунд аж подпрыгнул в кресле и замер в настороженной позе.

— Алло? — Бронштейн поднял трубку. — Нет, вы ошиблись.

Хмельной норвежец вопросительно смотрел на Самуила покрасневшими глазами.

— Ошиблись номером. Дежурную аптеку спрашивали, — ответил Бронштейн на немой вопрос Скоглунда.

Но это был отнюдь не ошибочный звонок. «Дежурная аптека» — это кодовое сообщение, посланное Бронштейну с Лубянки: сигнал означал, что Кнута можно отпустить на все четыре стороны и со спокойной душой лечь спать. Усталый Бронштейн недолго ломал голову над поисками вежливого предлога для выпроваживания иностранного коллеги. Заметив, что тот уже начал посапывать в кресле, Бронштейн махнул рукой на «этикет» и набрал номер заказа такси. «Если сейчас он и обидится, то утром вряд ли об этом вспомнит… Как же он мне надоел, как же надоел!» — ворчал про себя Самуил Моисеевич. Судьба была к нему милостива: такси подъехало через пятнадцать минут.

За час до полуночи серые «Жигули», несколько часов кряду стоявшие на Поварской, двинулись с места. Шум мотора и свет фар на минуту прорезали ночь, и темнота снова сомкнулась. Несколько минут спустя из какой-то подворотни на улицу вывалилась пьяная троица. Нестройным акапелло они выводили «Подмосковные вечера»: не в унисон, зато душевно. Где-то со стуком распахнулось окно, послышался гневный монолог старушки с пронзительным голосом. Нарушители спокойствия продолжали выводить: «Если б знали вы-ы-ы, как мне дороги-и-и…» — звуки этого концерта художественной самодеятельности донеслись до мастерской Хмельницкого.

В эту минуту Гали и Торвальд сплелись в позе «шестьдесят девять». Йоргенсен стонал от наслаждения, почти конвульсивно дрожа в предвкушении разрядки. Гали, склонившаяся над его «нефритовым жезлом», посасывала головку медленно, нежно и с удовольствием: так дети облизывают леденец на палочке. «Подмосковные ве-че-ра…» — донеслось с улицы. Услышав песню в свободном прочтении праздношатающихся гуляк, Гали прервала свое занятие. Всего на долю секунды, которой хватило на улыбку, которая промелькнула быстро, как тень, на ее лице. «Подмосковные вечера» — сигнал отбоя, посланный ей с Лубянки. Это значит, что операция завершена благополучно. Что ей, Гали, можно расслабиться, лечь на бочок и свернуться калачиком. Что Йоргенсена хоть сию минуту можно отпустить домой. Чего она, Гали, разумеется, не сделала. Услышав сигнал, Гали вернулась к своему любимому занятию. Прежде чем взойдет солнце, она подарит Торвальду Йоргенсену, атташе посольства Норвегии, еще не один оргазм. Но уже не для пользы дела, а исключительно для собственного удовольствия.

Гали покинула мастерскую Игоря Хмельницкого на рассвете. Торвальд Йоргенсен, наконец-то, уставший от любви, оглушительно храпел, раскинувшись на широком ложе. На его лице, обычно таком сосредоточенном, задумчивом и немножко усталом днем, сейчас застыло блаженное выражение ребенка, который провел целый день в Диснейленде. Гали не могла заснуть, да и не собиралась. Аккуратно, стараясь не шуметь и не потревожить спящего викинга, Гали соскользнула с кровати. «А ведь это… — вдруг вспомнила Гали, — ведь это та самая кровать! Надо же, она еще пятнадцать лет назад дышала на ладан, и мне казалось, что она когда-нибудь под нами с Игорем развалится!»

Предавшись сладким воспоминаниям, Гали натянула чулки, застегнула топик, достала из сумки щетку и тщательно, не спеша и аккуратно, расчесала волосы. Шпильки остались внизу, но она решила, что распущенные по плечам волосы будут наилучшим вариантом для такого утра после «богемной вечеринки». Кружевные трусики были порваны Йоргенсеном, который готов был сокрушить в прах любую преграду между ним и ей. Усмехнувшись, Гали положила трусики в нагрудный карман его пиджака, где когда-то был щегольской светлый платок. «Если он женат, то такие сувениры, наверно, приходится хранить в сейфе… Вместе с секретными документами», — Гали чуть не рассмеялась вслух, представив себе эту картину. «О, черт! Костюм остался внизу… Ни трусиков, не юбки!» Одну из стен занимало старинное, покрывшееся от времени темными пятнышками зеркало в тяжелой раме. Не без удовольствия Гали оглядела себя с ног до головы: темно-каштановые волосы в живописном беспорядке рассыпаны по плечам. Лицо бледное, как луна, от бессонной ночи, но никаких кругов под глазами нет! А губы — ярко-красные, вспухшие от поцелуев. Длинные стройные ноги обтянуты черными чулками… Темный короткий топ едва прикрывает пупок. «Ничего страшного, — подумала Гали, — Игорь и Валя наверняка еще спят, как убитые. И меня никто не увидит. К сожалению!» — подумала Гали, взяла сумочку и спустилась вниз.

В углу на узком диванчике посапывала Валентина. Хмельницкий не спал. Он сидел на своем любимом месте, на последней ступеньке лестницы, в компании пустой бутылки из-под вина. В левой руке дымилась сигарета.

— Доброй ночи или утра! — приветствовала она его. — Сидишь на своем любимом месте.

— Привет от старых штиблет, — ответил он весело. — Выпить хочешь?

— Подожди, я должна надеть юбку.

— Зачем? — удивился он. — Так лучше.

— Как там у Стерна — «я протянул руку и схватил ее за…» Ты не спал?

— Да нет, — пожал плечами Игорь, — бессонница.

— Так постучался бы… Этот варяг вырубился сразу. Слышишь, как храпит?

— Он никогда не умел пить, — ответил Хмельницкий.

Она села рядом, на ступеньку деревянной лестницы, по которой Игорь когда-то нес ее на руках на их чудесное любовное ложе.

— Что-то хочешь сказать? — спросила она.

— Я не знаю, в какие игры ты сейчас играешь, — сказал он, наконец, отхлебнув вина и передавая бутылку Гали. — Галерейный бизнес, незаконный вывоз ценностей, что-то еще… Не знаю и знать не хочу. Хочу знать только одно: как ты ко мне относишься? Он показал пальцем наверх.

— Что, не дала тебе поспать? По-моему, тебе было с кем развлечься, — усмехнулась она.

— Да нет, — пожал он плечами, — причем тут это?

— Да притом, милый… Я не хотела ничего, — ответила она. — Ничего такого делать, чтобы ты страдал.

— Вот как? — Хмельницкий поднял брови.

— Ты еще не понял, «Шляхтич»?

— Что?

— Как я к тебе отношусь? А как ты сам чувствуешь? Ты же одарен талантом — за формой видеть суть вещей. Помнишь, Папа Римский, увидев свой портрет, где он сидит в кресле, судорожно сжимая руками подлокотники, сказал художнику, сверкнув на него глазами: «Слишком похож».

— Ну, нашла меня с кем сравнивать. Это было время великих мастеров.

— Не в этом дело. Судьба однажды свела нас, и я благодарна ей за это. Ты помог мне пережить кризис с Бутманом. Тогда ты поддержал меня. Пришла моя очередь — я хочу, чтобы тебе жилось чуточку легче. Я ни на что не претендую, тем более не посягаю на святое — твою свободу. У тебя семья, дочери, которых нужно вырастить и выдать замуж. По-моему, мы уже пережили с тобой период обоюдного сексуального насыщения, и сейчас мы можем, оставаясь друзьями, стать партнерами. Как ты на это смотришь?

— Я готов. И охотно включусь в совместный бизнес. Но… иногда мы же можем с тобой устраивать небольшой бэнг-бэнг? Гали обняла его за плечи и прижала к себе.

— А вот с этим придется покончить. Секс будет мешать нашим партнерским отношениям. Давай сразу договоримся об этом, — и они надолго замолчали.

Город за закрытыми окнами мастерской нехотя просыпался. Слышался шум ранних автомобилей, дворники сметали с тротуаров мусор, обмениваясь на ходу какими-то новостями.

— Хорошо, — наконец, подытожил Игорь. — Наверно, ты права. Ну, хоть давай устроим последнюю вечеринку.

— Это можно.

— Обещай, по крайней мере, что не умрешь раньше меня… Мне нужно, чтобы ты была где-то… В Лондоне, Риме, Дрездене, Париже… Все равно — где…

— Ну, ты загнул, — она присела за стол, покосившись в угол, где спала натурщица, — этого я обещать не могу. Но ты же знаешь: я не люблю трагических финалов.

— Мне пора уходить, где моя юбка?

— Я ее положил на стул. Она пахнет тобой.

— А для этого парня, — она ткнула пальцем наверх, — меня больше нет. И не было. Это мираж, как говорил старина Бутман…

Через два дня Гали сама позвонила художнику и предложила встретиться в городе.

— Ну, для начала мы с тобой посмотрим кино. Ты должен посмотреть фильм «Обреченный город». Он — как бы запрещенный! Это дипломная работа одного вгиковца. Я договорилась с ребятами насчет просмотра.

Фильм оказался жестоким и странным. Хмельницкому показалось, что все это он видел когда-то. Вот роскошно снятая вечерняя Москва, город дьявольский, и город небесный — все вместе.

В тумане мелькают прекрасные лица, какое столетие, сказать трудно, да и невозможно, создатели этой ленты постарались смешать несколько веков.

Симпатичный герой оказался сыном земной женщины и некого демона, короче говоря, этот парень постоянно ввязывался в самые странные истории, с трудом отбиваясь от разнообразных чудовищ, которые являлись то в человеческом облике, то прямо-таки в адском. Но закончилось все полным провалом жителей бездны, ибо светлый меч героя разрубил-таки узы древнего проклятия, отравившего жизнь двунадесяти поколений.

— Уф, слава богу, что все это закончилось, — сказал Хмельницкий, когда они вышли из полуподвала, в котором был оборудован небольшой кинозал. — Вот только на кой черт гибнет героиня, и он хоронит ее почему-то на пустыре, около какого-то черного камня? И почему тут же, буквально через час, послушница монастыря сама лезет к нему в постель? Уж не для того, чтобы омыть ему раны?

— Ну, и для этого тоже, — рассмеялась Гали, — зато это все как-то жизнеутверждающе. Это как бы про нас с тобой.

— Но героиня гибнет, — возразил Игорь.

— Зато другая лезет, — рассмеялась Гали. — Да брось, это же кино, специфический вид искусства. Потом, это, как я знаю, экранизация. Может быть, какой-то японской новеллы в московском пейзаже. Я от этого зрелища страшно проголодалась. Куда двинемся? Давай поедем в «Прагу», я там не была вечность, заодно и поговорим.

Они заказали чешского пива «Праздрой», королевских креветок и салат из морской капусты.

— Игорь, через несколько дней я уезжаю домой, в Париж. Остается мало времени, поэтому поговорим сейчас, если не возражаешь.

— Конечно, какие дела.

— Я все уже продумала: во-первых, я оставляю тебе сейчас пять тысяч рублей для начала на приобретение икон. Заведи книгу учета, где записывай все расходы, связанные с этим делом. Должно быть три позиции — стоимость иконы, транспортные расходы и непредвиденные траты. Устрой тайник, лучше дома. В мастерской у тебя бывает слишком много народа. В тайнике храни деньги и бухгалтерию. Деньги не трать попусту, приеду — проверю. Если ты не справишься с соблазном, мы немедленно расстанемся. Я говорю серьезно.

— Второе — начни подыскивать двух-трех помощников, лучше художников, которые со временем освободят тебя от поездок по городам и весям. Но это на перспективу. Их еще надо будет проверить на вшивость. Обо мне им ни слова, они должны знать только тебя. Ты понял?

Связь будет односторонняя — только от меня. Звонить буду два-три раза в месяц, будем обмениваться новостями. Самое главное — за качество икон, их ценность отвечаешь ты. Не кидайся на дешевку, лучше купить одну-две стоящие, чем десять просто досок. На Западе стали хорошо разбираться в русском искусстве. Туфту дорого продать не удастся. Да и рисковать ни к чему. Бизнес в Европе будем делать честно… вначале. Надо еще приобрести имя и известность, на это уйдет не менее трех лет.

Игорь сидел молчаливо и ушам своим не верил. Два дня назад эта мадам трясла своими сиськами и вертела задницей перед дипломатом, и, казалось, это все, на что она способна. А сейчас перед ним сидел прожженный бизнесмен, который с металлом в голосе инструктировал своего менеджера.

— Что-то не так? Ты меня слышишь? — встрепенулась Гали.

— Да, да, продолжай.

— Где ты витаешь? Повтори, о чем я сейчас говорила.

— Ты говорила что-то про известность.

— Нет, ты прослушал, пожалуйста, будь внимателен, повторяю еще раз, от жены трудно будет скрыть масштаб наших операций, поэтому лучше скажи ей, что скупаешь иконы для комиссионного магазина в Москве. Сейчас некоторые магазины потихоньку с черного хода торгуют досками. Тебе все ясно?

— Да, я понял.

— Не обижайся на изменение тональности, но по-другому нельзя, привыкай.

— Тебя проводить? — предложил Игорь после того, как они вышли из ресторана.

— Нет, спасибо. Я заеду к маме, — Гали вынула из сумочки объемистый пакет. — Держи, можешь не пересчитывать. Расписку не беру — верю. Прощай.

Время уже перевалило за полдень, когда Кнут Скоглунд очнулся в своем номере. Голова трещала немилосердно, в сухом, как африканская пустыня, рту стоял отвратительный привкус. Кнут медленно, с усилием приоткрыл глаза, которые сразу же резанул ворвавшийся в комнату, в щель между плохо задернутыми портьерами, луч яркого солнечного света, в котором кружились и сверкали пылинки. Едва взглянув на божий мир, Скоглунд сразу же крепко закрыл веки и натянул простыню на голову: несмотря на жару, его колотил озноб. Похмелье было, но еще сильнее его мучило ощущение неудачи. Он не помнил, как оказался в номере, но беседу с Лукьянченко память восстановила в мельчайших подробностях, вплоть до ухода специалиста. В ушах до сих пор звучала каждая фраза, которую «рубил» въедливый русский. Он вспомнил его вопросы, вспомнил, как легко Лукьянчено удалось сломать его «оборону» и прижать его к стенке. «Лукьянченко удалось навязать мне свою игру… Я ушел с одними обещаниями, а он вытянул из меня еще несколько важных характеристик «Посейдона». Еще две-три такие встречи, и торговать будет нечем», — подумал Скоглунд. Хотелось пить. Еще сильнее хотелось похмелиться. Избавление от мучений находилось совсем рядом — в номере был холодильник, где его ждали вполне сносные напитки. Но чтобы подлечиться чешским пивом или хотя бы утолить жажду апельсиновым соком, нужно было до него добраться. Но пока что даже мысль о малейшем движении отдавалась под черепной коробкой болью. «В конце концов, они же не видели документацию! Что они могут сделать, исходя из одних только разговоров? Пусть даже самых профессиональных?» — утешился Кнут. Однако на фоне похмельной депрессии все мнилось в черном цвете, и даже самые разумные доводы в пользу положительного исхода событий казались надуманными. «Пора признаться самому себе, что игра проиграна», — констатировал Кнут.

Раздался тихий, осторожный стук в дверь. Не дожидаясь ответа, незапертая дверь в номер отворилась, и на пороге появился Рун в своем любимом сиреневом кимоно. Рыжие кудри растрепались по плечам, полы развивались, а на довольной, разрумянившейся физиономии застыла томно-мечтательная мина.

— И ты в таком виде расхаживаешь по коридору? — у Кнута не хватило сил даже на крепкую ругань.

— А ты, оказывается, ханжа, приятель, — лукаво улыбнулся Рун, проигнорировав недовольство приятеля. — Сам где-то бражничал почти всю ночь, таксист и бой доставили твой труп в номер, а после этого ты пытаешься сделать мне выволочку за то, что я вышел в коридор без штанов?

— Черт тебя подери, — беззлобно ругнулся Скоглунд. — Принеси мне пива из холодильника, и я тебе все прощу…

— Мне с детства нравился Добрый Самаритянин, — усмехнулся Рун, поспешив к холодильнику и довольно быстро вернувшись с пивом для друга и соком для себя, — твои мучения разрывают мне сердце, бедный Кнут. Надеюсь, они были не напрасны?

— Я не знаю, Рун, — Кнут ответил не сразу. Лишь наполовину опорожнив бутылку, он оказался способен вести связный диалог. — Не знаю. У меня дурное предчувствие. Этот русский долго мучил меня вопросами… Говорил, что «кота в мешке» никто не покупает, и сначала надо ознакомиться с основными характеристиками… Он прямо спросил меня: «Есть ли у вас полное описание системы и результаты боевых испытаний? Если вы рассчитываете, что мы купим у вас за полмиллиона долларов только ваши слова, то мы не такие наивные».

— Что ты ему сказал? Что документация на «Посейдон» находится в Москве?

— Я уклонился от ответа, но пообещал, если сделка состоится, предоставить все сполна.

— Я надеюсь, ты не собираешься показывать им документы? — встревожено спросил Рун. — Как только мы вынесем кейс за порог дома Торвальда, с ними можно будет попрощаться…

— Да нет, конечно! — усмехнулся Кнут. — Я показал им только «уши и хвост» кота, этого достаточно.

— Но чем все это кончилось? — не унимался Рун.

— Ничем, — отмахнулся Кнут. — Сказал, что доложит информацию руководству, потом позвонит мне и сообщит окончательное решение.

— Мало ли, что они хотят! — зло бросил Рун, подходя к холодильнику за очередной бутылкой пива. — Он хочет увидеть документы, а мы — деньги. Они будут портить тебе нервы в надежде, что у нас кончится терпение, Кнут. Мы ни за что не отдадим «Посейдон», пока они не покажут нам доллары. Не забывай, что ты на него потратил пять лучших своих лет.

— Они на своей территории. Они здесь живут. Они могут ждать годами, а у нас через неделю кончаются отпуска и визы. Что мы тогда будем делать?

— Соберем чемоданы и купим обратный билет, — усмехнулся Киркебен. — Кому из нас нужнее «Посейдон»? Нам с тобой лично не угрожают вражеские подводные лодки. Так что мы можем спокойно уехать с «Посейдоном» обратно. А вот их-то сроки как раз поджимают: с каждым днем приближается час запуска «Краба»… Сам посуди, что мы теряем? Разве можно потерять деньги, которых у нас не было?

— Ты, вроде бы, прав, — вздохнул Скоглунд, — но у меня плохое предчувствие… Как будто они прячут джокера в рукаве…

— Они блефуют, — снова усмехнулся Рун, но в его голосе не было прежней уверенности.

Да и оптимизм Руна начал таять, когда Скоглунд рассказал ему о второй, последней встрече с Лукьянченко. Русский придерживался твердой позиции: он должен увидеть «кота целиком», то есть ни много, ни мало просмотреть документацию по системе «Посейдон». «Позвоните мне, если вы согласны, — любезно предложил Лукьянченко перед уходом, — и мы продолжим наши переговоры». Кнут почувствовал, что в этом случае его «кинут» и решил не рисковать. Он уже не сомневался, что у противника на руках джокер… Или, как минимум, четыре туза… Скоглунд был так деморализован, что даже позволил Руну попарить его в тех самых знаменитых Сандуновских банях. Впрочем, Руну долго пришлось убеждать товарища в том, что это отнюдь не тайный гей-клуб, и на одного педераста там приходится два десятка абсолютно нормальных мужиков, приверженных русским национальным традициям и здоровому образу жизни. Дальнейшие планы друзья обсуждали в номере гостиницы. Распаренному, исхлестанному березовым веником, надраенному волосяным мочалом, влившему в себя пару литров пива и вконец разомлевшему Скоглунду стало как-то легче на душе.

— Ты знаешь, Рун… Я хочу домой, — вздохнув, произнес Скоглунд. — Больше нам здесь делать нечего…

— Разве что получить 500,000 долларов… — вздохнул Рун. — Может быть, подождать еще недельку? Ну, не удалось заработать, так давай хоть отдохнем как следует.

— Я уже сыт по горло местной кухней, — проворчал Скоглунд. — Рун, я соскучился по Гедде! Пора паковать чемоданы.

— Ты уверен? — Киркебен задумчиво облизнул пересохшие губы и сделал еще один глоток охлажденного пива. — Кнут, они не могут так просто отказаться от такого… От такой удачи: готовый проект за какие-то пятьсот тысяч. Почему они так себя повели, а? Может быть, у них уже готов собственный проект? Тогда зачем они вызвали тебя? Просто хотят сравнить свой с «Посейдоном»? А что, тогда все становится на свои места: посмотреть документы интересно, а вот такие деньги платить за одну лишь возможность «сравнительного анализа» — действительно, глупо. Кнут, ты прав, можно заказать билеты на самолет на послезавтра.

— Гедда будет смеяться, когда узнает, что я снова «сел в лужу»! — Кнут смахнул пьяную слезу и грустно улыбнулся. — Она бросит меня, как пить дать.

— Откуда мне знать? — усмехнулся Рун. — У меня не было любимых женщин. Я считаю, что это слишком дорого, даже за парня…

— Жаль, что здесь нет Гедды. Сегодня вечером позвоню ей. Как она там? Наверно, волнуется, а что я ей скажу? Она ведь спросит, как идут дела. Рун, она меня бросит, да?

— Не бросит, — Рун сочувственно посмотрел на товарища.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно переспросил его Скоглунд. — Откуда ты так хорошо знаешь мою жену?

— Ты у меня спрашиваешь, — протянул Киркебен, — откуда я так хорошо знаю твою жену? А ты не помнишь, как я ездил с ней по магазинам и кафешкам? Когда был в тебя влюблен? Мне нравилась ее компания: ведь мы могли говорить о тебе часами. Для нас обоих эта тема была волнующей…

Кнут поперхнулся своим пивом.

— Рун! Ты придурок! Зачем ты говоришь мне такие вещи? Зря я не запорол тебя этим, как его… «веником»!

— О, это была бы прекрасная смерть! — еще никогда раньше Рун не позволял себе так дразнить друга, заигрывая с ним даже в шутку. — Расслабься, Кнут. Как мужчина ты не в моем вкусе. Но почему ты так зациклился на одной лишь мысли: «Гедда тебя бросит». Да у нее никогда и любовников-то не было — с чего ей вдруг теперь тебя бросать?

— Я не могу обеспечить ей достойный ее образ жизни… Я не оправдал ее надежд… Я… Я — неудачник!

— Ей на это наплевать. А ее надежды и желания меняются каждые два — три года. Кроме одного желания: быть с тобой. Сначала она хотела стать общественной деятельницей, потом топ-моделью, потом богачкой, потом… Черт ее знает, что она захочет завтра, но в выборе между тобой и очередной целью она сделает выбор в твою пользу. Потому что на самом деле хочет только одного: состариться вместе с тобой в маленьком домике на побережье.

— Ты так уверен? — удивился Скоглунд. Раньше они редко обсуждали личную жизнь. Скоглунд уклонялся от таких разговоров: ему казалось, если он поделится с Руном своими мыслями о женщинах, то взамен ему придется выслушивать рассказы Руна о его мальчиках… — Ладно, даже если это и так, но… Я все равно не могу избавиться от этой навязчивой идеи: слишком неожиданно Гедда вошла в мою жизнь. Просто ни с того, ни с сего постучала в дверь и осталась на ночь. С тех пор мне все время кажется, что она точно так же, не объясняя причин, поднимется и уйдет. Я с ума скоро сойду, Рун. Что мне делать?

— Сделай ей ребенка! — воскликнул Рун. — Ты же еще совсем не старый. Ты родил «Посейдона», теперь роди сына. Кому ты оставишь свое наследство и, если повезет, полмиллиона баксов в швейцарском банке?

— А ты… — Кнут, вдруг как будто что-то вспомнив, схватил Руна за плечо, приставил палец к губам и показал на потолок. — Давай переоденемся и пойдем пообедаем. Там и поговорим.

За обедом в ресторане гостиницы, после того как официант ушел выполнять заказ, разговор продолжился.

— Ты знаешь, — почти шепотом сказал Рун, — вчера в моем номере кто-то копался в вещах.

— Ты уверен? Как ты об этом узнал?

— Вещи уложены не так, как я их оставлял. И пропал мой любимый флакон дезодоранта. Они что-то искали в моих бумагах и в дорожной сумке.

— У тебя мания преследования, кому ты здесь нужен. Уж, если бы они стали копаться, то скорее в моих вещах.

— Здесь ты не прав. Они как раз искали то, что не могут найти у тебя, Кнут. Я в этом уверен. Более того, скорее всего, сначала они копались у тебя, но ты этого не заметил.

Поднявшись на лифте на свой этаж, они направились к дежурной, сидевшей за столом в начале коридора. Увидев иностранцев, она изобразила на лице улыбку.

— Скажите, кто вчера вечером заходил в номер к моему другу, — спросил Кнут по-английски.

— Простите, а как его фамилия и какой у него номер, я же не могу всех гостей упомнить, — ответила она на ломаном английском.

— Рун Киркебен, номер 5112.

Дежурная взяла с полки и открыла журнал заявок.

— Да, в номере 5112 вчера дежурный электрик менял перегоревшие лампочки в прихожей и туалете.

— Но мы не вызывали мастера, и лампочки были исправны! — возбужденно сказал Рун.

— Значит, он проводил профилактические работы, — как по написанному, не растерявшись, отрезала дама.

Иностранцам ничего не оставалось, как поплестись к себе в номера. Шестое чувство подсказывало Скоглунду, что это еще не конец…

Куранты на Спасской башне пробили шесть раз, когда в номере Кнута раздался телефонный звонок.

— Господин Скоглунд, это Никитенко. Я хотел бы с вами встретиться прямо сейчас, если у вас есть время. Извините, что заранее не мог вас предупредить.

— Отлично! Я буду готов через десять минут.

— Я вас жду около церкви, которая стоит у входа в восточное крыло гостиницы. На улице прекрасная погода, предлагаю совершить небольшую прогулку.

— Хорошо, хорошо, — обрадовано зачастил Кнут.

Кнут издали увидел крупную фигуру русского, идущего ему навстречу. Бесшумно закрутились бобины миниатюрного диктофона «Olympus», надежно упрятанного во внутреннем кармане пиджака сотрудника КГБ.

Норвежец поравнялся с представителем Лубянки. Если бы он встретил его где-нибудь на улицах Осло или Хельсинки, то, скорее всего, принял его за француза, но никак не русского. Безупречное лондонское произношение, английский язык, сдобренный в меру идиомами. Дорогой костюм, явно пошитый на заказ, шелковый галстук от «Pierre Cardin», золотая заколка, часы «Quartz 790». Модные очки в золотой оправе. Легкий запах дорогого французского одеколона «Chanel for men» закреплял сложившееся впечатление.

Скоглунд весь дрожал внутри, как застоявшаяся лошадь на старте. Наступал момент истины. Какой на этот раз сюрприз приготовили эти «могильщики капитализма»? Если они вызвали его на встречу, значит не все еще потеряно?

Поздоровавшись, русский сразу перешел к делу.

— Господин Скоглунд, — уверенным голосом начал он. — Ваше предложение сегодня утром было рассмотрено на самом высоком уровне. Оценка наших экспертов системы «Посейдон» даже по тем скромным материалам, которые вы нам предоставили, достаточно высокая. Хотя мы, к сожалению, не получили от вас более детальной информации.

Кнут весь превратился в слух, стараясь не пропустить ни одного слова. Его нервы были напряжены до предела. Он не спускал глаз с лица этого хитрого лиса, стараясь уловить малейшие невербальные сигналы послания, с которым тот пришел на встречу.

— И даже запрашиваемая сумма, — помедлил немного Никитенко, — вполне разумна.

«Святая Дева Мария! Неужели ты услышала мои молитвы?» — чуть не воскликнул Скоглунд.

— Более того, мы готовы даже удвоить ее…

— Простите, я вас не понял. Повторите еще раз, что вы сейчас сказали? — еще минута — и с Кнутом случилась бы истерика. Подумать только — 1,000,000 $!

— Мы можем за ваши труды заплатить двойную цену, если… если… вы согласитесь помочь нам добыть «Краба». Представьте себя на нашем месте, Кнут: зачем нам покупать систему, которая не имеет никакой перспективы? Если вы, к примеру, хотите купить спортивный автомобиль, и вам в магазине предлагают две почти одинаковые модели — правда, говорят продавцы, одна еще не совсем доведена до кондиции. Какую вы купите? То-то…

— Но я не имею к «Крабу» никакого отношения. Я знаю о нем не так уж и много — то, что мне рассказывали англичане и то, что я видел во время испытаний.

— Но и не мало, — многозначительно продолжил покупатель. — Подумайте, может у вас появятся какие-то идеи? Англичане, поди, были очень рады утереть вам нос?

Никитенко надавил на самое больное место — под коронкой заныл зуб, как бы в подтверждение сказанного.

— Мы не будем вас спрашивать, как вы это сделаете. Вы же не спрашиваете у нас, где мы достанем для вас миллион долларов США?

Они сделали почти круг вокруг гостиницы и остановились около западного вестибюля.

— Вот вам телефон крупного книжного магазина в Москве, — русский протянул листок из блокнота. — Если надумаете закончить начатое вами, — на этом слове он сделал ударение, — дело, позвоните по этому телефону и спросите, есть ли у них книга по исследованиям океанических течений, автор Бронштейн. Вам ответят, что да, есть, и спросят, в какую страну и на какой почтовый адрес отправить. Назовите страну, город и адрес, лучше гостиницы, где вы будете ждать нашего представителя.

Никитенко вынул из внутреннего кармана пиджака дорогой кожаный портмоне. Из внушительной пачки стодолларовых купюр длинными пальцами пианиста вытянул одну и медленно разорвал на две одинаковые половинки.

— Одна половинка купюры будет служить паролем. Ее вам предъявит наш связной, вторую держите у себя и спрячьте так, чтобы ее никто не видел, даже ваша жена. Хотя… Если позволите… Она в курсе ваших… устремлений? Если да, и вы ей доверяете, посоветуйтесь с ней. Женщины, лучше нас, мужчин, разбираются в трех вещах — они гораздо раньше нас чувствуют опасность, которая угрожает их любимым; лучше нас знают цену деньгам и непревзойденные виртуозы в устранении соперниц в сексе. Послушайте ее и поступите так, как она вам посоветует.

— Вы что ее… знаете?

He отвечая на вопрос, «купец» продолжил голосом, исключающим всякие возражения.

— Если Гедда скажет вам бросить это дело — бросайте. Я поясню свою мысль — как женщина она уже чувствует угрозу, которая может повиснуть над вашей головой. Значит вы по своим личным качествам, с ее точки зрения, не способны ходить по канату без страховки. Ведь она лучше меня знает вас. А мы же не хотим вам неприятностей. В сущности, вы же хотите нам помочь, предлагая «Посейдон». Мы ценим такие действия, тем более, связанные с риском для жизни. Да, вот еще что. Это, конечно, ваше дело, но позвольте дать добрый совет: никогда больше не привлекайте Руна к серьезным мужским играм. Он для этих затей не подходит — очень болтлив и женственен. Вы очень рискуете. Нашим людям пришлось в экстренном порядке затыкать рты двум его сандуновским… знакомым. Иначе через неделю уже пол-Москвы знало бы о том, что вы привезли секретные материалы на продажу. А здесь уже рукой подать до посольств — норвежского и английского. Видите, мы еще с вами ни о чем не договорились, а одна из сильнейших спецслужб мира — КГБ — уже делает вам услугу, спасает от тюрьмы.

— А этих двух, вы что их… убили?

— Нет, ну что вы. Насмотрелись американских фильмов об ужасных и кровожадных чекистах? У нас есть более действенные методы, чем смерть. Но вернемся к нашим баранам. Простите меня за откровенность, но, перефразируя русскую пословицу, «свет на вас клином не сошелся». «Краба» мы обязательно получим, только деньги достанутся за него другим, а не вам. Подумайте и не спешите с ответом, но и не медлите. Ровно через два месяца телефон, который я вам дал, перестанет отвечать. Прощайте.

Не дожидаясь ответа, Никитенко уверенным шагом направился к поджидавшей его машине. Он вернулся в управление, сдал доллары начальнику финотдела, написал рапорт об использовании стодолларовой банкноты в качестве пароля и с просьбой их списать. Семен Поликарпович, начальник финотдела, долго бурчал по поводу того, что можно было использовать и десятидолларовую банкноту: «На всех на вас валюты не хватит скоро», но рапорт подписал.

В то время по отделам центрального аппарата Лубянки и Московского управления ходила байка о том, как поиздевался над нашим разведчиком некий англичанин. Дело было в Лондоне, «наш» пригласил сына Альбиона на встречу в ресторан. Заказал ужин, напитки. Ужин обошелся в кругленькую сумму, по московским понятиям. Подошел официант и положил перед русским счет. Сотрудник советского посольства, пересчитывая сдачу, уронил монету под стол. И на глазах у изумленной публики полез под стол ее доставать, так как деньги были казенные, и сдачу он должен был вернуть в посольство. Англичанин, видимо, уже разобравшись, с кем имеет дело, достал пятифунтовую купюру, поджег ее зажигалкой и опустил под стол — чтобы русскому было видно, куда закатилась монетка.

За два дня до окончания оговоренного срока из «книжного магазина», единственного в Москве, который работал круглосуточно, синхронно с Лубянкой, пришло сообщение: «Поступил заказ на книгу Бронштейна. Заказ принят».

Гали пора было возвращаться домой. За два дня до отлета Анатолий встретился с «Гвоздикой» на явочной квартире. Трехкомнатная квартира располагалась в старинном кирпичном доме дореволюционной постройки в Камергерском переулке. Очень удобно — пятнадцать минут пешей прогулки от площади Дзержинского, и ты уже на месте. Хозяйка квартиры, почтенная Антонина Феоктистовна, вдова крупного военачальника, не возражала, когда ее попросили предоставить одну из комнат для деловых встреч с тайными помощниками КГБ. Жила она одиноко, дети давно выросли и разъехались по стране. Звонили, правда, часто, справлялись о здоровье, но на душе все равно было пусто. Анатолий Иванович, которого она просто звала Толиком, как своего внука, всегда приносил ей к чаю любимые конфеты «раковые шейки». А если было нужно, по дороге заходил в аптеку за лекарствами. Да и денежки, которые она ежемесячно получала от него, были хорошей прибавкой к пенсии. Антонина Феоктистовна почувствовала, что кому-то еще нужна, и от этого улучшалось настроение, и всякие болячки как будто отступали. Вместе с мужем, до его перевода в Москву в военную академию, они жили на Дальнем востоке. И в библиотеке было много книг по философии и культуре Китая, Японии, Индии. Анатолий Иванович интересовался Востоком, часто брал книги и зачитывался ими.

Гали пришла, как всегда, вовремя. Это была их первая встреча после проведения операции. Гали села, откинувшись на спинку кресла. Букет летних цветов, который на этот раз стоял рядом с ней на журнальном столике, удивительно гармонировал с расцветкой платья Гали.

— Эти цветы — для тебя. Гали наклонилась над букетом:

— Так пахнет, спасибо. Я могу их потом взять с собой?

— Конечно.

— Как мило. А Вы что, Анатолий Иванович, — хитро прищурившись, спросила Гали, — сегодня утром тайно подсматривали в бинокль за мной, когда я одевалась? Посмотрите, живые цветы как будто взяты с моего платья.

— Да я бы с удовольствием, но времени нет совсем, понимаешь, — они весело и от души расхохотались.

Анатолий Иванович вышел на кухню, приготовил кофе и вернулся с подносом в гостиную. В отсутствие куратора Гали сбросила туфельки и дала ногам отдых.

— Ну что, Анатолий Иванович, удалось Вам выловить «Посейдона»?

— Ну, ты же знаешь, что это государственная тайна, и я вынужден буду, если расскажу тебе все, взять у тебя подписку о сохранении секретов.

— А Вы что, мне не доверяете?

— Нет, почему же? Просто каждый должен знать только то, что ему положено. Все прошло хорошо, даже на «хорошо с плюсом».

Он следовал непреложному правилу работы оперативника с агентом — никогда его не захваливать, даже за отлично проведенную операцию.

— Руководство управления просило передать тебе благодарность за участие в сложной чекистской комбинации.

— Спасибо. Служу Советскому Союзу! — Гали вскочила с кресла, встала по стойке смирно и шутливо отдала честь.

— К пустой голове руку не прикладывают, — с усмешкой сказал Анатолий, вспомнив армейскую присказку. — Может быть, у тебя есть какие-нибудь просьбы, не стесняйся.

— Да нет, спасибо. Да и что вы, в сущности, можете — совершать государственные перевороты во вражеских странах, ссорить между собой глав союзных государств, строить социализм в Африке — и все. А вот сделать молодую красивую женщину счастливой… это сложно… это не для вас, — в голосе Гали послышались горькие нотки.

— Чего ты хочешь?

— Вы не обижайтесь, Анатолий Иванович, но по большому счету, какая у меня была роль в этом деле? Пробарахтаться в постели с дипломатом три часа — вот и все?

— А разве этого мало?

— Мало. Это может сделать любая смазливая девчонка, любая «ласточка», которых у вас не перечесть.

— Не скажи. Здесь нужен был стопроцентный результат. Именно поэтому выбор пал на тебя. И только потому, что у тебя за столько лет не было ни одного прокола. Соображай.

— И все-таки, я думаю, мне уже можно поручать более серьезные задания. Ведь, кроме п-ы, у меня есть еще и голова. Вы сами не раз говорили, что она неплохо «варит».

— Да, это так, — Анатолий внимательно посмотрел на Гали. «Что ж, она абсолютно права. И как агентесса быстро набралась опыта». — Да, это так, — продолжал он, — я с тобой согласен, но до Маты Хари тебе еще ой как далеко. Но, как говорил генералиссимус Суворов: «Каждый солдат носит в своем вещмешке жезл Маршала». Согласен, тебе уже по плечу и более сложные задачи, и хорошо, что ты заговорила об этом сама. От руководства я тебя поблагодарил, а от себя — большое тебе спасибо, — он подошел, наклонился и поцеловал Гали в щеку. — Может, выпьем за победу по бокалу шампанского?

— С удовольствием!

Анатолий открыл бутылку шампанского, поставил на стол коробку шоколадных конфет и тарелку с уже приготовленными бутербродами с икрой. Сделав пару глотков, Гали медленно протянула:

— Конечно, после «Bollinger\'a» вкус «Советского», как говорил Райкин, «спесифический».

— Ну, где я тебе достану французское?

— Да нет, я просто так, к слову. А вы знаете, норвежец на самом деле «поплыл», после того как я присоединилась к нему по дыханию. Неужели это работает?

— Да, это придумал американский психотерапевт Милтон Эриксон. Выдающаяся личность. Но ты и без этой техники любого мужика загонишь в транс. Наделил же Господь бестию такой силой!

— Не упоминайте Создателя всуе. Вы что, верите в Бога? И, загримировавшись под нищего, ходите в церковь? Вам же это запрещено, — подначивала Гали.

— Гримироваться долго, а от тепла свечей грим течет. Я сделал лаз в церковь из жилого дома напротив. А если серьезно, часто задумываюсь, что не может существовать этот гигантский космос с мириадами галактик, с черными дырами, звездами-карликами без Высшего Разума. Только вдумайся — миллиарды лет звезды, планеты крутятся по своим орбитам на огромных скоростях и никаких ДТП. А где гаишники? А их нет. Значит, кто-то есть один, который всем этим управляет, в том числе и судьбами людей на планете Земля. Чувствуешь, куда я клоню?

— Однако мы засиделись, — Анатолий посмотрел на часы, — пора прощаться. Ты выходишь первая, я через пять минут за тобой. Спокойной ночи.

Прошел год со дня проведения операции «Уши Посейдона». Ясным ноябрьским утром, когда первый морозец покрыл лужи тонкими, прозрачными льдинками, в кабинете Анатолия Баркова раздался телефонный звонок. Звонил Андрей Бакланов, его старый приятель, оперработник из военной контрразведки, уже давно обслуживающий НИИ Минобороны.

— Ну, как ты после вчерашнего? Голова не болит? Не дождешься конца дня? Я вчера вечером прилетел из Владивостока, поэтому не успел на торжественную часть. И на неторжественную тоже. Но я наслышан… Прихожу сегодня на объект: наше руководство ходит, как раки, с красными глазами.

— Ты о чем, Андрюш? Какие раки? — удивился Анатолий, лихорадочно соображая, какое празднество Андрей мог иметь в виду, но так ничего и не припомнил.

— Ты что, правда, ничего не знаешь? — искренне удивился Андрей.

— Правда, не знаю. Да не темни, говори, в чем дело?

— Ай да Степаныч, верен себе. Победы делить не любит.

— Какой Степанович? — со вздохом спросил Анатолий.

— Как какой? Горюнов Александр Степанович, начальник нашего НИИ.

— Ну и что?

— М-да, случай, конечно, интересный! — Андрей, наконец, понял, что Анатолий, действительно, не в курсе текущих событий, и решил рассказать о них «с толком, с расстановкой». — Утром поговорил с моим источником на объекте. И что же я от него узнаю? Позавчера состоялась госприемка системы по обнаружению АПЛ, разработанной институтом. Прошла на ура. Степаныч второй день ходит гоголем. Конечно, замы, главный инженер, начальники лабораторий и отделов, и еще пара особо приближенных лиц вместе с ним ждут «раздачи слонов»… По сему поводу вчера в Доме офицеров устроили грандиозный банкет. Приехал сам «Папаша». Восседал во главе стола с председателем госкомиссии. Коньяк лился рекой. В общем, событие года! Степаныч уже видит себя при лампасах, а «Папаша» недвусмысленно дал понять, что к двадцать третьему февраля будет повторение сабантуя в расширенном составе. О славных чекистах и их вкладе в общую копилку ни гу-гу. Все сделал институт под чутким руководством Степаныча. Хотя я был уверен, что ты там все же будешь.

— Да нет. Мы уже получили своих «слонов», — со вздохом произнес Анатолий.

— Да ты не расстраивайся по пустякам, — успокаивал Андрей, — ты же знаешь, у нас сейчас в армии обычно после завершения учений, подводя итоги, награждают непричастных и наказывают невиновных.

В 1978 году, когда происходили эти события, Анатолий, да и все бойцы невидимого фронта еще не знали, что трем сотрудникам внешней разведки СССР — Квасникову Л.Р., Феклисову А.С. и Барковскому В.Б., раскрывшим секрет американской атомной бомбы, присвоят звание Героев… через пятьдесят лет после подвига. На том и стоит Матушка-Русь. Тема была исчерпана. Положив трубку, Анатолий отнюдь не был расстроен: он, как никто иной, был осведомлен об истинной мере вклада Горюнова в дело укрепления обороны страны вообще и защите морских рубежей, в частности. Помпа, с которой Горюнов отметил приемку «своей» системы, вызывала не обиду, а ироническую улыбку. «Как и следовало ожидать, — подумал Анатолий, — полковник, по совету «Папаши», «творчески переработал» «Посейдона», потратив на это год, и, наконец, разродился долгожданной системой обнаружения подлодок НАТО у наших берегов. Что ж, главное — результат. А «лавры» пусть забирают те, кто может ими хотя бы похвастаться…». Тем более, что «своих слонов» чекисты, действительно, уже получили. Сотрудники, участвовавшие в операции, были представлены к правительственным наградам. Участие агента «Гвоздики» на заключительной стадии операции также не осталось незамеченным. Мадам Гали Легаре была объявлена личная благодарность руководства Управления КГБ по Москве и Московской области.

…Анатолий встал и подошел к окну, предавшись воспоминаниям об ушедшем «жарком» лете. Он чему-то улыбался.

Подобная система не оказалась бы в наших руках без участия в операции женщины, перед которой не могут устоять ни дипломаты, ни сотрудники спецслужб, ни миллионеры, ни солдаты, ни «джентельмены удачи»…

Самые жестокие становятся сентиментальными, самые расчетливые — щедрыми, самые осторожные — отчаянными, а морально устойчивые забывают о клятвах верности.

«Гвоздика» одержала очередную победу, переиграв Йоргенсена, как еще много раз переиграет самых умных и изощренных противников.