Маленькая торговка спичками из Кабула

34 Нерв войны

Мне все надоело. Если честно, не знаю, что и делать… Бью мух мухобойкой. Не очень приятное занятие, скучное. Но раз уж начала, надо доделать до конца. Я убила несколько десятков мух. И все-таки муха — самое дурацкое из всех насекомых. Оно постоянно портит тебе жизнь, зудит над ухом и выбирает самое чувствительное место на теле, чтобы сесть на него и тебя пощекотать. А еще мухи откладывают яйца везде, где только можно, из них вылупляются новые мухи, и так без конца. Я предпочитаю небольшую резню сегодня, чем беспощадный геноцид через несколько дней. Сегодня я стала палачом для пяти десятков мух, залетевших в гостиную через разбитые окна, чтобы полакомиться картофельными очистками и луковой шелухой, которые валяются на полу. Стены у нас такие грязные, что раздавленных черных мух и следов крови на них почти не видно.

Я убивала добросовестно. Одним резким ударом, чтобы им было не больно. Я механически повторяла это движение весь вечер, это позволяет мне ни о чем не думать. Я сосредотачивала все свое внимание на левой руке. Мне хотелось видеть, как мускул на моем предплечье напрягается и становится выпуклым.

В ожидании того, что с нами будет дальше, я решила экономить. Слова, движения, поступки. Я рассчитываю, сколько сил мне понадобится для малейшего движения и сколько пользы оно мне принесет. Если пользы от него никакой, я его не делаю, кроме тех случаев, когда мама заставляет. Даже когда дышу, я стараюсь не делать бесполезных глубоких вдохов. Эта идиотская игра вводит меня в такое состояние транса, что я не могу остановиться. Все мое тело настроено на ожидание.

Но на ожидание чего именно?

В прошлом месяце мы очень много работали. Фархаду удалось уговорить «доктора» Нессара немного подождать с увеличением платы за дом. Это не спасет нас от предстоящей катастрофы — нас все равно выгонят из дома, — но эта отсрочка даст нам время, чтобы все осознать.

Мои страхи оправдались. Мама всерьез хочет отправить на улицу двух самых младших, Шукрию и Самиру, чтобы увеличить семейный доход. Я спорила с ней, как только могла. Все даже удивились моей настойчивости.

— Ни за что! Как-нибудь проживем на то, что мы зарабатываем, я не хочу, чтобы девочки шли на улицу!

У меня перед глазами проплыли детские воспоминания. Школа с одной стороны, улица — с другой. Рынок, усталость. Их невозможно было соединить вместе. Слишком больно.

Я не хочу, чтобы у моих сестер было такое же детство, как и у меня.

Я не могу смириться с этой мыслью. Она меня преследует.

Я не знаю, как относиться к этой новости. Эта новость, как говорят американцы, — «sweet and sour», то есть «кисло-сладкая». Моя сестра Фарзана, та, которую продали, когда ей было тринадцать, переезжает в Кабул. Это хорошая новость, но без беды не обошлось, чтобы мы сильно не радовались. В Гардезе, где живет Фарзана, ситуация ухудшилась. Сам город и все подъезды к нему находятся под контролем талибских террористов. Моя сестра боится. Ее муж — бывший талиб. Но я не думаю, что он творил такие мерзости. Он только патрулировал улицы и делал внушения тем, кто должным образом не почитал законы шариата. Чтобы вы поняли, что он раскаялся, скажу, что теперь он работает на предприятии, которое занимается разминированием. В итоге он откапывает мины, которые заложили его же сотоварищи. История подшучивает над нами, только нам не всегда бывает смешно…

Фарзане сейчас двадцать три, у нее уже четверо детей. Старшему почти столько же лет, сколько Билалу, который приходится ему дядей. Это сбивает меня с толку. Ранние замужества немного путают семейные отношения. Непривычная разница в возрасте сводит иерархию на нет. Фарзана боится за мужа и детей. Говорят, в деревнях на юге даже в горы подниматься не нужно, чтобы встретить талибов: они там «как рыбы в воде». Им помогают местные жители, они поддерживают талибов в этом «пуштунском поясе», в котором, согласно древнему кодексу Пуштунвали[25], живут «дети страны». Сестра рассказывала, что в окрестностях Гардеза она видела боевиков на мотоциклах с автоматами Калашникова и гранатометами за спинами. Почти все микрорайоны находятся под контролем талибов, дефилирующих прямо перед носом у правительственных сил.

В этих южных регионах у талибов хорошо развита пропаганда: они отправляют письма с угрозами учителям и женщинам, работающим на неправительственные организации. Даже мулл они вежливо просят каждую пятницу говорить в рупор проповеди об идеях Талибана. На базарах торгуют DVD-дисками с фильмами об их подвигах. В самом известном из них демонстрируется, как новобранцы получают свой «билет в рай» перед тем, как взорвать себя в борьбе против союзнических войск, Национальной афганской армии или правительственных сил. Всего, что тем или иным образом представляет собой вмешательство.

Еще они раздают листовки со своим кодексом, призывающие к джихаду. От 25-й статьи этого кодекса у меня мурашки по коже:

«Anyone who works as a teacher for the current puppet regime must receive a warning. If he never the less refuses to give up his job, he must be beaten. If the teacher still continues to instruct contrary to the principles of Islam, the district commander or a group leader must kill him[26]».

Талибы всегда предупреждают три раза. Это немного напоминает папу. Только последний их выговор — это уже навечно.

Фарзана решила бежать не из-за возвращения талибов. А потому, что в Кабуле жить безопаснее. Она говорит, что на юге жить хуже, чем где бы то ни было: афганцы, словно в тисках, зажаты между бомбардировками коалиции и возрастающим давлением повстанцев, которые требуют помощи, денег или укрытия.

— Они заставляют вас хлебать ваш собственный суп с лезвия их ножей, — говорит Фарзана. Это еще мягко сказано. Если выражаться менее сдержанно, они просто прижимают вас к стенке. Деревенские жители больше не могут иметь свое мнение. Они побочные жертвы воздушных бомбардировок коалиции. Понимают ли они, что те, кого они защищают, используют их в качестве живого щита? Во время войны главное оружие бедняка — стратегия. Она имеет право на любые пороки. Она оправдывает насилие и террор. Во время войны человек не берется в расчет. Однако нерв этой войны — именно человек.

У афганцев на юге нет выбора. Когда вашу семью или семью соседа убивает бомбой, вы неизбежно будете против иностранцев, которые хотят превратить вашу страну в военную колонию.

У афганцев на юге нет выбора. Когда талибы обещают вам порядок и справедливость, вы верите им на слово. Афганцы на юге просто хотят мира, откуда бы он ни пришел.

Так вот, Фарзана решила бежать не из-за талибов. Она им сочувствует. Конечно, речь не идет о том, чтобы вновь возвращаться к самым мрачным моментам в истории Афганистана. Но если бы талибы были более прогрессивными (только вот могут ли эти два слова стоять рядом?), по мнению Фарзаны, сегодня они стали бы единственными, кто может вернуть нашей стране безопасность.

Фарзана решила бежать от смертоносной атмосферы. На обочинах асфальтированной дороги, ведущей в Кабул, она, как и Фархад, видела обожженные грузовики. Полицейские посты, в спешке расставленные вдоль дороги, чтобы ее обезопасить, — не что иное как жалкие будки, обложенные мешками с песком, которые каждую ночь подвергаются нападениям. Символ упадка афганского государства. Полицейские по вечерам, когда их не атакуют талибы, делают свое дело. Как все. Останавливают автомобили и воруют из них все, что еще можно украсть. Иногда они выдают себя за талибов. Небезопасность всегда на пользу самым хитрым. Моя сестра не захотела рисковать во всей этой игре.

Теперь они с мужем и детьми будут жить на вершине «телевизионного холма». В одном их тех домов, у которых крыши прячутся в облаках. Теперь нас будут разделять всего 700 метров высоты. Ради сестры я сто раз поднимусь туда, даже не запыхавшись.