Маленькие рассказы

3. Взрослые умеют играть

На даче, где Митя набирался сил перед новым учебным годом, ждали гостей. Было сразу две именинницы: хозяйка Ольга Сергеевна и старшая из сестер Муромцевых — Оля.

Сестры Муромцевы — взрослые девушки, студентки. Но это не мешало им дружить с Митей. Правда, Митя считал, что дружит он с одной Олей. Они вместе собирали ягоды, грибы и незрелые лесные орехи с белой трухлявой сердцевиной, ходили в дальний ельник за шишками для самовара, отыскивали гнезда жаворонков в скошенной ржи. Оля научила Митю брать в рот новорожденных, холодных, как льдинки, лягушат, отыскивать сочные травы с необыкновенно вкусными, сладкими стеблями; она открыла Мите, что поплавки — высокие, бледные грибы на тонкой ножке с пленчатым колечком — съедобны, если их умело приготовить…

В присутствии Тани Митя чувствовал себя глубоко несчастным. Он становился неуклюжим и тяжелым и никогда бы не рискнул перепрыгнуть через забор или кинуться с берегового откоса в реку. Весь мир становился враждебен Мите. Гладкая тропинка, по которой спокойно проследовали друг за дружкой десяток грибников, для одного Мити выпускала незримый корень, валивший его с ног; скромные, тихие ветки, исполняясь мгновенной и непонятной злобы, хлестали по лицу, самый жалкий сучок норовил выколоть глаз, и любая скамейка, на которую опускался измученный Митя, немедленно подсовывала ему острый гвоздь. Хозяин сада, властитель несметных тысяч существ, копошащихся в траве и песке, Митя чувствовал себя рядом с Таней не больше самой хилой козявки на паутинных ножках. Но когда Митю спрашивали, кто из сестер Муромцевых ему больше нравится, он, неизменно отвечая: «Оля», чувствовал в этом странную, хрупкую неправду.

Гости съезжались. Первыми прибыли трое: муж, жена и собака. Муж был высокий, гладко выбритый, похожий на актера. Он то и дело покрикивал на собаку, темно-серого ленивого бульдога с длинной сосулькой слюны в углу пасти.

— Туба, Лорд! Куш!

Пес спокойно стоял у его ног, тяжело дыша и со свистом подхлебывая слюну. Он не проявлял никакого интереса к окружающему, но всякий раз, когда мимо проходила дачница, хозяин дергал его за поводок и предупреждающе кричал:

— Куш, куш, тебе говорят!

Это звучало очень мужественно, и дачницы дарили укротителя благодарной улыбкой, а Митя хотя и подозревал, что это игра, замирал от восхищения. Затем появились и другие гости, в большинстве мужчины, все веселые, шумные, в пиджаках внакидку. Тут были и гости хозяйки, и гости Муромцевых. Вначале и те и другие держались особняком, затем перемешались в легкой дачной дружбе. Пировали в каждом уголке сада: и за одноногим, похожим на гриб столиком под темными, пушистыми сосенками; и на опушке березняка, разостлав скатерти прямо на траве; и на скамейках возле городошной площадки.

На Митю никто не обращал внимания. Тщетно мыкался он от березняка к сосенкам, от сосенок к городошной площадке, полный ревнивой зависти к пирующим. Особенно завидовал он мужчинам. Ни один из них не смог бы вскарабкаться на маковку голой, как мачта, сосны, кинуться вниз головой в черную дыру омута, сжать в ладони раскаленный пятак ради того, чтобы доказать себе и другим: я все могу. И они не были красавцами, нет! У актера, когда он снял пиджак, обнаружилось, что руки растут прямо из шеи; у самого веселого гостя, которого все называли дядей Костей, был губчатый, рыхлый нос и мохнатая рыжая грудь под сеткой. Но они были взрослыми, они могли громко говорить, смеяться, пить вино и не спотыкаться при виде Тани. Дядя Костя ходил от стола к столу и всюду оказывался желанным. Только и слышалось:

— Рюмочку, дядя Костя!

— А с нами, дядя Костя!

Казалось, никто не может обойтись без его бородатой груди и носа, похожего на губку.

На перегоне между березняком и городошной площадкой дядя Костя, хмельной и благодушный, вдруг приметил Митю:

— А ты, малец, чего вино не пьешь?

— Я не умею, — краснея и обмирая, ответил Митя.

— А в городки играешь? От молодец! Давай-ка я тебе влеплю!

Митя, преисполненный несказанной благодарности и любви к дяде Косте, быстро собрал обмокшие в росистой траве, скользкие чурки и сложил великолепную «пушку». Дядя Костя примерился к битам, поплевал на ладонь, размахнулся, и Митя невольно зажмурил глаза, представив себе, как брызнут во все стороны осколки пораженного орудия.

Он не услышал ни грохота разрыва, ни даже звука падения биты. Открыв глаза, он увидел, что бита лежит в нескольких метрах от фигуры, зарывшись носом в мякоть огородной грядки.

— А, чтоб тебя! — в сердцах сказал дядя Костя и швырнул вторую биту. Уродливо бултыхаясь в воздухе, она пролетела высоко над фигурой и истратила свою силу на пучок моркови.

— Теперь я! — воскликнул Митя.

Желание обыграть дядю Костю было настолько сильно, что он не сумел как следует прицелиться. Промах. У Мити погорячели уши. Он стиснул зубы, сощурил левый глаз, затем выкинул вперед свободную левую руку и, точно наметив направление, пустил биту. Городки веером взлетели на воздух. Митя победно оглянулся, но дяди Кости не было рядом. Чуть пошатываясь, он уходил в сторону ельника. Митя сделал вид, что ничуть не обижен, сложил «колбасу», выбил ее с одной палки, стал строить «бабушку в окошке» и тут услышал песню:

Взявшись за руки, взрослые играли в каравай, Митя кинул биту и побрел на песню.

Что за умение у взрослых делать интересной самую скучную игру. Вот прозвучало задорное «выбирай», и узкоплечий гость, стоящий в центре круга, спокойно подошел к Оле и поцеловал ее в щеку. Оля приняла это как должное, она лишь слегка покраснела, поправила волосы и вышла на круг. А когда настал ее черед, она поцеловала брата хозяйки, и тот стал «водить» и «водил» до тех пор, пока под общий хохот не поцеловался с хозяйкой. Тут Оля заметила Митю, взяла его за руку и втянула в круг.

— Каравай, каравай… — старательно пел Митя, кружась, и приседая, и становясь на цыпочки вместе со всеми. И другой хоровод, еще более яркий и многоцветный, кружился и приседал в стеклянной выпуклости шара над клумбой.

И менялись люди в центре круга, и у дядя Кости не только щеки, но и шея и губчатый нос были испачканы помадой — так часто доводилось ему быть избранником. Только один Митя оставался чистым и незапятнанным, потому что его никто не выбирал. Одурев от беспрерывного кружения, он высоким и печальным голосом выкликал для других слова призыва:

Сейчас водила Таня. Кого она выберет? Конечно же дядю Костю. Полный нового смирения и радостного признания разумности всего творящегося в жизни, Митя умиленно взглянул на своего соперника. Пусть будет так! И он когда-нибудь станет взрослым, и у него будет такая же коренастая фигура, косматая грудь и большой пористый нос, и он будет пить вино, мазать в городки и нравиться дачницам.

И тут перед ним выросло что-то розовое, золотое, выросло, надвинулось, закрыло весь мир, две руки обвили его шею, и Митя с головой погрузился в трепетную, нежную, благоуханную стихию. Но перед тем как впасть в забытье, Митя на какой-то кратчайший миг увидел лицо Тани. Увидел немного бледную под загаром кожу, чуть вздернутый нос с двумя веснушками на переносье, чистый маленький лоб, более светлые, чем кожа лица, веки над синими, с черной искоркой глазами.

Что было потом, Митя плохо сознавал. Кажется, его вытолкнули на середину, и вокруг кружился, смыкался и вновь отбегал, как волна в отлив, хоровод, и он различал фиолетовое платье хозяйки и, кажется, выбрал ее, потому что она была наиболее ярким цветовым пятном.

Затем он вышел из круга и, как слепой, брел куда-то. Он наскочил грудью на калитку и даже не заметил этого, долго шел, спотыкаясь, по болоту, ступил в горячий, свежий коровий блин и шел дальше с отяжелевшей ногой, пока водный рубеж лягушиного озерца не преградил ему путь.

Тогда он сел и заплакал. Он плакал оттого, что жизнь так прекрасна, сложна и коротка и что ему, прожившему целых десять лет, осталось не так уж много — и он не успеет охватить, осознать нежданное, огромное, щемящее счастье.