Мария, королева Франции

Обручение Марии

Хотя с северо-востока дул ветер, хлеставший по холодным водам Темзы, пригибавший к земле камыш и длинные травы на берегах и, словно в гневе, бившийся о дворцовые стены, барки все прибывали, и со ступеней личной пристани сходили знатные особы.

Девочка, стоявшая на коленях на широком подоконнике, с удовлетворением наблюдала за ними.

— Послушайте, Екатерина, — сказала она, не оборачиваясь к невестке, сидевшей с шитьем на скамеечке у окна, — сейчас прибывают лорд Дадли и лорд Эмпсон. Интересно, кто следующий. — Она теребила свои пышные рыжевато-золотые кудри. — И подумать только, Екатерина, они все едут, чтобы оказать честь мне!

— Нет, Мария, ты слишком тщеславна. Не забывай: они оказывают честь не тебе, а короне твоего отца.

— Клянусь Пресвятой Богородицей, — возразила Мария, — так это что же, корона моего отца завтра будет в этом дворце праздновать свое бракосочетание?

— Мы знаем, что это будешь ты. Но честь, которую оказывают эти люди, предназначена не одиннадцатилетней девочке, а дочери короля Англии.

— Мне двенадцать, чтобы вы знали, — отрезала Мария. — Двенадцать и… — Она принялась считать по пальцам. — Двенадцать лет и девять месяцев. Почти тринадцать. Вот так-то!

— Это не так уж и много, и тебе не подобает произносить такие клятвы — по сути, это богохульство.

— Ох, Екатерина, какая же вы скучная.

Она спрыгнула с подоконника и, подбежав к Екатерине, обняла ее.

— Ну вот, я не хотела вас обидеть. Но вы такая хорошая… а я никогда не смогу быть хорошей. По крайней мере, не собираюсь, пока не состарюсь так, что придется думать о покаянии. Но вы ведь еще не в том возрасте, Екатерина. Почему бы вам не перестать думать о том, что правильно, и не начать больше думать о том, что забавно?

Она склонила голову набок, разглядывая Екатерину. Бедная Кэт! Уже вдова, и сколько лет… Должно быть… — она снова попыталась сосчитать, — шесть лет прошло с тех пор, как умер Артур, и с тех пор бедная Екатерина становилась все старше и печальнее.

— Мы посланы на землю не для того, чтобы развлекаться, Мария, — тихо ответила Екатерина.

— А я — для этого, — упорствовала Мария.

— Ты молода и не так серьезна, как следовало бы, но ты принцесса, и у тебя есть долг. Об этом нельзя забывать никогда.

— Долг! — воскликнула Мария. Она крутанулась так, что из-под ее зеленого бархатного платья мелькнули рыжеватые нижние юбки из камки. Вытянув носок, она продолжила: — Ох, Екатерина, а вы пробовали новый танец? Вот так. Мне Генрих показал.

Некоторое время она танцевала; волосы струились за спиной, круглое личико раскраснелось от усилий, синие глаза сияли. Екатерина мысленно помолилась за нее. Такая красивая, такая страстная, такая своевольная и избалованная — ведь даже король, который думал лишь о пополнении казны, смягчался при виде своей младшей дочери.

— И еще, — продолжила Мария, внезапно остановившись, — хочу вам напомнить, что Генрих тоже так клянется, а если Генрих клянется, то и я буду.

— Тебе не следует перенимать его дурные привычки.

— Дурные привычки Генриха? У него их нет! Он мой чудесный брат. Знаете, Екатерина, я люблю его больше всех на свете. — Ее лицо внезапно омрачилось. — Полагаю, я должна любить Карла, но он совсем не похож на Генриха. — Она подбежала к портрету, который прислонила к раме на подоконнике, и, вернувшись, села у ног Екатерины, протягивая ей изображение. На нем был запечатлен принц Кастильский — мальчик с сонными глазами и тяжелой челюстью; рот его был слегка приоткрыт — лицо, прямо скажем, не располагающее. — Ну разве можно представить себе кого-то, кто был бы меньше похож на Генриха? — продолжала Мария. — А это Карл, мой жених. Ах, как было бы чудесно, если бы Генрих не был моим братом. Тогда бы я могла выйти за него замуж.

— Ты очень легкомысленна и говоришь много вздора, — чопорно заметила Екатерина, но против воли улыбнулась. Она подумала: «Так всегда. Мы дрожим за нее, сетуем на ее легкомыслие, и все же никто из нас не может устоять перед ее обаянием». В конце концов, она всего лишь дитя. Она повзрослеет. — Дорогая сестрица, — продолжила она, — завтра для тебя очень торжественный день. Если хочешь, можем помолиться вместе…

Мария решительно замотала головой.

— На сегодня я свои молитвы уже прочла, и вы совершенно не правы, Екатерина. Это радостное событие. Разве вы не слышали, как утром звонили колокола? На улицах будет музыка, люди разожгут костры и будут плясать вокруг них. Они все так рады, что я выхожу замуж за принца Карла. В этом нет ничего торжественного. Мой отец говорит, что это хороший брак. И все эти старики из Фландрии тоже так говорят. Они утверждают, что благодаря мне расцветет торговля… и что, выйдя замуж за Карла, я исполню свой долг перед Англией и домом моего отца. Так что, раз я все это делаю, я еще и не буду сохранять серьезный вид. Как воет ветер! Говорят, в Испании жарко. Это правда? Вы ведь знаете, это когда-то был ваш дом. Екатерина, однажды я стану королевой Испании.

Екатерина покорно покачала головой.

— Моя бедная, бедная Екатерина, — затараторила Мария. — Все эти разговоры о замужестве вас огорчают. Вы вспоминаете собственную свадьбу и бедного Артура. Ох, Екатерина, мне так жаль. Но улыбнитесь. Завтра вы будете танцевать. Вы знали, что будет бой быков и травля медведей? Будет охота и соколиная охота, и, клянусь, будет рыцарский турнир. Это будет так волнующе! Генрих говорит, что при дворе у нас мало веселья, а вот когда он станет королем… — Она осеклась и прижала пальцы к губам. — Но церемония и вправду будет великолепная, Екатерина, и вам стоит повеселиться вместе с нами.

Снизу донесся смех, и она, подбежав к окну, снова вскочила коленями на подоконник.

— Это Генрих! — воскликнула она. — Он вернулся с охоты. Генрих! Генрих!..

Она отчаянно забарабанила по стеклу, и группа молодых людей внизу подняла головы. В центре стоял ее брат Генрих — ему еще не было восемнадцати, а ростом он уже был выше шести футов. Конюх уже увел его лошадь, и он стоял, расставив ноги и уперев руки в бока. Одет он был скромно, но лишь потому, что его отец порицал расточительство; впрочем, он умудрялся и эту одежду носить с щегольским видом, а ее строгость лишь подчеркивала его ослепительно здоровый облик.

— Эй, сестрица! — крикнул он, а затем, повернувшись, что-то сказал своим спутникам, и те тут же разразились смехом, словно острота его была неотразима.

Он вошел во дворец и через несколько минут распахнул дверь комнаты и широким шагом направился к сестре.

Она прыгнула к нему на шею, он закружил ее, и она взвизгнула от восторга. Екатерина, молча наблюдавшая за ними, думала о том, как они похожи и как приятно видеть такую привязанность между братом и сестрой. Особенно утешала мысль, что Генрих способен на такое глубокое чувство, ведь она надеялась, что однажды сама сможет стать предметом его преданности. В этом юноше она видела свой шанс вернуть утраченное достоинство, ибо унижения последних лет были почти невыносимы. Если бы она не прилагала огромных усилий, чтобы подавить свои чувства, она бы возненавидела короля Англии, который обращался с ней с таким холодным безразличием с тех самых пор, как смерть ее матери уронила ее цену в глазах света. Но теперь ее отец, Фердинанд Арагонский, был уже не просто королем Арагона. Он добился больших успехов в Европе, а потому и его дочь перестала быть столь ничтожной, какой была когда-то. Она знала, что лишь по этой причине ей позволили стать компаньонкой принцессы Марии — все еще в унизительном положении, это правда, но уже не в полном изгнании от двора.

Когда ее мать была жива, этого блистательного юного принца обещали ей во вторые мужья; она все еще надеялась, что он помнит об этом. Поэтому в его присутствии она нервничала, жаждала угодить ему и в то же время боялась выдать свое рвение.

— Поскорее бы завтра, — говорила Мария.

— Так не терпится нас покинуть? — спросил брат.

— Генрих, я никогда не хочу тебя покидать!

Его улыбка сверкала. Он обожал похвалу и не мог насытиться ею.

— И ты же знаешь, — продолжала Мария, — это всего лишь церемония. Я не уеду еще много-много лет…

— Будем на это надеяться! — воскликнул Генрих.

— Тогда бы у тебя не осталось сестер. Ты уже лишился Маргариты. Ох, Генрих, интересно, как там в Шотландии? Как думаешь, Маргарита скучает по нам?

— Теперь ей нужно думать о муже, но говорят, Шотландия — суровая страна. Я бы предпочел остаться здесь, в Ричмонде.

— Генрих, а может, Карл приедет жить сюда, и мне не придется уезжать?

— Ты бы этого хотела, сестренка?

— А ты ему прикажешь?

— Я?.. Прикажу принцу Кастильскому!

— Непременно, ведь ты сможешь повелевать всем миром, когда… когда…

Сестра с братом несколько секунд смотрели друг на друга, потом Генрих вспомнил о присутствии Екатерины. Он повернулся к ней и сказал:

— Моя сестра без умолку лепечет, не правда ли, мадам?

— В самом деле, Ваше Высочество.

— Екатерина говорила мне, что я должна больше молиться и меньше болтать. Не буду, Генрих! Не буду! И не буду!

— Какое дерзкое создание, — сказал Генрих. — А теперь слушай меня. После церемонии будет пир, а затем — грандиозный маскарад. Мы покажем этим фламандцам, как мы умеем танцевать и петь. Ты и я… и несколько моих друзей… ускользнем и переоденемся. А потом вернемся и будем танцевать перед всем двором. Они будут от нас в восторге, и, когда все станут гадать, кто же мы такие, мы сбросим маски и явимся им.

Мария всплеснула руками и возвела глаза к потолку.

— Ох, Генрих, ты придумываешь самое чудесное! Я хочу… ах, как я хочу…

— Скажи мне, чего ты хочешь?

Она серьезно посмотрела на него.

— Чтобы мне никогда не пришлось уезжать от тебя. И раз уж я принцесса и должна выйти замуж, я хочу, чтобы нашелся тот, кто выглядел бы, как ты, говорил, как ты, и был бы так на тебя похож во всем, что люди не могли бы вас различить.

Генрих раскатисто рассмеялся. Он посмотрел на Екатерину, словно желая спросить: «Ну что скажете о моей сестре? Разве она не смешна?»

Но ему это нравилось. Он и вправду был всем доволен. Он верил, что скоро получит все, чего только желает. Куда бы он ни обратился, он встречал лишь восхищение, и очень скоро — ждать оставалось недолго, ведь старик теперь постоянно кашлял и харкал кровью — он станет королем этой страны.

Друзья оказывали ему все мыслимые почести; когда он проезжал по улицам городов своего отца, его приветствовали громче, чем кого бы то ни было. Он знал, что вся Англия с нетерпением ждет того дня, когда сможет назвать его своим королем. У него будет все — красота, отменное здоровье, обаяние, жизнерадостность… и все то огромное богатство, которое его отец так целеустремленно копил годами.

И все же ничто не радовало его так, как обожание младшей сестры, потому что, хорошо зная ее, он знал и то, что, выражая свою любовь, она говорит от всего сердца. Юная Мария никогда не пыталась скрыть ни любви, ни ненависти; будь он нищим, она любила бы его так же.

Он чувствовал и томную нежность в поведении другой женщины и испытывал к ней некоторую приязнь.

Это был счастливый день, ибо, хотя завтра и должны были отпраздновать обручение Марии, оно было лишь по доверенности, и она останется с ним еще надолго. Так что о расставании пока можно было не думать.

Мария разгладила юбки и постаралась принять скромный вид. Екатерина, которую назначили ее опекуншей на время церемонии, была ею довольна. Несмотря на всю свою неуемность, думала Екатерина, она принцесса, и на нее можно было положиться — в нужный момент она всегда будет вести себя с достоинством.

Девочка выглядела прелестно, и можно было не сомневаться, что сеньор де Берг, прибывший в качестве доверенного лица восьмилетнего принца, вернется и доложит, какое она очаровательное создание. Не то чтобы жениха это сильно интересовало в его возрасте. Как же Марии повезло! Пройдут годы, прежде чем Карл станет достаточно взрослым, чтобы заявить на нее права.

Мария улыбнулась Екатерине.

— Милый Карл! — сказала она. — Он настолько младше меня. Полагаю, мне придется о нем заботиться. — Она вздохнула. — У него болезненный вид. Жаль.

— В детстве ты тоже была болезненной, но переросла это. Возможно, и он перерастет.

— Непременно перерастет и станет таким же высоким, как Генрих.

— Немногие мужчины вырастают такими высокими.

Она посмотрела на нее с тоской.

— Я знаю. Невесте Генриха так повезет, правда? Представляете, быть невестой Генриха и королевой Англии.

Екатерина, которая не переставала представлять себе такую возможность, не ответила; но Мария вскочила и внезапно поцеловала ее, потому что точно знала, что творится в мыслях у ее невестки. Мария всегда держала уши и глаза востро, жадно ловя придворные сплетни, и всячески принуждала и изводила своих служанок, чтобы те держали ее в курсе дел. Втайне она желала Екатерине удачи, потому что очень любила ее, хотя набожность и несколько меланхоличный взгляд на жизнь часто ее раздражали. Если бы она только больше смеялась и меньше молилась, думала Мария, Генрих взглянул бы на нее благосклоннее. Хотя, конечно, принцы и принцессы королевской крови не могут выбирать себе супругов, и не Генриху было бы решать, жениться ли на ней, если только…

Она оборвала свои мысли. У нее была любящая натура, и отец никогда не был с ней жесток, но и не проявлял той бурной нежности, какой ей хотелось; это было просто не в его характере. И все же он показал, что не в силах ей противиться, и было так волнующе знать, что она одна могла заставить его губы изогнуться в усмешке, а в обычно резкий голос привнести мягкие нотки. Но двор его был так скучен, и Генрих вечно говорил, каким все могло бы быть другим.

Она подумала о своей сестре Маргарите, которая лет шесть назад участвовала в похожей церемонии, когда доверенное лицо короля Шотландии Якова IV прибыло в Ричмонд и обвенчалось с ней от имени своего господина. Она теперь едва помнила Маргариту, разве что то, как часто они ссорились с Генрихом. Но им ее не хватало, потому что она была такая же, как они, — полна жизни, жаждущая наслаждаться ею.

Артур таким не был; он больше походил на их родителей. Бедный Артур, такой хилый мальчик, и она уж точно не помнила, как он выглядел. Если бы он выжил, Генрих был бы не принцем Уэльским, а служителем Церкви. При мысли о Генрихе в сане архиепископа Кентерберийского в ней заклокотал смех. Так что, возможно, все было к лучшему… ведь Генриху, несомненно, было предначертано стать королем.

— Ты готова? — спросила Екатерина.

— Да.

— Тогда пойдем, тебя уже ждут.

Мария оглядела приемную, некогда принадлежавшую ее матери и по этому случаю задрапированную полотнами парчи. «Когда я снова увижу эту комнату, — подумала она, — я буду обручена. У меня будет новый титул — принцесса Кастильская, — а тот мальчик с довольно пустым взглядом станет почти моим мужем. Бедный Карл, мне придется о нем заботиться, это я уже вижу».

При этой мысли она ощутила к нему нежность и уже совсем не была недовольна тем, что он станет ее мужем.

Екатерина взяла ее за руку и ввела в большой зал, увешанный шелками и украшенный орнаментами, золотой и серебряной утварью. Она увидела своего отца, стоявшего рядом с сеньором де Бергом и архиепископом Кентерберийским.

Генрих тоже был там. Он был возбужден, потому что все подобные церемонии приводили его в восторг; он обожал величие и вечно жаловался, что при английском дворе его слишком мало.

Их взгляды встретились, и он улыбнулся сестре; она лишь коротко кивнула в ответ, зная, что на нее устремлено множество глаз, и среди них — глаза отца.

До чего же он был болен! Кожа его все больше желтела, глаза глубже ввалились в глазницы, и Мария ощутила укол раскаяния за то, что с нетерпением ждала времен, когда двор станет веселее, — ведь она знала, что это может означать лишь одно.

Она нежно улыбнулась ему, и король, глядя на свою прелестную дочь, на мгновение не смог совладать с выражением лица.

Вот она уже стояла перед архиепископом Кентерберийским, и тот обращался к собравшимся. Скучный старик! Она не могла сосредоточиться на его словах. Она думала о давнем дне, еще до отъезда Маргариты в Шотландию, когда они все были в Ричмонде и смотрели на барки, плывущие от Тауэра. Она вспомнила, как услышала, что умерла ее мать. Была еще и новорожденная сестренка, которая тоже умерла; ее назвали Екатериной. Жизнь бывает печальна… для некоторых. Она не верила, что для нее она когда-нибудь станет такой, но это не мешало ей сочувствовать тем, кто страдает.

— Повторяйте за мной. — Голос архиепископа прозвучал сурово. Как он догадался, что она не слушает?

— Я, Мария, через вас, Жана, сеньора де Берга, уполномоченного и доверенное лицо высочайшего и могущественного принца Карла, милостью Божьей принца Испанского, эрцгерцога Австрийского, герцога Бургундского…

Она улыбалась сеньору де Бергу, который смотрел на нее с предельной серьезностью.

— …принимаю упомянутого Карла в мои мужья и супруги…

Настала очередь сеньора де Берга, а она уже гадала, в какие костюмы они с Генрихом облачатся после пира. Будут ли они танцевать вместе? Она надеялась, что да. Никто не мог прыгать так высоко и так легко, как Генрих.

Сеньор де Берг взял ее руку и надел ей на палец обручальное кольцо; затем он наклонился и, прикоснувшись губами к ее губам, запечатлел брачный поцелуй.

И впрямь, дело нехитрое — дать торжественное обещание выйти замуж.

Из дворцовых окон она видела зарево костров и слышала радостные крики. В этот день народ неистовствовал от восторга, и все потому, что их маленькая принцесса прошла через церемонию, скрепившую ее брачный союз с принцем Кастильским.

Внутри дворца веселье было еще более шумным. Нечасто Генрих VII давал своим придворным возможность предаться безудержной радости. По этому случаю дворяне и их жены достали свои самые дорогие драгоценности. Поступать так было безрассудно, ибо король непременно заметил бы их богатство и поручил бы своим хитрым министрам, Дадли и Эмпсону, найти способ перевести часть достояния подданных в королевскую казну. Но им было все равно. Изголодавшиеся по удовольствиям, они жаждали танцевать и участвовать в маскарадах, сражаться на турнирах и охотиться; они хотели носить прекрасные наряды и ослеплять друг друга своим великолепием; они хотели соперничать друг с другом, и вот им представился такой случай.

Марию окружала группа ее фрейлин. Все они говорили одновременно, так что разобрать слова было невозможно, но она поняла, что им предстоит закутаться в газовые вуали, которые придадут им восточный вид, и надеть маски, чтобы скрыть лица, смешаться с танцующими и остаться неузнанными. Это была идея Генриха, и она сочла ее превосходной.

Ее фрейлины ахнули, когда она предстала перед ними.

— Но клянусь, я бы никогда не догадалась! Леди Мария так высока для своего возраста. Да никто бы и не поверил, что она еще не взрослая женщина…

— Скорее! — воскликнула Мария. — Мне не терпится оказаться среди танцующих!

В зале она вместе со своими дамами присоединилась к другим танцорам в масках, в которых узнала Генриха и его друзей.

Она слышала шепот:

— Кто же эти дамы и господа в масках?

— Я слышал, они прибыли издалека, чтобы увидеть английский двор.

Она усмехнулась про себя, выделив в толпе высокую фигуру. Она была уверена, кто это, и, подойдя к нему, коснулась его руки.

— Прошу вас, сэр, — сказала она, — поведайте, как вы оказались здесь сегодня?

Она догадалась, что он пытается изменить голос, и, надо признать, ему это превосходно удавалось.

— А разве я не мог бы задать тот же вопрос вам, мадам?

— Могли бы, но ответа бы не получили.

— Тогда давайте договоримся унять наше любопытство до того мига, как мы снимем маски. Не потанцуете ли со мной?

— С превеликим удовольствием.

И они закружились в танце, и она подумала: «Я никогда не была так счастлива».

— Это самый чудесный бал, на котором я когда-либо бывала, — сказала она ему.

— А вы, должно быть, бывали на многих!

Она рассмеялась.

— Вы намекаете, сэр, что это мой первый бал?

— Сударыня, вы вкладываете мне в голову мысли, которых там прежде не было.

— Вы говорите загадками, сэр.

— Тогда позвольте мне предложить вам одну простую истину. Клянусь, на всем балу нет дамы прекраснее моей партнерши.

— А я клянусь, что нет кавалера более статного, чем мой.

Он сжал ее руку.

— Теперь мы связаны клятвой держаться вместе, дабы доказать правоту наших слов.

Она вздохнула.

— Воистину, это наш долг.

Так оно и было, ибо даже когда ритуал танца временно разлучал их, они вновь возвращались друг к другу.

Ей хотелось сказать ему, что он придумал отличный маскарадный костюм, что перемена голоса просто чудесна, но даже так он никогда не смог бы от нее скрыться. Однако это испортило бы всю игру. Он ждет, что она изобразит удивление, когда они снимут маски, — так она и сделает. Все это было частью забавы.

Какой у нее чудесный брат, раз он оставался рядом с ней весь бал, ведь он был молод и, как она слышала, неравнодушен к женщинам. Возможно, он немного беспокоился за нее, ведь она была слишком юна, чтобы в маске разгуливать среди танцующих, вот он и решил остаться рядом, чтобы защитить ее. Милый Генрих! Любимый брат.

Она восхищалась его мастерством в танце. Никто не прыгал выше, никто не мог кружиться и вертеться так грациозно. Когда они снимут маски, она скажет ему, как гордится им, как нежно его любит.

Когда пришло время снимать маски, она стояла перед ним, и глаза ее сияли от удовольствия. И как только она сняла свою маску, он воскликнул:

— Клянусь, да это же принцесса Мария!

Ловким движением он снял свою маску. Она замерла, уставившись на него, ибо мужчина, стоявший перед ней, не был ее братом.

— Но, — начала она, — я думала…

— Без маски я нравлюсь Вашему Высочеству меньше? — спросил он.

— Вы были так похожи на…

— На Его Высочество принца? Он клянется, что выше меня на дюйм… но я в этом не так уверен.

— Должно быть, вы двое — самые высокие мужчины при дворе, так что неудивительно, что я ошиблась. Но вы танцевали, как он… и голос ваш даже немного похож на его.

— Молю Ваше Высочество о прощении, но позвольте мне сказать вот что: Чарльз Брэндон готов служить вам с не меньшим рвением, чем вашему брату.

Она вдруг рассмеялась, догадавшись, что этот человек все время знал, что она принимает его за брата, и изо всех сил старался подражать Генриху. Она всегда умела ценить шутку, даже если она была направлена против нее самой.

Он рассмеялся вместе с ней, а она внимательно его изучала — высокий, светловолосый, красивый, полный жизни. Настоящий мужчина; немного старше Генриха, немного более искушенный.

— Никогда не видела человека, который так напоминал бы мне моего брата, — сказала она. — Моя ошибка простительна.

Он низко поклонился.

— Изящный комплимент от изящной дамы, — пробормотал он.

Позже Мария думала: та ночь была самой важной в моей жизни до того дня, потому что именно тогда я впервые по-настоящему заметила Чарльза Брэндона.

Веселье закончилось, сеньор де Берг со своей свитой вернулся во Фландрию, а принцессе пришлось вернуться в учебные комнаты. Правда, у нее теперь был свой штат фрейлин, да и титул принцессы Кастильской добавлял ей веса, но уроки никто не отменял: нужно было делать упражнения по латыни и французскому и сидеть над вышивкой.

Двор тоже вернулся к обычной жизни. Король был обеспокоен расходами на прием фламандского посольства и стал скуп как никогда. Он часто бывал раздражителен, потому что испытывал сильные телесные страдания и, зная, что ему недолго осталось жить, не мог не задаваться вопросом, каким королем станет его блестящий и полный жизни наследник. Юный Генрих был тщеславен, слишком любил красивые наряды и веселье; все это стоило немалых денег, и теперь король уже не был уверен, не привил ли он мальчику, пытаясь внушить ему почтение к золоту, лишь страсть обменивать его на бесполезные безделушки. Он спешил устроить брак для сына; большим облегчением было то, что дочери его были удачно пристроены — Маргарита была королевой Шотландии, и этот союз его радовал; а Мария, как жена принца Испанского, выйдет замуж еще выгоднее. Нет, не дочери его беспокоили. А сын. Что до себя, то он не отчаивался зачать еще детей, хотя и понимал, что, поскольку он уже не в расцвете сил, действовать следует быстро. Его мысли теперь были заняты дочерью императора Максимилиана, Маргаритой Савойской, которая приходилась теткой Карлу, жениху Марии. Но с каждым днем он чувствовал себя все слабее и, будучи человеком проницательным, знал, что придворные все чаще обращали взоры не на старого короля, а на принца Уэльского.

Одной из его величайших утех было наблюдать за дочерью, за ее жизнью при дворе. Он изучал ее, когда та не знала, что за ней следят; дикое, прелестное создание — он часто дивился, как у него могла родиться такая дочь. Она походила на своего деда по материнской линии, Эдуарда IV, — впрочем, все его выжившие дети унаследовали его черты. Сердце его сжималось от горя при мысли, что из семерых детей в живых остались лишь трое. Но какая радость — думать, что обе его дочери станут королевами, а сын — королем. Оглядываясь на свою юность, он мог лишь поздравить себя, и это напоминало ему о той, кому он должен быть вечно благодарен. Она была сейчас при дворе; они всегда старались быть вместе, и в месяцы после брачной церемонии часто проводили время в обществе друг друга. Это была его мать, графиня Ричмонд и Дерби.

Именно она наблюдала за образованием юной Марии и всячески старалась внушить ей, сколь важно ее положение.

В один мартовский день, спустя несколько месяцев после обручения, Мария сидела над своей вышивкой, то и дело путая стежки, ибо игла была ей в тягость — она куда охотнее танцевала бы и играла нежную музыку. И пока она трудилась, ее мысли были заняты новой песней, которую она сыграет на лютне или клавикорде и о которой спросит мнения Генриха. Какое же это было удовольствие — быть рядом с Генрихом и его ближайшим другом, Чарльзом Брэндоном, с которым ее теперь связывала тайная шутка, ведь однажды она приняла его за собственного брата. Никто из них не рассказал об этом Генриху; они чувствовали, что ему не понравится, если кто-то и впрямь окажется на него похож, а уж то, что его собственная сестра допустила такую ошибку, могло и вовсе его ранить.

Задумавшись, Мария не заметила, как подошла ее бабушка, пока графиня не оказалась рядом и не взяла вышивку из ее рук.

Она виновато вздрогнула, сожалея, что ее работа так плоха и этим огорчает бабушку.

— Это нехорошо, — сказала старая леди.

— Боюсь, что так, сударыня.

— Тебе следует больше стараться, дитя мое.

— Да, сударыня.

Мария смотрела на суровое лицо перед собой и думала, как же грустно быть старой, и что ее бабушка, должно быть, совсем древняя, раз уж сам король, ее сын, кажется стариком.

— Твоему отцу было бы приятно видеть в тебе больше усердия. Что подумает о невесте, которая так неумело орудует иглой, твой муж?

— Он ведь еще мальчик, сударыня, — ответила Мария, — и, поскольку он наследник Испании и Фландрии, сомневаюсь, что он станет лить слезы над куском вышивки.

— Ты слишком дерзка, дитя.

— Вовсе нет, сударыня, я не хотела. Я лишь думаю, что Карлу куда важнее мое крепкое здоровое тело, чтобы я рожала ему сыновей, а не проворные пальцы для вышивки. Для этого и других женщин хватит.

— А то ведь найдутся те, кто сможет исполнить и то, и другое.

Мария посмотрела на нее испуганно.

— Нет, бабушка, я бы никогда не стерпела неверного мужа.

— То, чего нельзя предотвратить, придется стерпеть. Дитя мое, тебе еще многому предстоит научиться. Ты напоминаешь мне своего брата.

— Я рада это слышать.

— Это хорошо. Тюдоры должны держаться вместе.

— Не бойтесь, сударыня. Я всегда буду на стороне Генриха.

Графиня похлопала Марию по руке.

— Меня радует ваша любовь. Всегда помни о ней, и когда окажешься в чужой стране, не забывай, что ты — Тюдор и твой долг — верность своим.

— Я всегда буду верна Генриху.

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби, взяла рукоделие из рук внучки и принялась распарывать стежки. Работа ее не слишком занимала, но она не хотела, чтобы эти острые, ясные глаза прочли в ее взгляде чувства, которые она боялась выдать. Она тревожилась за сына, ради которого жила с того самого дня, более пятидесяти лет назад, когда он родился уже после смерти отца; она плела интриги ради него, и величайшей целью ее жизни было увидеть его на английском престоле. Немногим женщинам доводилось видеть, как сбывается столь честолюбивая мечта, ибо это была великая борьба, и порой казалось, что достичь цели почти невозможно.

Но вот он на троне Англии — ее любимый сын. И никогда она не забудет тот день, когда ей принесли весть о том, что случилось на Босвортском поле.

«Слава Господу», — воскликнула она тогда. И часто спрашивала себя — ибо была женщиной набожной, — не впадала ли она в грех идолопоклонства в тот и в другие моменты. Ибо ни одна женщина не обожала сына так, как она своего Генриха.

Он прекрасно это знал, будучи достаточно проницательным, чтобы понимать, кто его лучший друг; и женщиной, самой близкой и дорогой ему в годы борьбы и славы, была его мать.

Теперь она боялась, ибо видела, как смерть подкрадывается все ближе и ближе; она уже бросила тень на эти черты — такие холодные и непривлекательные для других, такие дорогие и прекрасные для нее.

Как она сможет жить дальше, если ее любимый сын будет отнят у нее? Какой смысл останется в жизни, если так долго у нее было лишь одно стремление — служить ему?

Он показал ей, что она все еще может служить, когда прочел мысли в ее печальных глазах.

— Матушка, — сказал он, — ты должна оставаться рядом с детьми, чтобы направлять их, ибо они еще так молоды.

— Любимый мой, — вскрикнула она в тревоге, — у них лучший из отцов, чтобы направлять их!

— Им нужна их бабка. Генрих своеволен. Я прекрасно знаю, что ему скоро восемнадцать, но он все еще мальчишка. — Король глубоко вздохнул. — Иногда мне кажется, что избыток телесных сил сделал его слишком падким на бесполезные забавы. Он не так серьезен, как мне бы хотелось. Маргарита на попечении мужа. А Мария…

— Мария похожа на брата — своевольна и безмерно избалована всеми.

— Ей нужна твердая рука. Я пытался отучить ее от легкомыслия.

— Ты слишком нежно ее любишь, мой дорогой. Она умна и прекрасно знает, как играть на твоих чувствах.

— Но, матушка, я никогда не был ласковым отцом. Порой я наблюдал за другими детьми и их родителями и говорил себе: «Мои никогда не бегут ко мне вот так. Мои никогда так со мной не смеются».

— Ты — король, и ни у одного ребенка не было отца лучше.

— Я слышал, как моя жена рассказывала детям истории о своем детстве, о веселом нраве ее отца… а ведь он тоже был королем.

— Ты был хорошим отцом своим детям, Генрих.

Но он был печален. Признак того, что немощь одолевает его все сильнее. Он вспоминал о некоторых деяниях своего правления и жалел о них. Он сожалел даже о тех способах, которыми вытягивал деньги из подданных. «Словно не было важно создать богатую казну! — думала его мать. — Словно он не делал все это во славу своей страны, а не для себя! Много ли он тратил на пышные одежды? Разве он когда-нибудь промотал хоть одну золотую крону на бессмысленные удовольствия?»

Об этом она думала и сейчас, распарывая стежки на жалкой работе Марии. Мария молча наблюдала за ней, чувствуя ее настроение и смутно догадываясь, что его вызвало. Но она не могла не думать: «Но если мой отец умрет, в Англии все равно будет король». И куда приятнее было представлять себе юного Генриха, блистающего в пурпурном бархате и горностаях, нежели старого, иссушенного болезнью.

— Мария, дитя мое.

— Да, сударыня.

— Король очень страдает от недугов.

Мария кивнула.

— Он нежно тебя любит. Почему бы тебе не пойти к нему и не проявить немного ласки?

Прекрасные синие глаза Марии расширились от изумления.

— Пойти к королю! — воскликнула она.

— Забудь на миг, что он король. Помни лишь, что он твой отец. Пойди к нему, и, когда преклонишь колени и поцелуешь ему руку, обними его за шею, скажи, что ты всегда нежно его любила и что он был для тебя хорошим отцом.

Мария отшатнулась. В своем ли уме бабушка? Или она бредит? Нельзя просто так подойти к королю и обнять его за шею. Даже его любимой дочери такое не дозволено.

— Сначала он немного изумится, — продолжала бабушка, — а потом будет так счастлив. Мария, твой отец — великий король; он принял это обанкротившееся королевство — которое принадлежало ему по праву, — он отнял его у узурпатора Ричарда и сделал его богатым и сильным. Эта задача отняла у него все силы, и у него почти не оставалось времени на смех и забавы. Возможно, из-за этого он кажется тебе слишком суровым. Но пойди к нему и скажи, как сильно ты его любишь.

Мария задумалась. Это будет нелегко, ведь ей, всегда такой непосредственной, трудно будет играть роль, да и, по правде говоря, большой любви к отцу она не питала.

Бабушка положила вышивку ей на колени, поднялась и поцеловала ее. А затем ушла, словно куда-то очень спешила.

Мария остановилась у покоев отца.

— Сударыня, — сказал паж, — его светлость с министрами.

Мария с облегчением отвернулась. Она репетировала про себя то, что собиралась сказать, и слова эти казались ей фальшивыми; она была рада, что необходимость произносить их откладывается.

Король спросил, кто был у двери, и, когда ему ответили, что это леди Мария, улыбнулся.

«У нее какая-то просьба, — подумал он. — Чего она хочет? Новую безделушку? С каждым днем она все больше походит на брата».

И все же ему страстно захотелось увидеть это прелестное создание. И если ей нужно новое платье или даже драгоценность, он, пожалуй, исполнит ее желание. Но он должен внушить ей необходимость сдержанности и объяснить, что вся эта расточительная пышность, сопровождавшая ее брачные торжества, была не для тщеславия, а для того, чтобы показать чужестранцам, что Англия богата, ибо богатство означает могущество.

Он вернулся к своим делам. Он решил, что все, кто был заключен в тюрьму в Лондоне за долги менее сорока шиллингов, должны быть освобождены.

Его начали терзать угрызения совести, когда он думал о поборах, которые Дадли и Эмпсон совершали от его имени; и теперь, когда совесть стала его беспокоить, он осознал, что и впрямь очень болен.

На лугах близ Ричмонда цвели первоцветы, распустился терновник. Воздух звенел от птичьих песен, и все это означало, что наступил апрель и пришла весна.

Но во дворце старая эпоха подходила к концу, а новая еще не началась.

Пятидесятидвухлетний король лежал на своем ложе и думал о подданных; он с горечью гадал, многие ли из них прольют искреннюю слезу по его кончине.

Пятьдесят два. Не такой уж и старый возраст. И все же он прожил полную жизнь, и так многое в ней он хотел бы прожить иначе. Недавно он совершил паломничество к Богоматери Уолсингемской и к святому Томасу Кентерберийскому и там поклялся построить больницу для бедных больных.

«Время! — думал он. — Мне нужно время». Он копил время, как когда-то копил золото; он боролся изо всех сил, чтобы отсрочить смерть еще немного, пока не сможет примириться с самим собой.

Но смерть не желала ждать.

Мария шла к его покоям, обдумывая, что она сделает и скажет. Она подойдет к его ложу и обнимет его за шею. «Я не буду называть вас Ваше Высочество, а только отец, — скажет она ему. — О, отец, мы так любим вас… я и Генрих. Мы понимаем, что вам было необходимо быть с нами строгим. Мы любим танцевать и играть и часто забываем о своем долге… но мы хотим быть хорошими. Мы хотим быть такими детьми, которыми вы могли бы гордиться».

Не звучит ли это фальшиво? Ведь это была ложь. Ни она, ни Генрих не хотели быть никем иным, кроме как самими собой.

— Это леди Мария, — сказал один паж другому.

— Я пришла повидать отца.

— Сударыня, с ним священники.

«Пресвятая Богородица, — подумала Мария, — неужели уже слишком поздно?»

Тело его перевезли из Ричмонда в Вестминстер, но без всякой спешки, ибо, хотя он и скончался двадцать первого апреля, перевезли его лишь девятого мая.

Этой задержке была причина. Следовало изготовить его восковое изображение, облачить его в государственные одеяния, положить в гроб и оставить там на время похорон, с державой и скипетром в руках. Колесница, на которой повезут гроб, должна была быть обита черной парчой, а всем тем дворянам, что жили вдали от двора, нужно было дать время прибыть на церемонию.

Похороны должны были быть пышными. Король оставил деньги на оплату заупокойных месс, которые, по его просьбе, должны были служить за его душу, «пока стоит мир». В последние дни на земле его охватило сильное беспокойство, когда он понял, что у него не хватит времени на все задуманные им искупления.

Новый король уже покинул Ричмонд и перебрался в Лондонский Тауэр. И это было хорошо, потому что ему с трудом удавалось скрывать свое ликование. Его отец умер. Он был хорошим отцом, но каким суровым! И разве не обращался он с сыном, как с ребенком?

«Свобода!» — думал Генрих VIII, мечтая о будущем.

И Мария, молясь за душу отца, не могла удержать блуждающие мысли, размышляя о том, как это событие изменит их жизни.

Похоронный кортеж, проезжавший через столицу, стал великим событием. У Лондонского моста его встречали мэр и городские гильдии, а в толпах, следовавших за ним до собора Святого Павла, купцы смешались с подмастерьями.

Как это водится с усопшими, люди вспоминали скорее добродетели, чем недостатки.

И если все взвесить, эпитафия ему была так хороша, как только мог надеяться любой король.

— Он принес нам мир, — говорили люди.

И все же никогда еще они не кричали: «Король умер! Да здравствует король!» с большей надеждой, с большим восторгом, чем в те весенние дни 1509 года.

Скорбящая графиня Ричмонд сидела со своими внуками. Она обнимала девочку, но глаза ее были устремлены на юношу.

— Воля твоего отца была в том, чтобы я и дальше направляла тебя, Генрих, — объяснила она. — Дорогой мой внук, задача, что стоит перед тобой, не всегда будет славной. Королевская власть — это нечто большее, чем проезжать по улицам и слушать приветственные крики толпы.

— Я это прекрасно знаю, — ответил Генрих, не так хладнокровно, как ему бы хотелось, ибо он все еще трепетал перед бабушкой.

— Так что я всегда буду рядом, чтобы дать тебе совет, и, помня о воле твоего отца, верю, ты к нему прислушаешься.

Генрих взял ее руку и поцеловал.

Он всегда будет помнить, заверил он ее.

И Мария, видя блеск в его глазах, знала, что мысли его далеко в будущем. Он смотрел на простирающуюся перед ним свободу — славную, ослепительную свободу. Ему было восемнадцать, и он был королем Англии. В этот миг он был слишком опьянен радостью собственной жизни, чтобы думать о чем-то еще.

«О, — подумала Мария, — теперь, когда он король, все будет чудесно! Англия станет веселой, какой и должна быть, и вся страна влюбится в такого государя».

Холодный страх закрался ей в душу. «А где буду я? Долго ли мне еще надеяться оставаться в Англии? Не забываю ли я, что за морем меня ждет жених? Но не сейчас… не сейчас».

Она была слишком истинной дочерью Тюдоров, чтобы не жить настоящим моментом.

Траур по королю Генриху VII не мог длиться долго, когда молодой, красивый мужчина ждал, чтобы надеть корону.

Надежды в Лондоне и по всей стране были велики. Грядет радость, какой еще не бывало; прошли дни высоких налогов. Он уже показал свои намерения, бросив Эмпсона и Дадли — этих печально известных вымогателей — в Тауэр; он объявил, что многие долги перед короной будут прощены. Он ясно дал понять, что хочет, чтобы старые тревожные дни были забыты и веселая эпоха началась без промедления.

Он ехал по улицам, этот золотой юноша, и часто принцесса Кастильская ехала рядом с ним; он — такой статный, она — такая прелестная; и толпы срывали голоса, приветствуя эту очаровательную молодую пару.

Рядом с королем ехала и та, на ком он в итоге решил жениться — вдова его брата, и этот брак пришелся народу по душе, ведь Екатерина была известна своим кротким и серьезным нравом. То, что она была на несколько лет старше жениха, тоже казалось благоприятным. «Она его утихомирит», — говорили люди. «Ведь он весел и даже слишком резв, благослови его Господь. Хорошо ему будет иметь серьезную жену».

Так дни траура быстро миновали, ибо как могли люди скорбеть, когда им предстояло увидеть коронацию своего короля и королевы?

Одиннадцатого июня — менее чем через два месяца после смерти отца — Генрих женился на Екатерине, а коронацию пары назначили на двадцать четвертое число того же месяца.

Мария, которой тогда исполнилось тринадцать лет и три месяца, разумеется, должна была играть видную роль в торжествах.

Какая же это была радость — ехать в процессии из Тауэра в Вестминстер и видеть, как архиепископ Уорхэм помазывает на царство ее любимого брата.

С открытым лицом, сияющим от восторга, он выглядел великолепно в своей мантии из багряного бархата, отороченной белым горностаем, что спадала с его могучих плеч. Под ней виднелся камзол из парчи, и сам он казался еще крупнее обычного, ибо сверкал бриллиантами, изумрудами и рубинами. Екатерина тоже была прекрасна в своем платье из белого атласа, с распущенными по плечам прелестными волосами.

— Видали ли вы кого-нибудь красивее короля? — спросила Мария.

И тут она увидела, кто стоит рядом с ней. В своем нарядном, надетом по случаю торжества облачении он и сам был поразительно красив.

— Никогда, — прошептал Чарльз Брэндон, улыбаясь ей сверху вниз.

Она задумчиво оглядела его, представила в багряном бархате и горностае и подумала: «Есть лишь один, кто может сравниться с Генрихом, и это Чарльз Брэндон».

И она внезапно ощутила счастье оттого, что живет в мире, где есть они оба.

Коронацию надлежало отпраздновать подобающими развлечениями, и Генрих заверил подданных, что, хотя он и скорбит по отцу, он не собирается лишать их удовольствий. Следует смотреть вперед, а не назад, и блистательные зрелища, свидетелями которых они станут, должны быть символами будущего.

На пирах Мария оказывалась рядом со своим братом и его женой, а где был Генрих, там был и его добрый друг Чарльз Брэндон. Во время танцев, следовавших за пирами, Мария часто танцевала в паре с этим человеком и досадовала, когда его не было рядом; она была уверена, что он это знает и старается оставаться с ней.

Оставшись наедине со своими фрейлинами, она всячески старалась завести разговор о нем, ибо говорить о нем было почти так же приятно, как и быть с ним.

— Чарльз Брэндон, — сказала одна из ее фрейлин, — вот уж кого следует избегать.

— Это почему же? — потребовала ответа Мария.

— Потому что, сударыня, он один из самых отъявленных повес при дворе.

— Без сомнения, за ним многие увиваются.

— Весьма вероятно. Какой красавец! И какой блуждающий взгляд! Я слышала, у него есть тайны, о которых ему бы не хотелось распространяться при дворе.

— Злые языки всегда найдут, что сказать о том, кто так привлекателен.

Фрейлина со знающим видом вскинула брови. Мария поняла этот взгляд и осознала, что ей следует придержать язык, иначе по двору вскорости поползет слух, что леди Мария, уже не ребенок, проявляет чрезмерный интерес к Чарльзу Брэндону.

Когда она в следующий раз танцевала с Чарльзом, то спросила его:

— Правда ли, что вы повеса и волокита?

Он рассмеялся, и она рассмеялась вместе с ним, потому что в его обществе всегда была так счастлива, что все вокруг казалось поводом для смеха.

— Сударыня, — ответил он, — я никогда не собирался жить как монах, хотя, судя по некоторым рассказам, и монахи, похоже, не всегда таковы, какими мы их себе представляем.

— И если язык клеветы может коснуться даже их, — сказала Мария, — с какой же готовностью он займется тем, кто так… так…

Он замер посреди танца; всего на несколько секунд, но Марии они показались вечностью, ибо это был миг озарения. Она выдала свои чувства не только ему, но и самой себе. Ее охватило великое ликование, за которым тотчас последовало ужасное разочарование, ибо как могло то, чего она так жаждала, когда-либо стать ее?

Она любила Чарльза Брэндона. Больше всех на свете она любила его и могла быть по-настоящему счастлива только в его обществе; но за морем мальчик с тяжелой челюстью и вялым ртом, наследник огромных владений, ждал, когда станет достаточно взрослым, чтобы призвать ее к себе как свою невесту.

В бальном зале, оглушенная этим знанием, она поняла всю трагедию, что выпадала на долю столь многих принцев и принцесс королевской крови, и осознала, что это и ее удел.

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби, очень устала, ибо коронационные торжества, последовавшие так скоро за похоронами, изнурили ее, и с того самого мига, как она взглянула на мертвое лицо своего сына, она знала, что жизнь утратила для нее всякую прелесть.

Ее любимый сын был мертв; ради чего ей было жить? Ради детей? Он желал, чтобы она о них позаботилась, но они будут слушать только самих себя. Она давно это знала. Ни один из них не походил на своего осмотрительного отца и пойдет своим путем, какие бы советы ни давала им бабушка.

Она прожила шестьдесят шесть лет — немалый срок; и поскольку ей было всего четырнадцать, когда она родила своего любимого сына, она смогла принимать такое деятельное участие в его советах; разница в возрасте у них была невелика, а Генрих всегда был не по годам взрослым.

Теперь она могла сказать: «Господи, я готова. Ныне отпущаеши рабу Твою с миром». Она могла оглянуться на жизнь, прожитую в благочестии. Университеты Оксфорда и Кембриджа будут помнить ее щедрость, покуда существуют; и не они одни были облагодетельствованы ее добрыми делами.

Она слегла еще до окончания коронационных празднеств, и когда она мирно скончалась, положив им конец, Джон Фишер, епископ Рочестерский, провозгласил: «Вся Англия имела причину оплакивать ее смерть». И правда, весть эту по всей стране приняли с печалью.

Старый король и его мать мертвы! Перед страной, несомненно, открывался новый путь.

Возможно, новый король был не так убит горем, как заявлял. Возможно, он чувствовал, как рвутся последние путы. Его больше не держали на помочах. Ему принадлежала абсолютная свобода, а это было то, к чему он всегда стремился.

А юная принцесса? Она оплакивала свою бабушку, но старая леди была фигурой из прошлого, и в это время ликования и смутной тревоги Мария могла смотреть только в будущее, могла лишь спрашивать себя, возможно ли, если ты твердо решил настоять на своем, бросить вызов всему двору, всему миру, чтобы добиться своего.

Нельзя было глубоко скорбеть об уходе женщины, которая прожила свою жизнь, когда твоя собственная только открывалась перед тобой.

В сердце и мыслях Марии не было места для других дум и чувств.

Она любила со всей силой своей страстной натуры. Бесполезно было говорить себе, что ей еще нет и четырнадцати. Ее бабушка в этом возрасте родила сына. Теперь она была женщиной, познавшей женские чувства, и, поскольку она всегда добивалась своего, она не верила, что может потерпеть неудачу и на этот раз.

Чарльз Брэндон был мужчиной, которого она выбрала себе в мужья. Ей не было дела до церемоний, соединивших ее с мальчиком, которого она никогда не видела.

«Я должна выйти замуж за Чарльза», — сказала она себе. И добавила: «И я выйду».

Возвышение Чарльза

Чарльз Брэндон прекрасно осознавал, какое впечатление он производит на принцессу Марию. Это его забавляло и льстило ему, ибо она была очаровательным созданием, и он, гордившийся своим знанием в подобных делах, готов был поспорить, что в самом скором времени она станет не только одной из самых красивых молодых женщин при дворе, но и одной из самых страстных.

Поэтому оказаться предметом обожания этого дитя было приятно.

Будь на ее месте кто-то другой, он бы нетерпеливо воспользовался своим преимуществом, но сестра короля требовала осторожности — ради самого короля или, говоря по правде, ради себя самого.

Он хорошо знал Генриха, ведь они были вместе много лет; в характере Генриха была некоторая щепетильность, из-за которой любезничанье с его сестрой могло стать опасным занятием. Генрих, как и его друзья, был падок на удовольствия; он не чурался флирта на стороне — более того, он только-только открывал для себя все прелести плотских утех и, если Брэндон не ошибался, со временем станет все более ревностным их ценителем. Но он быстро понял, что, имея дело с королем, всегда следовало проявлять некоторую осторожность; и, зная о большой привязанности Генриха к юной Марии, было очевидно, что ему, Брэндону, надлежит вступать в любую связанную с ней ситуацию с предельной осторожностью.

Какая досада. Он думал о ней постоянно и, что странно, становился все более придирчив к своим любовницам. Они были недостаточно свежи и юны. Естественно. Как они могли надеяться соперничать с девственницей, которой, как он знал, было всего четырнадцать лет? В первом он был уверен так же, как и во втором. И вот она, влюблена в него так сильно, как ни одна женщина прежде, а он должен держаться в стороне, постоянно напоминая себе, кто она.

Завораживающее положение, которому, однако, он должен был противостоять.

Если бы она не была обручена с юным Карлом, было бы возможно?..

О нет, дружба короля позволяла ему вбивать в голову нелепые мысли. Ему очень повезло, и теперь от него самого зависело, останется ли он счастливчиком.

Поэтому в недели, последовавшие за тем мгновением озарения, Чарльз Брэндон часто размышлял о прошлом и видел, как удача привела его к нынешнему положению и что он не должен рисковать своим счастьем.

И все же, что дурного в том, чтобы искать общества этой очаровательной девушки? Прикосновение руки, красноречивый взгляд могли значить так много, и даже циничный авантюрист не мог не быть тронут любовью юной девы.

Со своей порывистой натурой Мария по уши влюблялась в Чарльза Брэндона, а он, по-своему (хотя и не так безыскусно, как она, ибо не без расчета и оговорок), следовал за ней.

Чарльз помнил день, когда впервые явился ко двору. Он был совсем юн, но не настолько, чтобы не понимать, какая великая честь ему оказана. Мать часто рассказывала ему историю Босвортского поля.

— Твой отец, — говорила она, — был знаменосцем Генриха Ричмондского и его верным последователем, разделявшим с ним изгнание в Бретани.

Юный Чарльз всегда считал эту историю чудесной и готов был слушать ее без конца. В рассказе матери он ясно видел, как Генрих Тюдор садится на корабль в Арфлёре и прибывает в Милфорд-Хейвен всего с двумя тысячами человек.

— Но мой отец был одним из них, — всегда вставлял Чарльз в этом месте.

— Но когда он высадился, валлийцы сплотились под его знаменем, ибо он и сам был валлийцем.

— Но знаменосцем-то был мой отец! — восклицал юный Чарльз. — Расскажи, как он поскакал в бой, высоко держа знамя.

И она рассказывала, как Ричард III вызвал его на поединок и как храбрый знаменосец пал от руки того короля.

— Так что мы всегда будем за Тюдоров, — объявил Чарльз. — Потому что это узурпатор Ричард убил моего отца.

И когда Генрих, граф Ричмонд, стал Генрихом VII Английским, он не забыл семью храброго знаменосца.

В жизни бывают особые моменты, которые врезаются в память навсегда. Для Чарльза первым таким моментом стал день, когда прибыл гонец от короля.

«У вас есть сын, — гласило королевское послание. — Если пожелаете отправить его ко двору, для него найдется место».

Какое же ликование воцарилось, когда пришла эта весть!

— Это великая возможность, — сказали ему, — и тебе решать, что из нее выйдет.

В своем доме он был важной персоной; он обладал исключительно приятной внешностью, крепким телосложением и уже был высок для своего возраста. Няньки и слуги говорили о нем: «Вот идет тот, кто знает, чего хочет от жизни и как этого добиться».

Его обучали искусству рыцарского поединка и фехтованию, и в этих видах спорта он преуспел; то же было и с борьбой, и с прыжками с шестом. Казалось, ему не было равных. Правда, латынь, греческий и словесность были ему не по вкусу; тут он был нерадивым учеником, жалея каждой минуты, проведенной не на свежем воздухе.

Он ясно помнил ночь перед отъездом ко двору, как он стоял на коленях с матерью и их духовником и молился о своем будущем. Они просили, чтобы он был отважен и смирен, чтобы всегда служил Богу и королю. Его мысли блуждали, ибо он представлял, что скажет король, когда он, Чарльз Брэндон, предстанет перед ним.

Он был немного уязвлен, когда, прибыв ко двору, неделями не видел короля, а потом лишь мельком; в то время казалось поразительным, что Чарльз Брэндон при дворе, а королю, похоже, до этого нет ни малейшего дела.

Но вскоре ему определили место при дворе юного герцога Йоркского, и там он быстро дал о себе знать. Он был рад, что его назначили ко двору младшего брата, хотя состоять при принце Уэльском было бы большей честью. Артур никогда не стал бы ему таким другом, как Генрих, ибо они с Генрихом были одного поля ягоды. Генрих был лет на шесть младше, но они недолго знали друг друга, когда оба почувствовали взаимное родство. Именно Чарльза Брэндона выбирали для фехтования с принцем, и когда они вместе упражнялись в стрельбе из лука и прыжках с шестом, Генриха злило, что Чарльз всегда его побеждает.

— Я больше и старше тебя, — указывал Чарльз, — так что естественно, что я тебя побеждаю.

Глаза Генриха сузились, и он возразил:

— Для простолюдина неестественно побеждать принца.

Чарльз был молод, но проницателен. После этого он время от времени позволял Генриху побеждать; не каждый раз, он не хотел, чтобы принц заподозрил, что его тщеславию потакают; и редкая победа радовала того больше, чем если бы он выигрывал всегда. Чарльз становился дипломатом. Он решил, что со временем принц должен побеждать все чаще и чаще, ибо тогда он всегда будет хотеть играть со своим другом Чарльзом Брэндоном.

Он был любимцем Фортуны, он это знал. Родившись на несколько лет раньше своего принца, он был настолько мудрее, настолько сильнее в первые дни их дружбы. Они росли бок о бок, пока принц не стал ему ростом — светловолосые гиганты, одного размера и не столь уж несхожие внешне, оба румяные, оба с тем намеком на грядущую тучность, два атлета, так идеально подходившие друг другу, что Чарльзу оставалось лишь следить, чтобы Генрих казался на долю искуснее в их играх; но лишь на долю, чтобы Чарльз мог оставаться достойнейшим из противников. Ему нужно было лишь немного поддаться, чтобы дать принцу это небольшое преимущество; все, что от него требовалось, — это угождать принцу, и его судьба была решена. Он и впрямь был благословен, ибо, когда принц Уэльский умер, Чарльз стал преданным другом нового носителя этого значимого титула: будущего короля.

Неудивительно, что жизнь казалась ему захватывающим приключением.

Он помнил свою помолвку с Анной Браун. Анна понравилась ему в тот самый миг, как он ее увидел, и из-за своей скороспелости он страстно желал жениться; но Анну пока считали слишком юной. Он думал о ней, стоящей рядом с ним во время их торжественного обручения; хрупкая девушка, с длинными волосами, ниспадающими на плечи, с кроткими глазами — наполовину полными нетерпения, наполовину испуганными, как он подумал. Она смотрела на красивого юношу рядом с собой, и ее чувства было легко прочесть. Она считала себя самой счастливой девушкой на свете, обрученной с Чарльзом Брэндоном.

Конечно, это не была блестящая партия, ибо отец Анны, сэр Энтони Браун, был всего лишь лейтенантом Кале; но Брэндоны тогда еще не знали, как дружба Чарльза с наследником престола поспособствует его возвышению.

Вернувшись ко двору, он продолжал оставаться тем другом, которого принц Уэльский чаще всего держал при себе. Иногда, когда они с Генрихом выезжали вместе на охоту, они отрывались от основной группы, привязывали лошадей и, растянувшись на траве, говорили о будущем.

Генрих сказал:

— Когда я стану королем, моей первой задачей будет завоевать Францию.

— Я буду рядом с тобой, — ответил Чарльз.

— Мы пойдем вместе. Никто не встанет у нас на пути. Ты будешь хорошим солдатом, Чарльз.

— По правую руку от Вашей Светлости.

— Да, — согласился Генрих, — ты будешь по правую руку от меня.

— Вашим знаменосцем… как мой отец был знаменосцем вашего отца.

Генриху это нравилось; он был склонен к сентиментальности.

Затем они заговаривали о балах, которые дадут, когда вернутся в Англию завоевателями.

— Прекрасные женщины будут нам прислуживать, — бормотал Генрих, и его маленькие глазки блестели.

— Самые прекрасные во всей Англии будут служить Вашей Светлости, а следующие по красоте — мне.

Генриху нравилось, когда Чарльз описывал будущие маскарады и развлечения, и Чарльз охотно это делал, ибо его воображение было чуточку живее, чем у его господина, хоть и ненамного. Потому они так и ладили. Чарльзу нужно было лишь помнить, что он должен быть на шаг позади своего повелителя, и все было в порядке.

Когда он рассказал о своей помолвке с Анной Браун, Генрих немного позавидовал, потому что сам страстно желал жениться.

— Но когда я женюсь, это будет принцесса, наследница огромных владений.

Это была правда, и в сравнении с ней малютка Анна Браун, при всей ее хрупкости и очаровании, казалась недостойной лучшего друга принца Уэльского.

Он стал представлять себе Анну на балах и турнирах. Трудно было вообразить ее в парче и алом бархате. Он ясно видел ее в тихом загородном поместье, за своим столом, в своей постели. Но при дворе? Едва ли.

И тут ему пришло в голову, что восхитительная Анна Браун, тревожившая его сны, — неподходящая жена для Чарльза Брэндона.

В доме своего деда он впервые встретил Маргарет Мортимер. Маргарет была вдовой — спелой, сочной, недовольной своим положением. Ее темные, тлеющие глаза готовы были остановиться на любом молодом и привлекательном мужчине, и когда они обнаружили Чарльза Брэндона, желание вспыхнуло в ней мгновенно.

Его дед жил в тихой сельской местности недалеко от Лондона, где был и дом Маргарет; молодые люди много времени проводили вместе, пока гостили под кровом сэра Уильяма Брэндона.

Чарльз узнал, что покойный муж Маргарет был братом его деда, так что между ними была связь, в то время как сама Маргарет состояла в дальнем родстве с Анной Браун.

У Маргарет были хорошие связи — она была дочерью Невилла, маркиза Монтегю, и вдовой сэра Джона Мортимера, — но в первые недели их дружбы Чарльза больше занимали ее телесные прелести, нежели ее происхождение.

Она была старше его, опытная вдова; и хотя он не был девственником, он понял, что в искусстве любви пока еще новичок.

Впоследствии те жаркие летние дни жили в его памяти, словно сон, который лучше было бы забыть, но от которого, как он чувствовал, ему уже никогда не избавиться.

Его чувственная натура была возбуждена до такой степени, что он был готов на любой поступок, лишь бы ее удовлетворить.

— Скоро, — сказала она ему, — ты вернешься ко двору; и как же я тогда буду с тобой видеться?

Он не знал, но заверил ее, что найдет способ пробраться к ней в постель.

— А как же моя репутация? — спросила она. — Здесь все просто. Мы оба гости твоего деда. Но как ты, молодой человек, сможешь часто бывать в моем доме? Как останешься на ночь? Мы могли бы быть счастливы, только если бы ты был моим мужем.

Он рассказал ей о своей помолвке с Анной Браун и добавил:

— Будь я свободен, я бы не колеблясь женился на тебе. Почему мы не встретились много лет назад?

Маргарет знала решение: он должен был получить разрешение на расторжение помолвки, что не представляло большой трудности, ибо у нее были друзья в нужных кругах, которые могли бы все устроить в кратчайшие сроки.

Маргарет была женщиной властной. Она не собиралась его отпускать. Он то и дело думал об Анне с ее глазами газели и обожающей улыбкой; он знал, что причинит ей горькую боль, а он не хотел причинять боль Анне. Он начал подозревать, что по-своему любит Анну, девственницу, больше, чем когда-либо сможет полюбить эту яркую вдову, хотя телесная потребность в последней была сильнее.

Он знал, что Маргарет ему ровня; знал, что она никогда не позволит ему ускользнуть, и потому утешал себя мыслью, что дочь маркиза Монтегю — партия получше, чем дочь лейтенанта Кале.

Кроткие глаза Анны продолжали преследовать его, пока он не женился на Маргарет, но в первые месяцы жизнь с ней была всем, чего он мог желать, и он редко вспоминал о покинутой им девушке.

Однако он не мог вечно оставаться вдали от двора, и принц уже требовал возвращения своего друга. Было забавно вернуться женатым человеком, доверяться принцу, греться в лучах королевского жадного любопытства к его жизни с женщиной.

Но когда он вернулся к ней, часть волшебства исчезла, ибо немыслимо было, чтобы такой пылкий мужчина оставался верным мужем, и он обнаружил, что при дворе есть девушки, способные дать все то же, что и Маргарет, не требуя взамен брака. Он начал задаваться вопросом, не был ли он слишком импульсивен, особенно когда снова увидел Анну — подросшую, но не менее хрупкую, напоминавшую бледный нарцисс. Бедная Анна! Ее глаза, когда они встречались с его, были полны трагизма, хотя и без упрека.

Совесть немного его мучила, он боялся, что она может умереть от разбитого сердца.

Он снова доверился своему принцу. Ответ Генриха был пылким, ибо сентиментальность его натуры была тронута мыслью о малютке Анне Браун.

— Тебе следует добиться признания брака недействительным и жениться на Анне, — сказал он другу.

— Но как?

— Как? Браки признают недействительными. Почему бы и твой не признать? Если Анна умрет от разбитого сердца, ты станешь ее убийцей.

Чем больше Чарльз думал об Анне, тем сильнее желал жениться на ней и избавиться от Маргарет. На время он устал от чувственных и страстных женщин; ему хотелось чистой девственницы. Ему больше не хотелось, чтобы его наставляли, — теперь он сам был готов стать наставником.

«Анна, Анна, как я мог так поступить? — спрашивал он себя. — Меня ввели в заблуждение. Я был молод и глуп…»

— Должны же быть способы расторгнуть этот брак, — сказал ему Генрих. — Всегда найдутся способы расторгнуть брак, ставший в тягость.

Чарльз, обрадованный королевским участием, взялся за решение своей проблемы и обнаружил, что принц был прав. Способы были всегда. Первый муж Маргарет был братом деда Чарльза. Разве это не ставило их во вторую или третью степень родства? К тому же Чарльз был обручен с Анной Браун, которая состояла в родстве с Маргарет. Он был уверен, что с небольшой помощью сможет добиться признания своего брака недействительным по причине кровного родства.

В это время ему снова улыбнулась блистательная удача, что было так свойственно его жизни: Маргарет обнаружила, что этот союз утомил ее не меньше, чем его. Она хотела мужа, который был бы с ней все время, а положение Чарльза при дворе делало это невозможным. Поэтому она не стала чинить никаких препятствий расторжению брака.

Освободившись, Чарльз немедленно отыскал свою первую любовь и без колебаний женился на ней.

Это была совсем другая жена! Здесь ему не о чем было жалеть! Анна была кроткой и любящей; она ничего не требовала; она была благодарна за любую крупицу привязанности, которую он ей дарил, и почти сразу же забеременела.

Как и его царственный господин, Чарльз любил детей, и мысль о собственном ребенке делала его очень счастливым. Более того, Генрих интересовался будущим младенцем и сам все больше и больше горел нетерпением жениться и завести детей. Иногда Чарльз опасался, что зависть господина может каким-то образом настроить его против него, но этого не случилось, и когда у Чарльза родилась дочь, которую он назвал Анной в честь матери, Генрих прислал самый щедрый подарок, какой только мог себе позволить. Подарок не был роскошным, поскольку отец держал его в черном теле, но Чарльзу и Анне было безмерно приятно купаться в благосклонности человека, которому однажды предстояло стать королем.

Некоторое время Чарльз был доволен; его жизнь протекала между двором и домом, где его всегда ждали Анна и ее маленькая тезка. При дворе у него было несколько легких любовных интрижек, что было вполне естественно, утешал он себя, поскольку по долгу службы ему приходилось проводить так много времени вдали от супружеского ложа; и он успокаивал свою совесть мыслью, что, даже если бы Анна знала об этом, она бы все поняла.

Вскоре она снова забеременела, и родилась малютка Мария.

Генрих с живейшим интересом следил за семейными похождениями друга и все больше тяготился собственными узами, не позволявшими ему действовать так же свободно, как Брэндон.

Анна умерла вскоре после рождения Марии. Чарльз скорбел, но неглубоко. Он уже начал подумывать, что ему следовало жениться на женщине более живой и яркой, ибо жизнь с Анной становилась довольно пресной. Тогда-то Чарльз и понял, что однообразная жизнь не для него; он жаждал вечных приключений. И тут он снова спросил себя, не баловень ли он Судьбы, ведь ранняя смерть Анны избавила его от неприятной необходимости признать, что он совершил вторую ошибку.

Теперь он был свободен — вдовец. Правда, у него были две маленькие дочери, но он любил их, и они не доставляли ему хлопот. За ними хорошо присматривали, и он время от времени их навещал; его визиты были главными событиями в их жизни, и они его обожали.

Жизнь приняла весьма приятный оборот. Старый король умер, и его друг занял высочайшее положение. У Генриха теперь была собственная жена, и он больше не завидовал семейному положению Чарльза. Их дружба ничуть не ослабла, а, напротив, стала еще крепче. На всех коронационных рыцарских турнирах именно Чарльз Брэндон был ближе всех к королю. У него был соперник в лице сэра Уильяма Комптона, но в этом не было ничего нового, ибо Комптон был пажом Генриха, когда тот еще был герцогом Йоркским, ведь мальчик состоял под опекой Генриха VII. Комптон был родственной душой, и Генриха тянуло к нему, но он был не ровня Брэндону: не так высок, не так красив и не так искусен на ристалище. Комптон служил для них обоих мишенью для насмешек. «Ну-ка, Комптон, теперь твоя очередь», — говаривал Генрих, и они с Чарльзом взирали на приятеля с легким презрением. Но Генрих все равно питал к нему большую привязанность, и Чарльз порой задавался вопросом, не испытывает ли принц более нежные чувства к тому, кто ему во всем уступает, нежели к тому, кто ему равен.

Генрих не забывал своих друзей, и те, кто был близок к принцу Уэльскому, теперь были так же близки к королю. Он немедля назначил Комптона дворянином опочивальни, а вскоре тот стал главным дворянином опочивальни, затем камергером стула и констеблем замков Садли и Глостер. Но и для Чарльза нашлись не меньшие почести. Сразу после восшествия на престол Генрих сделал своего друга оруженосцем королевской охраны и камергером княжества Северный Уэльс; позже он стал маршалом Суда королевской скамьи, и ему была обещана должность маршала королевского двора.

Становилось ясно, что король Генрих VIII не собирается оставлять на службе тех степенных стариков, что были назначены его отцом; он намерен окружить себя молодыми и веселыми. Так что Чарльз мог рассчитывать на великие почести и успешную жизнь при дворе.

Именно в это время Чарльз осознал, что привлек внимание юной сестры короля.

Чарльз знал, что должен действовать с предельной осторожностью. Быть избранным спутником принца Уэльского — приятно и лестно; быть фаворитом короля — опасно. В те первые дни своего правления Генрих был беззаботным великаном, пригоршнями разбрасывающим дары среди тех, к кому благоволил; но вокруг было множество честолюбцев, готовых ринуться наперебой за сокровищами, что он так легко швырял, и отпихнуть в сторону тех, кому они предназначались. И при всем его неизменном добродушии за веселыми синими глазами мог внезапно вспыхнуть гнев, в считаные секунды сменяя улыбку хмурой гримасой.

И на каждом балу, на каждом пиру Чарльз оказывался в обществе принцессы Марии. Она сама это устраивала.

В Марии было мало тюдоровской осторожности; она вся принадлежала к Йоркскому дому Плантагенетов. Должно быть, так же безрассудно вел себя ее дед по материнской линии, когда, презрев политическую выгоду ради любви, пошел наперекор своим советникам и женился на прекрасной Елизавете Вудвилл.

Она будоражила его воображение и чувства; он был уверен, что если не проявит осторожность, она ввергнет его в такую пучину бед, из которой ему не выбраться. Он понимал, что ни в одной из своих любовных связей он не подходил так близко к опасности, как сейчас. Он знал, что ему следует избегать ее общества. Но как могли держаться в стороне любимый придворный короля и любимая сестра короля, которых он обоих так любил видеть рядом с собой?

Всякий раз, когда Генрих хотел устроить какое-нибудь развлечение — а в первые годы своего правления он устраивал их беспрестанно, — он восклицал:

— Брэндон! Мария! Идите сюда. Я хочу придумать маскарад.

И они втроем усаживались на подоконнике, Мария между ними, и по-детски брала их под руки, что совершенно обманывало ее брата.

Чарльз понял, как близко он подошел к опасности, когда однажды Генрих позвал их обоих вместе с Комптоном в свою опочивальню.

Глаза Генриха сияли от удовольствия.

— Новости, друзья мои, — сказал он, — и я сообщаю их вам прежде всех. Мои надежды вот-вот исполнятся. Королева носит дитя.

Мария порывисто подошла к брату и, с торжественным видом обняв его за шею, поцеловала. Генрих крепко прижал ее к себе, и в глазах его заблестели слезы.

— Дорогой мой, я так за тебя рада, — сказала Мария.

— Благослови тебя Господь, сестренка. Я сказал Кэт, что ты должна узнать первой — после нас, конечно.

Чарльз взял руку короля и поцеловал ее. Затем он воскликнул:

— Да благословит Господь принца Уэльского!

— Ваша Светлость, — пробормотал Комптон, — нет вести, которую я желал бы услышать больше.

— Да, да, — сказал Генрих. — Это счастливый день. Вы знаете, как я жажду сына. Мой наследник… первый из них. Мы с Кэт намерены родить их целую дюжину.

— Это добрый знак, — сказала ему Мария. — Так скоро после свадьбы.

Генрих ущипнул ее за щеку.

— Ты рассуждаешь, как старая бабка. Что ты смыслишь в таких делах?

— Тому и учусь при твоем дворе, брат, — пробормотала Мария, сделав реверанс.

Генрих раскатисто рассмеялся.

— Вы только послушайте мою сестру! Дерзкая девчонка, и не стесняется заявить об этом своему королю.

— Она уверена в любви короля, — ответил Комптон.

Глаза Генриха подернулись слезой, когда он обнял Марию.

— Так и есть, — сказал он, — и она права. Дерзкая, да, и, сдается мне, немного своенравная, но она моя сестра, и я нежно ее люблю.

Мария встала на цыпочки и снова его поцеловала.

— Видите, — сказал Генрих, — она пускает в ход свои чары. Это потому, что она собирается о чем-то меня попросить, будьте уверены. Что такое, сестра?

Мария перевела взгляд с Комптона на Брэндона, и ее глаза на секунду задержались на последнем.

— Я не стану злоупотреблять твоей щедростью, прося о пустяках, — ответила она. — Когда я попрошу, это будет великая милость.

— Вы только послушайте! — восторженно воскликнул Генрих. — И как вы думаете? Когда она попросит, исполнить мне ее просьбу, а, Комптон? А, Брэндон?

— Непременно, — ответил Комптон.

— Наш друг Чарльз молчит, — сказал Генрих. — Он не уверен.

— Я уверен вот в чем, — ответил Чарльз, — если исполнение просьбы будет во власти Вашей Светлости, вы ее исполните. Но леди Мария может попросить и луну с неба, а этого не может даровать даже величайший из королей христианского мира.

— Если бы я захотела луну, я бы нашла способ ее достать, — ответила Мария.

— Видите ли, наша сестра не из простых смертных. — Генриху наскучил этот разговор. — На Масленицу нам предстоит развлекать иностранных послов, и я устрою для них пир в Палате Парламента в Вестминстере, а после будет маскарад. Мы будем танцевать перед королевой, и это будет в ее честь. Сама она танцевать не станет. Мы должны думать о ее положении. Когда пир закончится, я исчезну, а вы, Брэндон и Комптон, незаметно последуете за мной.

— И я тоже? — спросила Мария.

— Ну разумеется. Ты выберешь нескольких дам. Часть из нас оденется по-турецки, но не все. Эдуард Говард и Томас Парр — хорошие танцоры, они будут одеты персами, а другие наденут русские наряды. Послы, Кэт и остальные зрители подумают, что мы путешественники из чужих земель…

— Ах, — воскликнула Мария, — так это будет такой маскарад! Скажу тебе вот что: я стану эфиопской царицей. Я закрою лицо вуалью и, может быть, сделаю кожу темнее… да, и надену черный парик.

— Превосходно! — воскликнул король. — Никто тебя не узнает. Чарльз, пусть приведут сюда Говарда и Парра. И Фицуотера тоже. Дай-ка подумать… кого еще?..

Мария не слушала. Она смотрела на Чарльза, и ее синие глаза напомнили ему глаза ее брата. Она уже представляла себя в образе эфиопской царицы; в танце она будет танцевать только с одним из двух самых высоких турок.

Чарльз разделял ее волнение.

Как долго, думал он, они смогут так продержаться!

В зале было жарко; факелоносцы с вычерненными лицами, чтобы их можно было принять за мавров, ввели в зал танцоров в масках, и танец начался. Среди них был один, кто прыгал выше и танцевал энергичнее всех прочих, вызывая восторженные возгласы у всех, кто его видел.

Королева на своем возвышении была снисходительна. Когда маскарад закончится, она изобразит величайшее удивление, узнав, что турок, танцевавший так чудесно, — ее муж, король. Ну что за мальчишка! Какой простодушный! Она, носившая во чреве их дитя, любила его с нежностью, большей, чем он мог бы понять.

Тем временем «чужеземцы» смешались с танцующими, и царица Эфиопии выбрала себе в партнеры высокого турка.

— Знаешь, Чарльз, ты слишком высок для турка, — сказала она. — Впрочем, как и Генрих.

— Боюсь, что так.

— Это неважно. Все счастливы делать вид, будто не знают, кто ты и кто король. Как думаешь, Генрих и вправду верит, что обманул их?

— Он хочет в это верить, а потому верит. Иначе в маскараде не было бы смысла.

— Я похожа на брата, Чарльз. Я тоже верю в то, во что хочу верить. — Ее пальцы впились в его руку, и легкая боль была изысканно-острой; ему захотелось, чтобы она была сильнее. — Но, — продолжала она, — я бы не стала тратить силы на притворство в каком-то маскараде.

— Ты бы выбрала предметы посерьезнее?

— Чарльз, скажу тебе вот что: я не верю, что когда-нибудь отправлюсь во Фландрию как принцесса Кастильская.

— Это великая партия.

— Это ненавистная партия. Я презираю этого мальчишку.

— Когда-то говорили, что ты нежно его любишь.

— Мои фрейлины ставили его портрет у моей кровати, чтобы я видела его первым делом, едва проснувшись. Они твердили мне, что я в него влюблена, что не могу дождаться дня, когда мы станем мужем и женой.

— А разве это было не так?

— Чарльз, не будь глупцом! Как это могло быть? Что я знала о любви? Я никогда не видела этого мальчика. Ты видел его портрет? Он похож на слюнявого идиота.

— Внук Максимилиана и Фердинанда вряд ли может быть таким.

— Почему же не может? Его мать безумна.

— Сударыня, осторожнее. Люди уже дивятся, отчего ты так разгорячилась.

— Разве у меня нет причин для ярости? Быть отданной в жены мальчишке младше меня… мальчишке, которого я, я знаю, возненавижу! Если бы я могла выбрать себе мужа, это был бы мужчина. Высокий, сильный, превосходный на рыцарских турнирах. Мне по душе англичанин, Чарльз. А не какой-то полоумный чужеземец.

— Увы, браки принцесс устраивают другие.

— Лучше бы я не была принцессой.

— Нет, ты горда. Ты похожа на брата. Твое положение тебя восхищает.

— Это правда, но есть вещи, которые восхищают меня больше. Ох, хватит ходить вокруг да около. Я знаю, чего хочу. Сказать тебе?

— Нет, моя принцесса. Это было бы неразумно.

— С каких это пор Чарльз Брэндон стал таким занудой?

— С тех пор, как позволил чувствам увлечь себя туда, куда не следовало.

— Чарльз! Так ты что же, марионетка, которую дергают за ниточки, которой приказывают: «Делай то! Делай это!»? Или ты мужчина, у которого есть своя воля?

— Сударыня, я вынужден просить у вас позволения покинуть вас.

— Чарльз, ты трус!

— Да, сударыня. И если вы питаете ко мне хоть какое-то расположение, то должны понять, как оно неуместно, ибо как можно дружить с трусом?

— Дружить! — Он услышал дрожь в ее голосе и понял, что она вот-вот расплачется. — Я больше не ребенок, Чарльз. Давай хотя бы будем откровенны друг с другом.

Он молчал, и она топнула ногой.

— Давай будем откровенны, — повторила она.

Он сжал ее запястье и услышал, как она ахнула от боли. Еще миг, подумал он, и она привлечет к ним всеобщее внимание, и поползут первые слухи.

Он притянул ее ближе и грубовато сказал:

— Да, давай будем откровенны. Ты воображаешь, что любишь меня.

— Воображаю! — презрительно воскликнула она. — Я ничего не воображаю. Я знаю. И если ты сейчас скажешь, что не любишь меня, то ты лжец, Чарльз Брэндон, да еще и трус.

— И ты, гордая дочь Тюдоров, обнаружила, что любишь лжеца и труса?

— Любят не за добродетели. Я знаю, что ты был женат… дважды. Знаю, что ты бросил свою первую жену. Неужели я полюбила бы тебя за то, что ты был добродетельным мужем для другой женщины? Какое мне дело, сколько у тебя было жен и сколько любовниц? Я знаю лишь одно: однажды я прикажу тебе бросить их всех, потому что…

— Любовь моя, — нежно прошептал он, — ты привлекаешь к нам внимание. Так дело не пойдет.

— Нет, — возразила она, — так дело не пойдет. Ты назвал меня своей любовью.

— А ты сомневалась, что я тебя люблю?

— Нет, нет. Такая любовь, как моя, не может остаться без ответа. Чарльз, что нам делать? Как я могу выйти за этого мальчика? Что нам делать?

— Моя дорогая принцесса, — трезво сказал он, — ты сестра короля. Ты обручена с принцем Кастильским. Брак заключен, и его нельзя расторгнуть просто потому, что ты полюбила простолюдина.

— Его нужно расторгнуть, Чарльз. Я отказываюсь выходить за него замуж. Я умру, если они меня отошлют.

Он крепко сжал ее руку, и она рассмеялась.

— Какой же ты сильный, Чарльз. Мои кольца впиваются мне в пальцы, и это очень больно, но я лучше приму боль от тебя, чем всю нежность мира от кого-либо другого. Что мне делать? Скажи мне. Что мне делать?

— Во-первых, никому не говори об этой своей безумной страсти.

— Я никому не говорила, даже Гилфорд, хотя, мне кажется, она догадывается. Она так давно со мной и так хорошо меня знает. Она сказала: «Моя маленькая принцесса в последнее время изменилась. Я бы даже подумала, что она влюблена». А потом она поставила портрет Карла. Но мне кажется, она хотела мне напомнить, предупредить меня. О, Чарльз, как бы я хотела быть одной из служанок… любой служанкой, у которой есть свобода, ибо свобода любить и выходить замуж по своей воле — величайшие дары на свете.

Она была дитя, подумал он; неистовое, страстное дитя. Эта ее преданность, которую она так навязывала ему, скорее всего, пройдет. Вполне возможно, что через несколько недель она воспылает страстью к кому-нибудь другому из молодых придворных, к кому-то моложе него, ведь он был старше ее больше чем на десять лет.

Мысль о ее юности успокоила его. Быть объектом благосклонности сестры короля было довольно приятно. Он чувствовал себя уверенно. Никто не воспримет эту страсть всерьез, и уж конечно, он не был виноват в ее возникновении.

Если он попытается соблазнить ее, к чему она так настойчиво его приглашала, это будет опасно. Генрих, быть может, и не уважал девственность других молодых женщин, но девственность своей сестры он, без сомнения, будет оберегать.

Чарльз знал, что его втягивают в опасную — хотя и завораживающую — игру, но верил, что ему хватит мудрости, чтобы избежать беды.

В танце она прижималась к нему все ближе.

— Чарльз, скажи мне, что нам делать?

Он прошептал:

— Жди. Будь осторожна. Никому об этом не говори. Кто знает, что нас ждет впереди?

Она ликовала. Они признались друг другу в любви. В ней жила та вера, что позволяла считать возможным даже движение гор.

Она уже все для себя решила: однажды я стану женой Чарльза Брэндона.

Когда у Генриха родился сын, веселье вспыхнуло с новой силой. Мальчик появился на свет первого января; он был слабым ребенком, который несколько недель боролся за жизнь и умер к двадцать второму числу следующего месяца.

Это был первый удар для Генриха, первое предостережение, что не всему, чего он так страстно желал, суждено было сбыться. Он погрузился в глубочайшую меланхолию; так закончился целый период его жизни. Почти все первые два года своего правления он провел в маскарадах, рыцарских турнирах и пирах, но смерть сына изменила его; он уже никогда не будет прежним беззаботным юношей.

Ему захотелось посвятить себя делам более серьезным. Его тесть, Фердинанд Арагонский, убедил его примкнуть к союзу с ним, папой Юлием II и венецианцами против Франции; и поскольку Генрих видел в войне лишь огромный и красочный рыцарский турнир, в котором благодаря своей молодости, богатству и силе он был просто обречен на успех, он с готовностью последовал совету тестя и пообещал отправить войска во Францию.

Теперь мысли Генриха были заняты войной; он постоянно совещался со своими государственными мужами и полководцами и, планируя кампанию, мечтал о себе как о всепобеждающем герое, который однажды вернет английской короне Францию.

Он был нетерпелив, ибо не мог без промедления собрать армию и ринуться в бой; он думал, что войну можно организовать так же быстро, как рыцарский турнир. Его министрам с трудом удалось убедить его, что это не так, и постепенно он начал понимать их правоту.

Двор пребывал в Гринвиче, и король был всецело поглощен мыслями о завоеваниях. Однажды, когда он прогуливался по саду с несколькими придворными, Мария увидела его и подошла.

Она знаком велела придворным оставить их, и, поскольку Генрих всегда был снисходительнее к сестре, чем к кому-либо другому, он не отменил ее приказа, а позволил Марии взять его под руку.

— Ох, Генрих, — сказала она, — до чего же скучны все эти разговоры о войне! При дворе стало совсем не так весело, как прежде.

— Дела государственные, милая, — ответил он со снисходительной улыбкой. — Тебе ли не знать, что они — часть жизни короля.

— Но зачем идти на войну, когда можно оставаться здесь и так приятно проводить время?

— Ты, дочь короля и сестра короля, должна это понимать. Я не успокоюсь, пока не буду коронован в Реймсе.

— Ты так ненавидишь французов?

— Разумеется, я ненавижу наших врагов. И теперь у меня есть добрые друзья в Европе. Сообща мы сокрушим французов. Вот увидишь, сестра.

— Генрих, есть одно дело, которое причиняет мне великую скорбь. Ты мог бы унять мою боль, если бы захотел.

— Скорбь! Что такое? Я полагал, что жизнь к тебе весьма благосклонна.

— Я не хочу покидать тебя, Генрих, никогда.

— Ох, полно, дорогая сестра, это детские разговоры.

— Это не детские разговоры. Это речи женщины, ибо я теперь женщина, Генрих.

— Что? Неужели ты так стара?

— Генрих, если ты меня любишь, перестань обращаться со мной как с ребенком. Мне шестнадцать лет, и я умоляю тебя не отсылать меня к этому отвратительному Карлу.

— Что такое?

— Ты прекрасно знаешь. Против моей воли меня с ним обручили. Я прошу тебя расторгнуть этот союз.

— Сестра, ты говоришь глупости. Как я могу расторгнуть этот союз? Император Максимилиан — добрый друг Англии. Уверяю тебя, он им не останется, если я скажу ему: «Браку между вашим внуком и моей сестрой не бывать… потому что ей вдруг разонравился этот мальчик».

— Генрих, это моя жизнь. Меня хотят отослать из дома… в чужую страну… выдать замуж за этого мальчика, который похож на идиота… и мы знаем, что его мать безумна. Значит, и он тоже. Я не поеду.

— Послушай, сестренка. Мы, люди королевской крови, не можем выбирать себе жен и мужей. Мы должны всегда помнить о своем долге перед государством. Нам надлежит быть храбрыми и терпеливыми, и со временем мы привыкаем любить тех, кого для нас выбрали, ибо знаем, что это наш долг.

— Ты женился на ком хотел.

— Кэт — дочь короля и королевы. Не будь она ею, я не смог бы на ней жениться… как бы сильно я этого ни желал. Да и не стал бы, потому что я всегда знал, что первый долг принцев — думать о выгоде для государства.

— Генрих, должно же что-то случиться. Я не могу ехать к этому мальчишке. Он ведь всего лишь мальчишка… и слава богу, иначе меня бы уже давно жестоко отослали из дома, вдали от всего, что я люблю. Ему сейчас лет двенадцать. Когда ему исполнится четырнадцать, они скажут, что он достаточно взрослый, чтобы иметь жену, и тогда… тогда… если ты меня не спасешь…

— До этого еще два года, сестра. Выбрось это из головы. Через два года ты будешь понимать больше, чем сейчас. Ты смиришься с нашей судьбой. Поверь мне, за два года может многое случиться. Вспомни, я ведь одно время отказался от Кэт… а потом, став королем, женился на ней.

Мария топнула ногой.

— Генрих, перестань обращаться со мной как с ребенком!

Он улыбнулся ей так же снисходительно, как и всегда, но в голосе его прозвучала резкая нотка.

— Помни, с кем говоришь, сестра.

— Генрих, — пылко сказала она, — я ведь просто никогда не хочу покидать Англию. Позволь мне выйти замуж в Англии. Гринвич… Ричмонд… эта река… этот король… вот кого я люблю.

Он похлопал ее по руке.

— Сдается мне, — сказал он, — что я с тобой слишком мягок, сестра. Все из-за великой любви, что я к тебе питаю. Я хочу, чтобы ты уехала, не больше твоего. Но я не могу удержать тебя, как не мог удержать Маргариту.

— Тебе было все равно, что Маргарита уехала.

— Я не хотел, чтобы она ехала в Шотландию. Я не люблю шотландцев.

— А этих фламандцев, этих испанцев ты любишь?

— Моя жена испанка, сестра, не забывай. Ох, полно, улыбнись. Не горюй о завтрашнем дне, когда сегодня столько всего может тебя порадовать. Вот что я тебе скажу. Мы устроим маскарад, чтобы скоротать время. Ты поможешь мне его придумать, а? И он будет в твою честь. Ну как? — Он обернулся и позвал: — Брэндон! Комптон!

И в тот миг, когда они подошли, Генрих заметил, какой взгляд Мария бросила на Чарльза Брэндона. Она была слишком юна, чтобы скрывать свои чувства, и Генрих, как ему показалось, понял, почему она вдруг так воспротивилась браку с Карлом Кастильским.

Значит, она положила глаз на Брэндона. Что ж, Брэндон был одним из самых привлекательных мужчин при его дворе… самым привлекательным, за одним исключением. Они были так похожи, что на маскарадах их часто путали. На этом сходстве можно было сыграть не одну забавную шутку.

О да, он прекрасно понимал, какое впечатление мужчина вроде Брэндона может произвести на впечатлительную девушку.

Впрочем, это пустяки. Мимолетное увлечение. Такое иногда случается с юными девицами.

Брэндон в данный момент был свободен. Пожалуй, стоило заняться этим вопросом. Он решил, что вернется к этой мысли, как только у него будет время. А пока нужно развлекать Марию, ибо он слишком любил это дитя, чтобы спокойно смотреть на ее несчастье.

Когда-нибудь ей придется уехать во Фландрию или в Испанию, но это время еще не пришло. Он должен был помнить, что она — юная девушка с девичьими причудами.

И все же он что-нибудь предпримет насчет Брэндона.

Дружба Генриха с Чарльзом в тот год стала крепче, чем когда-либо, и король назначил своего друга хранителем королевского поместья и парка Уонстед и смотрителем Нового Леса. Из оруженосца королевской охраны он стал рыцарем той же охраны, и они почти не разлучались.

В один зимний день, когда они вместе возвращались с охоты, Генрих сказал Чарльзу:

— Я хотел бы даровать тебе какой-нибудь титул, Чарльз, и уже некоторое время размышляю над этим.

— Ваша Светлость и так были ко мне слишком добры…

— Мне доставляет удовольствие оказывать почести своим друзьям. Но ты, кто так часто находится в обществе своего короля, должен иметь титул. До моего сведения дошло, что Элизабет Грей — единственная наследница своего отца, Джона Грея, виконта Лайла. Я предлагаю сделать эту девушку твоей подопечной. А дальше, Чарльз, все зависит от тебя: женись на ней, и ты унаследуешь титул. Виконт Лайл! Что скажешь?

— Благодарю Вашу Светлость.

Генрих хлопнул друга по руке.

— Ну же, — сказал он. — Мы даем тебе дозволение навестить девицу. Она может предложить тебе нечто большее, чем титул, Чарльз. С ним идет и состояние. А теперь ступай и возвращайся, чтобы сообщить мне, что ты стал лордом Лайлом. Мне больно видеть тебя без жены.

Чарльз снова поблагодарил короля и покинул двор, размышляя, не был ли Генрих проницательнее, чем он себе представлял. Впрочем, для этого, возможно, и не требовалось особой проницательности. Мария с ее неистовой страстностью могла с легкостью выдать свои чувства. Несомненно, она уже сделала это перед своей главной фрейлиной, леди Гилфорд, которая была ее наставницей с самого детства. Уж не сочла ли леди Гилфорд своим долгом донести об этом королю?

Если он хотел доказать свою непричастность к страсти принцессы, он должен был без промедления исполнить приказ Генриха. Будь у него хоть какая-то надежда жениться на Марии, он бы приложил все силы, чтобы достичь этой желанной цели, но ее не было. «Даже если бы она не была обручена с принцем Карлом, — думал он, — ей бы никогда не позволили выйти замуж за простого Чарльза Брэндона. И если бы Генрих вообразил, что он замахнулся так высоко, он счел бы своим долгом жестоко его осадить». Кто знает, возможно, на этом и закончилась бы та блестящая карьера, что открывалась перед ним.

Он прибыл в дом Элизабет Грей и увидел поместье, достойное богатой наследницы. «Все эти земли будут моими, — подумал он. — Этот дом, состояние, великий титул. Надеюсь, она красива».

Он ждал в длинном зале, пока слуги доложат о его прибытии, но, расхаживая взад-вперед, думал о Марии, представляя ее ярость, когда она услышит о его женитьбе. Он прошептал: «Мария, моя принцесса, все напрасно. Ты бы нас обоих упрятала в Тауэр». Она бы ответила: «Я бы с радостью пошла в Тауэр, ибо лучше умереть, чем выйти замуж за Карла».

Она была диким созданием; она избежала той суровой дисциплины, что царила при жизни ее отца; ограничения, которые Генрих VII налагал на своих детей, лишь разожгли в них жажду свободы. То же было и с Генрихом, и, он был уверен, с Маргаритой. По натуре они были людьми своевольными; они называли себя Тюдорами, но не унаследовали и капли осторожности Генриха Тюдора; все они были Плантагенетами — искателями приключений, которые требовали от жизни того, чего хотели, и использовали всю свою огромную силу воли, чтобы этого добиться.

Ему придется объяснить ей, что он женился на Элизабет Грей по приказу короля. Она будет его презирать, разлюбит его, и, возможно, это будет к лучшему — и для ее душевного покоя, и для его собственного.

Наверху большой лестницы послышалось какое-то движение, и он услышал резкий, повелительный голос:

— Я обязана видеть этого человека?

— Сударыня, вы должны. Таков приказ короля.

Затем она начала спускаться по лестнице, почти презрительно подобрав юбки; ее маленькая головка была высоко поднята, она смотрела прямо перед собой, ступая величаво, словно королева в своем дворце. Брэндон был поражен, ибо ей не могло быть больше восьми лет.

Она встала перед ним и протянула руку. Он своей высокой фигурой отвесил очень низкий поклон и заглянул ей в лицо. Она не была красавицей, и выражение ее лица в тот миг было весьма нелюбезным. Ее наставницы стояли в нескольких шагах позади.

Чарльз выпрямился.

— Я хотел бы поговорить с леди Элизабет наедине, — сказал он.

На мгновение лицо ребенка выдало страх, но потом она сказала:

— Очень хорошо. — И, обращаясь к своей свите: — Можете подождать в зимней гостиной.

Она была одновременно и властной, и напуганной, словно понимала, что она — очень богатая маленькая девочка и что богатство может в одних случаях означать власть, а в других — беду. Чарльзу, который любил детей, стало ее немного жаль.

Когда они остались одни, он сказал:

— Ты знаешь, что король приказал мне приехать сюда?

— Я знаю, — ответила она.

Он взял ее за руку и подвел к креслу, в которое она села, а сам придвинул табурет, поставил его напротив и тоже сел.

— Тебе не следует меня бояться, — заверил он ее.

— Надеюсь, что и не придется, — ответила она.

— Тогда почему мое присутствие тебя беспокоит?

— Потому что я знаю, зачем вы приехали. Король выбрал вас мне в мужья.

— И я вам не нравлюсь?

— Вы очень старый, и я не хочу мужа.

— Это потому, что ты так юна, я кажусь тебе старым. И потому, что ты так юна, ты и не хочешь мужа.

— А вы хотите взять меня в жены потому, что у меня большое состояние.

— Дитя мое, король приказал мне приехать сюда. Я желал этого не больше, чем ты. Скажем так: мы оба — жертвы обстоятельств?

— Я счастлива здесь. Обо мне многие заботятся. Мой отец умер. — Ее губы задрожали. — Но у меня есть другие, кто меня любит.

— Не падай духом. Ты слишком юна, чтобы выходить замуж. У тебя не может быть мужа еще по меньшей мере лет пять.

Она, казалось, вздохнула с облегчением и вдруг весело рассмеялась.

— Через пять лет, — недоверчиво сказала она, — да к тому времени…

— Я стану совсем дряхлым и ни на какого мужа не сгожусь! — Он рассмеялся. — Не совсем так, сударыня. Но вполне может быть, что через пять лет твое мнение обо мне изменится.

Она не выглядела убежденной, но явно больше не считала его таким чудовищем, каким он ей представлялся.

— Король сделал тебя моей подопечной, — сказал он, — и, как твой опекун, я должен остаться здесь на некоторое время и убедиться, что о тебе хорошо заботятся. Желание короля в том, чтобы мы обручились. Но не тревожься. Уверяю тебя, это будет всего лишь простая церемония, и мы не поженимся, пока тебе не исполнится по меньшей мере тринадцать лет, а до этого еще целых пять лет. Ну же, покажи мне дом и представь меня своей свите. Обещаю, через несколько дней ты увидишь во мне друга.

Маленькая девочка встала и неуверенно вложила свою руку в его.

Она сказала:

— А если, когда придет время, я не захочу за вас замуж…

— Тогда я не стану принуждать тебя к этому.

Элизабет Грей явно повеселела — впервые с тех пор, как узнала, что по приказу короля она должна стать подопечной Чарльза Брэндона, которого Генрих выбрал ей в мужья.

Узнав о размерах состояния Элизабет, Чарльз не мог не испытать удовлетворения. Генрих, должно быть, и впрямь высоко его ценил, раз вложил ему в руки такой приз. Он был рад, что девочка еще слишком мала для брака, — у него будет время подготовить ее к нему. И раз уж ему не суждено было быть с Марией, она станет весьма неплохой заменой.

Это было неприветливое создание, доверие которого было нелегко завоевать, но ему было ее жаль. Бедное дитя! Потерять отца, а затем внезапно, из-за своего положения и богатства, оказаться предложенной в жены незнакомцу!

Она еще увидит, что он не изверг. Но как убедить ее в этом?

Через несколько дней после его приезда произошел случай, заставивший маленькую девочку изменить свое мнение.

Они с Чарльзом ехали верхом по окрестностям в сопровождении небольшой свиты, когда, проезжая мимо реки, услышали крики и, остановив лошадей, увидели барахтающегося в воде ребенка лет трех-четырех.

Чарльз первым соскочил с седла, вошел в реку, схватил дитя и вынес на берег.

Его красивый наряд был безнадежно испорчен водой, а девочка была так неподвижна, что казалась мертвой.

— Она не мертва! — воскликнул Чарльз. — Мы должны как можно скорее доставить ее в дом. Дай мне свой плащ, Элизабет, мы ее в него завернем. На мне все промокло до нитки.

Когда ребенка завернули в плащ, Чарльз снова сел на коня и, держа девочку на руках, отвез ее в дом. Там они с Элизабет ухаживали за малышкой, которая страдала от потрясения и озноба, но в остальном не пострадала и через несколько дней поправилась.

Когда ее расспросили, она смогла рассказать, что у нее нет ни отца, ни матери. Чарльз навел справки в деревне и узнал, что она сирота и ее лишь терпит в своем доме тетка, у которой была и своя орава детей и которая была ей не рада. Было ясно, что эта черствая женщина отнюдь не благодарна Чарльзу за спасение ребенка.

— Что нам с ней делать? — спросила Элизабет.

Чарльз рассмеялся.

— Я не допущу, чтобы мои старания пропали даром. Я приехал сюда, чтобы обрести одну подопечную. Похоже, я обрел двух. У меня тоже есть две дочери. Я отправлю эту малышку к ним, пусть растет вместе с ними.

И Элизабет нашла для девочки одежду, а та, к немалому удовольствию Чарльза, стала ходить за ним по пятам.

Элизабет, не склонная к проявлению чувств и не сумевшая, в отличие от Чарльза, завоевать расположение ребенка, молча наблюдала за ними. Она знала, что Чарльзу приятна преданность девочки, в основном потому, что он спас ей жизнь.

— Вы добрый человек, — сказала Элизабет, — но, мне кажется, тщеславный.

— По крайней мере, — со смехом ответил он, — я заслужил хоть толику одобрения.

Перед отъездом ко двору он убедил ее заключить с ним брачный контракт, заверив, что этот контракт можно будет расторгнуть, если к моменту достижения брачного возраста она не пожелает оставить его в силе.

Спасенную девочку он забрал с собой и поместил к своим дочерям, где о ней должны были заботиться как об одной из них.

Он был доволен этим приключением. Теперь, имея брачный контракт, он знал, что Генрих сделает его виконтом Лайлом; он получит титул авансом, и ему не придется думать о женитьбе еще пять лет.

Когда он вернулся ко двору, Мария потребовала тайной встречи в садах Гринвичского дворца.

Она встретила его с гневом.

— Так ты обручен с Элизабет Грей!

— По приказу короля.

— Разве подобает мужчине, чтобы ему находили жену? Я бы подумала, что всякий, кто достоин этого имени, выбрал бы сам.

— Я еще не женат.

— Но обручен… ради ее денег и титула, я так понимаю.

— Ради удовольствия короля, — возразил он.

— И когда же состоится эта свадьба?

Он взял ее за плечи и слегка встряхнул.

— Моя принцесса, — сказал он, — я обручен с восьмилетней девочкой. Пройдет пять лет, прежде чем мы сможем пожениться. За пять лет может случиться очень многое. Заключая этот контракт, я думал о безопасности.

Она вдруг рассмеялась, подняв к нему лицо. Он поцеловал ее, и страсть в ее поцелуе одновременно восхитила и встревожила его.

— Пять лет отсрочки для тебя, — сказала она, когда он наконец отпустил ее. — Около двух для меня. За пять лет может многое случиться… даже за два года. Чарльз, я все для себя решила.

— Дорогая моя, не позволяй своей порывистости погубить нас обоих.

Она снова обвила его руками.

— Нет, Чарльз, — сказала она. — Я нас не погублю. Но я найду способ… и ты тоже должен.

Позже он не раз задавался вопросом, не стало ли его положение еще опаснее после помолвки с маленькой Элизабет Грей.

Король был в гневе. Его первая вылазка во Францию обернулась позорным провалом, и англичане стали посмешищем для всей Европы. Правда, сам Генрих не пересекал Ла-Манш, но он был вне себя оттого, что его солдаты, как он выразился, подвели его. Его войско под командованием маркиза Дорсета высадилось в Бискайе, где они должны были напасть на Францию, пока Фердинанд занимал Наварру. Однако Фердинанд оказался сомнительным союзником. Он обещал англичанам Гиень, ту область на юго-западе Франции, что отошла к Англии с браком Генриха II и которую нынешний Генрих жаждал вернуть короне. Однако Фердинанд и не думал помогать англичанам; он лишь хотел, чтобы они отвлекли на себя часть французской армии, пока он будет преследовать собственные цели. В итоге англичане бездействовали в Сан-Себастьяне без продовольствия и оружия, а поскольку они слишком усердно пили баскское вино, которое сочли плохой заменой английскому элю, среди них разразилась дизентерия, и, несмотря на приказ Генриха оставаться на постах, они взбунтовались и вернулись в Англию.

Генриху тогда показалось, что Господь отвернулся от него. Он потерял сына, а теперь его собственные люди ослушались его. Он знал, что Фердинанд вероломен, и тот факт, что он был его тестем, не смягчил удара.

Был лишь один способ вернуть себе самоуважение. Он сам отправится во Францию.

Так в мае 1513 года он решил лично возглавить свою армию в походе против французов.

Огромный кортеж двигался к Дувру. Четырнадцатитысячная армия уже пересекла Ла-Манш и ожидала прибытия короля; и вот Генрих отправлялся в первое великое приключение своего правления.

Он был полон решимости сделать это событие славным. Он ехал во главе кавалькады; на нем был камзол из золотой парчи, панталоны из парчи, алые чулки, а на шее на золотой цепи висел огромный золотой свисток, усыпанный драгоценными камнями. Время от времени он в него дул.

Королева и ее дамы сопровождали процессию до Дувра; среди них была и принцесса Мария, встревоженная тем, что Чарльз уходит на войну. И хотя ей нравились блистательные церемонии перед отъездом, она ненавидела мысль о том, что двое самых дорогих ей мужчин отправляются навстречу опасности.

В ночь перед отплытием они вчетвером остались одни: Генрих с женой и она с Чарльзом. И она завидовала своей невестке, которая, как и она сама, была полна тревоги, но в то же время глубоко умиротворена, ибо Екатерина была беременна, а Генрих был к ней очень нежен и оказал ей великую честь, назначив ее регентом на время своего отсутствия.

«Счастливая Екатерина! — думала Мария. — Ей не нужно скрывать ни свой страх, ни свою любовь».

В ту ночь Мария бросилась на колени перед братом.

— Генрих, — сказала она, — ты должен беречь себя и не лезть в пекло.

Генрих громко рассмеялся.

— Дорогая сестра, мы идем на войну. Ты хочешь, чтобы я прятался в тылу?

— Зачем нужна эта война? — спросила Мария.

— Полно, полно, это женские разговоры. Войны будут всегда. Нам нужно покорить страну. Обещаю тебе вот что: когда я буду коронован, ты приедешь, чтобы увидеть это своими глазами.

Мария прошептала, и голос ее дрожал от волнения:

— Берегите друг друга.

Затем она отвернулась и, подойдя к окну, стала смотреть на море.

Генрих проницательно изучал Чарльза.

— Что ж, милорд Лайл, — сказал он, подчеркивая титул, чтобы напомнить Чарльзу и Марии, как тот его получил, — моя сестра глубоко за нас переживает. Думается мне, она нас очень любит.

Затем он с нежностью улыбнулся своей кроткой жене, которая не доставляла ему никаких беспокойств. Она будет управлять королевством, пока он в отъезде, а по его возвращении, возможно, уже будет держать на руках их сына.

Генрих был в восторге от своей кампании. Он присоединился к своим армиям у Теруана, где его уже ждал деревянный дом с железным дымоходом, а в его распоряжении было множество шатров, некоторые длиной до ста двадцати пяти футов. Казалось, воевать можно с величайшим комфортом. А когда к нему присоединился император Максимилиан, скромно одетый в черное сукно (ибо он носил траур по своей второй жене), он явился, по его словам, чтобы служить под началом Генриха простым солдатом. Это привело Генриха в восторг, и ему не показалось странным, что опытный старый вояка ставит себя в такое положение. Неискушенный Генрих верил, что он богоподобен, как ему и твердили окружающие с самого детства. Так Максимилиан, получив сто тысяч крон авансом за услуги свои и своих ландскнехтов, принял плату (предоставленную Генрихом), как любой солдат, служащий под началом своего командира. Генрих еще не знал, что император жаждет захвата городов-близнецов, Теруана и Турне, чтобы облегчить торговлю для Нидерландов, и что он готов играть роль смиренного подчиненного, лишь бы они были завоеваны за счет Генриха.

И когда города были взяты — легкая победа, ибо французы почти не оказали сопротивления, — и Генрих захотел с триумфом войти в Париж, Максимилиан убедил его отправиться с ним в Лилль, ко двору его дочери, герцогини Савойской, где он мог бы познакомиться с внуком императора, Карлом, который был обручен с его сестрой Марией.

Генрих был разочарован и ворчал в кругу своих друзей — Чарльза, Комптона, Томаса Болейна.

— Что такое, — рычал он, — я-то думал отправиться прямиком в Париж, а император, похоже, этого не советует.

Комптон предположил, что за Париж французы будут сражаться упорнее, чем за эти два пограничных города, и что не следует забывать — на носу была осень, а император предостерегал их насчет фландрской грязи.

Чарльза охватило желание увидеть мальчика, обрученного с Марией, и он не горел желанием продолжать войну, ибо, в отличие от Генриха, начинал понимать, что Максимилиан не был тем другом, каким его так простодушно считал король. Казалось, эти два хитроумных авантюриста, Максимилиан и Фердинанд, были одного поля ягоды, и их замысел состоял в том, чтобы использовать богатство Генриха для достижения собственных целей.

Поэтому он присоединил свой голос к голосу Комптона, и Генриха не пришлось долго уговаривать.

— Я слышал, — сказал Генрих, — что леди Маргарита весьма миловидна и горит желанием нас принять.

Дело было решено. Они решили на время оставить войну и предаться удовольствиям при дворе в Лилле.

Все были в приподнятом настроении. Из Англии пришли вести, что шотландцы были разбиты при Флоддене силами английской армии, оставшейся дома, и что Яков IV Шотландский был убит.

Генрих ликовал, хотя Яков и стал его зятем, женившись на его сестре, Маргарите Тюдор.

— Никогда не доверял шотландцам, — часто говаривал он и был не прочь получить подтверждение своим сомнениям. Ибо как только он покинул Англию, они выступили в поход. Что ж, они получили свой урок. Победы за границей, победы дома — что может быть лучшим поводом для празднества?

И Маргарита Савойская решила, что празднествам быть.

Маргарита, дважды овдовевшая, была еще молода. Преданная своему племяннику, четырнадцатилетнему принцу Карлу, который провел с ней большую часть детства, она горела желанием узнать побольше о будущей невесте мальчика. Да и в любом случае всегда приятно иметь повод для веселья.

Когда ее отец с гостями подъехал ко дворцу, она уже ждала, чтобы их приветствовать. Ее несколько полноватая фигура была облачена в королевский бархат, улыбка была доброй, а рядом с ней стоял ее племянник и внук императора, принц Карл.

Мальчика с нежностью обнял дед, а затем представил Генриху. Чарльз Брэндон, стоя позади своего господина, гадал, о том же ли думает Генрих, что и он: «Бедная, блистательная, прелестная Мария — и достаться такому слабаку!»

Портрет мальчика, который Мария успела возненавидеть, не лгал; с тех пор как он был написан, тот мало изменился. Все те же выпуклые глаза и тяжелая челюсть, полуоткрытый рот; все те же жидкие светлые волосы, и, казалось, мальчику приходилось с усилием сосредотачиваться, чтобы следить за разговором.

И это был величайший наследник в Европе, мальчик, который унаследует владения своего деда-императора Максимилиана и своего испанского деда Фердинанда! Сын безумной Хуаны!

При мысли о браке Марии в Брэндоне вскипело негодование.

И тут он заметил, что хозяйка двора улыбается ему.

— Милорд Лайл, — сказала она мягким и нежным голосом, — мне доставляет огромное удовольствие приветствовать вас при моем дворе.

Он взял ее руку и поцеловал, и ему показалось, что она задержалась рядом с ним чуть дольше, чем того требовал этикет.

В личных покоях, отведенных королю, Чарльз вместе с Комптоном, Парром и Болейном помогали ему с туалетом.

— Дама не лишена очарования, — заметил Генрих. — Но мальчик!.. Не понимаю, как Макс может быть им так доволен.

— С виду он просто болван, сир, — сказал Комптон.

— С виду, говоришь! Да он и есть болван. Ты заметил, как он заикается?

— Он очень привязан к своей тете и уважает деда, — добавил Томас Болейн.

— Ручаюсь, мальчишка боится своего будущего, — сказал Генрих. — Он цепляется за юбку тетушки, хочет вечно оставаться младенцем. А! Вам не приходило в голову, что Макс долго не протянет? Он стареет. Фердинанд стареет. И тогда этот мальчик станет одним из величайших правителей в Европе. Людовик тоже уже немолод; я слышал, он страдает от подагры и разных других недугов. Но он не будет иметь значения, потому что Франция станет нашей. Это утрет длинный нос его дофину. Дофин! Говорю вам, Франциск Ангулемский никогда не взойдет на трон Франции. На континенте останутся два монарха, что будут стоять над всеми: этот болван и я. Говорю вам, друзья мои, это доставляет мне огромное удовольствие.

— Ваша Светлость сделает с ним все, что пожелает, — проворковал Комптон.

— Так что сегодня для меня счастливый день — увидеть этого юнца, у которого мозгов не больше, чем у осла.

— Мне жаль принцессу Марию. — Чарльз понял, что не должен был этого говорить.

Он прервал приятные размышления Генриха, напомнив ему о страстных мольбах принцессы. И поскольку Генрих любил Марию, его удовольствие от явной глупости Карла было испорчено напоминанием о том, что его сестра должна выйти замуж за этого мальчика.

Он нахмурился.

— Участь принцесс — выходить замуж по государственным соображениям. — Затем его челюсть выдвинулась вперед, и он холодно продолжил: — Сдается мне, милорд Лайл, вы слишком много беспокоитесь об этом деле.

Это было предупреждение.

Маргарита Савойская, дважды овдовевшая, не была застенчивой девственницей и была достаточно молода, чтобы время от времени подумывать о новом браке, хотя ее брачный опыт едва ли можно было назвать утешительным. В три года ее обручили с Карлом VIII и отправили в Амбуаз, чтобы воспитать как будущую королеву Франции. Но ради союза Франции с Бретанью помолвку расторгли, и Маргариту отослали обратно к Максимилиану, в то время как Карл женился на Анне Бретонской.

Позже она вышла замуж за инфанта Испании, но вскоре после свадьбы потеряла и его, и их ребенка. А после этого она вышла замуж за герцога Савойского, дядю Франциска, который теперь был дофином Франции.

Казалось, ее бракам не суждено было длиться долго, ибо и он был мертв, и она снова стала вдовой.

Но она уверяла себя, что это не значит, будто однажды она не сможет найти мужа, с которым будет жить в мире и радости. «Я выходила замуж по политическим соображениям, — говорила она себе, — почему бы теперь мне не выйти замуж в свое удовольствие?»

Когда ей пришла в голову эта мысль? Может быть, когда она приветствовала короля Англии при своем дворе и обнаружила, что его ближайший друг — один из самых красивых мужчин, которых она когда-либо видела? Еще до его приезда она горела желанием с ним познакомиться, потому что ее агент в лагере под Теруаном, Филипп де Брегий, писал ей о Чарльзе Брэндоне. «Лорд Лайл, — писал он, — это человек, который должен заинтересовать Вашу Светлость, ибо он — правая рука короля, и очевидно, что Генрих прислушивается к его словам».

И теперь, когда он прибыл к ее двору, она находила его самым интересным из всех гостей.

Было нетрудно устроить так, чтобы оказаться рядом с ним за столом или в танце. Она начала с того, что сделала вид, будто хочет расспросить его о принцессе Марии.

— Я спрашиваю вас, милорд Лайл, — сказала она, когда он сидел рядом с ней, пока менестрели играли и подавали яства, — потому что вижу, как сильно король любит свою сестру, и чувствую, что его рассказ о ней может быть пристрастным из-за нежной привязанности.

— Принцессу Марию по праву считают прекраснейшей дамой английского двора, и слухи не лгут, — сказал ей Брэндон.

— В таком случае я рада. Но скажите, она кротка и добра? Вы видели моего Карла? Он будет кроток и поначалу немного застенчив. Надеюсь, принцесса будет готова разглядеть его превосходные качества, которые не всем заметны с первого взгляда.

— Я уверен, принцесса проявит терпение.

— Скажите, она горит желанием приехать к нему?

Чарльз помедлил.

— Она юна… она не уверена. Она любит свой дом и своего брата.

— Бедное дитя! Жизнь королевских принцесс трудна. Я помню собственную судьбу.

— И это сделало Вашу Светлость терпимой?

— Я стараюсь. Я так хочу, чтобы мальчик был счастлив. Он хороший мальчик и станет великим государем. Вы мне не верите? Что ж, лорд Лайл, я-то думала, вы из тех, кто умеет смотреть вглубь. Карл медлителен в речах, потому что не говорит, не подумав. Вы заметили, что когда он все же что-то говорит, его слова заслуживают внимания? Не стоит недооценивать Карла, лорд Лайл. И вам следует предостеречь от этого короля Англии.

— Непременно, Ваша Светлость.

— Уверена, что непременно. Расскажите мне об Англии. Мне не терпится услышать, каков ваш двор. Я слышала, он стал необычайно блистательным с тех пор, как к власти пришел молодой король.

Он рассказывал ей о рыцарских турнирах и увеселениях, а она жадно слушала.

А когда в ту ночь он с другими дворянами короля был в опочивальне Генриха, тот сказал:

— Вы заметили, что эрцгерцогиня, кажется, без ума от от нашего друга Чарльза Брэндона?

Комптон это заметил и хихикнул, а Генрих разразился хохотом.

— Что ж, что ж, хорош собой наш Чарльз. Немного отличается от их мужчин. Дама это заметила, клянусь. Послушайте, милорд Лайл, для вас была бы славная партия, женись вы на Маргарите Савойской!

— Ваша Светлость шутит. Дама расспрашивала меня о вашем дворе.

— Она положила на меня глаз, но сказала себе: «Он женат, и крепко». И потому обратилась к вам. Вы знаете, Чарльз, вы немного на меня похожи.

— Я слышал это, Ваша Светлость, и мне было очень приятно. Боюсь, с каждым разом я становлюсь все тщеславнее.

Генрих с нежностью улыбнулся другу.

— Что ж, это правда. Мы вполне могли бы быть братьями, и я бы даже заподозрил это, если бы не тот факт, что мой отец никогда не изменял супружескому ложу.

— Как и подобало столь великому королю, — пробормотал Чарльз.

Губа Генриха выдвинулась вперед. Некоторые женщины этой страны показались ему соблазнительными, и, уверив себя, что легкий флирт, как он это называл, есть неотъемлемая часть жизни солдата, он поддался искушению. Ему не нравилось, когда ему об этом напоминали.

— Верно, — пробормотал он, — мой отец был великим королем… в некотором роде.

— Но народ никогда не был так предан ему, как Вашей Светлости, — быстро сказал Чарльз, осознав свою ошибку несколькими секундами ранее, и лицо Генриха снова прояснилось.

— Народу нравится, когда король еще и мужчина, — сказал он. — Они к вам неравнодушны, Чарльз… особенно женщины. Так что неудивительно, что Маргарита смотрит на вас с благосклонностью.

Затем Генрих сменил тему, но вид у него был задумчивый. Его друзья не приняли всерьез интерес Маргариты Савойской к Чарльзу Брэндону. Дочь могущественного императора вряд ли выйдет замуж за английского дворянина, чей единственный титул был взят у его подопечной, на которой он обязался жениться.

«А почему бы и нет?» — спросил себя Генрих. Он мог одним росчерком пера даровать своему другу титул, который сделал бы его достойным… или почти достойным. Графство? Герцогство?

Теперь, когда Генрих увидел юного принца Карла, ему стало не по себе. Вести о его непривлекательной внешности быстро дойдут до Марии; она может даже взбунтоваться. Он не хотел здесь неприятностей. Он любил эту девушку; она была так похожа на него во многом и всегда была его любимой сестрой. Они с ней вместе противостояли Маргарите, старшей сестре, которая часто критиковала своего напыщенного брата. Мария же никогда не была критична. Она всегда была обожающим ребенком, взиравшим на того, кто казался ей воплощением старшего брата. Нет, если Мария прольет слезы и станет его умолять, это выбьет его из колеи. Ему нравилось видеть ее веселой. Он заметил взгляды, которые она бросала на Брэндона. И почему этот парень так притягивает женщин? Даже Маргарита Савойская не осталась равнодушной.

Если бы он сам не был известен как столь добродетельный муж, то же самое было бы и с ним. У Чарльза такой репутации не было. Было хорошо известно, что он уже дважды был женат и собирался жениться снова; и лишь он один знал, сколько женщин было между этими браками, да и сам, вероятно, сбился со счета. Жаль, что Элизабет Грей еще совсем дитя. Он хотел бы видеть Чарльза женатым, потому что верил, что тогда Мария может прийти в себя. Пока он оставался свободен, она была способна на все.

Почему бы Маргарите Савойской не выйти замуж за человека, который известен как лучший друг и правая рука короля?

Он искал случая поговорить с Чарльзом наедине. Прогуливаясь по садам, он дал понять, что желает остаться с Брэндоном вдвоем, и, нежно обняв Чарльза за плечи, сказал ему:

— Я не шутил, когда говорил о тебе и Маргарите, Чарльз. Если ты сможешь убедить даму, я не стану чинить тебе препятствий.

— Ваша Светлость!

— Не вижу причин, почему бы вам не составить партию. Мне кажется, что, когда она снова выйдет замуж, это будет для ее собственного удовольствия. Макс не может диктовать женщине ее положения; к тому же она уже выходила замуж по политическим соображениям. Клянусь Богом, она на тебя глаз положила. Мне показалось, она едва сдерживалась, чтобы не прикоснуться к тебе. — Король громко рассмеялся. — Послушай, Чарльз, нам было бы очень на руку, если бы англичанин вроде тебя стал зятем Его Императорского Высочества.

— А что, по-вашему, скажет на такой брак Его Императорское Высочество?

— Пусть дама добьется его одобрения, Чарльз. Говорю тебе, мое у тебя есть.

Генрих замедлил шаг, и к ним присоединились другие. Чарльз чувствовал себя ошеломленным. Каким бы честолюбивым он ни был, он никогда не замахивался так высоко.

То были недели лихорадочного возбуждения. Он не сомневался, что Маргарита влюблена в него. А он? Маргарита была приятной женщиной, добродушной, дружелюбной, умудренной опытом; в ней было много привлекательного. Однако он знал, что никогда не перестанет думать о Марии. Будь он простым деревенским дворянином, а Мария — дочерью его соседа, не было бы никаких колебаний; они бы уже поженились. Будь она деревенской девкой, служанкой, она была бы его, а он — ее, ибо его страсть, хоть и не сравнимая с ее (поскольку он сдерживал ее гораздо легче), была обращена к ней. Но она была принцессой, и любить ее могло означать смерть для его честолюбия, а может, и саму смерть.

С другой стороны, Маргарита была хороша собой, очаровательна и жаждала любви.

Итак, они танцевали вместе, и много разговоров было между ними; и он говорил себе: «Если я добьюсь ее руки, я стану почти королем». Он встанет рядом с ней в управлении Нидерландами и будет всем сердцем трудиться на благо английских интересов.

— Вы когда-нибудь думали о браке? — спросил он Маргариту, когда они танцевали.

— Часто.

— И вы бы снова вышли замуж?

— Я была замужем дважды, и мне необычайно не везло. Такие несчастья заставляют женщину хорошенько подумать, прежде чем снова решиться на этот шаг.

— Возможно, это должно вселять большую надежду. Никто не может быть так долго невезуч.

Он взял ее руку и снял одно из ее колец.

— Видите, — сказал он, — оно мне впору.

Она рассмеялась, а потом сказала:

— Вы должны мне его вернуть.

Он тотчас же так и сделал и подумал: «Вот ее ответ. Ей нравится эта игра во флирт, но она не рассматривает всерьез брак со мной».

Он держался немного отстраненно, и, заметив это, она сказала:

— Милорд Лайл, я не могла бы позволить вам носить кольцо, которое многие узнали бы как мое… пока еще нет.

Он быстро взглянул на нее.

— Значит, я могу надеяться?

— Надежда никогда не вредна, — ответила она. — Ибо даже если желания не сбываются, остается удовольствие от мыслей, что они сбудутся.

— Нелегко жить одними лишь мыслями.

— В некоторых делах терпение — необходимость.

В ту ночь он был полон надежд.

Генрих хотел знать, как продвигаются его ухаживания, и, когда он все ему рассказал, пришел в восторг.

— Когда мы вернемся в Англию, — сказал он, — что должно произойти в скором времени, я дарую тебе титул. Тогда ты сможешь вернуться в Низкие земли и продолжить свои ухаживания за дамой в манере, подобающей твоему положению.

— Ваша Светлость так добры ко мне.

— Когда ты разделишь регентство над Нидерландами, мой друг, я буду рассчитывать на твою доброту ко мне.

Когда Чарльз в следующий раз был с Маргаритой, он рассказал ей о своем браке с Анной Браун и о двух своих маленьких дочерях.

— Я хотела бы их увидеть, — сказала ему Маргарита. — Я очень желаю иметь собственных детей.

— Я бы хотел отправить свою старшую дочь на воспитание к вашему превосходному двору.

— Умоляю вас, пришлите ее, ибо я с великим удовольствием ее приму.

Он рассказал ей о ребенке, которого спас из реки, и она сказала:

— Бедное дитя. Пришлите ее ко мне вместе с вашей дочерью. Обещаю, я сама позабочусь, чтобы они получили воспитание, подобающее их положению. Видите ли, скоро я расстанусь с Карлом и буду очень по нему скучать.

Это сблизило их. Чарльз был уверен: пока его дочь и его подопечная будут при ее дворе, она его не забудет.

Генрих готовился к возвращению в Англию. Перед отъездом из Лилля он заключил договор, по которому в следующем мае ему надлежало привезти свою сестру Марию в Кале, где их встретят император, Маргарита и принц Карл. Там и должно было состояться бракосочетание, ибо мальчику исполнялось четырнадцать, а принцессе — восемнадцать, и медлить дольше не было нужды. Император жаждал наследников, и ранний брак должен был решить эту проблему.

Тогда Маргарита попросила, чтобы в случае, если у короля не будет наследников, английская корона перешла к Марии.

Генрих едва ли принял это всерьез. У него не будет наследников! Конечно, у него будут наследники. Екатерина уже была беременна. То, что они потеряли первенца, вовсе не означало, что у них не будет большой и здоровой семьи.

В своих любимых грезах он видел себя, чуть старше, чем сейчас, но такого же сильного и полного жизни, в окружении детей: розовощеких мальчиков, пышущих здоровьем, преуспевающих во всех видах спорта и боготворящих отца; прекрасных дочерей, похожих на Марию, обвивающих его шею ручками. Конечно, у него будут дети.

Но он не возражал против этого условия. Более того, учитывая происходящее в Шотландии, он и не думал допускать, чтобы трон перешел к его сестре Маргарите и ее сыну, чей отец был тем самым врагом, что напал на Англию, пока он, Генрих, был во Франции, и вонзил ему нож в спину. Слава Богу, этот негодяй получил по заслугам за такое предательство на Флодденском поле!

И вот они вернулись в Англию.

Народ собрался, чтобы приветствовать своего короля, вернувшегося завоевателем. Правда, похвастаться он мог лишь двумя городами, но он планировал вернуться в следующем году, и тогда — прямиком на Париж.

Рядом с королем ехал герцог де Лонгвиль, знатнейший французский вельможа королевской крови, которого он взял в плен в Битве шпор. Толпы глазели на этого надменного и элегантного вельможу, с которым король обращался почти как с равным. Генрих очень привязался к Лонгвилю, в основном потому, что считал, что столь знатный пленник весьма прибавляет ему престижа.

Прибытие следовало отпраздновать балами и пирами, но, несмотря на все великолепие, возращение домой не было счастливым.

Екатерина, которая, будучи регентом, бросила все силы на организацию разгрома вторгшихся шотландцев, вконец изнурила себя, и у нее случился выкидыш. Это повергло короля в глубокое уныние, особенно когда он вспомнил просьбу Маргариты о том, чтобы в случае его смерти без наследников корона перешла к Марии. К тому же Екатерина могла похвастаться Флодденским полем, а он — лишь Теруаном и Турне, и он с неохотой признал, что подлинная слава была без шума завоевана дома.

Затем предстояло встретиться с Марией. Правду от нее было не скрыть. Чарльз присутствовал при том, как король объявил ей, что в следующем мае она должна быть готова к отъезду в Кале.

Она перевела взгляд с брата на человека, которого любила, и в ее глазах был каменистый упрек; губы ее дрожали, глаза пылали. Затем она повернулась и, забыв о должном почтении к королю, стремительно покинула его покои.

Генрих — и Чарльз — были бы встревожены куда меньше, если бы она разразилась криком.

«Ситуация требует осторожного обращения», — подумал король. Мария была угрюма; она не переставала его упрекать. Порой она отказывалась продолжать приготовления к свадьбе.

«Дело, несомненно, в Брэндоне, — сказал себе Генрих. — Она все еще надеется на Брэндона. Если убрать его с дороги, она станет сговорчивее».

Он послал за Чарльзом.

— Друг мой, — сказал он, — я намерен отправить тебя моим послом в Низкие земли. Тебе следует готовиться к отъезду без промедления.

Чарльз поклонился. Теперь, когда он вернулся, когда снова увидел ее, ему никуда не хотелось уезжать. Он чувствовал, как его захватывают ее безумные надежды. Он не смел оставаться с ней наедине. Она будет непреклонна в своем желании, и разве мог он быть уверен, что сумеет убедить ее в том, как легко они могут погубить себя?

По ее мнению, ради любви следовало отбросить все, но так было лишь потому, что она была неопытной девушкой. Всю жизнь ее баловали; она не верила, что мир когда-нибудь перестанет с ней нянчиться. Брэндон был старше; он видел не только сверкающий двор; он помнил людей, которых отправляли в Тауэр за меньшие проступки и которые выходили оттуда лишь на плаху.

Будет лучше, если он скроется, прежде чем его затянет в тот пожар, вокруг которого они, казалось, и не замечая того, кружили, словно два мотылька у пламени свечи.

— И, Чарльз, — продолжал Генрих, — ты отправишься туда с подобающим твоему достоинству положением. Лорда Лайла больше не будет. Элизабет Грей не для тебя. Сдается мне, Маргарита благосклоннее улыбнется герцогу Суффолку.

Вот это была честь так честь, но первой его мыслью было: «Если герцог Суффолк может претендовать на руку эрцгерцогини, почему бы ему не претендовать и на руку принцессы?»

Но он видел замысел в глазах своего короля и стал готовиться к отъезду в Низкие земли.

Французское предложение

Перед принцессой Марией разложили сокровища, принесенные ей на обозрение. Здесь были роскошные ткани, бархат и парча, беличий мех и куница для отделки нарядов; здесь были ожерелья, венцы и пояса, сверкающие бесценными камнями.

Она взирала на них с каменным безразличием.

Леди Гилфорд подняла золотую цепь, украшенную рубинами.

— Но взгляните на это, сударыня. Примерьте. Разве не изысканно?

Мария отвернулась.

— Позвольте мне, сударыня. Вот! О, но это так вам к лицу, а вы всегда любили такие прекрасные украшения!

Мария сорвала безделушку с шеи и швырнула ее на кровать, где леди Гилфорд разложила другие сокровища.

— Не беспокойте меня, — сказала Мария.

— Но король просил доложить ему ваше мнение об этих дарах.

— Дарах! — воскликнула Мария. — Это не дары, ибо дары преподносят по доброй воле. Это взятки.

Леди Гилфорд задрожала, потому что в комнату вошел улыбающийся король, уверенный в том, какое удовольствие доставят драгоценности его сестре.

— Ха! — воскликнул он. — А вот и моя сестренка. Наряжается в драгоценности, а? И как они ей?

Мария повернула к нему лицо, и он был поражен ее бледностью. Ее синие глаза казались огромными. Неужели она похудела, и оттого так выглядела?

— Ей они не нравятся, — отрезала Мария.

Лицо Генриха омрачилось разочарованием, и леди Гилфорд в смятении затаила дыхание. Сейчас он разгневается, а она, как и все при дворе, боялась вспышек королевского гнева. Но поскольку это была его сестра, которую он так глубоко любил, его наполнила лишь печаль.

— А я с такой заботой выбирал то, что, как мне казалось, тебе понравится.

Она повернулась к нему и обвила его шею руками.

— Ты прекрасно знаешь, как доставить мне удовольствие. Тебе не нужно покупать дорогие украшения. Все, что тебе нужно сделать, — это отменить эту свадьбу.

— Сестра… сестренка Мария… ты не понимаешь, о чем просишь.

— Неужели? Это ведь мне предстоит этот брак, не так ли? Уверяю тебя, я понимаю больше, чем кто-либо.

Он погладил ее по волосам, и леди Гилфорд была поражена, потому что ей показалось, будто в его глазах блеснули слезы. Он простил сестре ее дерзость; он страдал вместе с ней. Должно быть, это правда, что Генрих никого — даже свою жену — не любил так, как свою прекрасную сестру.

— Мария, — мягко сказал он, — если мы расторгнем этот брак, это будет означать разрыв нашей дружбы с императором. Он наш союзник против французов. Если я напишу ему, что браку не бывать, потому что моей сестре он не по нутру, между нашими странами может даже начаться война.

— О, Генрих, Генрих, помоги мне.

Он прижал ее к себе.

— Ну что ты, малютка, если бы я мог, я бы помог, но даже тебе придется исполнить свое предназначение. Мы не можем выбирать, за кого выходить замуж. Мы женимся по государственным соображениям, и, увы, такова твоя участь. Не падай духом, малютка. Ты очаруешь своего мужа и весь его двор так же, как очаровываешь нас здесь. Не сомневаюсь, что через несколько месяцев, когда тебя будут любить и почитать там так же, как и здесь, ты будешь смеяться над той глупой девочкой, какой когда-то была. И ты будешь не так уж далеко. Ты будешь навещать нас, а мы — тебя. И, дорогая, когда ты приедешь к нашему двору, мы устроим такой маскарад, такой пир, какого я не устраивал ни для кого другого…

Она вырвалась из его объятий, ее глаза потемнели от страсти.

— Маскарады! Пиры! — вскричала она. — Это весь бальзам, который ты можешь предложить разбитому сердцу!

Затем она выбежала из покоев, оставив его стоять в растерянности — но, что удивительно, не в гневе, а лишь в печали оттого, что не видел способа ей помочь.

Но планам его было суждено столкнуться с новым препятствием. Чарльз Брэндон, теперь уже герцог Суффолк, был готов отправиться в Низкие земли, где ему предстояло занять пост посла Генриха. «И как только он покинет Англию, у меня на душе станет легче, — думал Генрих, — ибо она стала такой непокорной именно потому, что постоянно видит его при дворе».

Однако прежде чем новоиспеченный герцог успел отправиться в путь, прибыл гонец с письмом от Маргариты к Генриху.

Она была в крайнем замешательстве. До ее отца дошел слух, будто она собирается замуж за Чарльза Брэндона, и император был в страшном гневе. Посему она считала благоразумным, чтобы перед отъездом в Низкие земли Брэндон женился на Элизабет Грей, с которой, как ей известно, он обручен. Лишь так, по ее мнению, можно было умиротворить ее отца.

Генрих угрюмо смотрел перед собой. Маргарита явно сожалела об этом романтическом безумстве, и теперь, когда Брэндона не было рядом, она поняла, что брак с ним был бы нелепым. Она давала понять и ему, и Чарльзу, что этот маленький эпизод окончен.

Он послал за Чарльзом и показал ему письмо, но то, как его друг воспринял эту новость, обескуражило Генриха, ибо ему показалось, что этот малый вздохнул с облегчением.

— А как насчет женитьбы на Элизабет Грей? — спросил он.

— Ей всего девять лет, Ваша Светлость. Слишком юна для брака.

Генрих хмыкнул.

— В таком случае, — сказал он, — тебе придется немедленно отправиться в Низкие земли. — Он немного повеселел. — Быть может, когда Маргарита снова увидит тебя рядом, она будет готова бросить вызов императору.

Чарльз склонил голову. Он не хотел, чтобы король прочел его мысли.

— Так уезжай же, Чарльз, — сказал Генрих. — Отправляйся немедленно. Времени прощаться… ни с кем нет. Я жду, что к завтрашнему дню тебя уже не будет в Англии.

Так Чарльз уехал во Фландрию, и с каждым днем принцесса Мария становилась все печальнее.

Герцог де Лонгвиль, гость, а не пленник при английском дворе, нашел способ написать своему повелителю Людовику XII.

Он не жалел о своем пленении, писал он, ибо было весьма забавно и интересно наблюдать за молодым королем Англии при его дворе. В данный момент здесь царила великая суета приготовлений к свадьбе принцессы Марии с юным принцем Карлом. Принцесса не горела желанием; более того, из надежных источников он слышал, что она умоляет брата расторгнуть этот союз. Не то чтобы ее мольбы возымели большое действие, хотя Генрих был весьма обеспокоен настойчивыми просьбами сестры.

«Он любит эту девушку, — писал герцог, — как, по-моему, не любит никого другого, и это меня не удивляет. Если бы мой милостивый повелитель мог ее видеть, он бы все понял. Ибо она поистине прекраснейшее создание при дворе. Ее волосы, цвета золота, густы и ниспадают тяжелыми сияющими локонами до пояса; у нее здоровый румянец, как у ее брата, и большие синие глаза, хотя в данный момент и несколько печальные. Она хорошо сложена и грациозна, по натуре пылкая, хоть и удручена перспективой своего замужества, и кажется немного моложе своих восемнадцати лет. Восхитительная девушка».

Генриху нравилось выезжать на охоту с французским герцогом подле себя, ибо тот был изящным и остроумным спутником, и Генрих наслаждался его обществом; к тому же было так приятно сознавать, что он взял герцога в плен в бою.

Однажды, когда они возвращались в Гринвич после приятного, но утомительного дня, Лонгвиль сказал Генриху:

— Ваша Светлость, вы доверяете императору?

— Доверяю! — воскликнул Генрих. — Разумеется, доверяю. Мы вместе сражались во Фландрии, и он служил под моим командованием.

— Странный жест со стороны Его Императорского Высочества.

— О, он простой человек. Он сказал мне, что он стар, а я молод, и что это ошибка, когда молодость служит старости. Должно быть наоборот.

— И ему, клянусь, щедро заплатили за эти слова.

— Я платил ему, как платил бы любому генералу, служащему под моим началом.

— И завоевали для него два города, которые он хотел?

Генрих густо покраснел.

— Вы забываетесь, сударь. Вы — мой пленник.

— Я не забываю об этом, — ответил Лонгвиль, — хотя милостивое обращение, которое вы мне всегда оказывали, могло бы заставить меня это сделать.

— Я не забываю о вашем сане.

— В таком случае Ваша Светлость, возможно, выслушает мое мнение, ибо я был доверенным лицом короля Франции, моего повелителя, и мог бы быть вам полезен.

— Каким образом?

— Ваша Светлость уже убедились в вероломстве Фердинанда Арагонского.

— Это так.

— Удивит ли вас, если вы узнаете, что император и Фердинанд сейчас заключают договор с моим королем, в то же время заверяя вас в своей дружбе?

— Я вижу, — возразил Генрих, — что вы возомнили себя послом короля Франции. Я вынужден напомнить вам, что вы не занимаете такой должности. Вы — пленник короля Англии.

Лонгвиль склонил голову, но хитрая усмешка играла на его губах. Он знал, что посеял в душе Генриха сильное беспокойство.

Поскольку ему была предоставлена свобода передвижения по дворцу, Лонгвилю не составило труда перемолвиться несколькими словами с принцессой Марией, и однажды он явился в ее покои, чтобы попросить аудиенции.

Леди Гилфорд хотела было ему отказать, но Мария услышала, как француз разговаривает с ее наставницей, и лениво поинтересовалась, чего он хочет.

Он умолял позволить ему поговорить с ней, и Мария разрешила. Леди Гилфорд маячила на заднем плане, пока он говорил.

— Сударыня, — сказал Лонгвиль, — у меня есть новость, о которой, я думаю, вам следует знать. Как вы догадываетесь, я получаю письма из Франции и знаю, какие заговоры зреют. Принцу Карлу, который с вами обручен, сейчас предлагают в жены французскую принцессу, а его дед, Фердинанд, даже заявил, что если тот не возьмет ее и не откажется от вас, он оставит свои испанские владения младшему брату Карла, принцу Фердинанду.

Ее глаза расширились, и в них стало чуть меньше печали.

— Это правда? — задумчиво спросила она.

— Я подумал, что вы захотите знать, ибо вы слишком гордая дама, чтобы помышлять о браке там, где вас не желают.

— Милорд герцог, — ответила Мария, — благодарю вас и умоляю, держите меня в курсе, ибо вы правы, говоря, что я не желаю такого брака.

Он покинул ее, довольный; а когда он ушел, она подбежала к леди Гилфорд и принялась трясти ошеломленную женщину.

— Ты это слышала? — требовательно спросила она. — Карлу предлагают французскую принцессу, и его дед Фердинанд хочет, чтобы он от меня отказался. Это счастливый день.

— Вы не должны так волноваться.

— Не волноваться! Ты в своем уме? Конечно, я буду волноваться! Это лучшая новость, которую я слышала с тех пор, как меня обручили с этим идиотом. Я не выйду замуж за мальчика, который меня не хочет. — Она истерически смеялась. Затем остановилась и сказала: — Бедная французская принцесса!

Генрих старался не слушать слухов. Это было слишком унизительно. Его одурачил Фердинанд; неужели та же участь постигла его и от рук императора?

Он отказывался в это верить. Он вспоминал, как тот смиренно склонялся перед ним, явившись в черном сукне, вдовец, скорбящий о жене. «Я буду служить под твоим началом… и ты должен платить мне, как платишь своим генералам. Мы возьмем эти два города…» Он не сказал, что это были города, которые хотел именно он. И какая от них была польза Англии? Неужели император смеялся над королем Англии, как и Фердинанд, играя на его тщеславии?

Генрих потребует неопровержимых доказательств, прежде чем поверит.

Чарльз Брэндон вернулся из Низких земель; Маргарита была с ним дружелюбна, но сдержанна. Стало ясно, что о браке между ними не может быть и речи.

— Все мои планы идут прахом, — проворчал Генрих.

Мария послала за герцогом Суффолком.

— Остерегитесь, сударыня, — предостерегла леди Гилфорд. — Помните о репутации герцога. Он не тот человек, которого можно запросто приглашать в личные покои дамы.

— Можете предоставить это мне, — властно возразила Мария. — И когда он придет, я желаю остаться с ним наедине.

— Но, сударыня…

— Таков мой приказ.

Он пришел и встал перед ней, и когда Мария отпустила леди Гилфорд, ушедшую с величайшей неохотой, она обвила его шею руками, и несколько секунд они стояли в тесных объятиях.

Именно он взял ее руки и отнял их от своей шеи. Они стояли, глядя друг на друга.

— Чарльз, — воскликнула Мария, — Маргарита тебе отказала, а Карл вот-вот откажется от меня. Разве бывала на свете удача больше этой?

Он с грустью посмотрел на нее, и она с досадой покачала головой.

— Ты слишком легко впадаешь в отчаяние.

— Скажи мне, на что, по-твоему, мы можем надеяться? — спросил он.

— Мне восемнадцать, и я в том возрасте, когда пора замуж. Мне должны найти мужа, откуда бы то ни было. И если герцог достоин Маргариты Савойской, то почему не принцессы Марии? Вот о чем я спрошу брата.

— Он считает тебя куда драгоценнее Маргариты Савойской.

— Его нужно заставить образумиться.

— Умоляю тебя, будь осторожен, ради нас обоих.

Она прижалась к нему.

— О, Чарльз, Чарльз, кто когда-либо бывал осторожен в любви?

— Мы должны… если хотим выжить.

Ее глаза сверкнули.

— Не думай, что я провожу дни, сидя и мечтая. У меня есть план.

Он встревожился; она увидела это и расхохоталась.

— Скоро ты узнаешь, в чем он состоит. Очень скоро ты получишь приказ явиться в поместье Уонстед. Там ты все и услышишь.

— Мария…

Она встала на цыпочки и прижалась губами к его губам.

— Поцелуй меня, — сказала она. — Это радует меня больше, чем разговоры. Клянусь Пресвятой Матерью, у нас так мало времени, чтобы побыть одним; матушка Гилфорд скоро найдет предлог, чтобы прийти и помешать нам. О, ты вернулся… чудесным образом свободен… как и я! Чарльз, Чарльз, даже не думай, что я позволю им отнять тебя у меня.

Он отдался на волю чувств. Разве он мог поступить иначе? Она была неотразима. Он даже мог спросить себя: какое имеет значение, если это конец всем его честолюбивым замыслам? В такие мгновения он верил, что с радостью променял бы все, чего достиг, на один час с ней.

Чарльз был не единственным, кого вызвали в поместье Уонстед. Томас Уолси, епископ Линкольнский, получил приказ явиться, как и епископы Винчестерский и Даремский.

Когда они прибыли, то обнаружили, что сэр Ральф Верни, камергер принцессы, уже там. Вместе с ним был и граф Вустер, который сообщил им, что по распоряжению принцессы Марии ему надлежит провести их в большой зал.

Там их уже ждала Мария. В тот день она была больше чем прекрасна — она была поистине царственна. На ней была пурпурная мантия, подбитая горностаем, и, стоя на возвышении, она приветствовала их с предельной официальностью.

Поговорив с каждым в отдельности, она попросила их сесть и обратилась к ним с речью.

Она говорила своим высоким, ясным голосом, и хотя время от времени ее взгляд падал на Чарльза, она ничем не выдала своего особого к нему отношения. Складывалось впечатление, что он присутствует здесь лишь как герцог Суффолк, и не более того.

— Милорды, — сказала она, — я собрала вас здесь, чтобы говорить о деле, которое затрагивает мое королевское достоинство, и я рассчитываю на вашу преданность короне в том, что вы меня поддержите. Я знаю, что могу на вас положиться. До моего слуха дошло, что принц Кастильский и его семья беспрестанно плетут заговоры против моего брата и этого королевства. Посему я твердо решила никогда не исполнять свой брачный контракт с ним.

В собрании воцарилась тишина, но в глазах одного из присутствующих блеснуло удовлетворение. Уолси высоко поднялся в милости короля со времен войны и уже видел себя еще выше. Он давно сомневался в искренности императора, и отказ от союза с принцем Кастильским вполне соответствовал его планам.

Мария продолжала:

— Я умоляю всех вас заступиться за меня перед королем, моим братом, который вполне может быть недоволен тем, что я созвала вас сюда.

Чарльз, глядя на нее, думал: «Как она чудесна! Нет никого, подобного ей. Кто еще в свои восемнадцать лет осмелился бы созвать министров своего брата и объявить им свою волю?»

Он ликовал, ибо начинал верить, что она непременно добьется своего, а ее желания были и его желаниями.

Когда Мария со своей свитой возвращалась в Гринвич, люди выходили, чтобы приветствовать ее. Они дивились ее виду, ибо в этот день, с уверенностью в победе в глазах, она была так прекрасна.

Она не была так счастлива с тех пор, как осознала, какие преграды стоят между ней и человеком, которого она так пылко любила. И одной из причин ее восторга было то, что Томас Уолси обратился к ней на прощание.

— Сударыня, — сказал он, — можете на меня положиться. Я сделаю все возможное, чтобы убедить короля освободить вас от этого брака, который вам отвратителен.

Мария узнала в этом человеке родственную душу.

«Уолси на моей стороне», — сказала она себе.

Теперь Генрих больше не сомневался в вероломстве императора.

В Гринвич прибыли послы из Франции, якобы для того, чтобы договориться об условиях возвращения герцога де Лонгвиля и других пленников, которых Генрих захватил при Теруане. На самом же деле они привезли послание от короля Франции, предназначенное только для ушей Генриха, и когда он слушал, вены на его висках вздулись. Мало того, что Фердинанд возобновил союз с Францией, так еще и император Максимилиан стал его союзником в этом деле и — за спиной своего соратника по оружию, Генриха Английского, — заключил мир с французами. Однако король Франции желал дружбы с Англией, и если Его Светлость призовет к себе герцога де Лонгвиля, тот изложит ему предложение от короля Франции.

Генрих призвал к себе герцога, а с ним и того министра, на которого он привык полагаться, — Томаса Уолси. И когда король услышал, что сказал герцог де Лонгвиль, его глаза сверкнули чем-то вроде восторга. «Клянусь Богом, — подумал он, — вот способ отомстить этой парочке негодяев. Хитрый лис Фердинанд и Вероломный Император будут плясать от ярости, когда услышат об этом».

Дело было решено, оставалось лишь известить главное заинтересованное лицо. Генрих послал за своей сестрой, принцессой Марией.

Когда она явилась к нему, Томас Уолси был с королем, и ее теплая улыбка была обращена к ним обоим, ибо она верила, что Уолси — ее друг.

Генрих обнял ее.

— Новости, сестра, которые тебя очень обрадуют.

Ее улыбка сияла от удовольствия.

— Мы разрываем отношения с Максимилианом, и брак между тобой и его внуком теперь невозможен.

Она сжала руки. Ее сердце наполнилось благодарностью — Провидению, Генриху, Уолси, императору за его вероломство. Ее молитвы были услышаны. Она была свободна и скоро уговорит Генриха позволить ей поступить по-своему.

— Поэтому, — продолжал Генрих, — тебе более не следует считать себя связанной контрактом с принцем Кастильским.

— С величайшей радостью, — ответила она.

— Но не думай, что мы не заботимся о твоем будущем, дорогая сестра. У нас есть для тебя блистательное предложение, ибо месье де Лонгвиль привез нам предложение от своего повелителя. Что бы ты сказала, если бы я сообщил тебе, что через несколько месяцев ты станешь королевой Франции?

— Королевой Франции! Но я не понимаю…

— Тогда позволь мне объяснить. Людовик XII, король Франции, недавно овдовевший, ищет новую невесту. До него дошли восторженные отзывы о твоей красоте и добродетели, и он предлагает тебе свою руку и корону.

Она побледнела; ее синие глаза, казалось, вдруг потемнели.

— Нет! — прошептала она.

Генрих подошел и обнял ее.

— Дорогая сестра, ты поражена. Это и впрямь блистательная перспектива. Людовик теперь наш друг; он показал нам, кто наши враги. Не для тебя бледный принц Кастильский с безумной матерью, но великий король Франции. Тебя коронуют в Париже. Мария, ты еще не можешь понять, какие почести вот-вот падут к твоим ногам.

Она все еще не говорила. Она не могла в это поверить. Это был кошмар. Она так горячо жаждала свободы, так неистово молила о ней — и вот-вот должна была проснуться, ибо это просто не могло быть правдой.

— Он торгуется, этот король Франции, — со смехом продолжал Генрих. — Не бойся. Я смогу дать тебе приданое, достаточно богатое, чтобы угодить даже ему. Мария, ты станешь залогом этого союза, который, и наш друг Уолси со мной согласен, имеет первостепенную важность для нашей страны.

Тут она заговорила.

— Я не сделаю этого. Не сделаю. Меня уже измучили с этим принцем Кастильским. Я выйду замуж за кого захочу.

— Ну что ты, милая, — сказал Генрих, — когда ты услышишь, что это значит, ты будешь желать этого брака не меньше нашего. Королева Франции! Подумай об этом.

— Я не буду об этом думать. Я не хочу этого брака. Я не хочу покидать тебя и Англию.

— Полно, дорогая сестра, расставания печальны, мы это хорошо знаем. Но ты будешь не так уж далеко. Я буду навещать тебя, а ты — нас. Мы будем соперничать в великолепии, ибо, когда ты приедешь к нам в гости, я приготовлю для твоего развлечения такие маскарады…

— Замолчи! Замолчи! Я не могу этого выносить!

Она повернулась и выбежала из комнаты.

Она лежала на кровати и не плакала; это было горе слишком трагичное для слез. Она невидящим взглядом смотрела перед собой и отказывалась от еды.

Леди Гилфорд и те из ее фрейлин, что любили ее — а таких было много, ибо, какой бы порывистой и вспыльчивой она ни бывала, она была щедрой и доброй госпожой, — боялись за нее.

Генрих был в недоумении. Он ожидал некоторого сопротивления, но не думал, что она будет так неразумна. Разве она не видела подобных ситуаций вокруг себя? Маргарите пришлось уехать в Шотландию, чтобы выйти замуж за человека, которого она никогда не видела. Ее собственный отец женился на ее матери, чтобы объединить дома Йорков и Ланкастеров. Неужели она не понимала, что, несмотря на все их богатство и привилегии, у них тоже есть свой долг?

Он вошел в ее комнату и сел у кровати. Мягко он говорил с ней, указывая на ее долг. Он бы спас ее от этого брака, если бы мог, но личные желания монархов всегда должны уступать государственным делам.

Она разразилась:

— Ему пятьдесят два, а мне восемнадцать. У него было две жены, а у меня никогда не было мужа.

Глаза Генриха сузились.

— Так ты ставишь ему в вину то, что у него было две жены. Не думал, что ты на это способна.

Они не упомянули имени Брэндона, но она поняла намек: разве у самого Чарльза не было двух жен, и разве он даже сейчас не был обручен с третьей?

— Он древний, — вскричала она. — Он уродлив, и я его не хочу.

— Сестра, успокойся. Будь благоразумна.

— Я его ненавижу! — вскричала она.

— Как ты можешь ненавидеть того, кого никогда не видела?

— Потому что он отнимет меня у всего, что я люблю.

И пока она лежала на кровати, по ее щекам вдруг потекли слезы. Она не плакала навзрыд, не рыдала, а просто тихо лежала; и это зрелище так выбило Генриха из колеи, что он отвернулся, моргая, чтобы смахнуть собственные слезы.

«Я слишком ее баловал, — подумал он. — Я так ее любил. Я буду скучать по ней так же, как она по мне. Клянусь Богом, если бы на карту не было поставлено так много, я бы отдал ее Брэндону просто ради того, чтобы видеть ее счастливой».

Тут ему в голову пришла другая мысль.

— Послушай, Мария, — сказал он, — твой жених, как ты говоришь, будет стариком. Я слышал, он сильно страдает от подагры.

— И по этим причинам я должна быть вдвойне рада выйти за него замуж? — гневно вскричала она.

Он наклонил лицо к ее лицу и прошептал:

— Ну да, милая. Он ведет тихую жизнь, рано ложится спать, ест скромно — это необходимо для его здоровья. Когда он увидит свою молодую и прекрасную невесту, он, будь уверена, придет в возбуждение. Он сгорает от нетерпения увидеть тебя. Я слышал, в молодости он жил на широкую ногу и очень любил женщин.

— Ты не делаешь его привлекательнее в моих глазах.

— Неужели? Это потому, что ты упрямо отказываешься понять мой намек. Сестра, если ты станешь женой короля Франции и тем самым сослужишь службу своей стране, не думаю, что тебе долго придется быть вдовой короля Франции.

Она затаила дыхание.

— И тогда?.. — спросила она.

— А тогда… ты будешь сама себе хозяйка, сестра.

Она села в кровати и нетерпеливыми пальцами вцепилась в его камзол.

— Генрих, если я выйду замуж за короля Франции, чтобы угодить тебе, позволишь ли ты мне, когда я стану вдовой и буду свободна, выйти замуж за кого я пожелаю?

Он увидел надежду на ее лице, и это его обрадовало. Он должен был вывести ее из меланхолии, ибо иначе он получит больную сестру, негодную ни для какого брака.

— Обещаю, — сказал он.

Ее руки обвились вокруг его шеи.

— Поклянись, Генрих. Торжественно поклянись.

Он с великой нежностью погладил ее по волосам.

— Даю тебе свое слово, — заверил он ее.

После этого разговора с братом Мария переменилась. Она встала с постели, немного поела; правда, она оставалась печальной, но окружающие заметили, что она смирилась.

Она поняла, что, будучи принцессой, она имеет свой долг и должна его исполнить.

Она не виделась с Чарльзом, которого Генрих на время отослал от двора, зная, что позволить им быть вместе в такое время — все равно что поднести пламя к пороховой бочке.

Если бы только Мария оставалась в этом состоянии смирения до тех пор, пока не будет заключен брак, он был бы спокоен.

Дни своего отсутствия Чарльз провел в доме своей подопечной.

Элизабет наслушалась о нем немало сплетен и одно время думала, что он станет мужем Маргариты Савойской.

Она никогда особенно не желала выходить за него замуж, но с того дня, как он спас ребенка из реки, она смотрела на их будущий союз без того отвращения, которое испытывала поначалу. Она пришла к выводу, что раз уж ей суждено выйти замуж, то за Чарльза Брэндона ничуть не хуже, чем за любого другого.

Но когда она узнала, что он отправился во Фландрию как лорд Лайл — титул, который он получил благодаря связи с ней, — и, пользуясь им, пытался ухаживать за Маргаритой, ее гордость взбунтовалась. И когда он прибыл в поместье, она встретила его без особой теплоты.

Чарльз был слишком поглощен собственными проблемами, чтобы поначалу это заметить.

Он думал в том же ключе, что и Генрих, излагая свои мысли Марии. Людовик был стар, и вполне могло быть, что он проживет недолго; в самом деле, брак с молодой, прекрасной и полной жизни девушкой не способствовал бы его долголетию. Может быть, нужно было просто подождать?

Представлять Марию в постели Людовика было отвратительно, но он старался думать о том, что будет дальше. Их положение было чрезвычайно опасным; они не могли ожидать, что их желания исполнятся без горьких испытаний.

«Со временем, — думал он, — мы поженимся. Нужно лишь немного подождать и потерпеть».

Однажды, когда они ехали верхом, Элизабет сказала ему:

— Вы задумчивы, милорд герцог, с тех пор как приехали сюда.

Он признал, что у него много забот.

— Думаю, я знаю, что заставляет вас хандрить.

Он повернулся, чтобы улыбнуться ей.

— Что ж, милорд, — сказала она, — теперь вы герцог Суффолк и как таковой не нуждаетесь в титуле, который взяли от меня. Он был полезен какое-то время, когда вы ухаживали за дамой из Низких земель. Теперь, конечно, как благородному герцогу, вам нет нужды беспокоиться о дочери виконта.

Он молчал, не обращая на нее особого внимания, потому что не мог перестать думать о Марии, о ее отъезде во Францию, о коронации, о встрече с Людовиком.

Элизабет почувствовала его невнимание. Она сердито сказала:

— Не бойтесь, милорд герцог. Я не собираюсь требовать от вас исполнения обещания. Скажу вам вот что: я не намерена выходить за вас замуж. Ничто не заставит меня это сделать.

Он обернулся и рассеянно посмотрел на нее. Уязвленная и разгневанная — ибо она чувствовала, что он по-прежнему невнимателен к ее словам, — она хлестнула коня и поскакала прочь, боясь, что он увидит слезы, навернувшиеся ей на глаза.

Чарльз посмотрел вслед ее удаляющейся фигуре. Он не погнался за ней.

Ее слова были продиктованы детским гневом, но он должен был принять ее отказ, ибо он, как и Мария, должен был оставаться свободным для любой удачи, что может выпасть на их долю.

В должный срок он вернется ко двору и, как только представится возможность, сообщит Генриху, что Элизабет Грей отвергла его, и таким образом он освобожден от своего брачного контракта.

Церемония проходила в парадных покоях Гринвичского дворца. Мария, облаченная в подвенечные одежды, была торжественно-печальна. Рядом с ней был Людовик Орлеанский, тот самый герцог де Лонгвиль, что сыграл столь важную роль в устройстве этого брака и на сей раз выступал доверенным лицом своего повелителя, короля Франции Людовика XII.

Когда он взял ее холодную руку и надел на нее обручальное кольцо, когда прикоснулся губами к ее губам в подвенечном поцелуе, она думала: «Это ненадолго. Я бы не вынесла, будь оно иначе. Что это за брак, который жена может вынести лишь в надежде, что ее муж долго не проживет? В кого они меня превратили, если я могу желать смерти человеку, которого никогда не видела, — и этот человек мой собственный муж?»

Она машинально прошла через всю церемонию, повторяя слова, которые ее просили повторить, не вдумываясь в их смысл. Она знала лишь, что вместо мальчика с полуоткрытым ртом ее отдали старику, и единственная перемена к лучшему заключалась в том, что при обычном течении жизни второй должен был умереть раньше первого.

Король Франции изъявил желание, чтобы церемония была проведена с долей реализма. «Наслышанный о красоте своей невесты, — поведал герцог де Лонгвиль королю, — он едва может дождаться ее прибытия». Посему он желал, чтобы брак был символически свершен.

Это было тяжкое испытание: позволить фрейлинам снять с себя придворное платье и облачить себя в роскошные ночные одежды. С золотыми волосами, рассыпавшимися по плечам, в сорочке, надетой на голое тело, с босыми ногами, она выглядела очень трогательно, особенно из-за своей неестественной покорности и выражения страха и смирения в глазах.

Когда она легла на так называемое брачное ложе, она увидела ободряющую улыбку брата. Рядом с ним была его королева. Екатерина, все понимая, старалась не заплакать от сочувствия. И был там еще один человек. Суффолк недавно вернулся из деревни, свободный от помолвки с Элизабет Грей; он не мог смотреть на нее, а она не смела взглянуть на него.

Герцог де Лонгвиль приблизился к ложу и, присев, взглянул на принцессу. Затем он снял один из своих красных сапог для верховой езды и — так, чтобы видели все присутствующие, — лег на ложе рядом с принцессой и коснулся ее обнаженной ноги своей босой ступней.

Символически брак был свершен, и принцесса Мария стала королевой Франции.

Весь двор говорил о нетерпении короля Людовика. Да и кто мог его винить? Он был стар, и ему оставалось не так много лет. У него была юная невеста, славившаяся своей красотой; естественно, он хотел, чтобы она без промедления была рядом с ним.

Каждый день в Гринвич прибывали гонцы, привозя подарки от короля Франции. Это были драгоценности и безделушки, которым дивились все, кто знал короля, ибо он не славился расточительностью. Но он так горел желанием явить своей невесте радушный прием, что на сей раз забыл о подсчете расходов.

Мария заявила о своем намерении выучить французский; она, конечно, изучала этот язык, но еще не чувствовала себя достаточно уверенно.

— Я бы предпочла не разочаровывать моего мужа, — скромно сказала она.

Генрих знал, что она ищет любой способ отсрочить свой отъезд. Она выказала живой интерес к грамматике, которую для нее составлял ее учитель французского, Джон Палсгрейв — лондонец, окончивший университет в Париже и говоривший по-французски как истинный француз. Он должен написать для нее эту книгу, сказала она, ибо как же ей совершенствовать свои познания во французском языке без такой книги? Джон Палсгрейв слишком усердно трудился над ее заданием, и она не обрадовалась, когда он с восторгом сообщил ей, что пишет книгу уже некоторое время и сможет представить ее через неделю. Так он и сделал; книга называлась «Éclaircissement de la Langue Française».

Нужно было готовить ее приданое, и было решено, что некоторые из ее платьев будут сшиты на французский манер — в знак уважения к ее мужу.

— Моим портным следует поехать в Париж, чтобы поучиться у тамошних мастеров, — предложила она. — Они должны быть абсолютно уверены, что не допустят ни единой ошибки.

Но ее брат знал, и Уолси знал, что ее главное желание — отсрочить отъезд. А поскольку их желание было его ускорить, ее дело было безнадежно, ибо они были могущественнее ее.

Уолси лично отчитывал портных. Если у них не хватает швей, они должны найти еще… и быстро. Шестнадцать платьев, составлявших приданое принцессы, должны быть сшиты в рекордно короткие сроки, даже при том, что некоторые были во французском стиле, некоторые — в итальянском, дабы угодить Людовику, который, будучи королем Франции, был также титулярным правителем Милана. И некоторые платья, конечно, должны были быть английского покроя, чтобы напоминать всем, кто увидит принцессу, что она родом из этой страны.

Мария молча стояла, пока на ней примеряли ослепительные ткани, не выказывая к нарядам ни малейшего интереса, и ее фрейлины, наблюдая за ней, печалились, вспоминая, как когда-то она радовалась своим платьям и драгоценностям.

Что до драгоценностей, то мало кто из них когда-либо видел собрание столь великолепное, как то, что готовили для принцессы. Ее карканеты были украшены рубинами и алмазами; золотые браслеты усыпаны бесценными камнями; были там и сверкающие пояса, и искусственные цветы для украшения нарядов — розы, ноготки (личная эмблема Марии) и флёр-де-лис, изукрашенные всеми мыслимыми драгоценными камнями. Ее паланкин был истинным произведением искусства, украшенным гербами ее родителей и ее деда, короля Эдуарда IV. Над ним был полог восхитительного голубого оттенка, расшитый фигурой Христа, восседающего на радуге, и неся девиз новой королевы Франции: «Воли Божьей мне достаточно».

Мария стояла как изваяние, пока ей на шею надевали ожерелья, пока пояса обвивали ее талию, а фрейлины расчесывали ее прекрасные волосы и вплетали в них драгоценные украшения.

— О, сударыня, неужели вам все равно, что у вас есть все эти прекрасные вещи? Неужели для вас ничего не значит, что вам оказано больше чести, чем любой другой женщине в Англии?

Она отвечала:

— Мне все равно.

А про себя думала: «Я бы отдала все драгоценности, все шелка и бархат, лишь бы покинуть двор в этот самый день с любимым человеком».

В те печальные недели она не раз готова была найти Чарльза и сказать ему: «Давай уедем отсюда вместе… куда угодно. Какое имеет значение, если мы откажемся от сана, богатства, от всего? Я убедилась, что все это ничего не значит без любви».

Они стали бы изгнанниками, но какое ей было до этого дело?

Она улыбалась, представляя, как они живут в какой-нибудь скромной хижине. Им не придется голодать. Она возьмет с собой несколько драгоценностей — те, что принадлежали лично ей, — и они продадут их и будут жить на эти деньги до конца своих дней, может, и скромно, но о, как счастливо.

Они больше никогда не появятся при дворе.

А если их обнаружат?

И тут возникало видение, которое делало мечту невозможной. Его у нее отнимут. Его ждет Тауэр… возможно, их обоих. Она-то будет в безопасности, ибо знала, что Генрих никогда не позволит причинить вред своей сестре.

Но что будет с Чарльзом? Она не могла этого вынести. Его отвезут на Тауэр-Хилл. Она видела его прекрасную голову, высоко поднятую окровавленной рукой палача.

— Вот голова предателя!

Нет, только не это.

Она должна была пойти на это. Другого пути не было. И каждое утро, просыпаясь, она думала об одном: Людовик долго не проживет.

Кавалькада прибыла в Дуврский замок. В своих покоях Мария смотрела на свинцово-серое море. Она не видела земли, но за этой полосой воды лежал ее новый дом, и там ее ждал человек, который должен был стать ее мужем.

Она обрадовалась, когда разразился шторм, ибо ей показалось, что сами стихии на ее стороне, и каждый прошедший день приближал ее к свободе.

В ее покоях не было веселья, хотя Генрих, сопровождавший ее, пытался развеять всеобщее уныние. Она слышала звуки лютни, но не имела ни малейшего желания присоединяться к празднеству.

Генрих вошел к ней в покои, не в силах наслаждаться танцами, когда ее не было рядом.

— Ну же, сестренка, ты будешь не так уж далеко. Улыбнись. Иди к гостям.

— Оставь меня, Генрих, — сказала она. — Иди, танцуй и пой. Тебе нет нужды разделять мое горе.

Он в ярости топнул ногой.

— Если тебе так хочется быть дурой, будь ею в одиночестве, — сказал он и вышел.

Но вскоре вернулся.

— Ах, Мария, если бы мы только могли удержать тебя при себе.

Она с каменным лицом взглянула на него.

— Ты ведь король, — возразила она.

— Тебе трудно понять все, что связано с важными государственными делами.

— Так я и думала, — ответила она. — Я не имею никакого значения. Брось меня той собаке, которая тебе сейчас больше по нраву. Сегодня — слюнявый юный принц Кастильский, завтра — изможденный распутством старик.

— У тебя слишком длинный язык, сестра.

— Хотела бы я, чтобы он был еще длиннее, дабы я могла высказать тебе все, что ты со мной сделал.

Затем она бросилась к нему в объятия, ибо ей стало больно видеть, как страдальчески скривились его губы.

Он гладил ее по волосам и успокаивал, шепча:

— Это ненадолго, Мария. Это не может быть надолго.

— Пресвятая Матерь, — сказала она, — прости меня, ибо я молюсь о его смерти.

— Тише, сестра.

— Это правда. Если я и стала злой, то такова воля судьбы. Если бы я могла выйти замуж за кого хотела, у меня не было бы этих грешных мыслей.

— Не произноси их.

— Тогда повтори свое обещание.

— Какое обещание, Мария?

— Что если я овдовею, то выйду замуж за кого пожелаю.

Он видел, что лишь заглядывая далеко в будущее, она могла мириться с настоящим, и он повторил свое обещание.

Затем он покинул ее. У дверей ее покоев он увидел совсем юную девочку, почти ребенка. Он подозвал ее, решив, что в такое время для его сестры, пребывавшей в безрассудном настроении, будет безопаснее общество столь юного создания, нежели кого-то постарше.

— Подойди, дитя, — сказал он. Она подошла и миловидно присела в реверансе, затем подняла на него огромные темные глаза, и его слегка позабавило их бесстрашие. — Ты прислуживаешь королеве Франции? — спросил он.

— Да, сир, — был ответ.

— Иди к ней сейчас же. Сядь рядом. Утешь ее. Омой ей лицо душистой водой. Скажи, что король послал тебя успокоить ее. Она печальна, потому что покидает наш двор.

— Да, сир.

— Постой. Что такое юное создание делает здесь?

— Я должна отправиться во Францию с королевой, сир. Я со своим отцом.

— Кто твой отец?

— Сэр Томас Болейн, сир.

— А ты?

— Анна, сир.

Он похлопал ее по темным волосам.

— Ты хорошая девочка, — сказал он. — Ступай и помни, что я тебе сказал.

Она с серьезным видом присела в реверансе. На мгновение Генриха это слегка позабавило, но тут же забыл о ребенке. Все его мысли были заняты сестрой Марией.

Рано утром второго октября ветер стих, и начались приготовления к отплытию. Корабли стояли наготове; прекрасные наряды и драгоценные украшения были погружены на борт.

Генрих взял сестру за руку и повел к берегу. Там он торжественно поцеловал ее.

— Возлюбленная моя сестра, — сказал он, — я вверяю тебя Богу, морской фортуне и власти твоего французского мужа.

— Генрих, — прошептала она, — ты не забыл свое обещание?

— Я не забываю, — ответил он. — Не падай духом. Клянусь, ты скоро вернешься к нам.

Екатерина ждала, чтобы нежно попрощаться, и Мария с теплотой поцеловала свою кроткую невестку.

Где-то в толпе собравшихся был Чарльз; она не смела взглянуть на него, боясь, что, если посмотрит, то вцепится в него и откажется подниматься на борт.

Флотилия королевы не успела далеко отойти от Дувра, как разразился шторм. Ее фрейлины были в ужасе, но Мария сохраняла спокойствие.

— Если это конец, — сказала она леди Гилфорд, — то я по крайней мере буду избавлена от грядущих месяцев.

— Вы навлекаете на себя смерть, — пожурила ее наставница.

— Почему бы и нет, когда жизнь потеряла всякий вкус?

— Это грех, сударыня, и искушение Провидения. Неужели вы забыли, что, кроме вашей, в опасности и другие жизни?

Тогда королева посерьезнела. Она опустилась на колени и стала молиться, чтобы они благополучно достигли французского берега. Шторм усиливался, разметав корабли, так что многие из них унесло в сторону Фландрии, которая, сложись все иначе, могла бы стать их пунктом назначения. Другие отбросило к Кале. А судно королевы, оказавшись в одиночестве, с немалым трудом вошло в гавань Булони. У самого входа в гавань оно село на мель, и какое-то время казалось, что все на борту в смертельной опасности. Жители Булони, которые уже несколько дней ждали прибытия флотилии королевы, пытались выслать небольшие лодки, чтобы забрать пассажиров с корабля, но даже те не могли пристать к берегу.

Тогда один из рыцарей Марии, некий сэр Кристофер Гарниш, попросил дозволения перенести ее на берег; и он побрел по воде, неся ее на руках.

Так Мария ступила на землю Франции.

Измученная испытаниями, Мария несколько дней провела в Булони, но тем временем в Париж поспешили гонцы, чтобы сообщить королю о ее прибытии. Обрадованный Людовик немедленно отправил герцогов де Вандома и де ла Тремуя приветствовать ее и неспешно сопроводить в Абвиль, где он сам будет ее ждать.

Все это время Мария пыталась тянуть время. Она не могла покинуть Булонь; она слишком устала после морского перехода; она должна дождаться прибытия остальной части своей флотилии, где находились ее гардероб и ее телохранители.

Она огорчилась, когда пропавшие суда прибыли в Булонь раньше, чем она смела надеяться, ибо теперь у нее не осталось предлогов для промедления.

Путь на юг должен был начаться, и Мария выехала из города в сопровождении своих лучников и всадников, своего обоза и своих карет.

Ей казалось, что в стуке конских копыт она слышит роковые ноты, ибо каждый час теперь приближал ее к мужу, который мог принести ей счастье лишь своей смертью.

Через несколько дней кавалькада должна была прибыть в Абвиль. Они остановились на ночлег в поместье одного дворянина, который горел желанием оказать королеве почести, как ему и было приказано королем.

«Ничего не жалеть, чтобы сделать ее прием радушным», — сказал Людовик, и он ожидал повиновения.

Ей выделили роскошные покои, стены которых были увешаны гобеленами и парчой. И пока ее готовили к дневному переезду, она услышала внизу звуки прибытия, и великий страх охватил ее. Неужели это Людовик, нетерпеливый в желании увидеть невесту, прискакал сюда? До Абвиля оставалось всего несколько дней пути, так что это было возможно.

«Пресвятая Матерь, — молилась она, — помоги мне. Не дай мне выдать то отвращение, которое, я знаю, меня охватит. Позволь мне на миг забыть красоту моего Чарльза, чтобы я не сравнивала его с моим мужем».

— Подойдите к окну и посмотрите, кто приехал, — сказала она своим фрейлинам.

Именно леди Гилфорд, зная чувства своей госпожи лучше многих, с тревогой повиновалась.

Она несколько секунд стояла у окна, и Мария, внезапно потеряв терпение, присоединилась к ней.

Это была изящная кавалькада, и в центре внимания был необычайно высокий мужчина, который сидел в седле так, словно родился в нем. Он смеялся и вдруг, словно почувствовав, что за ним наблюдают, поднял глаза и увидел двух женщин в окне.

Он сорвал шляпу и поклонился. Мария не могла отвести от него глаз, таким необычным было его лицо. Он излучал ту же жизненную силу, какую она видела лишь в своем возлюбленном и в брате. Глаза его были темны, как терновые ягоды, но самой примечательной чертой был нос, такой длинный, что придавал его лицу какой-то шутливый оттенок.

Мария отвернулась от окна, испугавшись, что засмотрелась.

— Это не король, — сказала она леди Гилфорд.

— Какой-нибудь знатный герцог, клянусь, — был ответ, — посланный приветствовать вашу светлость.

Хозяйка дома попросила разрешения войти.

Она присела в реверансе и, подняв раскрасневшееся лицо к Марии, сказала:

— Ваше высочество, внизу герцог де Валуа, он просит позволения предстать перед вами.

— Прошу, проводите его ко мне, — сказала Мария.

Когда они остались одни, леди Гилфорд сказала:

— Вы знаете, кто это? Герцог де Валуа, он же герцог Бретонский и граф Ангулемский. Более того, он — дофин.

— Я много о нем слышала.

Леди Гилфорд схватила госпожу за руку.

— Остерегайтесь, моя дорогая госпожа. Этот человек может быть опасен. Он будет следить за вами. Он вполне может стать вашим врагом. Не забывайте, на кону корона Франции. Если вы подарите королю Франции наследника, этот человек перестанет быть дофином. Он рискует потерять трон.

Больше времени не было, ибо дверь отворилась, и вошел Франциск, предполагаемый наследник французской короны. Его блестящие глаза смеялись, длинный нос придавал ему лукавый вид, а чувственные губы изогнулись в улыбке.

Он подошел к Марии и преклонил колено, затем поднял на нее глаза, и во взгляде его не было ничего, кроме безграничного восхищения. Слегка дерзкие глаза, скользнув по ее фигуре с головы до ног, выдавали знание женской анатомии и ее возможностей.

Он поднялся на ноги, возвышаясь над ней — ибо был так же высок, как Чарльз, как Генрих, — и сказал:

— Мадам, но вы очаровательны. Слухи не лгали. Король Франции — счастливейший из смертных.

Марии передался страх ее наставницы, но она вдруг почувствовала, что ожила. Она не знала, станет ли этот человек ее злейшим врагом, но знала, что он развеял ее апатию.

Франциск, дофин, вошел в ее жизнь, и она, как и любая другая женщина, не могла оставаться равнодушной к его присутствию.