Мария, королева Франции

Невеста поневоле

В платье из белой серебряной парчи, в чепце, усыпанном драгоценностями, королева Франции ехала в Абвиль. Она восседала на своей белой верховой лошади в роскошной попоне, похожая на героиню волшебной легенды, и леди Гилфорд, присматривавшая за ней с младенчества, думала, что она совсем не похожа на ту веселую, смешливую девушку, которую она знала при английском дворе. Мария Тюдор стала трагической героиней в драме, что разыгрывалась вокруг них. Однако смена роли ничуть не умалила ее красоты.

И все это сверкающее великолепие — лишь обрамление для такой скорби! — подумала леди Гилфорд. — Но она это переживет. Переживет ли? Не было ли это слишком легковесным решением, продиктованным одной лишь надеждой?

Существовала ли на свете девушка столь же целеустремленная, как Мария Тюдор? И не решила ли она много лет назад, что единственный мужчина, которого она с радостью примет в мужья, — это Чарльз Брэндон?

Ее фрейлины — а их было тридцать — разительно отличались от своей госпожи. Они с нетерпением предвкушали жизнь при французском дворе. Веселые и хорошенькие в своем алом бархате и драгоценностях, они служили живым контрастом для облаченной в белое королевы.

Впереди ехали несколько сотен английских всадников и лучников, ибо, хотя они и прибыли с миром, Генрих заявил, что не мешает показать французам стать английских воинов. За ними следовали английские дворяне, а бок о бок с ними ехали французы того же ранга. Приятное зрелище для простолюдинов, вышедших поглазеть на кавалькаду и привыкших видеть, как люди маршируют на войну.

Леди Гилфорд ощутила легкое беспокойство, когда юноша на резвом коне поравнялся с верховой лошадью Марии. Этот человек внушал ей тревогу с той самой минуты, как она его увидела. Нельзя было отрицать его несомненную привлекательность. Он сидел в седле так, словно составлял с конем единое целое, а конь был ему под стать. Он был изысканно одет; его лицо из тех, что врезаются в память — возможно, из-за живых, насмешливых глаз или необычайно длинного носа, который почему-то лишь добавлял ему шарма.

Что скрывалось за этой изящной и весьма притягательной внешностью? Что могло твориться в душе человека честолюбивого, который считал себя в одном шаге от трона и теперь видел в лице этой изысканной, хоть и несколько печальной девушки, крушение всех своих надежд?

Он должен ее ненавидеть.

Если это и было так, он, безусловно, умел скрывать свои чувства; его темные глаза ласкали ее так, как, по мнению леди Гилфорд, было в высшей степени неприлично. Он был дерзок, это было очевидно. Интересно будет посмотреть, как далеко он осмелится зайти, когда на сцене появится король.

Франциск, сдерживая коня, улыбнулся Марии.

— Я не мог устоять перед удовольствием ехать рядом с вами.

— Как вы добры ко мне!

— Хотелось бы мне иметь возможность показать вам, насколько я могу быть добр.

— Я училась говорить по-французски и понимать французские обычаи, — со значением ответила Мария.

Она увидела, как его губы тронула улыбка. Он понял: она давала ему понять, что готова к пышным комплиментам и не придаст им большего значения, чем они того заслуживают.

— Я открою вам секрет, — сказал он. — С тех пор как я услышал, что нашей королевой станет английская принцесса, я очень много думал об англичанах.

— В таком случае мы встречаемся не как чужие, — ответила она.

— Это делает меня счастливым. Я был бы безутешен, если бы не стал добрым другом той, кто, без сомнения, является прекраснейшей дамой в мире.

— Вы объездили весь мир?

— Чтобы распознать совершенство, не нужно путешествовать.

— Как и для того, чтобы льстить, по-видимому.

— Мадам ла Рен, вам невозможно польстить, ибо даже то, что покажется пределом всяческих преувеличений, все равно не передаст и доли ваших чар.

Мария рассмеялась — впервые с тех пор, как прибыла во Францию.

— Хорошо, что я была готова, — сказала она. — Скажите, когда я увижусь с королем?

— Планировалось, что это произойдет в его городе Абвиле, но, клянусь, ему не хватит терпения дожидаться вашего приезда. Знаете, меня не удивит, если вдруг мы увидим отряд всадников, скачущих нам навстречу во главе с нетерпеливым женихом, который больше не в силах ждать, чтобы хоть мельком взглянуть на свою невесту.

— Если вы увидите такой отряд, умоляю, предупредите меня.

— В этом не будет нужды. Вы бы услышали, как народ до хрипоты приветствует Отца своего народа.

— Короля очень любят во Франции?

— О да, его любят, — сказал Франциск. — У него было много лет, чтобы завоевать любовь своего народа.

Она бросила на него острый взгляд. В его голосе звучала горечь. Неудивительно. Он, безусловно, был честолюбив. «Пресвятая Матерь, — подумала Мария, — как же он, должно быть, ненавидит меня, ведь одно мое присутствие здесь угрожает его надеждам».

Быть объектом ненависти такого человека было бы волнующе; и, несмотря на все его льстивые речи, он должен ее ненавидеть.

Странно, но размышления о его чувствах к ней пробудили в ней больший интерес к жизни, чем когда-либо с тех пор, как она поняла, что ей не избежать этого французского брака.

«По крайней мере, — подумала она, — я должна быть ему благодарна за то, что он добавил немного остроты в мое унылое существование».

Франциск ее не ненавидел, отнюдь. Он был слишком галантен, чтобы ненавидеть столь прекрасную женщину. К тому же в ней чувствовался характер, он это ощущал, и она была далеко не в восторге от перспективы брака со старым Людовиком. Это было неудивительно. Как все было бы иначе, прибудь она во Францию, чтобы выйти замуж за другого короля. За короля ее возраста! Какая ирония судьбы — отдать эту прелестную, полную жизни девушку болезненному старику Людовику, а ему самому — хилую Клод.

«Какая бы из нас вышла пара! — подумал Франциск. — Жизнь — лукавый бесенок, обожающий дразнить и искушать».

Он продолжал говорить с ней, рассказывая о нравах и обычаях французского двора, расспрашивая ее об английских. Его веселость была заразительна, и леди Гилфорд была несколько встревожена, снова услышав смех Марии. Она так хотела услышать этот звук, но то, что его вызвал этот опасный молодой человек, могло быть дурным знаком. Не то чтобы Мария могла поддаться его обаянию. Была и польза в ее преданности Чарльзу Брэндону. Она останется верна своей любви к нему, а значит, ни один француз, сколь бы очарователен и галантен он ни был, не сможет отвратить ее от долга перед королем.

Франциск, почувствовав ее скрытую печаль, сумел придать ту же нотку и своему поведению. Он словно намекал, что, хотя ему и доставляет величайшее удовольствие находиться в ее обществе, он не может забыть, что она — невеста другого.

Леди Гилфорд решила при первой же возможности предупредить Марию, что у французов есть манера намекать на глубокую вовлеченность, когда их чувства задеты лишь слегка.

Отряд находился в двух километрах от Абвиля, когда, как и предсказывал Франциск, им навстречу вылетел отряд всадников.

Мария почувствовала, как ее тело онемело от страха. Она знала: настал момент, когда ее представят мужу.

— Король! — услышала она крики вокруг, и лошадей тут же остановили. Людовик выехал вперед и приблизился к своей невесте.

Она со страхом бросила на него первый быстрый взгляд и увидела лицо, в общем-то незлое, хотя его жадное нетерпение в этот миг ее встревожило. Слишком выпуклые глаза, толстые сухие губы, и — она с отвращением заметила это — отекшая шея.

Она молча молилась о мужестве и способности скрыть свои чувства и приготовилась спешиться, чтобы преклонить колени перед королем Франции.

— Нет, нет, — воскликнул он, — это я должен преклоняться перед такой красотой.

Он сошел с коня и, ступая довольно скованно, подошел к ней. Дофин спешился и стоял по стойке «смирно». Мария знала, что молодой человек наблюдает за ними, улавливая каждую эмоцию, отразившуюся на их лицах.

«Боже, помоги мне, — молилась Мария. — Не дай мне выдать своих чувств».

Король взял ее руку; она почувствовала его поцелуи на своей коже и заставила себя не отпрянуть. Теперь эти выпуклые глаза изучали ее лицо под усыпанным драгоценностями чепцом, ее юную, но пышную фигуру в серебряной парче.

— Так юна, — пробормотал Людовик. — Так прекрасна. Значит, они не солгали мне.

Он, казалось, почувствовал ее страх, потому что крепко сжал ее руку и сказал:

— Не тревожьтесь, моя маленькая невеста. Вам нечего бояться.

— Я знаю, сир.

— Люди выстроились вдоль дороги отсюда и до самого Абвиля, — сказал он ей. — Так им не терпится увидеть свою королеву.

— Люди очень добры ко мне, с тех пор как я ступила на землю Франции, — ответила она.

— А разве можно быть иным с той, что так прекрасна? — Король, казалось, внезапно заметил Франциска. — А герцог де Валуа, надеюсь, заботится о вас от моего имени?

— Никто не мог бы проявить большего внимания к моему удобству.

На мгновение Людовик обратил свой взор на эту высокую, изящную фигуру и почувствовал, что охотно отдал бы полкоролевства, лишь бы позаимствовать его молодость и силу. Лишь сейчас, оказавшись лицом к лицу с этой прекрасной девушкой, он так отчаянно затосковал по своей юности. А Франциск, стоявший рядом, слишком хитрый, слишком умный, вполне мог угадать его мысли.

— Это хорошо, — бодро сказал Людовик. — Я покинул Абвиль сегодня, сказав своим друзьям, что хочу поохотиться. Это была неправда. Я намеревался мельком взглянуть на свою невесту, так велико было мое нетерпение. Потому я и поехал этой дорогой. Но это неофициальная встреча, и я сейчас вас покину, потому что, когда вы поедете дальше, я не хочу, чтобы мой народ думал, будто он должен приветствовать короля. Я хочу, чтобы их приветствия были только для вас.

— Вы так добры ко мне, — пробормотала она.

— Знайте, что моей главной задачей в будущем будет забота о вашем удобстве и удовольствии.

Он сел на коня, затем снял шляпу и склонил голову. Казалось, он медлит отвернуться, потому что это означало бы отвести от нее взгляд.

Король и его всадники со стуком копыт умчались прочь. Дофин вскочил в седло, и кавалькада была готова двинуться дальше.

— Король очарован, — пробормотал Франциск, — да и как могло быть иначе.

Мария молчала. Ее тело так дрожало, что она боялась, это станет заметно. Ей хотелось крикнуть: «Насколько счастливее я была бы, прояви он ко мне безразличие!»

Она не могла забыть эти выпуклые глаза, горящие желанием. Как скоро состоится брачная церемония, над которой нависает тень супружеского ложа? День? Два? Может ли какое-нибудь чудо спасти ее даже сейчас?

В тот миг она почти пожалела, что не уехала во Фландрию, потому что слышала, будто Карл — довольно простодушный мальчик, которым она, возможно, смогла бы помыкать. Он был бы застенчив и неопытен. Но этот старик, ее муж, никогда не будет застенчив; он далеко не неопытен, и его намерения относительно нее были очевидны по его взглядам и жестам даже за то короткое время, что они провели вместе.

Он выглядел больным. Что за опухоль у него на шее? Она содрогнулась. Когда он подъехал, он не выглядел умирающим, хотя и был дряхлым и больным. «Пресвятая Матерь, — подумала она, — он может прожить еще годы. Годы, когда эти сухие горячие руки будут вольно обходиться с ее телом… годы тоски по прекрасной мужественности Чарльза».

Ей хотелось выкрикнуть свой протест, и, кажется, ее удержал от этого лишь вид высокой фигуры рядом, чьи живые глаза мало что упускали и кто, она была уверена, точно знал, что она сейчас чувствует. Что он пытался ей предложить? Сочувствие? Утешение?

Впереди виднелся город Абвиль. Мария чувствовала себя измученной — не от физического напряжения поездки, а от душевного смятения.

Дофин все говорил, не дожидаясь ее ответов. Казалось, он прекрасно понимал ее чувства и словно говорил ей: «Я болтаю лишь для того, чтобы окружающие думали, будто с вами все в порядке».

Он объяснил, что король ждет ее в отеле де ла Грютюз, который станет его резиденцией на время пребывания в городе. Жители Абвиля были так польщены тем, что официальная встреча короля и его невесты состоится в их городе, что украсили улицы и готовились выказать ей свою радость по поводу этого союза.

— Вы проделали долгий путь, — нежно сказал он, — и это было для вас большим испытанием. Не хотите ли въехать в город в своем паланкине?

Мария была благодарна за это предложение. В паланкине она будет чувствовать себя менее выставленной напоказ, да и усталость давала о себе знать.

— Я поеду рядом с паланкином, — с улыбкой сказал ей Франциск. — Так что вы не лишитесь своего… защитника.

— Полно, месье дофин, — ответила она. — Народ Франции оказал мне такую любезность, что я не чувствую нужды в защитнике.

Он очаровательно скривился.

— Умоляю вас, не лишайте меня этой роли, ибо редко я находил другую, более мне по вкусу.

Он отвернулся, чтобы отдать приказ остановиться. Вскоре поднесли паланкин, и Мария вошла в него. Она представляла собой прелестную картину: паланкин был вещью редкой красоты, покрытый парчой, на которой были вышиты золотые лилии.

— Пологи нужно оставить открытыми, — заметил Франциск. — Народ захочет увидеть свою королеву.

Так, в открытом паланкине, Мария въехала в Абвиль. И когда те, кто наблюдал с городских стен, увидели приближение процессии, был отдан приказ трубить в сотню труб и рожков, чтобы их радостное приветствие наполнило воздух. Но для Марии эти звуки были подобны гласу судьбы.

Она видела восторженных людей, кричавших ей, что она прекрасна. «Долгой жизни ей, королеве Франции!» Она выглядела такой юной, сидя в паланкине, серебряная парча грациозно ниспадала вокруг нее, а золотые волосы виднелись из-под усыпанного драгоценностями чепца. Она была больше чем просто красивая королева. Недавно с ее народом была война, но теперь все кончено, и эта прелестная юная девушка была символом грядущих мирных дней.

Они проезжали под триумфальными арками, и Мария поворачивалась то в одну, то в другую сторону, отвечая на приветствия, выражая восхищение живыми картинами, которые жители Абвиля устроили для ее увеселения.

Наконец они прибыли к церкви Святого Вульфрама, где королеве помогли выйти из паланкина и повели к алтарю, чтобы она могла поклониться святым дарам.

Она медлила. Внутри нее нарастала паника, заставляя растягивать все, что предшествовало встрече с королем, так долго, как только было возможно.

Франциск был рядом.

— Король будет нетерпелив, — прошептал он. — Он ожидает вашего прибытия в отеле де ла Грютюз.

Она жалобно кивнула и позволила отвести себя обратно к паланкину. Путешествие продолжилось.

Теперь место дофина занял герцог Норфолк. Именно ему надлежало привести ее к королю и совершить официальное представление. Мария не любила Норфолка, потому что считала его недругом Чарльза. Он был человеком, который так гордился своим положением, что негодовал, когда других возвышали до его уровня. Он был Норфолк. Почему человек, у которого не было ничего, кроме красивого лица и сноровки в спорте, должен был получать почести, позволяющие ему стоять наравне с теми, кто был рожден для величия? Более того, он знал, что принцесса Мария была увлечена Суффолком, и полагал, что тот втайне надеялся на ней жениться. Норфолку доставляло мрачное удовольствие то, что и принцесса, и Суффолк были лишены этого счастья.

Он с величайшим удовольствием проводит эту девушку, которая так забыла о достоинстве своего положения, к королю Франции.

Мария знала о его чувствах и ощутила еще большее уныние. Ей предстояло взглянуть правде в глаза: никто и ничто не спасет ее от неминуемого брака.

Норфолк ввел принцессу в большой приемный зал отеля де ла Грютюз, где ее ожидал король.

Вместе с Людовиком были самые знатные вельможи Франции, среди которых выделялся дофин.

Людовик обнял свою невесту и приветствовал ее во Франции. Он хотел, чтобы она знала: все собравшиеся желают оказать ей должное почтение.

Затем он представил ей герцогов Алансонского, Олбани и де Лонгвиля, а также, среди прочих, принца Неаполитанского и де Ла-Рош-сюр-Йона.

Следующим этапом церемонии были банкет и бал. Во время банкета Людовик держал невесту рядом с собой, а когда начались танцы, сказал, что знает, как ей не терпится танцевать, и ему не терпится на это посмотреть. К его огорчению, он сам был не в состоянии сделать больше, чем открыть с ней бал и пройтись в нескольких па. Франциск уже был тут как тут, готовый исполнить свой долг дофина, и Людовик с грустью наблюдал, как юная пара танцует вместе. Они держались чуть поодаль от остальных — самая блистательная пара в зале. Никогда еще Франциск не выглядел так по-королевски, и никогда еще Людовик не испытывал такой зависти к тому, кого он привык называть «здоровяком».

Когда бал закончился, Марию отвели в приготовленные для нее покои. Поскольку до самой церемонии считалось неприличным, чтобы она спала под одной крышей с королем, ее провели по специально построенной для этого галерее в дом на углу улицы, ведущей к Рю Сен-Жиль.

Здесь леди Гилфорд помогла ей раздеться. Когда с ее головы сняли усыпанный драгоценностями чепец, она встряхнула золотыми локонами, рассыпав их по плечам, а платье из серебряной парчи упало к ее ногам. Она выглядела такой юной и безутешной, что леди Гилфорд пришлось отвернуться, чтобы скрыть волнение.

— Значит, завтра, — сказала Мария.

— Ты ведь не думала, что это можно откладывать долго?

— Но завтра… это так близко! О, Гилфорд, что может случиться до завтра?

— Ты можешь хорошо выспаться, а это тебе понадобится. Если не поспишь, то совсем измучаешься. Ты ведь знаешь, от меня ничего не скроешь, а с самого начала этого путешествия ты спишь очень плохо.

— Я хочу чувствовать себя измученной. Хочу так устать, чтобы, едва прикоснувшись к подушке, уснуть. Понимаешь, тогда мне не придется лежать и думать.

— Столько почестей, и все же…

— И все же я не рада. Нет, не рада. Я крайне недовольна, Гилфорд. Сколько стоят все эти драгоценности… все эти пиры… все эти церемонии? Они ведь расточительны, не правда ли? И все это, чтобы почтить меня, чтобы доставить мне удовольствие. А ведь я была бы счастлива и без всего этого. То, о чем я просила, стоило бы им так мало. Гилфорд, мне смешно.

— Нет-нет, дорогая моя. Успокойся. Мы здесь, и завтра ты выйдешь замуж за короля. Он показался таким добрым, и он уже тебя любит.

— Он любит это лицо, это тело, потому что оно молодо, а он стар. Но что он знает обо мне, Гилфорд? Если бы он мог заглянуть мне в сердце, он бы меня возненавидел, потому что я…

Леди Гилфорд зажала Марии рот ладонью.

— Тише! Ты не знаешь, кто может слушать.

Мария горько рассмеялась.

— Я виновна в измене, — прошептала она. — В измене королю Франции. И что с того? Меня бросят в подземелье? Пусть так. Я бы с радостью оказалась в одном из его подземелий, чем в его постели.

Она закрыла лицо руками.

— О, Гилфорд, я надеялась… Я никогда не думала, что дойдет до этого. Как мне это вынести? Ты ведь понимаешь, правда? В Англии — Чарльз, понимаешь, а я здесь, во Франции.

— Другие до тебя это сносили, моя дорогая.

— Другие не любили Чарльза. Если бы я никогда его не видела, если бы никогда его не знала… тогда, возможно, было бы легче это вынести. Но я его видела. Я люблю его, Гилфорд, а завтра ночью…

— Тише, моя леди. Тише!

— Тише! Тише! — воскликнула Мария. — Это все, что ты можешь сказать? Как я могу ждать от тебя утешения! Что ты знаешь о любви? Если бы ты понимала, ты бы нашла способ мне помочь. Я ненавижу всех и вся, что разлучает меня с Чарльзом. Завтра я должна была бы идти к нему. Неужели ты не понимаешь? Неужели ты так слепа, так глуха, так глупа, что не можешь понять и малой толики того, что значит любить, как я люблю его… и быть отданной этому старику?

— Ложись в постель. Тебе понадобятся силы на завтра.

— Силы. — Она снова рассмеялась, дико, пугающе. — Мне понадобятся силы, чтобы вынести… это. Ты права, Гилфорд.

— Иди, прочти молитвы. Тебе уже пора спать.

— Я прочту молитвы, Гилфорд. А знаешь, о чем я молюсь? Я молюсь о чуде, которое не даст мне пройти через эту церемонию завтра, или, если уж я пройду через нее, не даст мне провести с ним ночь. Вот о чем я буду молиться, Гилфорд. Ну вот, теперь у тебя потрясенный вид… и испуганный тоже. Я устала от притворства и уловок. Гилфорд, дура, не притворяйся, будто не знаешь, что я молюсь о том, чтобы стать вдовой.

Настала очередь леди Гилфорд закрывать лицо руками, затыкать уши, внезапно бросаться к двери, чтобы убедиться, что снаружи никто не притаился, и в отчаянии спрашивать себя, выпадала ли когда-нибудь женщине задача столь щекотливая и опасная, как сопровождение этой принцессы к ее мужу.

Ее ужас отрезвил Марию.

— Успокойся, Гилфорд, — сказала она. — Кажется, это мне приходится о тебе заботиться. Иди, помоги мне лечь в постель. Я падаю от усталости.

— Оттого ты так и неистовствуешь. Ты вся на нервах. Такой был долгий день.

— Перестань нести чушь. Я устала не от седла или паланкина. Я устала от своей судьбы. Это совсем другое, Гилфорд. Меня изнуряет не телесная усталость. Я люблю и ненавижу, и так яростно люблю и ненавижу, что я устала. Ложись спать.

— И усни, любовь моя.

Она лежала в постели, и леди Гилфорд накрыла ее одеялом. Сама она будет спать в той же комнате. Она была рада, что отпустила остальных служанок: было бы опасно, если бы кто-то из них стал свидетелем такой сцены. К счастью, она, так хорошо знавшая свою принцессу, предвидела это, потому и отпустила их.

Бедная, несчастная маленькая принцесса — ей принадлежали бесценные драгоценности, в ее честь устраивали пышные празднества. Мало кого чествовали так, как ее, но и мало кто был несчастнее, чем она в ту ночь. А ведь простая церемония в английской церкви, без драгоценностей, без блестящего общества, без короны, могла бы сделать ее самой счастливой женщиной в мире — будь рядом с ней в тот миг нужный человек.

«Но она просит невозможного, — размышляла леди Гилфорд, — и это было так на нее похоже». Она знала, что Мария до последнего верила — вопреки всем обстоятельствам, — что этот брак не состоится, что случится чудо и что человеком, который будет стоять рядом с ней и произносить брачные обеты, станет Чарльз Брэндон.

Мария сохранила детскую веру в свою судьбу; она знала, чего хотела, и леди Гилфорд понимала, что, добившись своего, она будет счастлива. Но как можно было добиться невозможного? Как могла королевская принцесса надеяться выйти замуж за человека по своему выбору, если он не был королевской крови?

И поскольку Мария верила, что это возможно, поскольку она была способна на великое счастье и так непоколебимо знала, чего хочет, завтрашняя свадьба будет оттого лишь трагичнее.

Леди Гилфорд лежала на своей кровати в ногах у принцессы и думала об этом.

А когда она поднялась, чтобы взглянуть на свою подопечную, которая лежала очень тихо, она увидела, что та спит и на ее щеке застыла одинокая слеза.

«Бедная, несчастная маленькая принцесса, — подумала леди Гилфорд, — такая трагически несчастная в эту ночь перед своей свадьбой».

Наутро она была спокойна. Она проснулась с тоскливым осознанием того, что чуда уже не случится, и, поскольку она была принцессой, она должна была исполнить свой долг.

Леди Гилфорд с огромным облегчением восприняла ее спокойствие. Ночью ей снились тревожные сны, будто принцесса упрямо отказывается идти к алтарю. А теперь перед ней была девушка, подавленная, но смирившаяся; и такая юная и прелестная, что горе не оставило на ней своего следа, а лишь, казалось, изменило ее суть. И поскольку король Франции никогда не видел той веселой юной девушки, что жила при дворе своего брата, он не удивится перемене в этой тихой юной красавице, готовящейся произнести с ним обеты.

Несмотря на печаль, Мария редко выглядела столь прекрасной, как в своем подвенечном платье, сшитом на французский манер из золотой парчи, отороченной горностаем. Бриллианты, выбранные для его украшения, казалось, пылали и сверкали. Ее длинные золотые локоны были распущены и ниспадали на плечи, спускаясь ниже талии, а на голове была диадема, полностью состоявшая из драгоценных камней.

Ее фрейлины, столпившиеся вокруг, сами одетые в пышные наряды, не могли отвести от нее глаз. Лишь сама Мария, когда ее умоляли взглянуть на свое отражение, сделала это с полным безразличием.

— Время пришло, — с тревогой сказала леди Гилфорд, едва осмеливаясь взглянуть на Марию, чтобы не увидеть, как в ней снова вспыхивает негодование.

Но Мария лишь тихо сказала:

— Тогда нам следует идти.

Из своих покоев она прошла во временную галерею, где ее уже ждала белая верховая лошадь, а рядом с ней — герцог Норфолк и маркиз Дорсет.

Она села в седло, и Норфолк с Дорсетом пошли по обе стороны от нее, пока она ехала по галерее к дверям отеля де ла Грютюз. Там она спешилась, и двое английских дворян ввели ее в отель.

Церемония должна была состояться в большом зале отеля де ла Грютюз, впечатляющем помещении, которое по этому случаю сделали еще более величественным. Стены были увешаны гобеленами, драпировки были из золотой парчи; для церемонии принесли дорогую мебель, и прекрасный свет лился из цветных окон, на которых были изображены подвиги покровителя города, святого Вульфрама.

Медленно Мария пересекла мозаичный пол и подошла к ожидавшему ее Людовику. Он выглядел хорошо: на его лице играл легкий, непривычный для него румянец, и ее первой мыслью было: «Он проживет еще годы».

И тут же она устыдилась этой мысли, ибо он так по-доброму улыбался, и она чувствовала, что он испытывает к ней огромную нежность.

Кардинал де Бри уже ждал, чтобы совершить обряд, и двое блистательно одетых французских вельмож выступили вперед с королевским балдахином, который они простерли над Людовиком и его невестой. Одним из них был герцог Алансонский, а другим — дофин Франциск.

Обеты были произнесены, Людовик надел ей на палец обручальное кольцо и коснулся ее губ супружеским поцелуем. Теперь она была его женой и королевой Франции.

Пришло время отслужить мессу и сделать подношение, но король и королева не могли сделать это лично, и долгом первого вельможи и первой дамы королевства — после самого короля и Марии — было совершить это от их имени.

Франциск сделал подношение от имени короля. Мария смотрела, как он стоит на коленях, и почувствовала слабую радость от его присутствия, потому что он казался ей другом. Затем ее внимание привлекла дама, делавшая подношение от ее имени, — бледная женщина, слегка прихрамывавшая и, казалось, немного сутулая. Неужели это жена дофина? Женщина несколько неуклюже поднялась и, поднимаясь, взглянула на новую королеву Франции. В ее лице Мария увидела не совсем ненависть, для этого оно было слишком кротким. Обида?

«Без сомнения, — подумала Мария, — будучи замужем за этим веселым молодым человеком, у нее есть причины для обиды. Вряд ли он верный муж. Но это не повод обижаться на меня».

У Марии было слишком много собственных тревог, чтобы долго размышлять о горестях Клод, принцессы Франции и жены дофина.

По залам отеля де ла Грютюз пронеслись звуки труб. Торжественная часть окончилась, и король был готов проводить свою невесту на пир.

Он осторожно взял ее за руку, словно она была драгоценной фарфоровой статуэткой, которая может разбиться от грубого обращения. Сидя рядом с ним за главным столом, она лишь слегка притронулась к предложенным яствам, и король обеспокоился ее отсутствием аппетита.

Всем присутствующим было ясно, что король в восторге от своей невесты. Они уже много лет не видели его таким молодым и полным сил.

Предстояло пережить долгий день, ведь венчание состоялось в девять утра. В соответствии с французским этикетом, после пира Мария удалилась в апартаменты, приготовленные для ее личного пользования, и там принимала принцесс Франции и знатных дам.

Теперь у нее была возможность поближе познакомиться с Клод и ее младшей сестрой, Рене. Последняя была довольно мила и, казалось, взволнована всей этой пышностью, но меланхолия Клод, в которой сквозил оттенок упрека, смущала.

— Такова воля моего отца, — сказала ей Клод, — чтобы я узнала о ваших нуждах и удовлетворила их.

— Мне не о чем просить, — ответила Мария, — хотя я и благодарю вас.

И в тот миг Мария забыла о собственных бедах, потому что ее внезапно охватила жалость к этой бедной, некрасивой девушке, вышедшей замуж за такого привлекательного молодого человека.

Она улыбнулась, желая показать этой девушке, что готова к дружбе, и, положив руку ей на предплечье, сказала:

— Теперь я ваша мать. Возможно, мы сможем стать подругами.

Клод отшатнулась, словно ее ударили.

— Моя мать умерла. Не прошло и года, как ее положили в гробницу. Никто и никогда не сможет занять ее место.

Она, хромая, отошла прочь, и некрасивый румянец залил ее лицо и шею.

Рядом с Марией оказалась другая женщина — очень красивая, сдержанная, на несколько лет старше ее самой.

— Мадам Клод все еще скорбит по матери, — сказала незнакомка тихим, чарующим голосом. — Я тоже пыталась ее утешить. Сейчас это бесполезно.

— Они были очень преданы друг другу?

— Да. И принцесса во многом так похожа на свою мать. Королева Анна считала грехом радоваться жизни и воспитала дочь в том же духе. Печальная философия, не находите, мадам? И неразумная.

— Согласна.

— Я знала, что вы согласитесь. Мой брат уже рассказал мне о ваших беседах во время путешествия из Абвиля.

— Ваш брат?

— Дофин, мадам. Я — Маргарита де Валуа, герцогиня Алансонская. Вы, должно быть, помните моего брата.

Мария улыбнулась.

— Встретив его однажды, я бы никогда его не забыла.

— При дворе нет никого, подобного ему… да и во всем мире, я уверена. Франциск неповторим.

— Вижу, вы им гордитесь.

— Разве можно этому удивляться? Мадам, позвольте представить вас моей матери?

Мария заглянула в пару живых голубых глаз и встретила пристальный взгляд невысокой, но энергичной женщины.

— Графиня Ангулемская, — объяснила Маргарита.

— Прошу вас, встаньте, — тепло сказала Мария. — Мне доставляет огромное удовольствие приветствовать вас. Я уже знакома с вашим сыном, дофином, а теперь и с мадам герцогиней Алансонской.

— Мы польщены вашим вниманием, — ответила Луиза, и ее сияющая улыбка противоречила ее истинным чувствам. Ее тошнило от страха. Эта девушка была прекраснее, чем самые восторженные донесения. Если какая-либо женщина и могла пробудить угасающие желания Людовика, то только эта. Идеально сложена, здорова, и во всем ее облике было нечто, говорившее о плодовитости. По крайней мере, так казалось воображению Луизы.

Она видела ее издали на церемонии венчания, и, конечно, она выглядела изысканно. Но кто бы не выглядел так, — спрашивала себя Луиза, — усыпанный бриллиантами и одетый в золотую парчу? Даже Клод в день своей свадьбы выглядела сносно. Но вблизи эта прекрасная сияющая кожа, говорившая о добром здоровье, эти ясные глаза лишь усиливали ее тревогу.

Маргарита, прекрасно зная о досаде матери, сказала ей, что королеву во время путешествия развлекало общество Франциска, и улыбка озарила лицо Луизы, когда она произнесла:

— Он — правая рука короля. Так занят, что его мать почти не видит его в наши дни. Не то чтобы я не слышала его имени постоянно. Да и кто может этому удивляться?

— Я уверена, — сказала Мария, — что он преуспевает во всех своих начинаниях.

Другие дамы ждали, чтобы их представили королеве, и Маргарита с матерью отошли в сторону.

Держа мать под локоть, Маргарита вывела Луизу из главного салона в небольшую комнату. Там она закрыла дверь и сказала:

— Маман, боюсь, вы можете выдать свои чувства.

— Эта девчонка! — сказала Луиза.

Маргарита многозначительно оглянулась через плечо.

— Эта девчонка! — прошептала Луиза. — Она так молода… и так красива. Говорят, Людовик едва может дождаться ночи и благословения супружеского ложа. Как ты можешь быть так спокойна, Маргарита, когда этой самой ночью наши надежды могут рухнуть?

— Людовик стар, маман.

— Он словно заново родился.

— Это только кажется. Румянец на его щеках — не от здоровья, а от волнения. — Маргарита взяла мать за плечи, притянула к себе и прошептала ей на ухо: — А волнение может быть для него губительно.

— Он может умереть сегодня ночью… а вред уже будет причинен.

— Дорогая маман, мы должны быть осторожны не только в словах, но и во взглядах. Как бы ни был увлечен Людовик, он может быть очень восприимчив к малейшим переменам нашего настроения.

— О, Маргарита, — вздохнула Луиза, — ты, столько страдавшая вместе со мной, должна понять мои чувства этой ночью.

— Я абсолютно все понимаю, маман, и мои чувства — это твои чувства. Мы должны молиться и надеяться…

— И следить. Следить за девчонкой, Маргарита, и сделать так, чтобы, когда мы не сможем, наши доверенные люди исполняли нашу волю. Мне в голову пришла ужасная мысль.

— Да, маман?

— Людовик, как ты и предполагаешь, может оказаться неспособен сделать ей ребенка…

Глаза Маргариты были полны предостережения.

Луиза прошипела:

— Она очень желанна, эта девчонка. С виду полна достоинства, но в ней тлеет огонь.

— Я это заметила, — сказала Маргарита.

— Так что если Людовик потерпит неудачу, могут найтись другие, чтобы… чтобы…

Маргарита закрыла глаза; на ее лице отразился страх, и собственные страхи Луизы лишь усилились от осознания того, что Маргарита их разделяет.

Король может быть слишком стар, чтобы подарить Франции наследника. Но что, если у юной королевы появится любовник, и что, если он будет достаточно молод… достаточно силен?.. Бастард может унаследовать трон, и никто не будет уверен, что он бастард. Бастард, что появится в последний миг и вытеснит Франциска, отняв то, что принадлежит ему по праву!

Это было невыносимо, величайшая из трагедий.

«Я никогда за все эти годы тревог не страдала так сильно, как в этот миг», — подумала Луиза.

Прекрасная юная Мария Тюдор могла доставить ей больше беспокойства, чем когда-либо доставляла Анна Бретонская.

Над супружеским ложем совершали обряд благословения, и ночь, которой Мария так долго страшилась, вот-вот должна была начаться. Она слушала слова молитвы. Кровать окропляли святой водой, молясь о том, чтобы она была плодовита.

Она смотрела на огромное ложе под бархатным балдахином, расшитым золотыми лилиями Франции. Шелковое покрывало было откинуто. Женщины раздели ее, и под накинутым на нее пеньюаром она была нага.

Она вспомнила ту, другую церемонию, когда она лежала на кушетке, а герцог де Лонгвиль снял сапог и коснулся ее обнаженной ноги своей босой ступней. Сейчас все будет совсем иначе.

Людовик в своем ночном убранстве выглядел старше, чем на венчании; она видела, какой у него отекший подбородок — он нависал над воротом ночной рубашки. На щеках все еще играл легкий румянец, и глаза его ярко блестели, встретившись с ее.

В каком же разном настроении они подходили к этому супружескому ложу! Было ясно, что ему уже не терпится закончить обряд, в то время как она желала, чтобы он длился всю ночь. Он жаждал того мгновения, которого она так страшилась.

И вот оно настало. Они были в постели, и те, кто присутствовал при обряде, один за другим покидали комнату.

Мария лежала на супружеском ложе. Все было кончено. И оказалось не так ужасно, как она себе представляла. Людовик не был чудовищем. Он умолял ее не бояться; говорил, что она его очаровала, что он никогда не видел никого прекраснее. Он уже нежно любит ее, и ему будет в радость показать, как глубока его преданность.

Он, должно быть, кажется ей очень старым, он это понимает. Это неизбежно, ведь она так юна. Он представляет, как, должно быть, ей грустно было покидать двор своего брата и приезжать в чужую страну, к чужим людям. Но здесь она найдет лучшего друга, какой у нее когда-либо был, — своего мужа.

Было утешительно обнаружить, что он так добр. Будь она кроткой натуры, она была бы ему очень благодарна и могла бы одарить его некоторой нежной привязанностью. Но образ Чарльза не покидал ее. Она жаждала Чарльза; она была способна на сильную страсть, но только к Чарльзу. Этот добрый старик не знал, какие страдания он ей причиняет. Если он хотел быть к ней добр, он мог поступить лишь одним способом: оставить ее в покое, а затем, как можно скорее, умереть и сделать ее вдовой.

Но этого даже она, порой думавшая, что ей было бы легче сносить свою участь, будь она совершенно честна и говори то, что у нее на уме, выдать не могла. Она должна быть покорной; она должна притворяться, что потрясена свершившимся браком из-за своей невинности, а не потому, что жаждет другого мужчину.

Она могла лишь радоваться немощи короля, когда он, изнуренный, лежал рядом с ней.

— Вы восхитительны, — сказал он ей. — Жаль, что вы не пришли ко мне двадцать лет назад.

Это было извинением за его слабость. Ему не стоило извиняться. Она любила его слабость.

И вот он уснул, а она лежала без сна, повторяя про себя: «Если это не продлится слишком долго, я смогу это вынести».

Королева и дофин

Но на следующее утро, когда король поднялся и она осталась со своими фрейлинами, она подумала о Чарльзе и задалась вопросом, думает ли он о ней в этот день. И тогда ей показалось, что она осквернена, и ее охватила глубокая тоска.

Она прошептала леди Гилфорд:

— Отошли остальных.

Леди Гилфорд так и сделала, и, когда они ушли, она заключила Марию в объятия и стала качать ее, как в детстве, когда Мария нуждалась в утешении.

— Моя дорогая принцесса, — пробормотала она. — Расскажи Гилфорд.

— Гилфорд, все кончено.

— И ты очень несчастна?

Мария кивнула.

— Из-за Чарльза.

— Полно! — сказала леди Гилфорд. — И ты думаешь, он сейчас рыдает из-за тебя?

— Ему очень грустно из-за меня, Гилфорд.

— Но король был добр?

— Он добр. Если бы не это, я бы, без сомнения, его убила. И он очень стар. Он быстро уснул. Но я не спала, Гилфорд. Я лежала и думала…

— И ты смирилась. Я это чувствую, дорогая. Я так хорошо тебя знаю.

— Это ненадолго, Гилфорд. Вот почему.

И вдруг она обвила руками шею леди Гилфорд. Впервые она дала волю таким бурным рыданиям.

Вошел король. Он увидел слезы, увидел объятия.

Мария вскочила на ноги, а Гилфорд поднялась и сделала глубокий реверанс.

Людовик улыбался.

— Оставьте нас, — сказал он леди Гилфорд, и та вышла.

Мария, с мокрыми от слез щеками, стояла, ожидая, что муж спросит о причине ее слез, но он этого не сделал. Ей предстояло узнать, что правила этикета при французском дворе предписывали не замечать и не упоминать ничего, что могло бы вызвать неловкость.

— Любовь моя, — сказал Людовик, беря ее руки и целуя их, — я пришел, чтобы подарить вам это.

Он достал из кармана кольцо, в которое был вправлен один из самых больших рубинов, какие Мария когда-либо видела.

— Благодарю вас, — сказала она. — Оно очень красиво.

— Давайте примерим его на ваш палец.

Он надел ей кольцо на палец и с восхищением подержал ее руку.

— Вам не нравятся драгоценности, моя маленькая королева? — спросил он.

— Они очень красивы, — ответила она.

— Вы должны научиться любить драгоценности. Они вам так идут.

Он взял ее за щеку и нежно ущипнул.

— Сегодня планируется бал, — сказал он. — Мне доставит удовольствие видеть, как вы танцуете. Право, вы легки, как пух, и прелестны, как весенний день.

Утро уже перевалило за полдень, когда леди Гилфорд смогла навестить свою госпожу. Мария взглянула на свою верную наставницу и встревожилась: леди Гилфорд была не в себе, ее глаза дико блестели, а на щеках горел лихорадочный румянец.

Она обняла Марию так, словно боялась ее отпустить.

— Гилфорд, что случилось? — спросила Мария.

— Это прощание, моя дорогая.

— Прощание!

— Мне приказано немедленно отправляться в Англию.

— Но ты не можешь. Ты мне здесь нужна.

— Король иного мнения.

— Хочешь сказать, это он велел тебе уехать!

— Не лично король. Но его желание было доведено до моего сведения.

— Я не понимаю.

— Он считает, что я имею на вас слишком большое влияние. Он хочет, чтобы вы стали всецело француженкой. Он видел вас со мной сегодня утром, дорогая. Ему не понравилось видеть, как вы плачете в моих объятиях.

— Я должна поговорить с ним. Я тебя не отпущу.

— Он уже все решил.

— Но мы же вместе с тех самых пор, как…

— С младенчества, да. Но теперь ты не нуждаешься в наставнице. Ты — королева и жена.

— Я этого не потерплю, Гилфорд. Говорю тебе, не потерплю.

Мария поспешила к двери.

— Куда ты? — в тревоге воскликнула леди Гилфорд.

Мария обернулась, ее глаза пылали.

— Я иду сказать королю, что буду сама выбирать себе фрейлин.

— Дорогая, умоляю тебя, будь осторожна. Ты не сделаешь добра ни себе, ни мне.

Мария не обратила на нее внимания и, со сверкающими глазами и пылающими щеками, выбежала из комнаты.

Это казалось случайностью, но, возможно, ею не было: Маргарита, герцогиня Алансонская, оказалась в приемной, через которую Мария должна была пройти по пути в покои короля.

— Мадам, — в тревоге воскликнула Маргарита, — что-то случилось?

— Моих фрейлин отсылают, — крикнула Мария. — Леди Гилфорд, которая была со мной всю жизнь, отправляют обратно в Англию.

— Мне так жаль.

Мария хотела пройти мимо, но Маргарита сказала:

— Мадам, я хотела бы вам помочь, если вы позволите.

— Помочь мне?

— Да. Вы ведь идете к королю, не так ли?

— Разумеется, я иду к королю.

— Умоляю вас, не действуйте опрометчиво. Король кажется мягким, но, приняв решение, он очень настойчив.

— Если он принял решение в этом вопросе, ему придется его отменить.

— Мадам, простите меня, но вы мало знакомы с нашим двором. Король уже отдал приказ о сокращении вашей свиты. Если вы попросите его позволить вашим фрейлинам остаться, он не сможет исполнить вашу просьбу, потому что уже отдал этот приказ. Всех ваших друзей огорчит, если ваша первая просьба к королю будет отклонена — а она будет отклонена.

— Я нашла короля добрым, — возразила Мария и пошла своей дорогой.

Дофин и герцог Алансонский были с королем, когда Мария ворвалась к ним. Все трое выглядели удивленными, ибо, казалось, королева не знала французского этикета, раз вошла вот так, без доклада.

Франциск втайне позабавился и обрадовался, увидев ее, как, по его собственному признанию, радовался бы всегда. Ей придется усвоить важность этикета при французском дворе; без сомнения, при дворе ее брата изысканные манеры не имели такого значения, как здесь.

Людовик подошел к ней и мягко взял ее за руку.

— Я хочу, чтобы леди Гилфорд осталась со мной, — сказала она.

— Леди Гилфорд? — мягко повторил Людовик.

— Она была моей наставницей с самого детства. А теперь ее отсылают, и она говорит мне, что и другие возвращаются с ней в Англию.

— Ах, да, — тихо сказал Людовик. — Я живу здесь просто, и вам придется делать то же самое. Вам не понадобятся все фрейлины и слуги, которых вы привезли с собой. Так что они должны вернуться на родину.

— Но…

Она перевела взгляд с Людовика на Франциска, который приподнял брови и почти незаметно покачал головой.

Ей хотелось сказать им, что ей нет дела до их французских манер. Она была в гневе, она была в отчаянии, и она даст им это понять.

— Распоряжения уже сделаны, — продолжал Людовик, и, хотя он улыбался и говорил с предельной мягкостью, она увидела в его глазах твердость.

— Со мной не посоветовались, — пожаловалась Мария.

— Моя дорогая маленькая королева, мы не хотели беспокоить вас такими делами, и в моих правилах решать, кто останется при моем дворе.

— Леди Гилфорд…

Король сказал Франциску:

— Приведи сюда мою дочь и твою сестру. Они позаботятся о королеве и покажут ей, что у нее есть новые друзья взамен тех, кто уезжает.

— Но я хочу…

— Вы хотите, чтобы этих дам привели к вам? Будет исполнено.

Мария вдруг почувствовала себя неловкой, юной и беспомощной. Она поняла, что Маргарита Алансонская была права. Глупо было вот так врываться. Ей следовало подождать, пока она останется с королем наедине, и тогда попытаться его убедить. Теперь она все испортила.

Франциск, вернувшийся к королю, бросил на нее взгляд, одновременно нежный и предостерегающий, и она почувствовала к нему теплоту, потому что поверила, что он пытается ей помочь.

Почти сразу же паж доложил о прибытии Клод и Маргариты. Клод выглядела угрюмой, Маргарита — прелестной и полной рвения.

— Дорогие мои, — любезно сказал Людовик, — королева немного огорчена тем, что некоторым ее английским друзьям приходится уезжать домой. Я хочу, чтобы вы двое позаботились о ней, заняли их место.

— Да, сир, — сказала Маргарита, в то время как Клод что-то невнятно пробормотала.

— Идите с королевой в ее покои и объясните ей, как вы намерены быть ей полезны.

Чувствуя себя глупо и раздосадованно, Мария покинула покои короля со своими двумя новыми фрейлинами.

Восторг Людовика по поводу его невесты все возрастал, и, желая возместить ей потерю английских фрейлин, на следующий день он подарил ей усыпанную бриллиантами дощечку для записей и подвеску из жемчуга.

Мария приняла дары с благодарностью, но с внутренним безразличием. Она тут же написала Генриху и Уолси, рассказав им о своем возмущении по поводу отставки ее друзей и умоляя их обсудить этот вопрос с ее мужем.

Но дни шли, и она несколько примирилась с положением по двум причинам. Во-первых, Маргарита стала ее подругой, а Маргарита, по правде говоря, была куда интереснее и занимательнее, чем могла бы быть милая старушка леди Гилфорд. Мать Маргариты, Луиза Савойская, также старалась быть ей приятной, а поскольку дофин искал любой возможности оказаться в ее обществе, она обнаружила, что это обворожительное трио помогает ей пережить трудные дни.

Другой причиной было то, что волнение от свадьбы и последующих дней и ночей оказалось для Людовика чрезмерным. Его подагра обострилась и встревожила лекарей.

Однажды Людовик позвал Марию к своему ложу и, когда они остались одни, взял ее за руку и с сожалением улыбнулся.

— Дорогая моя, — сказал он, — я очень хочу увидеть вашу коронацию и ваш торжественный въезд в Париж, но, как вы видите, я прикован к постели, и мои лекари говорят, что мне было бы неразумно покидать Абвиль еще несколько дней.

— Мне кажется, — сказала Мария, — вы в последние дни отошли от своей спокойной жизни, и это вам не на пользу. Вам нужно больше отдыхать.

— Но, дорогая моя, я хочу, чтобы вы знали, как мы все рады видеть вас с нами, и вполне естественно, что мы должны веселиться. Я желаю, чтобы балы и пиры продолжались.

— Но вам следует больше отдыхать, — сказала Мария. — Я ваша жена и буду на этом настаивать.

Он был тронут, что она так заботится о его здоровье, и Мария поспешила воспользоваться преимуществом. Она взяла на себя роль очаровательной маленькой сиделки и стала отдавать распоряжения в покоях короля.

— Сегодня днем вы будете отдыхать на своем ложе, а я буду сидеть рядом и говорить с вами, если вы пожелаете. Или могу молчать.

Какое очаровательное создание — такая юная, и все же готовая отказаться от удовольствий охоты или пира ради своего мужа.

Он сказал ей это, беря ее руку и целуя ее, и когда она почувствовала, что он склонен к любовным ласкам, она подняла палец и сделала строгое выражение лица.

— В этом вопросе я буду вам приказывать. Вы будете отдыхать, и никаких волнений.

Он позволил ей взять на себя командование. Ему было очень приятно лежать на своем ложе, рядом с этим восхитительным созданием, слушая ее причудливый акцент, который он находил совершенно очаровательным, пока она время от времени умащивала его горячий лоб сладкими мазями. И хотя она позволяла ему гладить свои руки, она была очень настойчива в том, чтобы ласки на этом и заканчивались.

— Я должна думать о том, что для вас хорошо, — говорила эта очаровательная девочка.

Было так утешительно осознавать, что она молода и неопытна, что она принимает его несостоятельность как любовника и даже настаивает, чтобы он не утруждал себя.

Каждый день он дарил ей по украшению. Он отложил для нее несколько безделушек и выдавал их одну за другой — отчасти потому, что был человеком, который всегда любил получать максимальную отдачу за то, что платил, отчасти потому, что она выражала столько же радости от одного маленького украшения, сколько выразила бы от двадцати.

Он думал о том, что, пожалуй, никогда в жизни не был так счастлив, и более всего сожалел, что женился на Марии Тюдор в пятьдесят два года, а не в двадцать два.

Он, конечно, не желал, чтобы жизнь стала для нее скучной. Он отослал ее английских фрейлин, потому что считал, что они имеют на нее слишком большое влияние, и хотел, чтобы, расстроившись, она плакала не в объятиях леди Гилфорд, а в его собственных. Это маленькое недоразумение теперь было улажено, благодаря Маргарите де Валуа, которая была самой блистательной собеседницей, какую только можно было пожелать.

Он послал за дофином. Франциск тотчас явился к его ложу. Людовик был не слишком доволен Франциском; было что-то лукавое в этом Здоровяке. Внешне он был слишком весел, но ведь он не мог испытывать веселья. Если Мария родит сына — а это не было невозможно, — надеждам Франциска придет конец. Так чему же ему радоваться?

Определенно, мальчишка был хитер. Сейчас он, без сомнения, потешался над тем, что старик слишком разволновался из-за женитьбы на прекрасной юной девушке и в результате был вынужден на несколько дней слечь в постель.

— Мой мальчик, — сказал он, — я решил отложить отъезд из Абвиля на несколько дней. Меня беспокоит подагра, и лекари говорят, что мне нужен покой. Поэтому я не могу сопровождать королеву, как мне бы того хотелось, но я не желаю, чтобы все балы и пиры были отменены. Как первый вельможа королевства, вы должны занять мое место рядом с королевой.

— Да, сир.

— Королева все понимает. Более того, она очаровательно заботлива о моем здоровье. Я буду присутствовать на празднествах, но вы должны вести королеву в танце и беседовать с ней, когда я устану.

Франциск склонил голову. Это был долг, который он мог исполнять с величайшим удовольствием.

Франциск был влюблен. Случалось это нередко, но в этой ситуации была особая пикантность.

Он любил ее золотые волосы и ее совершенное тело, он любил ее английский выговор, но больше всего его привлекал тот тлеющий огонь, который он в ней ощущал. Пробудившись, она стала бы страстным созданием, и Франциск жаждал быть тем, кто ее пробудит. Тот факт, что она недавно вышла замуж за короля, привносил в их отношения такой элемент опасности, что делал их совершенно неотразимыми для человека с натурой Франциска.

Ничто не наносило его надеждам большего удара, чем женитьба короля; он даже почувствовал — редкое для него состояние — уныние. Ему нужно было какое-нибудь славное приключение, чтобы придать жизни новую остроту. Просто любовной интрижки было бы недостаточно — у него их было уже так много. Но любовная интрижка с новобрачной королевой, которая могла бы поставить их обоих под угрозу, придала бы жизни то возбуждение, в котором он сейчас так нуждался.

Он постоянно был рядом с королевой. Легкое касание руки, жгучий взгляд, ласковые нотки в голосе, слова, полные скрытого смысла… разве этого было недостаточно, чтобы поведать Марии о его чувствах?

Она притворялась, что не понимает этих знаков, и он был уверен, что это притворство. Она была не так невинна, как хотела, чтобы все считали. И то, что он не был до конца уверен, что творится за этими прекрасными голубыми глазами, лишь добавляло ей очарования.

Он злился, если кто-то другой пытался с ней танцевать; он ясно давал понять, что, пока король нездоров, развлекать королеву — это долг и привилегия дофина.

Мария прекрасно понимала его чувства и была ему благодарна, поскольку эти дни в Абвиле казались ей невыносимо тоскливыми из-за тоски по Чарльзу. Попытки Франциска вовлечь ее в интригу оживляли дни, тем более что она и не собиралась в нее ввязываться, но в то же время было забавно не давать ему этого понять.

Ей нравилось изображать простодушную невинность, словно его намеки пролетали мимо ее ушей. Она ни на мгновение не верила, что чувства дофина были глубоки. Им обоим в это время нужно было возбуждение: ей — потому что она была невестой поневоле, ему — потому что брак, ставший такой трагедией для нее, был трагедией и для него. Она видела, что за беспечной манерой и остроумным легкомыслием скрывается сильное честолюбие. Франциск хотел отомстить Людовику за повторную женитьбу, заведя роман с его женой.

Так она оказалась втянута в интригу, которая ее забавляла, а она отчаянно нуждалась в развлечении.

Луиза разыскала Маргариту. Луиза была в сильной тревоге, Маргарита — в легкой.

— Маргарита, — воскликнула Луиза, — Франциск постоянно с королевой.

— Король нездоров, и долг дофина — заботиться о ней.

— Я хорошо знаю своего сына. Он влюбляется в эту англичанку.

— Она очень красива, — согласилась Маргарита.

— Ты подумала, что из этого может выйти?

— Кое-какие мысли приходили мне в голову.

— Людовик никогда не сможет зачать здорового сына. Но если эти двое станут любовниками… Маргарита, ты можешь сомневаться, каков будет результат? Он будет неизбежен. И она выдаст ребенка за сына Людовика.

— Ты хочешь сказать, что твой внук и мой племянник отнимет трон у своего отца.

— Непризнанный! Это будет трагедия.

— Маман, это плод буйного воображения.

— Это может стать реальностью. Признай это, Маргарита. Франциск, благослови его Господь, силен и мужествен, как и подобает. Он влюблен в королеву, и разве ты можешь сомневаться в чувствах королевы к нему! Она притворяется, что равнодушна. Дорогая моя Маргарита, разве может какая-нибудь женщина остаться равнодушной к Франциску? Говорю тебе, наш любимый рискует потерять трон… не из-за Людовика — бедного немощного старика… а из-за собственных поступков.

— Наш Франциск не дурак, маман.

— Он блистателен, я согласна. Его остроумие сверкает и делает двор веселым местом. Но его чувства сильны, что естественно для всех молодых людей. Стоит королеве поддаться… а как она может не поддаться?.. и мы услышим, что она беременна. Людовик, старый дурак, будет вне себя от радости, и не пройдет и года, как в королевских детских появится маленький дофин. Говорю тебе, мы в опасности… в величайшей опасности.

— Что ты предлагаешь делать, маман? Указать Франциску на опасность?

— Франциск осознает опасность. Он должен. Помнишь, как он всегда искал опасности? Он дерзок — и я не хотела бы видеть его иным, — но дерзость в этом случае может оказаться губительной для его будущего. Я помню, как мальчишкой он выпустил быка во дворах Амбуаза. Он сам его и убил… но он рисковал жизнью и знал это. Он любит риск. Это для него соль жизни. И теперь он готов рискнуть и в этот раз. Я вижу это по его лицу. Я знаю моего Франциска.

— Маман, может, нам поговорить с ним?

— Я не уверена, дочь моя. Он уже не мальчик. Я знаю, что он любит сам принимать решения, и, хотя он выслушает нас учтиво, как и всегда, указав на опасность, мы можем лишь усилить его влечение.

— Мы должны внимательно следить за этой интригой, — пробормотала Маргарита.

— А ты близка к королеве. Ты должна воспользоваться случаем и указать на опасность ей.

Маргарита задумалась. Но нельзя было отрицать, что она тревожилась не меньше матери.

Мария возвращалась с верховой прогулки, и, когда она поднималась в свои покои, Маргарита дала понять, что хочет остаться с ней наедине, и остальные фрейлины были отпущены.

— Моя бедная свояченица не очень счастлива, — начала Маргарита. — Печально, что она так отличается от моего брата. Они не пара. Вы согласны, мадам?

— Они не схожи нравом, но я слышала, что люди разных типов часто привлекают друг друга.

— Бедная Клод! Боюсь, ей неизбежно приходится немного ревновать.

— У нее ревнивый характер?

— Я полагаю, что, как и большинство из нас, она может ревновать, если сочтет, что у нее есть на то причины.

— А у нее есть причины?

— Недавно обретенная прекрасная мачеха, всего на год или два старше ее самой, неизбежно подчеркивает ее собственную нескладность, особенно когда… — Маргарита замялась, и Мария вопросительно подняла брови, — …особенно когда ее муж, кажется, слишком хорошо замечает очарование этой мачехи.

— Вы хотите сказать, что Клод ревнует… из-за меня! — Изумление Марии было явно наигранным, и она хотела, чтобы Маргарита это поняла.

— Франциск так очевидно увлечен вами.

— Так, может, вам стоит поговорить с ним? Могу вас заверить, я не сделала ничего, что могло бы вызвать ревность Клод.

— Он порывист и безрассуден.

— Понимаю. — Мария устремила на Маргариту ясный взгляд. — В таком случае я определенно считаю, что вам следует его предостеречь.

Маргарита положила руку на предплечье Марии.

— Если бы король узнал об этом…

Мария холодно произнесла:

— Могу вас успокоить. В этом деле нет ничего, что, насколько мне известно, могло бы дать королю ни малейшего повода для недовольства.

Она напоминала Маргарите, что она — королева Франции, и не желает далее обсуждать этот вопрос. Но втайне ее это забавляло, потому что она многое узнала об отношениях в этой семье. Луиза Савойская всю жизнь мучилась страхом, что сын Людовика унаследует трон отца. А теперь они зашли так далеко, что поверили, будто она может стать любовницей Франциска и родить ребенка, которого выдаст за сына Людовика.

В ее нынешнем положении было приятно иметь повод для смеха. Франциск так жаждал короны, и все же потребность удовлетворять свои плотские желания была столь сильна, что он был готов рискнуть первым ради второго! А преданные мать и сестра со страхом наблюдали за этим.

Она могла бы сказать им: «Франциск никогда не станет моим любовником. Им может быть лишь один, и он в Англии».

Но знание о плетущихся вокруг нее интригах помогало ей пережить эти тоскливые дни.

Королевский двор пробыл в Абвиле почти две недели, и Людовик начал поправляться. Мария, все еще играя роль сиделки, с тревогой наблюдала за ним, сидя у его ложа.

Он взял ее за руку и сказал:

— Благодаря вашим заботам я начинаю приходить в себя.

— Вы должны быть очень осторожны и не переутомляться, — быстро сказала Мария.

— Не бойтесь. Думаю, через несколько дней мы сможем уехать отсюда, и нашей первой остановкой будет Бове. У меня для вас сюрприз.

Мария широко раскрыла глаза, пытаясь изобразить волнение. Рубин? Бриллиант? Она знала, какими обычно бывают его сюрпризы, и начинала их бояться, потому что ей приходилось изображать энтузиазм, которого она никак не могла почувствовать.

— Мы устроим рыцарский турнир в честь вашей коронации, и я подумал, что вам будет приятно, если мы сделаем его состязанием между страной вашего рождения и вашей новой родиной. Это станет символом дружбы между нами. Люди будут помнить, что не так давно мы сражались друг с другом в настоящей войне. Теперь же мы устроим шуточную битву и посмотрим, кто искуснее в турнирном бою.

— Здесь мало англичан, которые смогли бы достойно себя показать.

— Я знаю, и состязание должно быть честным. Поэтому я подумал, что вам будет приятно, если я напишу вашему брату и попрошу его прислать нескольких из своих самых искусных рыцарей, чтобы бросить вызов нашим. Что я и сделал.

На мгновение она потеряла дар речи. Она спрашивала себя: «Кого пришлет Генрих?»

— Я вижу, что мысль об этом состязании между двумя странами радует вас больше, чем драгоценности. Я доволен.

— Вы очень добры ко мне, — пробормотала Мария.

Он рассмеялся.

— Помните, однако, что вы теперь француженка. Вы должны поддерживать нас, знаете ли.

— Посмотрим, — ответила она.

Они покинули Абвиль и направились в Бове. Пока она ехала рядом с королем, отвечая на приветствия толпы, Мария задавалась вопросом: «Возможно ли это? Пришлет ли Генрих Чарльза?»

Людовик сказал, что просил прислать самых искусных. В таком случае Чарльз должен приехать. Ради чести Англии он должен приехать. Генрих об этом позаботится. И все же, зная о ее чувствах, не сочтет ли Генрих неразумным посылать Чарльза?

Редко она выглядела такой прекрасной, как в тот миг. В ее глазах таилось сдерживаемое волнение, которое не укрылось от Маргариты.

«Королева влюблена? — подумала она. — Неужели все зашло так далеко? О, Франциск, любимый, будь осторожен».

Стоял золотой октябрьский день, когда они въехали в Бове. И когда они подъехали к особняку, где должны были остановиться на ночь, Мария высматривала хоть какой-то знак прибытия английской делегации.

В большом зале был накрыт пир, и она уже заняла свое место за главным столом, когда королю донесли, что английские рыцари прибыли.

— Немедленно введите их, — ответил Людовик. — Мы должны оказать им радушный прием, ибо они прибыли от имени моего доброго брата, короля Англии.

И вот двери распахнулись, и, когда вошли англичане, Мария затаила дыхание от изумления, ибо их вел — что было вполне естественно — Чарльз Брэндон. И вот он подходит к главному столу, его глаза устремлены на короля, и лишь подрагивание мускула на лице выдает, что все его мысли — о молодой женщине, что сидит молча, с пылающими щеками и глазами, сверкающими так, как еще никто во Франции не видел.

Она должна его увидеть. Кто теперь ей поможет? Если бы только леди Гилфорд была с ней! Но Людовик хитро удалил всех ее английских фрейлин, кроме маленькой Анны Болейн, которую он считал слишком юной, чтобы оказывать на нее влияние.

Она не смела довериться никому. Маргарита была подругой — до известного предела, — но лишь до тех пор, пока это не вредило ее брату. И если она скажет Маргарите, что любимый ею человек в Бове и она должна встретиться с ним наедине, Маргарита немедленно заподозрит, что Чарльз может занять место Франциска в той безумной драме, которую они с матерью себе вообразили. Поэтому Маргарита никогда не поможет ей устроить встречу с возлюбленным — более того, ради Франциска она может даже выдать ее Людовику.

Возможно, было бы естественно, если бы она пожелала принять делегацию от двора своего брата. Если они придут к ней, она сможет подать знак Чарльзу, который будет к этому готов.

Так она и поступила, когда англичане во главе с Чарльзом пришли в ее покои. Разумеется, ее французские фрейлины присутствовали. Тем не менее она должна была сделать все, что в ее силах.

Какое счастье было видеть, как он преклоняет перед ней колени, берет ее руку, подносит к губам. Она пыталась передать ему все свои чувства и по пожатию его руки поняла, что он все понял.

— Мне приятно видеть вас здесь, — сказала она.

Он сказал, что ее брат шлет ей нежные послания и что у него есть письма, которые он ей передаст.

— Да… да, — ответила она.

Она должна была принять и остальных, бормотать им любезности. Она должна была сказать им, как она взволнована предстоящим турниром, и что она надеется, они с честью выступят за Англию.

«О, Чарльз, — думала она, — останься рядом».

Он понял. Он был подле нее. Он тихо спросил:

— Вы счастливы?

— А как вы думаете? — ее голос был резким и горьким.

— Вы прекрасны как никогда.

— Я должна увидеть вас наедине, — сказала она. И тут же поспешно добавила: — Вернитесь через пять минут после того, как все уйдут. Я постараюсь остаться одна, если не считать юной Анны Болейн.

Он склонил голову, и она отвернулась, чтобы Норфолк, который был среди прибывших, ничего не заподозрил.

Теперь ей не терпелось, чтобы они ушли, и она боялась, что, если они задержатся еще немного, в ее покои придет король.

Но наконец они ушли, и она отпустила своих фрейлин, сказав, что собирается отдохнуть час, и, чтобы избежать подозрений, оставила при себе маленькую Анну.

Он вернулся, как они и договорились, и она велела маленькой Анне сесть на скамеечку у дверей главных покоев, а сама ввела Чарльза в небольшую смежную комнату. Если кто-то подойдет к двери, Анна должна была сказать, что ее госпожа отдыхает.

Это было опасно, но Мария была готова рисковать. Свидание наедине с Чарльзом стоило любой цены, которую ей пришлось бы заплатить.

Они жадно обнялись.

— Любовь моя, — сказал Чарльз, — я все это время жил мыслями о тебе.

— О, Чарльз! — Она не то смеялась, не то плакала, касаясь пальцами его лица. — Я не могу в это поверить, понимаешь. Все время проверяю, правда ли ты здесь.

Он жадно поцеловал ее.

— Нам нужно быть осторожными, — наконец сказал он. — Ты заметила, как следил за нами Норфолк? Он меня ненавидит.

— К черту Норфолка.

— Согласен, дорогая моя, но он может нам сильно навредить.

— Ты хочешь сказать, он может рассказать Людовику, что я тебя люблю.

— Он может добиться, чтобы меня отослали обратно в Англию.

Это ее отрезвило.

— О, Чарльз, мы должны быть очень осторожны.

— Мне не следовало сюда приходить. Нас могут обнаружить в любую минуту.

— Маленькая Болейн предупредит.

— Этот ребенок нас не защитит. Мария… Мария… что же нам делать?

— Когда Людовик умрет и я стану свободна, я выйду замуж за кого пожелаю. Ты знаешь, за кого.

— Но говорить о смерти короля…

— Это измена, и за нее нас казнят. Тогда мне больше не придется проводить ночи в его постели.

— Тише, Мария. Это было… ужасно?

Ее передернуло.

— Я всю первую ночь не спала, благодаря Бога и всех святых за то, что он старик. Он извинялся за свою одышку, за свою немощь. Мне хотелось крикнуть ему: «Не извиняйтесь, Людовик! За это я готова петь хвалу Господу!»

— И что же…

— Не проси меня говорить об этом. Но с тех пор он болен. Увы, он говорит, что быстро идет на поправку. Все начнется снова. Но это ненадолго, Чарльз. Я чувствую, что это ненадолго. Я уверена в этом, и потому могу терпеть. Ведь у меня есть обещание Генриха, что, когда все закончится, я выйду замуж, за кого мне будет угодно.

— Ты слишком разволновалась.

— Разве я могу с собой совладать? Тот, кого я люблю, здесь, в моих объятиях. Кто бы не разволновался?

— Я не могу оставаться. Можешь не сомневаться, за нами будут следить. Я не доверяю Норфолку.

— Но ты здесь… во Франции. О, это самый счастливый день с тех пор, как я приехала в эту страну. Будь рядом со мной, Чарльз.

— Я буду, пока это в моих силах. Но, дорогая, давай будем осмотрительны… ради будущего.

— Будущего, Чарльз. Я живу ради него.

Они снова крепко обнялись. Затем он выскользнул из маленькой комнаты в главные покои, где сидела маленькая Болейн, и взгляд ее больших темных глаз был полон мечтательных догадок.

Королевская кавалькада теперь двигалась через Пикардию к столице. Людовик уже не страдал так сильно и мог наслаждаться обществом своей невесты. Настроение Марии было переменчивым. Иногда она чувствовала себя мятежной, и бывали моменты, когда она говорила себе, что не вынесет объятий мужа; в другие же она была покорна, ибо после них бедняга всегда казался таким изнуренным. А присутствие Чарльза в свите делало ее безрассудно веселой. Жизнь не была скучной, потому что все это время ей казалось, будто она живет на краю пропасти, ведь с любимым человеком так близко, она боялась, что не сможет и дальше сдерживать свои чувства.

Окружающие замечали в ней перемену. Ее красота стала какой-то особенно трепетной и живой.

«Эта женщина влюблена», — подумала Маргарита, внимательно наблюдая за ней.

И поскольку для Маргариты было немыслимо, чтобы хоть одна женщина осталась равнодушной к Франциску, она, естественно, решила, что Мария влюблена в ее брата.

Так же думал и Франциск, и Луиза. Все они чувствовали, что оказались на пороге взрывоопасной ситуации, гибельной для всех, но неотразимой для Франциска.

Мария стала лучше понимать этих двух женщин, и, осознав причину их опасений, врожденная шаловливость побуждала ее ввести их в заблуждение. В конце концов, они сами первыми выдумали этот миф.

В этом было нечто большее, чем просто шалость; в этом был здравый смысл, потому что, по-видимому, она не смогла скрыть, что влюблена. Никто не мог подумать, что в Людовика, и они не должны были догадаться, что это Чарльз Брэндон. Следовательно, они должны верить, что это Франциск.

Ее манера общения с дофином изменилась; она совершенно открыто показывала, как наслаждается его обществом.

Чем больше нервничали Луиза и Маргарита, тем больше надежд появлялось у Франциска.

А Мария была достаточно развлечена, чтобы втайне посмеиваться, забавляясь за их счет.

Людовик не мог успокоиться, пока Марию не короновали королевой Франции. А поскольку он не хотел въезжать в Париж, пока она не сможет сделать это в статусе коронованной королевы, он торопился с церемонией. Он продолжал почти ежедневно дарить ей какую-нибудь драгоценность и говорил, что очень надеется вернуть здоровье, чтобы стать мужем, которого она заслуживает.

Она отвечала ему — с пылкой правдивостью, — что предпочитает его таким, какой он есть, что он счел очаровательно тактичным. Он обсуждал с ней грядущие празднества, добавляя, что, по его мнению, этот высокий англичанин станет хорошим соперником для дофина.

— С нетерпением жду их поединка, — добавил он. — Я слышал, этот человек — своего рода чемпион при дворе вашего брата.

— Я полагаю, в рыцарском турнире герцог Суффолк уступает лишь моему брату.

Людовик рассмеялся.

— К тому же еще и дипломат, а?

Мария тогда подумала, что французы часто бывают слишком уж тонки; возможно, поэтому ей и доставляло удовольствие водить Маргариту и Луизу за нос.

— Итак, дорогая моя, — сказал Людовик, — я буду вынужден оставить вас в Сен-Дени на несколько дней, потому что мне нужно ехать в Париж. Есть государственные дела, которым я должен уделить внимание. Ваша коронация состоится здесь, а затем последует ваш триумфальный въезд в столицу. Жители Парижа с нетерпением ждут, чтобы приветствовать вас.

— Надеюсь, я им понравлюсь.

— Они полюбят вас, как и все мы. Я сожалею лишь об одном — что должен вас покинуть.

Мария нежно поцеловала его в лоб. Она не хотела, чтобы он увидел облегчение, которое, как она боялась, могло отразиться на ее лице.

Король уехал в Париж, а коронация должна была состояться через несколько дней.

Франциск присоединился к королеве, когда та выехала на прогулку со своей свитой.

— Это единственный способ перемолвиться с вами словом наедине, — пожаловался он.

— Вы обманываетесь. За нами следят и сейчас. Разве вы не знаете, что за нами следят всегда?

— Что за злой рок? Вы приезжаете, чтобы выйти замуж за короля Франции, а ведь этим королем так легко мог бы быть я!

— Вы неосторожны.

— Меня толкает на это ваша красота.

— Вы забываете, что кто-то сейчас напрягает слух, чтобы услышать, что вы мне говорите?

— Уверен, им и напрягаться не нужно. Они должны догадываться. Что еще я мог бы сказать самой прекрасной женщине, которую когда-либо видел?

— От вас можно было бы ожидать, что вы будете верным мужем и будете помнить, что я — жена вашего короля.

— Это было бы слишком многого от меня требовать.

— Не думаю, что королю понравилось бы, знай он, что вы говорите мне такие слова.

— Я не стремлюсь угодить королю.

— Франциск, вы очень безрассудны.

— Вы еще узнаете, что я могу быть и более безрассуден.

— С какой целью?

— Когда я смогу увидеть вас наедине, чтобы все вам объяснить?

— Я слушаю и сейчас.

— Здесь нужны не только слова. Если бы вы пришли в одни покои, которые я знаю…

— Я… пришла в какие-то покои! Не думаю, что я вас правильно расслышала.

— Разумеется, переодевшись. Мы оба будем переодеты. Это можно устроить. Быть инкогнито — это всегда забавно. Вы не согласны?

— У меня не было такого опыта.

— Вас ждет так много восхитительных впечатлений.

— И вы предлагаете себя в наставники?

— Я был бы счастливейшим из смертных, если бы им стал.

Она рассмеялась и замедлила шаг, приблизившись к отставшим фрейлинам.

Франциск был разочарован, но уверен, что добился некоторого успеха. Сопротивление он встретил лишь однажды, и то от бедной, простодушной Франсуазы. Единственная женщина, которая когда-либо ему отказала! Но она была добродетельна; во Франсуазе не было огня.

Как же отличалась от нее эта прекрасная, полная жизни девушка!

В ней была сильная страсть, и он был уверен, что она влюблена.

В соборе Сен-Дени дофин Франциск взял королеву за руку и подвел ее к алтарю. Когда она опустилась на колени на подложенную для этого подушку, из тихого уголка собора за ней наблюдал Людовик. Он не хотел, чтобы люди знали о его присутствии, потому что это был ее день, и он не желал отвлекать внимание от нее.

Глядя на нее, он чувствовал, как глаза его увлажняются. В старости слезы подступали так же легко, как в далекой юности, и он был глубоко тронут ее красотой. Она выглядела такой юной в своих ослепительных одеждах, а эти чудесные волосы, что ниспадали на плечи и которые он так любил перебирать пальцами. Прекраснее королевы во Франции еще не бывало, и он никогда не перестанет сожалеть, что она досталась ему в дни его немощи.

Кардинал де Бри совершал обряд помазания, и она стояла недвижно, как изваяние, пока священное масло лилось ей на голову. Теперь ей в правую руку вложили скипетр, в левую — жезл правосудия, а на палец надели кольцо. Де Бри воздел над ее головой супружескую корону; она казалась слишком массивной для ее хрупкости, и Людовик понадеялся, что от нее не разболится голова.

Церемония коронации подходила к концу, и она двинулась к трону, стоявшему слева от главного алтаря. Дофин должен был подвести ее к нему; и она в своем великолепии, он в своем изяществе — глядя на них, всякий, без сомнения, подумал бы, какая они подходящая пара.

Бедный Франциск! Бедная Мария! Судьба так легко могла бы отдать их друг другу. «Умри я несколько месяцев назад, — размышлял Людовик, — все равно возникла бы нужда в английском браке. Если бы моя бедная Клод не вышла за Франциска, и он был бы свободен…»

Но все было не так. Жизнь не складывалась так гладко. И теперь эта прекрасная юная девушка была его женой, а бедная, нескладная Клод досталась Франциску.

Людовик пожал плечами. В старости понимаешь, что любая слава, любая скорбь со временем проходит. Со временем, да. Ибо время — вечный победитель.

Запели мессу, и Франциск встал за троном, чтобы поддерживать тяжелую корону над головой королевы, облегчая ее бремя.

А после, под звуки труб, процессия в сопровождении первых вельмож и дам Франции покинула собор.

В королевских покоях Людовик обнял свою королеву.

— Теперь вы истинная королева Франции, дорогая моя, — сказал он. — И мне доставило огромное удовольствие присутствовать на вашей коронации.

— Это была впечатляющая церемония, и, надеюсь, я сделала все, что от меня ожидалось.

— Вы держались с совершенным самообладанием, как и всегда.

На мгновение ее тронула его гордость, и ей стало стыдно за то, сколько раз она желала ему смерти. Она по-прежнему желала этого, но ей было жаль, что так должно быть. В этот миг ей захотелось броситься перед ним на колени и умолять понять причину ее желаний. Ей хотелось объяснить: «Дело не в вас лично, Людовик, ведь вы не показали мне ничего, кроме добра. Просто меня принудили к браку, когда я люблю другого, и я не могу жить без надежды однажды обрести свободу».

Она знала, что он проницателен, и часто задавалась вопросом, не понимает ли он больше, чем показывает. Заметил ли он перемену в ней после прибытия английской делегации? Другие заметили — Маргарита, например. Маргарита была умна, но, как и у большинства людей, у нее было слепое пятно, и касалось оно ее брата. Она думала, что любая женщина должна быть влюблена в него и готова последовать за ним, лишь только он поманит. А он, безусловно, манил Марию.

Жизнь была слишком сложна, а ее желания — просты. Она знала, чего хочет — мало кто это знает, — а когда знаешь так определенно, можно проложить к цели прямой путь. Она была уверена в этом так же, как в том, что жива: однажды она выйдет замуж за Чарльза, потому что Людовик рано или поздно умрет, а когда это случится, у нее будет разрешение брата выйти замуж, за кого ей будет угодно. Именно это знание и помогало ей пережить эти дни.

Ей хотелось бы объяснить все это доброму, усталому старику, но, конечно, это было невозможно. Людовик был терпим и снисходителен, но не до такой степени, чтобы принять подобное положение вещей.

Когда они удалились в спальню, она сказала:

— Я так устала сегодня.

— Дорогая моя, — ответил он, поглаживая ее длинные золотые локоны, — для вас это был изнурительный день.

Она легла и закрыла глаза, притворившись спящей. Он наклонился, нежно поцеловал ее в лоб и лег рядом.

Возможно, он испытал облегчение, ибо тоже очень устал. Он уснул почти мгновенно. Она — нет. Она лежала, дыша как можно тише, пытаясь мысленно перенестись в будущее и напоминая себе, что каждый прошедший час приближает ее к заветному желанию.

А утром Людовик уехал в Париж. Он хотел быть там, чтобы встретить ее, когда она совершит свой торжественный въезд в его столицу.

Грандиозная процессия двигалась к Парижу. Ее возглавлял отряд швейцарских лучников, герольды Франции и Англии и пэры Франции. За ними следовали сами вельможи во главе с принцами крови, и каждый, казалось, старался превзойти всех остальных великолепием своего выезда.

Сама Мария ехала в паланкине. Она была одета в парчу, на голове ее сияла корона, а волосы, распущенные по плечам, делали ее похожей на королеву фей. Рядом с паланкином на великолепном коне, сам сверкая драгоценностями, ехал дофин.

Он легко болтал с ней, но за его словами сквозила неутоленная страсть. Он говорил ей, что ни одна королева, ни одна женщина в мире не сравнится с ней, а она благосклонно слушала, все время гадая, увидит ли она Чарльза на пиру и сможет ли устроить так, чтобы он сидел рядом.

— С тех пор как вы приехали во Францию, вы стали еще прекраснее, — сказал он. — Я спрашиваю себя, отчего бы это.

Она рассеянно улыбнулась, и он продолжил:

— Думаю, я знаю. Вы стали счастливее во Франции, чем были по приезде.

— Возможно, и так.

— И это благодаря кому-то из нас… или одному из нас?

Она улыбнулась толпе, выкрикивавшей ей приветствия.

— Когда мы будем в Париже, — продолжал Франциск, — нам будет легче встречаться.

— В Париже? — лениво повторила она.

— Вот увидите.

— Посмотрим, — повторила она, и дофин остался доволен.

Они достигли ворот Сен-Дени, над которыми была устроена живая картина, и остановились, чтобы полюбоваться ею. Она изображала корабль с матросами, которые пели приветствие прекрасной королеве.

Это была первая из живых картин и так называемых мистерий; они были устроены в нескольких местах города, и у каждой из них кавалькада должна была останавливаться, пока королеве пели хвалу. Таким образом, путь до Нотр-Дама прерывался множеством остановок, и когда они достигли собора, где Марию встретили и где она отстояла службу в свою честь, она начала чувствовать усталость, потому что было уже почти шесть часов. Но долгий день еще далеко не закончился. Ей предстояло ужинать во дворце Сите, но делать это нужно было публично, и во время трапезы она будет в центре внимания. Она не смела показать, как изнурена. Она должна была продолжать улыбаться. И все это время она была настороже, потому что знала: где-то в толпе, уставившейся на нее, был Чарльз Брэндон, и она непременно увидит его на рыцарском турнире, который состоится через несколько дней в честь ее коронации.

Дофин неизменно был рядом; он непрестанно шептал ей что-то, ожидая того ободрения, которого так искал и которое, он был уверен, скоро получит.

Людовик разместился в отеле де Турнель, чтобы, по его словам, все внимание было сосредоточено на королеве. Мария гадала, не рад ли он избежать церемоний. В Турнеле он будет отдыхать в своих покоях, есть простую, специально для него приготовленную пищу и рано ложиться спать, чтобы, когда она к нему присоединится, быть готовым, как он говорил и чего она так страшилась, стать ей добрым мужем.

А пока у нее была передышка, и она старалась забыть о том, что ждет ее в будущем. Эту ночь она проведет одна.

В большом зале дворца Сите Мария заняла свое место на мраморной плите, с которой оглашались прокламации. Зал — двести двадцать два фута в длину — был увешан богатыми гобеленами, а вдоль стен стояли изваяния королей Франции, от Фарамонда, того самого рыцаря Круглого стола, который, как говорили, был первым королем Франции и правил в пятом веке, до самого Людовика XII.

Свиту Марии возглавляли Клод и Маргарита, и она ощущала их пристальные взгляды, особенно когда рядом оказывался Франциск. Ей было жаль бедную Клод, и хотелось сказать ей, что бояться нечего и что она сама не намерена становиться любовницей Франциска. Не то чтобы это помешало ему дать бедняжке повод для ревности.

«Как же все будет иначе, когда мы с Чарльзом поженимся!» — вздохнула Мария.

Она была благодарна судьбе за свое доброе здравие в тот день, ибо это было долгое и утомительное испытание. И когда она сидела в этом великолепном зале, она внезапно увидела среди пирующих английскую делегацию, а с ними — Чарльза.

Через весь зал их глаза встретились, посылая друг другу весточки любви и тоски.

Мария больше не чувствовала усталости. Никто, не видевший дневных торжеств, не догадался бы, что она была их центром. Она была весела, свежа и вся сияла.

Многие, глядя на нее, говорили себе: «Королева влюблена». А поскольку дофин никогда не отходил от нее далеко, и поскольку он тоже не мог скрыть своих чувств, пошел шепоток, что назревает щекотливая неловкость.

— Следите за дофином и королевой! — проносилось шепотом по залу.

Смерть короля

В парке отеля де Турнель возвели высокий помост, а на нем установили ложе, ибо подагра снова мучила короля, и он был слишком нездоров, чтобы долго сидеть в одном положении. И все же он должен был присутствовать на этом событии, потому что англичане прибыли специально, чтобы помериться силами в рыцарском турнире с французскими чемпионами, и возбужденный парижский люд уже толпился на улице Сент-Антуан, примыкавшей к парку Турнель, где были устроены ристалища.

Стоял сильный шум — люди заключали пари, кто станет победителем. Слава английского герцога Суффолка уже облетела всех, и считалось, что он бросит вызов самому дофину.

Народ ликовал, будучи уверен в исходе, ибо не верил, что на свете есть англичанин, способный соперничать с дофином.

Звуки труб возвестили о прибытии королевской процессии, и король, выглядевший очень больным, с большим трудом взошел на помост. Было приятно видеть, как заботлива прелестная юная королева со своим мужем. Ее сопровождали самые знатные дамы, и какой же разительный контраст она составляла с бедной, невзрачной Клод. Маргарита, сестра дофина, была настоящей красавицей, но именно королева, с ее чудесными золотыми волосами и ярким румянцем, привлекала всеобщее внимание.

Людовик лежал на своем ложе, довольно блекло улыбаясь и отвечая на приветствия своего народа. Те, кто был постарше, с унынием взирали на больной вид «отца народа», вспоминая, что он был для них добрым королем и жизнь во Франции при его правлении стала лучше. Молодежь же не могла отвести глаз от Франциска, который был всеобщим кумиром.

Некоторые изучали стройную, но соблазнительную фигуру королевы. Было еще слишком рано, чтобы заметить признаки беременности, но вполне возможно, что она уже была в положении. Тогда блистательный Франциск никогда не взойдет на трон. Ситуация была интригующей, и оттого интерес народа к королевской семье был еще сильнее обычного.

Людовику хотелось закрыть глаза. Крики толпы, рев труб утомляли его. Чего бы он только не отдал за тихие покои, за задернутые портьеры, за уют своей постели… за сон.

Но он должен был присутствовать на этом событии, а потому находил удовольствие в том, чтобы наблюдать за волнением своей королевы.

Он начинал понимать, что ему еще многое предстоит о ней узнать. Он на самом деле не знал свою Марию. Она была застенчива и робка, как и следовало ожидать от девственницы, и такой и оставалась. Он думал, что со временем сможет пробудить в ней страсть, ибо чувствовал, что страсть в ней есть — скрытая, неразбуженная. Однако в последнее время он заметил в ней перемену. Появилось сдерживаемое волнение, и она казалась совсем другой девушкой, не той, что он знал в первые дни их брака.

Он не мог не заметить жадных взглядов Франциска, которые слишком часто останавливались на ней. Неужели? Он бы не удивился, если бы это было так, и не мог бы винить Марию. Он знал репутацию Франциска. Но Франциск не был бы так глуп. Здоровяк мог волочиться за кем угодно и где угодно, но он не был бы таким дураком, чтобы заводить роман с королевой.

И все же… перемена была.

Теперь на арену выезжала английская делегация во главе со своими чемпионами, герцогом Суффолком и маркизом Дорсетом. Суффолк был статным мужчиной — таким же высоким, как Франциск, но шире в плечах. Увидеть этих двоих вместе стоило небольшого неудобства.

Королева сцепила руки и наблюдала за всадниками, которые, проезжая мимо королевской ложи, кланялись в седлах, и плюмажи на их шлемах касались при этом шей коней.

Ее взор был прикован к герцогу Суффолку. Король заметил, как ее глаза следят за ним по всей арене.

Теперь настала очередь французов, которым был брошен вызов, и они выехали во главе с дофином.

«Быть таким молодым! — подумал Людовик. — Слышать восторженные крики толпы и знать, что это потому, что ты молод и силен, лихой, безрассудный герой». Франциску, без сомнения, еще предстояли свои испытания, но Людовик многое бы отдал, чтобы в тот день быть на месте этого человека в сверкающих доспехах.

И королева — ей рукоплескали вместе со всеми. Странно, что ее глаза не следили за французскими рыцарями так, как за английскими.

«Она надеется, что ее соотечественники выиграют первенство», — снисходительно подумал Людовик. — «Это естественно».

И все же, если бы ее привлекал Франциск, она должна была бы восхищаться им еще больше в такой роли, какую он сейчас играл.

Если, конечно, она не проявляла осторожность. Но осторожность никак не вязалась с Марией.

«Она молода и невинна», — подумал он. — «Она не замечает Франциска и, как ребенок, хочет, чтобы победили ее соотечественники».

Толпа громко рукоплескала. Приходилось признать, что англичане были очень искусны, и даже Франциск не мог вполне сравниться с высоким англичанином, который сражался на турнире так, словно был вдохновлен свыше.

Королева подалась вперед, наблюдая, и румянец на ее щеках стал ярче.

«Из всех зрелищ, что я для нее устраивал, — подумал Людовик, почти не сводя с нее глаз, — ни одно не доставило ей такого удовольствия, как это».

Она затаила дыхание от азарта поединка. Однажды, когда показалось, что высокого англичанина вот-вот сбросят с коня, она зажмурилась и содрогнулась. Но все обошлось — это был лишь обманный маневр, и он снова одержал победу.

Было неизбежно, что герцог Суффолк бросит вызов дофину, и когда эти двое сошлись в поединке, Мария была явно встревожена.

Действительно, атмосфера напряжения царила не только на королевском помосте, но и во всей толпе, потому что тысячи французов хотели видеть победу дофина.

Людовик наблюдал за матерью и сестрой дофина и видел, как они вытягивают шеи, видел их тревогу, которая была не сильнее тревоги королевы.

Людовик сардонически подумал о тех годах, когда Луиза страдала каждый раз, как его покойная жена обещала подарить наследника трону Французскому. Сколько же тревог вынесли эти честолюбивые женщины из-за Здоровяка, и до сих пор выносят. Он не мог и в игре поучаствовать, чтобы они не устроили из этого драму.

Раздался внезапный ропот ужаса. Мария вскочила на ноги, а Маргарита и Луиза в смятении уставились на арену.

Людовик пожалел, что его глаза уже не так зорки.

— Что случилось? — потребовал он, и на несколько секунд окружающие забыли о нем, забыли, что это говорит король, так они были поглощены происходящим на арене.

— Франциск, — воскликнула Луиза. — Сын мой… мой сын!

Франциск был ранен в руку, и это стало ударом по надеждам французов. Суффолк становился чемпионом, и почести доставались англичанам. Таков был итог первого дня турнира. Но впереди были и другие.

На последовавшем пиру Франциск появился с перевязанной рукой. Он с сожалением признался, что не сможет держать копье, а значит, выбывает из турнира.

Он беседовал с королевой, пока они ужинали в большом зале.

— Ваш англичанин застал меня врасплох, — сказал он ей.

— Разве не этого следовало от него ожидать?

— Значит, вы благоволите к англичанам?

— Не забывайте, я прожила среди них всю жизнь, за исключением последних нескольких недель.

— Какая досада! Я-то думал, вы уже стали одной из нас. — Он наклонился к ней. — Я сам виноват. Я думал о вас, когда должен был сосредоточиться на противнике.

— Признайтесь, — парировала она, — ваш противник оказался вам не по зубам.

— Нет, я еще вызову его на поединок и одолею.

— Полагаю, именно его назовут победителем этого турнира.

— Не его мастерство, а моя преданность вам принесла ему эту победу.

— Не слишком убедительное оправдание! Вы вышли побеждать и обнаружили, что он сильнее.

— Вы так горячо его хвалите. Я начинаю ревновать к этому человеку… Суффолк, кажется?

— Чарльз Брэндон, — медленно произнесла она, смакуя каждый слог, — герцог Суффолк.

— Я слышал, он тот еще авантюрист. Знаете, он пытался жениться на эрцгерцогине Маргарите. Император пресек эту игру.

— Не думаю, что в той игре он был так же искусен, как сегодня на ристалище.

— Я открою вам секрет, — сказал Франциск. — Месье Суффолк не будет объявлен чемпионом.

— Откуда у вас такая уверенность, месье дофин?

— Потому что я должен отомстить за это. — Он коснулся своей перевязанной руки.

— Но как, если вы не можете держать копье? И если вы не смогли одолеть его до ранения, на что вы надеетесь теперь?

— Мадам, вы слишком торжествуете. У меня на службе есть один немец. Он даже выше меня и самый сильный человек во Франции. Он непобедим. Я собираюсь выставить его против месье Суффолка, и он вышибет этого молодца из седла. Вот увидите. Завтра он будет лечить не только окровавленную руку.

Мария отвернулась. Она боялась, что Франциск в своей жажде мести причинит Чарльзу какой-нибудь вред.

Королева провела бессонную ночь, и ее беспокойство разбудило короля.

— Что вас тревожит, любовь моя? — спросил он.

— Со мной все в порядке, — ответила она.

— И все же вы не спите. Возможно, вы слишком устали. Это был изнурительный день.

— А завтра будет еще один. Людовик, я слышала, что на турнир выйдет некий немец, которого еще никто не побеждал. Это правда?

— О, я знаю этого человека. Один из слуг дофина, здоровенный детина. Я видел, как он вышибает людей из седел, словно мешки с зерном. Да, это правда, никто не может устоять против него.

— Значит, он — чемпион Франции?

— Любовь моя, он не дворянин, поэтому мы нечасто видим его на турнирах.

— Тогда он не должен завтра участвовать.

— Ха, — сказал Людовик. — Ваши англичане слишком хороши. Нам приходится бросать в бой все, что у нас есть, в надежде одолеть их.

— Но так не должно быть.

— Как вы горячитесь! Уверяю вас, зрелище будет отменное.

Она выдавала себя, она это знала. Нужно молчать. «С Чарльзом ничего не случится, — уверяла она себя. — Чарльз непобедим. Он всегда мог бы одолеть даже Генриха, если бы попытался».

И все же ей было страшно, и, когда она уснула, ей снились несчастья. Она не знала, какие именно, но, проснувшись, чувствовала, что беда нависла над ней.

Франциск сидел на помосте вместе с королевской семьей — теперь он был зрителем, а не участником. Он с нетерпением ждал момента, когда немец выедет на арену, чтобы бросить вызов герцогу Суффолку от имени Франции.

Франциск был немного угрюм. Так редко случалось, чтобы он не был героем подобных событий. Этот англичанин оказался проворнее. Правда, он думал о Марии, жаждал блеснуть в ее глазах, красовался на ристалище, а не думал головой, и англичанин воспользовался случаем и вывел его из строя.

Жалкое зрелище для дофина! Он разочаровал всех — свою мать, сестру, народ — и больше всего самого себя.

Мария? В Марии он не был уверен.

Он посмотрел на нее и поймал взгляд Клод. Она смотрела на него с нежной материнской любовью, пытаясь сказать, что ей все равно, чемпион он или нет, ее чувства к нему не изменятся. Она сама настояла на том, чтобы перевязать ему рану.

Было уныло чувствовать обожание той, что нагоняла на него скуку, и в то же время не быть уверенным в той, которую он жаждал сделать своей любовницей.

Не слишком благоприятный день для Франциска.

Мария подалась вперед на своем сиденье. А вот и немец. Какая мощь! Какая сила! Он непобедим. У англичанина не будет ни единого шанса.

Толпа затихла. Словно два гиганта сошлись в поединке, и бледное ноябрьское солнце коснулось их доспехов, когда они поехали навстречу друг другу.

Все напряженно следили за ними, за исключением двух человек на королевском помосте — одним из них был король, другим — дофин. И они не могли отвести глаз от королевы, которая сидела прямо, бледная и напряженная, сцепив руки на коленях. Она была так поглощена этими двумя сверкающими фигурами, что совершенно не замечала, что глаза и короля, и дофина устремлены на нее и что она выдает себя с головой.

Чувства Людовика были смешанными, и давно уже они не волновали его так глубоко. Скорбь, сожаление и жалость — к ней и к себе — терзали его. Значит, она любит этого англичанина, и, будучи пылкой во всем, не могла скрыть эту любовь. Вот почему она так изменилась с тех пор, как при дворе появилась английская делегация. Это было очевидно. Как он мог быть так слеп и не видеть этого раньше?

В его памяти всплыли картины их ночей. «Бедное дитя», — подумал он. Будучи пылкой в любви и пылкой в ненависти, она будет глубоко страдать. Неужели она меня ненавидела? Больной старик — мерзкий, отвратительный. А все ее мысли — о том светловолосом гиганте!

Это была трагедия, что выпадала на долю большинства особ королевской крови; они страдали, но учились смирению. Он вспомнил свой первый брак, с Жанной Французской. Тогда он был молодым человеком. Но он не мог сравнить отвращение, которое испытывал к своей невесте, со страданиями Марии Тюдор.

Она сжала кулаки и, тяжело дыша, слегка подалась вперед. «Моя бедная малышка, — подумал он. — Если бы ты сейчас встала и закричала: „Я люблю Суффолка!“, ты не сказала бы мне яснее, что у тебя на уме. Мне пора умереть».

И никогда он не любил ее так нежно, как в это мгновение.

Лицо Франциска окаменело. Он тоже прочел ее тайну. Он был зол, ибо никогда она не казалась ему более желанной, чем сейчас, когда он узнал, что она влюблена в другого. Она никогда не принимала его ухаживания всерьез, а лишь водила его за нос, как и старого Людовика.

Побежден в поединке! Побежден в любви! И, возможно, королева беременна ребенком, который отнимет у него трон. Никогда еще дела дофина не были так плохи.

— Честью дворянина клянусь, — пробормотал он, — что, если она понесет от Суффолка! Вот уж будет история. Если бы мой собственный сын отнял у меня мои права — это одно, но чтобы это был английский бастард!

Старого дурака Людовика, что пускает слюни на красивую девчонку, нужно заставить понять всю серьезность нависшей угрозы.

А пока Суффолк должен быть повержен на арене.

Но этому не суждено было случиться. Суффолк был словно вдохновлен свыше. Никогда в жизни он не сражался на турнире так, как в тот день в парке отеля де Турнель, и даже самые пристрастные судьи должны были объявить его победителем.

Королева вскочила; она радостно всплеснула руками. Ей не терпелось поприветствовать чемпиона. И все это время за ней наблюдали печальные глаза короля и хмурый взгляд дофина.

Франциск был в покоях короля, и они были одни.

Дофин был явно не в своей тарелке, и Людовик проницательно догадался, зачем тот к нему пришел. Намекнуть было нелегко — ведь сказать прямо то, что было у него на уме, он бы не осмелился, — и все же ему нужно было донести до Людовика всю опасность этого щекотливого положения.

— Как рука? — спросил король.

— Почти зажила, сир.

— У вас здоровая кровь.

— К несчастью, это случилось в самом начале турнира, сир. Я сожалею, что лишился удовольствия выбить англичанина из седла.

— Ах, мой здоровяк Франциск, он оказался нам не по зубам, признаем это.

— Английский стиль, сир, менее изящен, чем наш.

— Зато более действенен.

Франциск помедлил и затем сказал:

— Англичанам — и в особенности герцогу Суффолку — кажется, оказывают при нашем дворе чрезмерное благоволение.

— Необходимо развлекать наших гостей.

— Верно, сир. И все же, мне кажется, некоторые придворные были бы рады видеть, как англичане возвращаются в свою страну.

— Королеве в радость принимать своих соотечественников.

— У нее было для этого много возможностей, сир.

Дальше он не осмелился зайти. «Он, конечно, прав», — размышлял Людовик. Нельзя позволять этому молодцу приходить и уходить, когда ему вздумается. Это слишком большой соблазн для королевы. Он не хотел неприятностей.

— Двор скоро переезжает в Сен-Жермен, — тихо сказал Людовик. — Мы не рассчитываем, что англичане последуют за нами.

«Бедное дитя, — думал он. — Но так будет лучше».

Чарльз уехал в Англию, и возможности поговорить наедине так и не представилось. Мария была в отчаянии и отчаянно пыталась это скрыть.

«Когда я снова увижу моего Чарльза?» — спрашивала она себя и не могла найти утешительного ответа.

Дофин, казалось, втайне забавлялся; он возобновил свои ухаживания, которые, как она теперь вспомнила, на время прекратились. Чарльз возвращался домой, овеянный славой. Генрих будет им доволен. Она представляла, как они сидят вместе и говорят о ней.

«Чего бы я только не отдала, чтобы сидеть между ними в Гринвичском дворце, как бывало!»

Король подошел к ней и вложил ей в руки лютню.

— Сыграй для меня, — сказал он. — У меня настроение для нежной музыки.

И она заиграла те песни, что играла для Генриха, а король, глядя на нее, разделял ее печаль. Ее золотые локоны были убраны с лица лентой, усыпанной жемчугом, но спадали на плечи; ее платье из лилового бархата было спереди вырезано, открывая нижнюю юбку из янтарного атласа, украшенную золотой бахромой, а на ее белой шее было жемчужное ожерелье.

«Это безумие, — подумал король. — Она должна забыть Англию и своего англичанина. Теперь она королева Франции — гордая судьба, которой должен быть доволен всякий. Если бы они смогли зачать ребенка, она была бы счастлива».

Ребенка? Почему бы и нет? Он был не так уж стар, а в хорошие дни чувствовал себя почти молодым.

Он любил ее; он не видел причин, почему бы им не жить в согласии. Если появится маленький дофин, она будет так заботиться о мальчике, что, возможно, полюбит и его отца.

Он подошел к ней и положил руку ей на плечо. Лютня умолкла.

— Мне хорошо, когда я смотрю на вас, — сказал он. — Я снова чувствую себя молодым.

Она попыталась подавить пробежавшую по телу дрожь, и ей это почти удалось.

Он жалел ее, но сказал себе, что должен ожесточить свое сердце. Она его жена; он дал ей корону Франции, а взамен она должна подарить ему дофина.

Людовик отказывался мириться с возрастом. В Сен-Жермене он охотился со своим прежним пылом. Королева выезжала с ним верхом, и он был рядом с ней на пирах. Он ел изысканные блюда, отказался от своего вареного мяса и даже время от времени позволял себе лишний кубок. А когда удалялся с королевой, то уверял себя, что молодая жена и его сделала молодым.

От прежнего старика не осталось и следа.

Он знал, что дофин с матерью и сестрой угрюмо наблюдают за ним; в душе он посмеивался над их смятением.

Самая прекрасная девушка при дворе была его королевой, и в нем было достаточно мужества, чтобы радоваться ей.

Двор вернулся во дворец Турнель, чтобы отпраздновать Рождество и Новый год.

Королева была лихорадочно весела. Если король хочет доказать, что он не старик, пусть так. Он должен присоединиться к ее веселью, и она покажет им, как празднуют Рождество и Новый год при дворе ее брата.

Погода стала ужасно холодной; на улицах лежал глубокий снег, и пронизывающие ветры гуляли по дворцу. Казалось, погода никак не влияла на королеву. С каждым днем ее настроение становилось все более необузданно-веселым.

«Вот какой она и должна быть, — говорил себе Людовик. — Она излечивается от своей влюбленности в англичанина. Она готова наслаждаться своим новым положением; это славная участь — быть королевой Франции, даже если в придачу к ней идет старик».

Когда Людовик был с ней, он изо всех сил старался быть веселым; он постоянно пытался доказать, что вернул себе здоровье и силы. Он хотел, чтобы лукавые догадки на лице дофина стали уверенностью. Он хотел обрушить надежды Луизы в пропасть. Он использовал все доступные средства, чтобы придать своему старому телу видимость молодости.

Он открыл рождественские празднества с королевой подле себя; он танцевал с ней, ужинал с ней, и именно его остроумие вызывало ее смех.

Что до нее, то она казалась неутомимой; словно она танцевала какой-то дикий танец и околдовала короля, заставив его разделить его с ней.

В канун Нового года ее веселье, казалось, достигло апогея. Король не отходил от нее ни на шаг.

Когда она поднялась, чтобы танцевать, она протянула ему руки, и Франциск, наблюдавший за ними с матерью и сестрой, никогда еще не чувствовал, что его надежды так малы.

— Она ведьма, — прошипела Луиза. — Она вдохнула в него новую жизнь. Он выглядит на десять лет моложе, чем до свадьбы. Он никогда не был так одурманен Анной, как этой девчонкой, а ведь Анна вила из него веревки.

— О, матушка, — вздохнула Маргарита, — кто бы мог подумать, что до этого дойдет? Каждую ночь она в его постели. Исход может быть только один.

— Все наши надежды… все наши планы… — простонала Луиза.

— И это в тот миг, — пробормотал Франциск, — когда корона, казалось, вот-вот окажется на моей голове!

Троица была в отчаянии.

Королева знала об этом. Каждый раз, когда она встречалась взглядом с кем-то из этой семьи, в ее глазах вспыхивали озорные искорки. И все же за ее весельем скрывалась какая-то задумчивость, настороженность.

В бальном зале стояла невыносимая жара, а снаружи — мороз.

Они танцевали и поздно удалились в свои покои. Королева лежала в своей королевской постели, ликуя. Этой ночью любовных утех не будет. Он слишком болен. Он не мог притворяться перед ней так же легко, как перед другими.

Она утешила его.

— Мой бедный Людовик, вы так устали. Вы будете спать. Я буду рядом с вами… вот так… и когда вы отдохнете, вам снова станет хорошо.

Она склонилась над ним, и он, глядя на ее круглое молодое лицо, жаждал ее приласкать; но она была права, он слишком устал.

И он лежал неподвижно, а она — рядом, не разжимая пальцев, сцепленных с его.

И она думала: «Теперь это ненадолго. Что-то мне подсказывает».

Ей было жаль, и все же она ликовала. Ей хотелось броситься в его объятия и просить прощения. Ей хотелось сказать: «Я желаю вам смерти, Людовик, и ненавижу себя за это, но не могу избавиться от этого желания».

Она долго не могла уснуть. Она все думала о раскаленном бальном зале, и ей казалось, она все еще слышит звуки музыки, смешивающиеся с воем ветра за окном. Лица мелькали в ее сознании. Франциск, худой и алчный… алчущий ее тела, наполовину любящий, наполовину ненавидящий ее после того турнира, где Чарльз его одолел. Луиза, настороженная и испуганная, ее взгляды, что скользили по всему ее телу, полные боязливых догадок. И Маргарита, так тревожащаяся, чтобы путь ее брата к трону не был прегражден. Король… чей дух жаждал большей любовной пылкости, чем могло позволить его тело.

Она думала о Чарльзе на арене — об ужасном миге, когда ей показалось, что немец вышибет его из седла и, возможно, ранит. Затем она вспомнила его — победителя, получающего приз из ее рук.

Сколько еще? Сколько? — спрашивала она себя.

Ответа не пришлось ждать долго.

Она никогда не забудет то утро Нового года, когда зимний свет просочился в опочивальню и упал на серое лицо мужчины в постели. Она склонилась над ним с глубоким состраданием и произнесла:

— Людовик… вам сегодня очень дурно?

Он не ответил. Он даже не понял, что это говорила его прекрасная королева.

И тогда она осознала, что день, о котором она молилась и которого так ждала, настал.

Дверца клетки открывалась. Скоро она будет свободна.

И все же, глядя на это иссохшее лицо, на пустые, невидящие глаза, она смогла лишь прошептать:

— Какая жалость!

Беременна ли королева?

Облаченная во все белое, Мария в одиночестве сидела в своих покоях в отеле Клюни, известных как la chambre de la reine blanche. Здесь, по обычаю, ей предстояло провести шесть недель в трауре по мужу.

Мария была рада возможности вот так уединиться. Ее муж был мертв, но она знала, что еще не свободна для нового брака и что ее выбор, возможно, встретит сопротивление не только со стороны Англии, но и Франции. Она уже поняла, что англичане и французы будут спорить из-за ее приданого, драгоценностей и всех тех дорогостоящих атрибутов, которыми они сочли необходимым осыпать ее, прежде чем сделать королевой Франции. Битва еще не была окончена, а потому было приятно укрыться от двора и побыть наедине с несколькими фрейлинами: целых шесть недель, чтобы обдумать новую жизнь, что ждала впереди, и составить план, как не дать вновь лишить себя заветного желания.

Отель Клюни располагался на улице Матюрен и когда-то служил домом для клюнийских монахов. Он был мал по сравнению с Турнелем, но ее покои были вполне просторны. Мрачно убранные для траура и освещенные лишь восковыми свечами, они давали ей ощущение отрешенности от мира. В такой уединенной обстановке она могла ясно мыслить.

Как ни странно, она действительно скорбела о Людовике, ибо не могла забыть его мягкости и многочисленных проявлений доброты. И несмотря на облегчение, она испытывала легкую грусть оттого, что так жаждала его смерти. Так что, ликуя от обретенной свободы, она была немного печальна. И теперь, когда он был мертв, она знала, что опасность еще не миновала.

Это стало ей ясно во время встречи с Франциском. Хотя она и была отстранена от двора, близким родственникам было позволено ее навещать, и, конечно же, в их число входил и Франциск.

Они стояли друг против друга, и ни один не мог подавить волнения, что горело под маской скорби, которую, по требованию приличий, они должны были являть миру. Его будущее, как и ее, висело на волоске, ибо станет он королем Франции или нет, решится через несколько недель. Возможно, она уже сейчас могла сказать ему ответ.

— Моя дорогая belle-mère, — прошептал он, используя это обращение, которое всегда произносил с нежностью и намеком на забавную нелепость того, что столь юная и прекрасная особа состоит с ним в подобном родстве.. — Это печальные дни для вас, и я с нетерпением ждал возможности прийти и сказать, что думаю о вас каждый час.

Улыбка тронула ее губы. «Еще бы! — подумала она. — Ведь от меня зависит, будешь ли ты через несколько коротких недель коронован как король Франции».

— Вы всегда были так внимательны, — пробормотала она.

— Надеюсь, вы в добром здравии?.. — Его взгляд скользнул по ее фигуре.

— В превосходном здравии, — ответила она.

— И недомоганий никаких нет?

— Я чувствую себя так хорошо, как только можно ожидать… в данных обстоятельствах.

Она увидела, как в его глазах вспыхнула тревога, и ее едва не разобрал смех. «Так тебе и надо, Франциск, — подумала она. — Не ты ли выставил здоровенного немца в надежде выбить Чарльза из седла? Ты мог бы причинить ему вред… если бы он не был настолько лучше твоего немца».

— В данных обстоятельствах?.. — начал он.

— Вы забыли, что я недавно овдовела?

Его облегчение было явным. Куда девалась его былая утонченность? В своей тревоге он ее растерял.

— Я боялся, что здоровье короля неуклонно ухудшалось в недели перед его смертью.

— И все же бывали времена, когда он был так весел… почти как юноша. Право же, незадолго до смерти…

Франциск сжал кулаки. Ему до смерти хотелось спросить ее прямо: «Вы беременны?» Но это было бы неприлично, и если бы он только смог унять свое нетерпение на несколько недель, то все бы узнал.

Он ушел от нее, так и не прояснив для себя этот важный вопрос.

Луиза и Маргарита обняли Франциска, когда он пришел к ним прямо из отеля Клюни.

Луиза пытливо заглянула ему в лицо.

— Ты что-нибудь выяснил?

Франциск удрученно покачал головой.

— Она может еще и сама не знать, — предположила Маргарита.

— Но если бы уже были признаки, она бы тебе непременно сказала! — возразила Луиза.

— Она бы с радостью об этом объявила, — задумчиво произнесла Маргарита. — Она была бы так горда стать матерью короля Франции.

Луиза закрыла лицо руками.

— Не говори так. — Она содрогнулась. — Если это правда, я, кажется, умру от тоски.

Франциск подошел к матери и обнял ее за плечи. Она одарила его улыбкой, предназначенной для него одного.

— Дорогая, мы все равно будем вместе, — сказал он.

— И пока в мире есть ты, мой король, у меня будет причина жить. Но чтобы другой получил то, что принадлежит тебе! Думаю, я была бы готова задушить это отродье при рождении.

— Сомневаюсь, что тебе позволили бы присутствовать при родах, — мрачно возразила Маргарита.

— Ты не должна отчаиваться, — сказал Франциск. — Не думаю, что Людовик был на это способен.

Маргарита пристально посмотрела на брата.

— А другие? — спросила она.

— Я думаю, королева была… совершенно добродетельна.

Мать и дочь не скрыли облегчения. По крайней мере, Франциск не делил с ней ложа, и они склонялись к мысли, что Людовик, который был еще слабее, чем они предполагали, не мог зачать ребенка.

— Суть в том, — четко произнесла Маргарита, — возможно ли, что королева беременна?

— Это, безусловно, возможно, — сказал Франциск.

— Но если она добродетельная женщина, то маловероятно, — продолжала Маргарита.

— Через несколько недель мы узнаем, — вставила Луиза.

— И даже если мы узнаем, что королева беременна, — добавила Маргарита, — не стоит совсем отчаиваться, потому что она с равной вероятностью может родить как мальчика, так и девочку.

— Даже ты не понимаешь! — воскликнула Луиза. — Годами я мучилась. Я видела корону так близко и страдала от разочарований. И теперь я знаю, что конец этой ужасной неопределенности близок, но может оказаться, что все мои худшие страхи сбудутся. Это длилось слишком долго…

— Матушка, дорогая, — сказал Франциск, — скоро мы избавимся от наших страданий. Давайте помнить об этом.

Она просунула руку под его локоть и прижалась щекой к его рукаву, с обожанием глядя на него снизу вверх.

— Только мой король умеет меня утешить, — прошептала она.

— Что бы ни случилось, — напомнил ей Франциск, — мы есть друг у друга. Помни… троица.

— Да, — яростно сказала Луиза, — но это должна быть троица, на вершине которой — король Франции.

— У меня такое чувство, что так и будет, — спокойно сказала Маргарита.

Франциск улыбнулся ей.

— Разделяю твое мнение, моя жемчужина. Настолько, что я уже мыслю так, словно я — король Франции. Мы должны найти Марии Тюдор мужа… во Франции.

— Ты обсуждал это с ней? — спросила Маргарита.

— Пока еще слишком рано. В конце концов, она изображает траур по Людовику. Но я слышал, что ее брат уже прощупывает почву насчет Карла Кастильского. Такой союз не пойдет на пользу Франции. Более того, это будет означать, что нам придется вернуть ее приданое, да и вопрос с драгоценностями встанет. Людовик постоянно дарил ей безделушки, и, поскольку по праву они принадлежат французской короне, я бы не хотел, чтобы они покинули страну. Поэтому я уже подумываю о возможной партии для нее.

— Разумеется, во Франции, — сказала Луиза. — О, скорее бы выдать Марию Тюдор замуж, чтобы она перестала быть угрозой для Франциска!

— У меня на примете для нее два жениха. Герцог Лотарингский и герцог Савойский.

— Любимый мой, — воскликнула Луиза, — каким ты будешь королем! Какой счастливый день настанет для Франции, когда ты взойдешь на престол!

Маргарита, сияя глазами, опустилась перед ним на колени и, взяв его руку, поцеловала ее. Этот жест означал, что она выказывает почтение королю Франции.

— Так и должно быть, — прошептала Луиза. Затем ее глаза сузились, и она добавила: — Так и будет.

Марию охватило отчаяние. Стены ее траурных покоев казались ей тюрьмой, в которой она чувствовала себя обреченной.

Шесть недель она должна была оставаться здесь. Она смогла бы это вынести, если бы по окончании срока ее ждала свобода. Но существовали планы, как этому помешать. Для честолюбивых королей она была не столько женщиной, сколько разменной монетой. Франциск забыл о своей галантности, когда речь зашла о ее будущем. Неужели и Генрих забудет о своем обещании?

Страх стал ее спутником. Маленькая Анна Болейн, которая, несмотря на свою юность, умела держать ухо востро, рассказала ей, что среди французских фрейлин ходят сплетни: они заключают пари, кто возьмет верх в вопросе о следующем браке Марии — Франциск или король Англии.

Генрих вел переговоры о возобновлении брачного союза между ней и Карлом Кастильским — того самого, что был расторгнут, когда ее обручили с Людовиком. У Франциска же были на нее другие планы.

— Я этого не вынесу! — шептала Мария в подушки. — Я не потерплю. Генрих должен сдержать свое обещание.

Она впала в такую меланхолию, что ее фрейлины встревожились за ее здоровье. Она жаловалась на зубную и головную боль, а раз или два разражалась громким смехом, который переходил в рыдания.

— Королева осознает, что потеряла доброго мужа, — говорили ее фрейлины.

Каждый день она просыпалась, страдая от своего заточения в отеле Клюни, но в то же время радовалась уединению, которое давало ей время подумать. Она могла внезапно ощутить веселье, потому что освободилась от Людовика, но веселье тут же сменялось тоской, когда она спрашивала себя, долго ли продлится эта свобода.

Маргарита, услышав о состоянии здоровья королевы, с некоторой тревогой пришла навестить ее. Перепады ее настроения, рассудила Маргарита, могли быть вызваны ее положением, а Маргарита была из тех женщин, что предпочитали знать худшее и действовать сообразно.

В траурных покоях Маргарита обняла ее.

— Ты выглядишь бледной, — с тревогой сказала она.

— Разве ты удивлена?

— Вовсе нет. Ты пережила большое потрясение. И хотя смерть короля была ожидаема, когда такое случается, это все равно повергает в шок. Расскажи мне о своем здоровье. Я слышала, у тебя болят голова и зубы.

— Прежде у меня их никогда не было.

— У тебя есть какие-нибудь догадки, отчего бы это… помимо твоей скорби по королю?

Мария опустила глаза. Они были слишком настойчивы. Несмотря на тревогу за свое будущее, она почувствовала, как внутри нее закипает смех. Неужели это Франциск или Луиза послали Маргариту ее допросить? В своей великой тревоге они все трое растеряли свою утонченность.

— Думаю, в такое время мое недомогание вполне естественно.

— Есть ли еще какие-нибудь признаки?

— Сегодня утром меня немного мутило.

Увидев отчаяние, которое Маргарита не смогла скрыть, Мария упрекнула себя. Бедная Маргарита! Она всегда была так добра к Марии. Стыдно было ее дразнить.

Мария поспешно продолжила:

— Думаю, это оттого, что я расстроена. Я слышала, что мой брат уже планирует для меня новый брак.

— И ты не одобряешь такой брак?

— Я была обручена с Карлом Кастильским до того, как приехала во Францию. Тогда он не горел желанием жениться, а теперь я не горю желанием выходить за него. Тогда я была принцессой Англии, а теперь я — королева Франции.

— Клянусь, за время своего пребывания здесь ты полюбила Францию и не хочешь ее покидать.

Мария мечтательно устремила взгляд вдаль, и Маргарита продолжила:

— Мой брат беспокоится о тебе. Он хочет видеть тебя счастливой. Он устроил бы для тебя очень хорошую партию здесь, во Франции. Тогда тебе никогда не пришлось бы нас покидать.

— Я действительно люблю Францию, это правда, — ответила Мария. — Но не кажется ли тебе, что несколько неприлично думать о браке для меня, когда…

— Когда? — встревоженно спросила Маргарита.

— Когда я так недавно потеряла мужа?

— Браки особ королевской крови неизменно устраиваются без особого учета их личных чувств.

— Увы, — вздохнула Мария.

— И мой брат не хотел бы принуждать тебя к чему-то, что тебе не по душе.

— Сейчас мне по душе оставаться такой, как я есть.

— Это он понимает, но он выдвигает тебе определенные предложения, чтобы ты имела их в виду. И если твой брат станет настаивать, ты сможешь сказать ему, что у тебя есть свои планы.

Мария улыбнулась — таинственно, и так, что отчаяние Маргариты лишь усилилось.

— У меня есть свои планы, — прошептала она.

— Герцог Лотарингский, которого мой брат прочил тебе в мужья, обручен с дочерью герцога де Бурбона. Но Карл, герцог Савойский, был бы превосходной партией. О, Мария, пожалуйста, останься с нами.

С нежным порывом Маргарита обняла Марию. Не пытались ли эти ласковые руки нащупать, не округлился ли ее девичий стан?

Мария ответила на объятие, но продолжала хранить загадочный вид.

— Я ничего не могу решить… пока, — сказала она.

— Но я слышала, твой брат посылает во Францию посольство. Думаю, он желает, чтобы ты вернулась в Англию вместе с ним.

— Английское посольство! Интересно, кого он пришлет.

— Я знаю, что его возглавит герцог Суффолк.

Всякая печаль улетучилась, уступив место радости. Если Генрих посылает Чарльза, это может означать, что он помнит о своем обещании. Не говорит ли Генрих этим: «Теперь все зависит от тебя!»

Это меняло все. Чарльз едет. Ничто на свете не могло бы сделать ее счастливее.

Она должна скрыть свою радость. Маргарита была слишком наблюдательна. И, надо признать, немного коварна, ибо Маргарита, хоть и изображала из себя ее подругу, на самом деле была шпионкой своего брата.

Она прекрасно понимала, что, хотя Маргарита и выказывала ей дружбу, а Франциск постоянно намекал, что был бы рад более близким отношениям, они были ее врагами — в том смысле, что не помогут ей выйти замуж за Чарльза Брэндона.

Она была не так проста, чтобы не понимать причину желания Франциска устроить ее брак во Франции. Он хотел удержать ее приданое.

Но Чарльз едет! И на этот раз ее не обманут.

Она подошла к своему ложу и прилегла.

— Я немного устала, — сказала она Маргарите. — Думаю, мне придется отдыхать немного чаще… теперь.

— Ты хочешь сказать?..

— Лишь то, что мне, кажется, действительно нужен этот отдых, дорогая моя Маргарита. Спасибо, что пришла навестить меня.

Она отвернулась, и Маргарите пришлось уйти — растерянной, раздосадованной и погруженной в ту же ужасную неизвестность, что и до своего визита.

Неприлично было вдове быть такой счастливой. Но она ничего не могла с собой поделать. Просыпаясь, она хотела петь: «Чарльз едет во Францию». Это была ее последняя мысль перед сном.

Каждый день она ждала новостей об английском посольстве. Она говорила себе: «Именно сегодня он может войти в эти покои». Она знала, что скажет ему, когда он придет. «Чарльз, Чарльз, сейчас же. Никаких отлагательств. Мы не должны больше рисковать. Я ждала слишком долго и больше ждать не буду. Возьми меня сейчас, ибо я твоя, а ты мой, пока мы живы».

Но он все не приходил. Однако она не отчаивалась. Может, он сейчас ждет в Дувре. Может, шторм слишком силен. О, коварство морской стихии! Оно тревожило и пугало ее. Но он благополучно его преодолеет. Она была уверена.

«Скоро, любовь моя. Скоро я буду в твоих объятиях», — шептала она.

А тем временем троица высматривала признаки ее беременности и, она знала, попытается помешать ее браку с Чарльзом Брэндоном, потому что их план состоял в том, чтобы силой выдать ее замуж за Карла Савойского.

Скорее умереть, — сказала себе Мария.

Ее сжигало нетерпение. Дни тянулись невыносимо, и жизнь в траурных покоях в ожидании Чарльза была так уныла и тосклива, что она решила вдохнуть в нее хоть немного веселья.

Она держала при себе маленькую Анну Болейн. Девочка была сдержанна, в этом Мария не сомневалась; к тому же она была англичанкой.

— Скоро, — сказала Мария Анне, — мы отправимся в Англию. Я никогда не выйду здесь замуж.

Тут же она испугалась своей неосторожности и, взяв девочку за ее длинные черные волосы, предостерегла ее об ужасах, которые ее постигнут, если она когда-нибудь повторит услышанное.

Спокойные черные глаза были безмятежны. Мария знала, что может положиться на эту не по годам мудрую девочку.

Она позволяла одевать себя только Анне и настаивала, чтобы они говорили между собой по-английски. И если Анна и удивлялась нижним юбкам, на которых настаивала Мария, то вида не подавала.

— Ну вот! — воскликнула Мария. — Как я выгляжу?

Анна склонила голову набок, и в ее черных глазах читалось неодобрение. Она уже была щепетильна в нарядах и слыла юной модницей, на которую всегда можно было положиться в выборе украшений, лучше всего подходящих к тому или иному платью.

— Слишком полная, мадам, — сказала Анна.

Тут Мария рассмеялась и, взяв девочку за руки, закружилась с ней по комнате.

— Так я выгляжу полной, да? Ты бы тоже так выглядела, мистрис Анна, если бы на тебе было столько же нижних юбок, сколько на мне. И вот что я тебе скажу: завтра я надену еще одну нижнюю юбку, и я хочу, чтобы ты нашла какую-нибудь стеганую подкладку.

— Подкладку, мадам?

— Я сказала, подкладку. Уж больно любопытны эти черные глазки. Ничего, малышка Анна. Скоро все узнаешь. А пока — ни слова… никому ни слова о нижних юбках или подкладке. Ты меня понимаешь?

— Да, мадам. — Черные глаза были скромно опущены, но уголки губ приподнялись. Девочка была достаточно остроумна, чтобы оценить шутку.

Каждый день в отель Клюни к Марии приходили Луиза, Маргарита или Франциск.

С каждым днем ее стан, казалось, становился все шире, и каждый раз, покидая ее, они пребывали во все большем отчаянии.

Глаза Марии, сверкая от возбуждения, внимательно следили за ними. Они знали, что она хранит какую-то тайну, которая доставляет ей величайшее удовольствие.

— Сомнений быть не может, — в отчаянии сказала Луиза. — Людовик оставил ее беременной.

Франциск ударил кулаком по колену.

— Месяцы ожидания… потом роды. И если это будет мальчик… Честью дворянина клянусь, почему Судьба так жестока!

Луиза мерила шагами свои покои.

— И до этого дошло. Все эти годы, и теперь… вот это. Кто бы мог подумать, что Людовик на такое способен!

Лишь Маргарита могла утешить.

— Может быть, родится девочка, — сказала она.

Но даже в этом случае им предстояли месяцы неопределенности.

Мария заперла дверь своей комнаты и взяла маленькую Анну за руки. Она кружилась с ней по комнате, пока обе не запыхались.

— Анна, ты видела ее лицо? Маргариты, я имею в виду. Бедная Маргарита! Стыдно, право. Она была мне хорошей подругой.

— Своему брату она была лучшей подругой, мадам.

— Что ж, Анна, это естественно. А что до Луизы, то, я думаю, она хотела бы меня убить.

— И убила бы, мадам, если бы можно было скрыть это деяние.

— Я это прекрасно знаю. Возможно, поэтому моя маленькая шутка и доставляет мне такое удовольствие.

— Подкладка сползла, мадам.

— Мне в ней жарковато, Анна. Пожалуй, завтра надену поменьше нижних юбок.

— Вам нельзя становиться меньше, мадам.

— Не раньше, чем придет время, — был ответ. — Ты слышала какие-нибудь слухи о посольстве из Англии?

— Нет, мадам, только то, что король выбрал герцога Суффолка, чтобы его возглавить.

Мария всплеснула руками.

— Мой Чарльз, скоро он будет со мной. — Она снова закружилась по комнате, протянув руки, словно к партнеру. Внезапно она остановилась. — Я должна скорбеть о Людовике. Бедный Людовик, он всегда был так добр ко мне. Но я не могу притворяться, Анна. Как я могу скорбеть, когда ко мне едет Чарльз? И когда он приедет, на этот раз я его никогда не отпущу.

Анна подбежала к ней и подняла подкладку, выпавшую из-под ее юбок.

Мария выхватила ее и подбросила высоко в воздух.

— Когда он будет здесь, шутка закончится. Уверяю вас, я бы не хотела, чтобы он увидел меня неуклюжей.

Затем она рассмеялась и немного поплакала, а Анна смотрела на нее серьезными глазами.

Маргарита, с широко раскрытыми глазами и бледным лицом, вбежала в покои своей матери.

— Что случилось, дорогая моя? — спросила Луиза, и Франциск, который был с матерью, быстро подошел к сестре.

— Я только что от королевы, — пролепетала Маргарита.

— И она тебе сказала… — начал Франциск.

Маргарита покачала головой.

— Я не могу в это поверить, и все же…

— Дорогая моя, на тебя не похоже говорить так бессвязно, — прошептал Франциск.

— Ну же, ну же, — нетерпеливо вставила Луиза. — В чем дело?

— Я разглядывала ее фигуру и думала, что она стала еще плотнее со вчерашнего дня. Она сидела, и вдруг встала. Уверена, глаза меня не обманули, но мне показалось, что что-то под ее платьем шевельнулось.

— Неужели все зашло так далеко! — в панике воскликнула Луиза. Она начала считать по пальцам. — Они поженились в октябре. Могло ли это случиться тогда? Невозможно. Старый Людовик был бы так горд, что никогда не сохранил бы это в тайне.

— Не ребенок, — медленно произнесла Маргарита, — определенно не ребенок. Словно что-то… соскользнуло.

Все трое переглянулись.

Первой заговорила Луиза.

— Это невозможно. Неужели она пытается нас обмануть? С какой целью? Что она надеется этим выиграть?

— Немного развлечься, — предположил Франциск и рассмеялся, отчасти от облегчения. Ибо если то, что пришло ему в голову, было правдой, он станет очень счастливым человеком.

— Мы должны это выяснить, — заявила Луиза.

— Как? — спросила Маргарита.

— Как, дорогая моя! Я пойду в ее покои. Я посмотрю, что она носит под своими нарядами.

— Вы же не хотите сказать, маман, — возразила Маргарита, — что пойдете в спальню королевы и попросите показать, что на ней под платьем! Помните, она все еще королева Франции.

— Дорогая моя Маргарита, если твои глаза не обманули тебя так же, как эта девчонка пытается обмануть нас, то я — в данный момент — мать короля Франции. Думаю, мой сын никому не позволит критиковать мои действия. Не так ли, сир?

— Матушка, если я когда-нибудь забуду, чем вам обязан, я буду недостоин носить корону.

— Тогда я воспользуюсь этим шансом. Пойдем со мной, Маргарита. Но подожди немного. Мы подготовим ее к нашей встрече. Пойди, дорогая, и пошли одного из пажей в отель Клюни, чтобы передать королеве, что мы просим позволения навестить ее.

Мария с нежностью похлопала себя по животу. Визит Луизы и Маргариты! Когда приходила первая, можно было всегда рассчитывать на развлечение; ей никогда не было стыдно обманывать ее, в отличие от Маргариты.

— Как я выгляжу, Анна?

— Очень беременной, мадам.

— Как бы ты сказала, дитя мое? Три месяца?

Смех подступил к губам Анны.

— Похоже, мадам, что вы носите крупного и здорового мальчика, и уже больше трех месяцев.

— И если я выгляжу крупнее других женщин, это естественно, мистрис Анна. Разве я не ношу маленького короля? Высоко ли я его ношу? Говорят, это признак мальчика.

— О да, мадам. Но вы чересчур крупная.

— Оставим это сейчас, Анна. Я буду оставаться такой до прибытия английского посольства. Посмотри, кто у двери.

Анна вернулась, и ее глаза сверкали.

— Мадам д’Алансон со своей матерью, мадам.

Мария подошла к своему ложу и возлегла на него, приняв изможденный вид.

— Ну как, Анна?

— Превосходно, мадам.

— Введи их. А потом незаметно отойди в угол и сядь там с рукоделием. Ты должна выглядеть очень серьезной. Помни, что ты в траурных покоях.

Марию мог бы насторожить воинственный блеск в глазах Луизы, но она едва взглянула на нее.

Она слабо улыбнулась и протянула руку.

— Добро пожаловать, — сказала она тихим голосом. — Мне так приятно видеть вас здесь. И Маргариту тоже. Добро пожаловать, дорогая.

— До нас доходят слухи о вашем здоровье, которые нас несколько беспокоят, — сказала ей Маргарита.

— Мое здоровье? Вы не должны так тревожиться обо мне. Все это так естественно.

— Ну, и как вы себя чувствуете, мадам?

— Немного устала. Иногда подташнивает. Аппетит пропал, и порой тянет на что-нибудь эдакое.

— Надеюсь, слуги о вас хорошо заботятся.

— Заботятся как нельзя лучше. Маленькая Болейн — просто сокровище.

— Мне бы очень хотелось, — сказала Маргарита, — бывать у вас почаще.

— В такое время мне хорошо и с маленькой Болейн. Я не в настроении даже для вашей блистательной беседы.

Луиза почти не говорила, но ее острые глаза ни на миг не отрывались от возлежавшей королевы.

Она подошла к ложу, и на щеках ее загорелись два красных пятна.

— Надеюсь, мадам, — произнесла она, — вы не заразились королевской хворью, когда так заботливо за ним ухаживали.

— Королевской хворью?

— Подагра! — прошипела Луиза и, стремительно наклонившись над ложем, коснулась того места, где подкладка под платьем Марии была самой толстой.

— Мадам! — возмущенно вскричала Мария, вскакивая с ложа.

Луиза, торжествующая, в полной мере осознающая, что как привилегированная мать короля она может позволить себе любую фамильярность с вдовствующей королевой, рывком задрала платье Марии, обнажив слои нижних юбок. Но, не удовольствовавшись этим, она полезла дальше, пока не смогла ухватиться за подкладку.

Мария взвизгнула от возмущения, но теперь командовала Луиза.

— Уж не новая ли мода из Англии? — спросила Маргарита, и в голосе ее послышался смех.

— Именно так, — ответила Мария. — Вам не понравилось?

— Она придавала вам вид беременной женщины, — продолжала Маргарита, видя, что ее мать онемела от смеси восторга и ярости.

— Вот как? — спокойно отозвалась Мария. — Что ж, должно быть, это кого-то радовало, а кого-то и огорчало.

— В своем естественном виде ваша фигура куда очаровательнее, — продолжала Маргарита.

Мария вздохнула и уперла руки в бока.

— Пожалуй, вы правы.

К этому времени Луиза вновь обрела дар речи, и тревога многих лет начала отступать. Но она должна была убедиться. Она схватила Марию за руку и встряхнула.

— Вы скажете мне, — произнесла она, — что вы не беременны.

Озорные глаза Марии смотрели прямо в глаза Луизе. Маленькая игра окончилась. Пришло время сказать им правду.

— Мадам, — сказала она, — я не беременна. Надеюсь, что вскорости буду иметь удовольствие приветствовать короля и сказать, как и все его подданные: «Vive François Premier!».

Триумф королевы

Он сидел напротив нее в траурных покоях — красивый и беззаботный, как никогда. Тревога миновала, более того, она осталась в прошлом, потому что ушла навсегда.

Он сидел с щегольской непринужденностью, закинув ногу на ногу, и изучал ее улыбающимися глазами.

— Для меня честь, — скромно произнесла она, — принимать у себя короля Франции.

— Поразительно, — ответил он, — оказывается, я стал королем, еще не зная об этом.

— Случались вещи и почуднее.

Он внезапно рассмеялся, а затем сказал:

— Надеюсь, игра вам понравилась.

— Это было очень весело, — откровенно ответила она.

— Она доставила много беспокойства моей матери и сестре.

— И вам, боюсь.

— Мне кажется, вы немного méchante, моя belle-mère.

— Потому-то меня всегда и тянуло к вам, мой beau-fils. Мы в чем-то похожи.

— Все эти недели неопределенности! Я бы уже короновался в Реймсе.

— Но это еще впереди, сир.

— Вам следовало бы трепетать, ведь вы так одурачили короля и его семью.

— Так бы я и делала, не знай я, что король любит шутки — даже над самим собой — не меньше моего.

— И все же это было уже слишком.

— Значит, сир, вы и вправду разгневаны. Но я в это не верю. Вы по-прежнему смотрите на меня с такой дружбой.

Франциск рассмеялся, и она присоединилась к нему. Она вспоминала юную Анну, заботливо подкладывавшую ей валики, и выражение лица Луизы, когда та изучала ее располневшую фигуру.

— Это была славная шутка, сир, — сказала она сквозь приступы смеха. — Вы ведь признаете.

— Тогда так не казалось, — сказал он, пытаясь выглядеть серьезным, но не смог придать лицу суровое выражение. Он думал: «Почему мне досталась не эта девушка, а Клод?» Он уже строил планы. Он выдаст ее замуж за Савойского, и она с мужем останется при дворе. Он продолжит свой флирт, и, когда он будет королем, а она — герцогиней Савойской, была всякая надежда, что их маленький роман достигнет своей кульминации. Он мог бы договориться с Савойским, что брак будет по расчету. Савойский вовсе не обязан быть ей мужем, и она сможет стать maîtresse-en-titre короля Франции. Королю нетрудно устроить подобные дела.

Он видел впереди весьма приятное будущее, так как же ему было на нее сердиться?

— Не будь вы так прекрасны, — сказал он, — я бы, пожалуй, решил, что вас следует как-то наказать.

— Тогда я благодарю святых за то, что они даровали мне лицо, угодное королю Франции, — да и фигуру тоже… хотя однажды она ему не так уж и понравилась.

— Итак, — продолжал Франциск, — вместо того, чтобы послать стражу арестовать вас и бросить в какую-нибудь темную темницу, я расскажу вам о будущем, которое я для вас приготовил. Знайте, я никогда не позволю вам покинуть Францию.

Все веселье сошло с ее лица. Теперь она была настороже.

— Мой дом в Англии, — начала она. — Теперь, когда у меня больше нет французского мужа, я должна вернуться на родину.

— Дорогая моя belle-mère, мы найдем вам мужа, который вам понравится. На самом деле, у меня уже есть кое-кто на примете.

— Случайно не герцог Савойский?

— Так вы уже положили на него глаз. Он будет вам хорошим мужем.

— Когда я буду выходить замуж, сир, я бы хотела сама выбрать себе супруга.

Франциск медленно опустил ногу. Он поднялся и подошел к ее креслу. Там он остановился, с улыбкой глядя на нее сверху вниз.

— Вы прекрасно знаете о моих чувствах к вам.

— О да. Вы прощаете мне мои глупости, потому что вам нравится мое лицо, а теперь и моя фигура.

Он взял ее за руки и поднял на ноги, встав очень близко.

— Я много думал о нашем будущем, — сказал он.

— О нашем?

— О вашем и моем.

— У вас великая судьба.

— Я бы хотел, чтобы вы разделили ее со мной. Думаю, вместе мы обрели бы великое… удовлетворение.

— Мне — разделить вашу жизнь? А ваша королева?

— Бедная маленькая Клод. Она будет покорно исполнять свой долг, но не станет претендовать на то, чтобы разделить со мной жизнь.

— Но она делит с вами трон.

— Здесь, во Франции, настоящая королева — та, которую любит король, а не та, на которой он женат.

— Вы предлагаете мне стать вашей любовницей!

— Не смотрите с таким ужасом. Вы забыли, что теперь я — король. Все, чего вы пожелаете, будет вашим. Савойскому разъяснят его положение, так что он не станет для вас помехой.

— Понимаю. Так дела устраиваются во Франции?

— Так я намерен устраивать дела во Франции.

Он обнял ее, но она уперлась руками ему в грудь, не подпуская к себе. Теперь он видел, что она и вправду его боится.

— Франциск, — с мольбой произнесла она, — вы всегда были моим другом.

— И всегда им буду, надеюсь.

— С того самого мига, как я вас увидела, вы были добры ко мне, хотя мой приезд вполне мог означать крах всех ваших надежд. Больше, чем кто-либо другой, вы помогли мне почувствовать себя желанной гостьей и освоиться в новой стране.

— Я к этому и стремился.

— Поэтому сейчас я буду с вами откровенна. Я попрошу вас о помощи. Вы мне нравитесь, Франциск. Видите, я говорю с вами как с другом, а не как с королем Франции. Но я никогда добровольно не стану вашей любовницей. О, дело не в том, что я вас ненавижу или нахожу отталкивающим. Это было бы глупо. Все знают, что вы самый привлекательный мужчина во Франции. Но, Франциск, до приезда во Францию я уже любила, и я не меняюсь. Я буду любить одного человека вечно.

— Суффолк? — сказал Франциск.

— Вы знаете.

— Вы выдали свои чувства на турнире, когда он сражался с немцем.

Она сцепила руки на груди и умоляюще смотрела на него. Франциск отвернулся. Это было уже слишком. Разыграв его и всю его семью, она теперь просила его помочь ей тайно выйти замуж за Суффолка, чтобы приданое и драгоценности все-таки не остались во Франции.

Дерзость этой девушки превосходила всякое воображение.

Она вцепилась в его руку, и в ее прекрасных глазах стояли слезы.

— О, Франциск, вы, такой галантный и мудрый, вы должны понять. Я расскажу вам все, ведь вы мне как брат… самый дорогой и добрый брат, какой только может быть у девушки. Я думала, что умру от горя, когда мне сказали, что я должна выйти за Людовика. И мой брат пообещал, что если я соглашусь, то после его смерти смогу выйти замуж, за кого пожелаю. Это время пришло, и я рассчитываю, что брат сдержит свое слово.

Франциск отошел от нее и задумчиво потянул за портьеру.

Не поворачиваясь, он сказал:

— Могу сказать вам одно. Ваш брат не намерен сдерживать свое обещание. Он ведет переговоры о вашем втором браке с принцем Кастильским.

— Когда я увижу брата, я смогу его переубедить.

— Так же, как надеетесь убедить меня?

— Я знаю, что в глубине души вы добры и всегда поможете женщине в беде.

— Вы просите слишком многого, — сказал Франциск.

И в самом деле, она, что отвергла его объятия, теперь имела дерзость просить его помочь ей соединиться с соперником!

— Многого... Но не для вас… не для короля… всемогущего короля.

— Брак принцесс не может решаться по прихоти одного короля.

— Даже если этот король собирается сделать принцессу своей любовницей, выдав ее замуж за покладистого мужа?

Франциск пробормотал:

— Мои министры желают, чтобы вы остались во Франции.

— Но вы ведь не позволите вашим министрам править Францией, не так ли?

Она подошла и скромно встала у его локтя. Когда он взглянул на ее прелестное юное лицо и увидел в нем решимость, когда вспомнил, как она была взволнована на турнире, он был тронут. Он восхищался женщинами, которые знали, чего хотят, и всей душой стремились этого добиться. Он верил — и знал, что будет верить всю жизнь, — что самые удивительные люди на свете — это его мать и сестра. Они всегда знали, чего хотят, и всегда были достаточно смелы, чтобы за это бороться. Мария Тюдор была из той же породы. Поэтому он не мог не восхищаться ею, одновременно сокрушаясь о том, что можно было бы назвать ее наглостью. Женщины всегда оказывали на Франциска глубокое влияние; воспитанный такой матерью и сестрой, в годы своего становления именно они были его главными спутницами. Он идеализировал их, предпочитал их общество обществу мужчин и не мог вынести разочарования тех, к кому питал хоть какую-то привязанность. Женщины пробуждали в нем все его рыцарство, и как он был готов пожертвовать своим желанием ради Франсуазы, так и теперь был готов сделать это ради Марии Тюдор.

Он взял ее руку и поцеловал.

— Я завидую Суффолку, — сказал он.

Она откинула голову и рассмеялась, показав идеальные белые зубы и полную, округлую шею. «Что я теряю!» — с сожалением подумал Франциск.

— Вы! — воскликнула она. — Вы никому не завидуете. Вы — король Франции, кем всегда и мечтали быть, и подданные будут вас обожать, особенно подданные женского пола. Так что вам завидовать некому.

— Никому, кроме Суффолка, — ответил он.

— Франциск, вы мне поможете? Вы позволите мне увидеть Чарльза, когда он приедет? Вы не станете чинить препятствий нашему браку? — Она вскочила и обвила его шею руками. — Франциск, как же я люблю своего beau-fils!

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз поверх своего длинного носа, придававшего его лицу лукавое выражение.

— Но не так, как любите Суффолка? — жалобно спросил он.

Она печально покачала головой и поцеловала его в щеку. Затем скромно опустилась перед ним на колени и, взяв его руку, поцеловала ее.

— Я буду помнить вас всю жизнь, — сказала она, — как одного из лучших друзей, что у меня когда-либо были.

Мария мерила шагами свои покои. В соседней комнате обедало английское посольство, и среди них был Чарльз. Она его еще не видела, но знала, что он там.

Шесть недель со дня смерти Людовика еще не истекли, но герцогу Суффолку, как посланнику ее родного брата, будет позволено навестить ее.

Сгорая от нетерпения, она изводила юную Анну и всех своих фрейлин. Как же ей надоел ее белый траур! Как хотелось надеть что-нибудь веселое. Ее уверяли, что ничто не может быть ей к лицу больше, чем белые одежды, но она сомневалась и так жаждала предстать перед возлюбленным во всем блеске.

Франциск, который 28 января короновался в Реймсе, очевидно, намеревался сдержать свое обещание, ибо не возражал против того, чтобы Суффолк получил частную аудиенцию у Марии. Именно этой встречи она теперь и ждала.

Казалось, прошли часы, прежде чем он вошел. Она несколько секунд пристально изучала его, а затем бросилась в его объятия.

— Я думала, мне никогда не обрести свободу, — сказала она.

Он поцеловал ее нежно и страстно, но она почувствовала его тревогу.

— Что такое, Чарльз, — спросила она, — ты разве не счастлив?

— Я был бы счастлив, только если бы между нами ничего не стояло.

— Но мы оба теперь свободны. Подумай об этом, Чарльз! И Франциск — мой друг. Он нам поможет. Нельзя медлить. Я не позволю тебе снова меня покинуть.

Он взял ее лицо в ладони и покачал головой.

— Есть еще король, — сказал он.

— Генрих? Но у меня есть его обещание.

— Он строит планы насчет твоего брака, и меня в этих планах нет.

— Тогда ему придется изменить свои планы. Ты забываешь, он дал мне слово. Ну что ты, дорогой мой Чарльз, не надо печалиться. Я была так взволнована… так ждала этого момента. И теперь, когда он настал, я не позволю снова себя обмануть.

— У меня был долгий разговор с твоим братом перед отъездом из Англии.

— Но Генрих знает, что будет. Он не послал бы тебя сюда ко мне, если бы не одобрял наш брак, ведь он должен знать, что я намерена за тебя выйти.

— Я должен тебе кое-что сказать, дорогая моя. Перед моим отъездом из Англии Генрих заставил меня принести торжественную клятву.

Мария посмотрела на своего возлюбленного трагическими глазами.

— И я ничего не мог поделать, кроме как принести ее.

— И что же это за клятва?

— Что я не стану склонять тебя к обручению и не воспользуюсь возможностью, которую предоставит мне мое пребывание здесь.

— Генрих заставил тебя это пообещать! И ты пообещал?

— Любимая моя, ты же знаешь своего брата. Что еще я мог сделать? Мне бы не позволили сюда приехать, если бы я не дал клятву.

Мария смотрела перед собой, прищурив глаза. Ее губы были плотно сжаты.

— Меня больше не обманут, — заявила она. — Говорю тебе, не обманут.

Затем она обвила его шею руками, осыпая его яростными поцелуями.

— Я тебя не отпущу, — настаивала она. — Я свою часть уговора выполнила, и Генрих выполнит свою. Чарльз, если ты меня любишь, ты не позволишь жалкому обещанию нас разлучить. Ты меня любишь, Чарльз? Ты любишь меня хоть на десятую долю так, как я тебя?

— Я люблю тебя бесконечно.

— Тогда почему ты так печален?

— Потому что, любимая моя, я боюсь, что наша любовь нас погубит.

Они не могли долго оставаться наедине. То, что им дали это короткое время, уже было большой уступкой. Он должен был вернуться к посольству, она — к своему притворному трауру.

Но прежде чем он ушел, она показала ему свою решимость. Она была из рода Тюдоров и добьется своего.

Она говорила с Анной Болейн о своих подозрениях. Она была уверена, что многие завидуют ее Чарльзу.

— Ну посмотри, — восклицала она, — он так красив, так умен, так искусен во всем, что делает. Он лучший друг моего брата. Вот они и завидуют ему — такие, как Норфолк, пытаются разрушить дружбу между ним и Генрихом. Они нашептали яд в уши моему брату, и он забыл о своем обещании. Но я не забыла.

Ей нравилось говорить с Анной, потому что девочка никогда не пыталась ее утешить. Она просто сидела и слушала, лишь изредка вставляя какое-нибудь проницательное замечание.

— Именно по этой причине Генрих и взял с Чарльза обещание перед его отъездом из Англии. Но мой брат и мне дал обещание, и я, говорю тебе, не намерена об этом забывать. Король Франции поможет. Так что я настою на том, чтобы Генрих сдержал свое слово. Ибо если мой брат не хотел, чтобы я получила Чарльза, зачем он послал его сюда с посольством?

— Говорят, он послал герцога Суффолка, чтобы заманить вас обратно в Англию, мадам.

— Значит, они толкуют обо мне и Чарльзе, да?

— Говорят, герцог — человек весьма честолюбивый, мадам, и, не сумев заполучить эрцгерцогиню, он попытает счастья с королевой.

Мария резко дернула Анну за длинные черные волосы.

— Не смей говорить мне об эрцгерцогине. Чарльз никогда ею не увлекался.

— Да, мадам.

— И заруби себе на носу, малышка Болейн: мой Чарльз никогда не стал бы заманивать меня обратно, чтобы мой брат мог выдать меня за этого безвольного болвана из Кастилии.

Духовник королевы пришел в ее покои и попросил позволения поговорить с ней наедине. Когда Мария знаком велела Анне удалиться, девушка тихо вышла из комнаты.

Монах был англичанином — и то, что у нее был духовник из ее родной страны, было еще одной уступкой со стороны Франциска.

— Мадам, — сказал он, — я хочу поговорить с вами по одному крайне неотложному делу.

— Говорите, — велела Мария.

— Оно касается одного из наших соотечественников, который находится здесь с миссией.

Мария изучала его, сузив глаза.

— Какого именно? — потребовала она.

— Его светлости герцога Суффолка.

— И что же с его светлостью герцогом Суффолком?

— Весьма честолюбивый дворянин, мадам.

— Вот как? Не вижу в честолюбии ничего дурного. Не сомневаюсь, что и у вас оно скрывается за этой святой миной, которую вы являете мне и всему миру.

— Мадам, я пришел предостеречь вас.

— О чем и от кого?

— От этого честолюбца.

Щеки ее пылали, но монах не обратил внимания на грозные знаки.

Он беззаботно продолжал:

— Говорят, ваше высочество склонны благоволить к этому человеку, и меня предупредили, что я должен поведать вам, что он за человек. Остерегайтесь Суффолка, мадам. Он якшается с дьяволом.

— Кто вам это сказал?

— Общеизвестно, что у сэра Уильяма Комптона на ноге язва, которая никак не заживает. Ваш брат, сам король, приготовил мазь, которая излечивала другие язвы. Язву Комптона не берет ничто. И знаете почему?

— Да, — ответила Мария. — Комптон вел слишком веселую жизнь, и язва — лишь внешний признак всех его забав.

— Ваше высочество судит о нем неверно. Суффолк наложил на него заклятие из ревности к дружбе короля. Суффолк — друг Уолси, который, как известно, один из слуг дьявола.

— Они и мои друзья, сэр монах. А вы — нет. Дурак, неужели ты думаешь, что я отнесусь к твоей лжи иначе, чем она того заслуживает? Если в твоей затуманенной башке осталась хоть крупица здравого смысла, ты немедля уберешься с глаз моих долой, ибо вид твой мне так противен, что я не желаю больше смотреть на твое глупое лицо. И вот что я тебе скажу: если ты повторишь кому-нибудь ту ложь, что сказал мне, скоро у тебя не останется языка, чтобы говорить даже правду, если тебе вообще придет такое в голову, в чем я сомневаюсь.

— Леди Мария…

Она шагнула к нему, занеся руку для удара. Монах поспешно ретировался.

Когда он ушел, она бросилась на свое ложе. «Так много врагов, — подумала она. — Могущественные люди против нас. Чем все это кончится?»

Но она не позволила себе усомниться в успехе дольше, чем на мгновение.

Состоялась еще одна встреча с Чарльзом.

Она предстала перед ним с видом победительницы.

— У меня есть ответ, — сказала она. — Генрих заставил тебя поклясться не влиять на меня. Что ж, ты сдержал обещание. Ты на меня не влиял. Мое решение давно принято. Он заставил тебя пообещать не склонять меня к обручению с тобой. Ну что, разве я нуждалась в уговорах? Итак, Чарльз, ты свое обещание сдержал. Но я настаиваю, чтобы ты обручился со мной. Я приказываю тебе жениться на мне.

Чарльз печально покачал головой.

— Боюсь, это не поможет.

— Поможет, — настояла она.

— А что потом?

— О, давай не будем думать о том, что будет потом. Я с этим разберусь, если понадобится. Я дам понять Генриху, что твердо решила выйти за тебя и приказала тебе повиноваться. О, Чарльз, почему ты медлишь? Ты не хочешь на мне жениться?

— Больше всего на свете. Но я хочу прожить с тобой в мире и согласии до конца наших дней. Я хочу видеть, как растут наши дети. Я не хочу нескольких коротких ночей, а потом — темницу для нас обоих.

Она взяла его за руки и, смеясь, посмотрела на него снизу вверх.

— Я бы и не думала дальше этих нескольких коротких ночей, — ответила она.

И тут его чувства, казалось, воспламенились от ее страсти. Он жадно схватил ее, и они замерли в объятиях.

Затем она сказала:

— Если ты не женишься на мне, Чарльз, я уйду в монастырь. Я не позволю бросить себя этому другому Карлу. О, дорогой мой, не бойся. Я встречусь с Генрихом. Он никогда не причинит нам вреда. Он слишком сильно меня любит и часто говорил, что ты — его лучший друг. Что ты скажешь, Чарльз?

— Когда? — спросил он, приблизив губы к ее уху.

— Как только это можно будет устроить. Франциск нам поможет.

— Тогда, — сказал Чарльз, — мы поженимся. И когда все будет сделано, вместе встретим все, что предстоит встретить.

— Я обещаю тебе одно, любовь моя, — торжественно сказала она. — Сожалений не будет. Пока я жива, их не будет.

В домовой часовне отеля Клюни в глубочайшей тайне состоялась церемония бракосочетания.

Присутствовало всего десять человек, а священник был скромным служителем, который, когда его позвали, и понятия не имел, кого ему предстоит обвенчать.

И вот Мария стояла, блаженно-счастливая, ибо это была та самая церемония, о которой она мечтала много лет.

Обручальное кольцо, обручальный поцелуй — как не походило это событие на то, другое, в отеле де ла Грютюз, — каким простым было это и каким пышным то!

Она улыбнулась, вспомнив парчовые одеяния и сверкающие драгоценности; они сослужили свою службу, скрыв отчасти то горькое уныние и печаль, что царили тогда в ее сердце.

Теперь на ней не было драгоценностей, и церемония была проста, но свое ликование, свое безграничное счастье она несла с большей гордостью, чем носила дорогие сокровища Франции и Англии.

И пока она стояла рядом со своим женихом, один из зрителей, с улыбкой глядя на новобрачных поверх своего длинного носа, цинично сказал себе, что был глупцом, уступив эту сияющую девушку сопернику. И все же ему было приятно созерцать собственное рыцарство, и он навсегда запомнит благодарные взгляды невесты.

Церемония закончилась, и Мария Тюдор стала женой Чарльза Брэндона.

Король Англии мог быть в ярости, но, по крайней мере, у них было благословение короля Франции.