Мария, королева Франции

Возвращение

Сельская Англия была в самом своем весеннем цвету, когда Мария и ее муж вернулись на родину. Какая радость — снова ехать по проселочным дорогам родной земли с избранником рядом.

Чарльз был идеальным возлюбленным, идеальным мужем, каким она его всегда и знала, — просто потому, что давным-давно решила, что он — единственный мужчина для нее. Он был более встревожен, чем она, особенно с тех пор, как они пересекли море. Он был полон дурных предчувствий, думая о встрече с королем.

Когда они приблизились к Лондону, она сказала:

— Чарльз, что бы теперь ни случилось, оно того стоило.

Он повернулся и улыбнулся ей. Ее безрассудство забавляло и восхищало его, хотя часто и пугало. И когда он думал о медовом месяце и неистовой страсти своей жены, он мог честно сказать, что оно того стоило и он поступил бы так снова.

— Но, — добавил он, — вкусив блаженства, я не смог бы теперь от него отказаться.

— И не откажешься, — возразила она. — Я хорошо знаю Генриха. Он хочет, чтобы мы вернулись ко двору. Он будет говорить с нами сурово, но это не следует принимать всерьез. В глубине души он ликует, что мы возвращаемся домой.

Чарльз не стал этого отрицать. Но он не мог забыть о тех вельможах, что были его врагами и которые будут готовы отравить разум короля ядом против него. Если бы Уолси не был на его стороне, он чувствовал, его почти наверняка ждала бы камера в Лондонском Тауэре.

Уолси и впрямь был его другом, и именно он предупредил герцога, как следует действовать. Король, сказал ему Уолси, крайне недоволен и сестрой, и ее мужем. Жениться без согласия короля, да еще так скоро после того, как королева овдовела, — это был безрассудный, можно сказать, предательский поступок. Уолси трепетал при мысли о гневе короля, но, зная его великую любовь к сестре, полагал, что его величество можно будет немного умилостивить, если Мария передаст ему свою французскую ренту, составлявшую около двадцати четырех тысяч фунтов. Кроме того, был еще вопрос о приданом королевы, которое Франциск обещал ей вернуть. Это было около двухсот тысяч крон. Если короля любезно попросить принять эти деньги вместе с серебром и драгоценностями королевы, он, возможно, проявит некоторую снисходительность.

Мария, услышав это, рассмеялась. Она беззаботно махнула рукой:

— Пусть забирает все мое добро. Какое мне дело? Главное, что мы вместе, Чарльз.

— Сомневаюсь, что мы сможем позволить себе жизнь при дворе.

— Полагаю, сэр, у вас есть поместья в Суффолке?

— Боюсь, после всей той роскоши, к которой ты привыкла, они покажутся тебе довольно скромными.

— Никогда я не была так несчастна, как в самой пышной роскоши, Чарльз. Если понадобится, я буду счастлива и в Суффолке. Впрочем, не думаю, что Генрих позволит нам покинуть двор. Разве он не любил всегда, чтобы мы были рядом? Ну же, когда он собирался устроить турнир, его первой мыслью было: «Где Мария? Где Суффолк?».

— Это было до того, как мы его так оскорбили.

— Глупости! Генрих обижается лишь на тех, кого не любит. А нас он любит обоих. Нас простят.

— Дорогой ценой.

— Кого волнует цена?

— Двадцать четыре тысячи фунтов? Двести тысяч крон?

— Ну полно, Чарльз, разве я этого не стою?

Он рассмеялся. Она стоила всех сокровищ Франции и Англии… да и всего мира, сказал он ей.

Теперь, пока они ехали, она вспоминала, как покидала Париж в сопровождении придворной знати. Сам Франциск провожал ее верхом, и ей показалось, что он был немного опечален расставанием.

Она заверила его, что будет скучать. «Но не так, как я по тебе», — ответил он.

— Право же, Франциск, — сказала она ему на прощание, — не будь на свете такого образца всех добродетелей, как Чарльз Брэндон, я, быть может, полюбила бы тебя.

Франциск скривился, и, когда он целовал ее на прощание в Сен-Дени, было видно, как ему не хочется ее отпускать.

Она нежно обняла Маргариту, сказав, что всегда будет с удовольствием вспоминать их дружбу.

Луиза была ласкова и не держала зла, ведь теперь она была совершенно счастлива. Ее голубые глаза сияли от восторга, и она казалась на много лет моложе — женщина, чья мечта наконец-то сбылась. Даже Клод прощалась с ней как с подругой, но, возможно, это было лишь от облегчения при расставании.

А затем — в Кале, навсегда оставляя позади этот отрезок жизни.

В Кале они пробыли несколько недель, и именно там она почувствовала страх Чарльза. Они не смели пересечь пролив, пока не получат от Генриха разрешения вернуться, и каждый день Чарльз с нетерпением ждал гонца от своего короля.

Мария же была довольна и в Кале, ведь любое место хорошо, если в нем есть Чарльз. Она не могла в полной мере разделить его тревоги, потому что была уверена, что сможет склонить Генриха на свою сторону так же легко, как склонила Франциска.

И наконец послание пришло. Генрих примет их, но к его приглашению, составленному в осторожных выражениях, прилагалось более подробное письмо от Уолси. Король недоволен; необходимо его умилостивить; чета должна прибыть в Англию не как муж и жена — им следует называть себя обрученными, а церемония бракосочетания должна состояться в Англии. Но пока что Генрих их примет.

Так они и поехали в Гринвич.

Генрих стоял, расставив ноги и сцепив руки за спиной, и изучал взглядом стоявшую перед ним пару. Глаза его были сощурены, маленький рот плотно сжат. Втайне он был рад их видеть, но пока не собирался этого показывать.

В шаге позади него, с лицом, застывшим в тревоге, стояла его жена, Екатерина. Она бы с радостью оказала им теплый прием, но не смела, пока Генрих не подаст ей знак.

Мария улыбнулась брату, но он на нее не смотрел. «Это потому, что мы еще не одни, — уверила она себя. — Когда останемся наедине, он будет совсем другим». Она взглянула на Екатерину. Бедная Екатерина! За последние месяцы она не похорошела и выглядела на свой возраст, а ведь была на несколько лет старше Генриха.

Мария опустилась на колени и поцеловала руку брата, затем выказала почтение королеве.

— Я так счастлива быть дома, — сказала она.

Рот Генриха немного смягчился, когда он взял ее за руку и повел во дворец, а Екатерина последовала за ними с Чарльзом.

— Генрих, — прошептала Мария, когда они пошли рядом, — как ты хорошо выглядишь! Ты стал еще выше. Я и забыла, какой ты поистине великолепный.

— Я слышал, король Франции высок.

— Очень высок, но худ, Генрих.

— Не люблю я худых.

— И неудивительно. Я так мечтала увидеть своего брата.

Он заметно оттаивал.

— Ты повела себя так, что я поистине потрясен.

— Дорогой мой Генрих, как можешь ты, кому никогда не приходилось покидать свой дом, свою страну, своего любимого брата, понять желание вернуться ко всему, что любишь!

— Значит, ты предпочла короля Англии королю Франции?

— Тут и сравнивать нечего.

— Я слышал, этот Франциск — ловкий малый.

— Недостаточно ловкий, чтобы раскусить мою маленькую шутку. О, Генрих, я должна рассказать тебе, как я их всех одурачила. Как можно скорее давай останемся одни: ты, Чарльз и я… и, может быть, Екатерина. Я смогу рассказать это только тогда, и ты будешь так смеяться. Ты скажешь, что я méchante… как говорил король Франции.

— Теперь ты в Англии, и мы ждем, что ты будешь говорить по-английски.

— Тогда «немного злая», Генрих.

Уголки его рта уже поползли вверх. Как же хорошо, что она дома! Как она прекрасна — даже больше, чем когда уезжала, — в своих французских нарядах и с этой своей манерой их носить. Рядом с ней бедняжка Екатерина выглядела немного блекло. Этого и следовало ожидать, полагал он. Это же девушка из рода Тюдоров, его родная сестра. Они были так похожи. Неудивительно, что она сияла и искрилась, как никто другой.

Она лукаво посмотрела на него.

— Генрих, признайся в одном.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Забыть, что говорю с любимейшим братом, когда я столько месяцев почти ни о чем другом и не думала!

— Ну, что там?

— Ты так же рад видеть меня, как и я — быть здесь.

— Я недоволен… — начал Генрих, но глаза его сияли. — Что ж, — сказал он, — не стану отрицать. Мне приятно снова видеть тебя при дворе.

Она улыбалась.

«Дорогой мой Чарльз, — думала она, — все просто, как я и знала».

Генрих оглушительно расхохотался, когда услышал о фарсе, заставившем французскую королевскую семью ломать голову. На щеках его выступили слезы. Он так не смеялся с тех пор, как Мария уехала во Францию.

— Как бы я хотел видеть, как ты расхаживаешь с подкладками под юбками! Ручаюсь, этот длинноносый француз был вне себя от беспокойства.

— И его мать, и сестра. А потом они меня поймали, Генрих. Маленькая Болейн недостаточно хорошо меня укутала. Подкладка сползла…

Генрих хлопнул себя по ляжке и закатился со смеху. Екатерина смотрела на это немного чопорно; она не вполне одобряла такое грубоватое паясничанье. «Бедная Кейт! — мимолетно подумала Мария. — Она не умеет его рассмешить, как следовало бы».

— Жаль, что меня там не было, — заявил Генрих.

— О, если бы! — вздохнула его сестра. — Но теперь мы дома, и все хорошо.

— Все ли хорошо? — Генрих нахмурился, глядя на Чарльза. — Не думай, Брэндон… и ты, Мария, тоже, что можете пренебрегать моей волей и не поплатиться за это.

Мария подошла к креслу брата сзади и обвила его шею руками.

— Поплатиться? — сказала она. — Неужели ты обидишь свою сестренку, Генрих?

— Ну же, сестра, — сказал Генрих. — И не думай меня умасливать.

— Ты обещал мне, что, если я выйду за Людовика, следующего мужа я выберу сама.

— И сдержал бы, если бы ты мне доверилась. Я и так собирался отдать тебя за него, но ты должна была спросить моего согласия. А выйти замуж так поспешно было неприлично.

— Это не вина Чарльза. Это моя вина. Я настояла, Генрих.

— Тогда Чарльз еще больший дурак, чем я думал, раз позволяет силой принудить себя к браку.

— Есть разные способы принуждения, Генрих. Мы так любили друг друга. Но он не хотел тебя прогневить. Вина была моя. Я так боялась его потерять. Екатерина в ужасе, потому что я говорю правду, но мне за это не стыдно.

Генрих хмуро посмотрел на жену.

— Не стоит ужасаться тому, что женщина любит своего мужа, Кейт, — сказал он.

— Не тому, что женщина любит мужа, Генрих, а тому, что еще до свадьбы… не пристало женщине самой настаивать на браке.

Генрих вдруг рассмеялся. Он указал на Марию.

— В этой девчонке говорит кровь Тюдоров. Она знает, чего хочет, и будьте уверены — добьется своего.

— Боюсь, это правда, — согласилась Мария. — О, Генрих, довольно. Мы с Чарльзом женаты.

— Вы не венчались в Англии.

— Но ты не можешь сказать, что мы не женаты. А что, если я ношу дитя — и, скажу тебе, это вполне может быть так. Ну вот, я снова ужаснула Екатерину. Но я говорю все как есть, Екатерина. — Она подошла к Чарльзу и обняла его. Вздохнула. — Если хочешь, отправь нас в Тауэр, Генрих, но об одной милости я тебя прошу. Позволь нам делить одну камеру, ибо я не хочу расставаться с этим человеком до конца своих дней.

Глядя на них, Генрих смягчился. Они были такой красивой парой, и такая любовь была между ними. Генрих почувствовал легкую зависть. Екатерина никогда не станет ему такой женой, как Мария. Мария была женщиной страстной, и с ее возвращением он и сам словно ожил. Пусть заплатят ему огромные суммы. Этого будет достаточно.

Он вдруг рассмеялся.

— Что ж, вам придется пожениться в моем присутствии, — сказал он. — Это произойдет скоро, и мы устроим рыцарский турнир в честь этого события. Чарльз, я вызову тебя на поединок. Может, мы выедем на арену, переодевшись рыцарями из чужой страны…

Мария бросилась брату на шею.

— О, как же чудесно быть дома! — сказала она.

Генрих постоянно проводил время с сестрой и зятем. Норфолку и его сторонникам было бесполезно пытаться настроить короля против них — они были дома, и он был счастлив. Более того, он еще и нажился на их проделке, и если теперь они были не так богаты, как подобало их сану, Генриха это втайне радовало, потому что сестра будет тем более в восторге от подарков, которыми он намеревался ее осыпать.

Мария была его любимой сестрой, человеком, которого в глубине души он любил больше всех на свете; Чарльз Брэндон — его лучшим другом. На рыцарском турнире Чарльз был его достойнейшим противником, достаточно блистательным, чтобы вызвать рукоплескания зрителей, но никогда не превосходящим короля. Смех Марии звучал даже чаще, чем в детстве. Никогда прежде она не была так весела, никогда прежде не была так довольна.

Он взял их с собой и Екатерину на майские гулянья на Шутерс-Хилл, где их путь преградили люди, переодетые разбойниками, которые оказались придворными кавалерами. Они приготовили для них в лесу великолепный пикник — развлечение в духе Генриха, ставшее еще забавнее и веселее оттого, что рядом были его сестра и ее муж.

Из любви к ней он решил, что именно она должна спустить на воду новейший корабль, который он строил. Куда бы она ни приезжала, народ приветствовал ее; говорили, что она стала еще больше похожа на короля и что нет в Англии девушки прекраснее Марии Тюдор, вдовствующей королевы Франции, и мужчины красивее Генриха VIII, короля Англии.

Цветущее здоровье и сияющий дух лишь подчеркивали их природную красоту, и Генрих, веселясь на новом судне, способном вместить тысячу человек, одетый в парчу, с большим золотым свистком на шее, был радушным хозяином. А его сестра Мария в зеленом бархате, с вырезом спереди, открывавшим нижнюю юбку из янтарного атласа, с золотыми волосами, свободно рассыпанными по плечам, нарекла корабль «Дева Мария».

Это были счастливые дни. Больше не было страха перед королевским гневом.

Когда они вернулись в Гринвич после спуска корабля на воду, Мария заметила, что Чарльз задумчив, и, поскольку она была восприимчива ко всем его настроениям, поняла, что его что-то тревожит.

Как только они остались одни в своих покоях, она спросила, что его мучает.

— И не пытайся хранить от меня секреты, Чарльз, это бесполезно.

Он вздохнул.

— Вижу, что так, — ответил он и продолжил: — Теперь, когда король требует от нас таких выплат, мы гораздо беднее других при дворе. Я вот думаю, не слишком ли дорога для нас придворная жизнь.

Мария улыбнулась.

— Что ж, Чарльз, если мы не можем позволить себе жить при дворе, нам придется жить где-нибудь еще.

— Но ты — дочь короля.

— Дочь короля — во-вторых. А во-первых, я жена сельского джентльмена с поместьями в Суффолке, который не может позволить себе жить при дворе.

— А как бы тебе понравилась жизнь в деревне?

— Деревня… двор… какая мне разница? Если мы вместе, одно место устроит меня не хуже другого.

— Ты никогда не жила вдали от двора.

— Тем интереснее будет попробовать. Чарльз, я тут подумала, что, возможно, мне бы понравилась жизнь в деревне. Говорят, Суффолк очень красив.

— Боюсь, тебе там будет очень скучно.

— Я жажду тихой жизни. Я не хотела говорить тебе… пока не была уверена.

— Мария!

— Думаю, это вполне может быть так. О, Чарльз, я думала, что мое счастье полно, но когда я буду держать на руках нашего ребенка, я достигну вершины блаженства.

— Если это будет мальчик…

— Нет. — Она покачала головой. — Я не буду молиться о мальчике, Чарльз. Я думаю о бедной Екатерине, которая постоянно просит о мальчике, и меня печалят ее разочарования. Если у меня родится девочка, я буду совершенно счастлива. Твой и мой, Чарльз, — вот все, чего я прошу от ребенка.

Он взял ее лицо в ладони.

— Ты необыкновенная женщина, — сказал он.

— Я влюбленная женщина. Разве в этом есть что-то необыкновенное?

Они сидели на подоконнике, он обнимал ее, и они говорили о будущем. Возможно, предложил он, когда она будет уверена, им стоит удалиться в деревню, где они смогут жить без больших затрат в его поместье Уэсторп. Там она будет хозяйкой усадьбы, и люди ее полюбят.

— Я бы хотела, чтобы ребенок вырос там, — задумчиво произнесла она.

— Что скажет Генрих?

— Я скажу брату, что мы не можем позволить себе жить при дворе. Он поймет почему.

— Нам повезло, что мы избежали его гнева. Когда я думаю о том, что мы сделали… меня до сих пор бросает в дрожь.

— Разве я не говорила тебе, что все будет хорошо? Я знаю Генриха. Мы будем часто его видеть. Он будет настаивать, чтобы мы приезжали ко двору, так что мы не будем совсем отрезаны от мира. Я не удивлюсь, если он сам приедет в Уэсторп нас навестить.

— Принимать двор будет накладно.

— Не бойся, Чарльз. Я дам Генриху понять, как мы бедны. И еще я хочу тебя кое о чем спросить, Чарльз. У тебя есть две дочери.

— Да, Анна и Мария.

— Они должны жить со своим отцом.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Теперь я их мать, — продолжала она. — Должно быть, я и вправду беременна, раз у меня такое сильное желание иметь большую семью. Да, Чарльз, я хочу уехать от двора. Я устала от всех этих маскарадов и балов. Я больше никогда не хочу наряжаться ни египтянкой, ни гречанкой. Я больше никогда не хочу стоять в бальном зале, слушая изумленные вздохи, когда мы сбрасываем маски. Я устала от лести и обмана. Я хочу жить в деревне, хочу навещать бедных, больных и несчастных. Я хочу заставить их смеяться и показать им, что мир — прекрасное место. Вот чего я хочу, Чарльз, — быть с тобой и видеть, как вокруг меня растет моя большая семья. О чем ты думаешь? У тебя такой серьезный вид.

— Я думал о том, что ты женщина, которая всегда добивалась желаемого.

Она рассмеялась.

— Вот это и есть хорошая жизнь, — сказала она.

— И мы в самом расцвете сил, чтобы ею наслаждаться.

— Что ж, Чарльз, я всегда буду в расцвете сил, пока ты рядом и любишь меня.

Затем она обняла его и, смеясь, заговорила о ребенке, которого, она была уверена, скоро будет держать на руках. В своем счастье она не сомневалась; единственное, в чем она не была уверена, — это пол ребенка, но это было ей безразлично.

— Твои мысли забегают слишком далеко, — сказал ей Чарльз. — Ты даже не уверена, что беременна.

— А если нет, то скоро непременно буду, — парировала она. — И когда я уеду в деревню, я хочу, чтобы все мои дети были там. Твои две девочки и мой собственный малыш. Большая семья, согласись, учитывая, что я замужем всего два месяца.

— Ты всегда всё делаешь с размахом.

— И девочки приедут в Уэсторп?

— Если ты этого хочешь.

Он рассказал ей, как спас из реки девочку и теперь воспитывает ее вместе со своими дочерьми. Она слушала, и глаза ее сияли.

— Значит, у меня уже три дочери. Как бы мне хотелось, чтобы и мой малыш поскорее родился.

Жить рядом с ней и не заразиться ее жаждой жизни, ее жизнелюбием было невозможно.

Семья в Уэсторпе

Генрих приехал в Бат-Плейс, лондонскую резиденцию Суффолков, и сразу же прошел в опочивальню сестры. Он застал ее откинувшейся на подушки, раскрасневшейся и торжествующей — с таким видом, будто это тяжкое испытание ничего для нее не значило. Ее голубые глаза сверкали, хотя вокруг них залегли тени усталости, а золотые волосы в беспорядке кудрей спадали на плечи.

Генрих подошел к кровати и, стоя, посмотрел на нее сверху вниз.

— Славно, сестра.

— О, Генрих, любимый мой брат, то, что ты пришел ко мне, делает меня еще счастливее.

— Конечно, я пришел. Ты справилась на славу. Суффолк — счастливец.

Она велела служанке поднести ребенка королю, и, когда Генрих взял дитя на руки, лицо его омрачилось.

— Кажется, славный будет мальчик, — сказал он. И, глядя на брата, Мария прочла его мысли. Почему у других рождаются славные мальчики, а у него — нет?

Бедный Генрих. Екатерина наконец-то родила здорового ребенка, но, к несчастью, это оказалась девочка. Екатерина обожала маленькую принцессу Марию, недавно появившуюся на свет, и король тоже был к ней привязан, но не мог скрыть своей досады, что после всех их стараний им так и не удалось произвести на свет мальчика.

— Говорят, в нем уже видна порода Тюдоров, — сказала Мария. — Некоторые находят в нем твое сходство.

— Вот как? — Хмурое выражение на лице Генриха сменилось улыбкой, когда он вгляделся в личико младенца.

— В любом случае, — продолжала Мария, — мы решили назвать его в честь дяди. Если ты, конечно, не возражаешь, брат.

— Ха! — воскликнул король. — Кажется, юный Генрих уже питает симпатию к своему дяде. Смотри! Он мне улыбается.

Он не отдал ребенка кормилице, а прошелся с ним по комнате. Печаль снова легла на его лицо. В последнее время его мысли все больше и больше занимало желание иметь сына.

В зале особняка в Бат-Плейс стояли дворяне с зажженными факелами, мягкий свет которых озарял лица знатных особ, собравшихся по столь важному случаю.

У купели, установленной для крещения сына вдовствующей королевы Франции и герцога Суффолка, стояли король, Уолси и тетка короля, леди Кэтрин, графиня Девон, дочь Эдуарда IV. Это были крёстные младенца.

Генрих смотрел на процессию, прищурив глаза, и говорил себе, что радуется плодотворному браку сестры. Но чего бы он только не отдал, чтобы этот маленький мальчик был его сыном, а не племянником!

«Почему у меня не рождается сын?» — с досадой спрашивал себя Генрих, наблюдая, как леди Анна Грей несет ребенка, а леди Элизабет Грей — миро, и им предшествуют слуги с тазом и свечами. На мгновение обида на судьбу стала так сильна, что вместо алых и белых роз своего дома, украшавших багрянец купели и балдахина, он увидел бледное, виноватое лицо своей жены, Екатерины, и ярость грозила задушить его. Что не так с Кейт, раз она не может родить здорового мальчика? Мария недолго была замужем, и вот — пожалуйста. У его сестры Маргариты есть здоровый сын. Почему именно он обделен? С родом Тюдоров все в порядке. Где еще найти троих таких здоровых людей, как он и две его сестры? Нет, если в его союзе с Екатериной и был изъян, то не со стороны Тюдоров.

Он гневно надул губы, и некоторые из наблюдавших за ним прочли его мысли.

Вот началась церемония, и голубые глаза младенца широко и удивленно распахнулись. Он не плакал. «Умный малыш. Весь в Тюдоров», — подумал Генрих.

— Нарекаю сего мальчика Генрихом, — произнес король, но даже то, что он дал ребенку свое имя, не облегчило его печали.

Мария, прекрасно понимая обиду брата, вдруг испугалась, что он может невзлюбить мальчика из-за того, что не может завести своего. Но этого не могло быть. Генрих никогда не станет ненавидеть маленького ребенка. Он любил детей так же, как и она.

Пока подавали пряности и вино, она стояла рядом с братом и благодарила его за подарки сыну, среди которых была золотая чаша.

— Он будет всегда дорожить ею из-за того, кто ее подарил, — сказала она. — Я воспитаю своего сына, Генрих, так, чтобы он служил тебе верой и правдой.

Генрих взял ее руку и сжал.

— Ребенок получил много прекрасных подарков, — сказал он.

— Но ни один не сравнится с твоим.

— Тебе повезло, — вдруг вырвалось у него. — Твой первенец… и сразу сын!

— И тебе повезет, Генрих.

Лицо его было мрачным.

— Пока я не вижу признаков этого везения. У тебя есть сын, у Маргариты есть свой, а я… кому он нужнее вас обеих, раз за разом терплю разочарование.

— Но у тебя есть твоя прелестная Мария.

— Девочка.

— Зато следующий будет мальчик.

Выражение его лица испугало ее, ибо в нем было нечто большее, чем просто обида. Неужели жестокость?

В тот миг Мария затосковала по умиротворению Уэсторпа. Ей захотелось оказаться в самом сердце сельской Англии со своим мужем, падчерицами и собственным маленьким сыном.

Она подумала: «Когда женщине есть что любить, ей есть и что терять».

Она вспомнила, как во время поединков Чарльза с Генрихом всегда боялась, что он может победить. Теперь появился еще один, за кого предстояло бояться.

Да, она определенно тосковала по тишине сельской жизни.

Уэсторп, расположенный недалеко от городка Боутсдейл, был просторным особняком, и Мария полюбила его с первого взгляда.

Здесь они с Чарльзом жили в уединении со своим маленьким сыном. Ускользнуть от двора оказалось нетрудно, потому что у Генриха не хватало денег, и Уолси решил взыскать некоторые долги. После женитьбы Мария и Чарльз стали одними из крупнейших должников короля и, объяснив Уолси, что для выполнения своих обязательств им необходимо немедленно начать экономить, воспользовались возможностью уехать в деревню.

Поскольку Генрих в то время объезжал с визитами некоторые из своих городов, он не сразу заметил их отсутствия, так что никаких препятствий их отъезду не возникло. Как только Мария переступила порог Уэсторпа, она принесла с собой атмосферу веселья, и Чарльз был удивлен: особняк, казалось, стал совсем другим, не таким, каким он его знал прежде.

Он боялся, что Мария быстро устанет от тишины, но ему еще многое предстояло узнать о своей жене. Она всегда знала, что желает жить в мире со своим мужем и семьей, и не хотела, чтобы что-либо угрожало этому миру. Пока она была при дворе — как бы она ни любила Генриха, — она всегда будет бояться, что ее муж может чем-то его разгневать. При дворе было слишком много людей, завидовавших Чарльзу, и, какой бы смелой ни была Мария, она становилась робкой, когда дело касалось ее мужа. Она хотела уберечь его от беды, а где это можно было сделать лучше, чем вдали от двора, в его загородном доме в Суффолке?

Она заявила, что в восторге от дома. Сразу по приезде она познакомилась с местными слугами так, будто была женой сквайра, а не королевой; и те, кто готовился робеть перед ней, были тотчас очарованы ее простой и свободной манерой держаться. Мария и Чарльз привезли с собой очень небольшую свиту, состоявшую из двух рыцарей, одного оруженосца, сорока слуг и семи служанок — скромное сопровождение для королевы. Но она настояла на этом и подсчитала, что жалованье, которое будут выплачивать в Уэсторпе, составит не более трехсот двадцати семи фунтов в год.

— Это, — сказала она, — мы можем себе позволить. И, Чарльз, я намерена жить по средствам.

Ей доставляло огромное удовольствие играть роль хозяйки поместья. «Столькому нужно научиться, — объясняла она управляющему, — а когда тебя воспитывают как королеву, в твоем образовании упускают многое другое».

Она настояла, чтобы ее маленький сын спал в ее опочивальне, и часто сама за ним ухаживала. Она была в восторге от новой жизни — такой непохожей на все, что она знала прежде, такой уединенной, такой домашней.

— Я не завидую королям и королевам, — говорила она Чарльзу. — Они так редко видят своих мужей и жен, что с таким же успехом могли бы и не жениться!

Ее довольство распространялось по всему поместью, и это был очень счастливый дом.

Но она уже строила планы на будущее.

— Твои дочери должны приехать в Уэсторп, Чарльз, как мы и договаривались, — сказала она. — И та малышка, что ты спас из реки. Надеюсь, у юного Генриха скоро появится братик или сестренка. Я же говорила, что хочу большую семью.

— Мария, — трезво произнес Чарльз, — ты ведь знаешь, Генрих скоро вернется в Гринвич.

Ее лицо омрачилось.

— Ты думаешь, он прикажет нам вернуться?

— Он сказал, что без нас двор — не двор.

Он увидел страх в ее глазах и поспешно добавил:

— Сейчас тебе не хочется покидать Уэсторп, но когда новизна пройдет, ты немного устанешь от нашего дома, где ничего особенного не происходит.

— Здесь все время что-то происходит. Я здесь счастлива, а это лучшее, что может случиться с человеком. Мне это никогда не надоест. Я не хочу ко двору. Я боюсь…

— С каких это пор ты стала чего-то бояться?

Она обвила его руками и крепко прижала к себе.

— С тех пор, как мне стало так много чего терять, — сказала она.

— Почему ты должна потерять то, чем дорожишь?

— Сокровища легко потерять при дворе моего брата, Чарльз. Я хочу остаться здесь навсегда… потому что здесь я чувствую себя в безопасности.

Он понял. Но не верил, что на этот раз ей позволят поступить по-своему.

День, когда в Уэсторп приехали девочки, стал счастливым для всего дома. Мария и Чарльз наблюдали за ними с крепостных стен — трое немного растерянных детей, старшей из которых было не больше шести лет.

Сердце Марии сразу дрогнуло, когда она увидела, как они спешиваются с пони и старшая берет двух младших за руки, словно собираясь защитить их от всех опасностей, что могут их поджидать.

— Идем, — воскликнула Мария. — Пойдем к ним.

Она сбежала по лестнице во двор — она еще не привыкла к тому, что может действовать без церемоний, и до сих пор находила это одним из самых приятных преимуществ своего нового положения.

Она подошла к девочкам и, опустившись на колени, обняла всех троих разом.

— Мои дорогие доченьки, добро пожаловать домой! — воскликнула она.

Анна, старшая, которая была за главную, репетировала, что скажет, когда предстанет перед мачехой, которая, как ей втолковали, была королевой.

Она попыталась встать на колени и строго взглянула на остальных, напоминая им об их долге.

— Ваше высочество, — начала она.

Мария рассмеялась.

— Зови меня матерью, а не вашим высочеством, — сказала она. — Думаю, матери трудно быть высочеством. Ну-ка, которая из вас Мария, а которая — маленькая водяная нимфа?

Младшая девочка, которая уже увидела Чарльза и не могла отвести от него глаз, была вытолкнута Анной вперед.

— Она чуть не утонула, — сказала Мария.

— Но мой отец спас ее, — добавила Анна.

Мария подняла девочку на руки и поцеловала.

— И как же я рада, что он это сделал, моя маленькая нимфа.

— Нимфа — это не ее имя, — возразила Анна.

— Но я буду ее так называть, — ответила Мария, которой эта девочка пришлась по душе из-за ее явной преданности Чарльзу.

— Ты не похожа на королеву, — сказала Анна. — У тебя нет короны.

— Я носила ее… когда-то, — сказала им Мария.

— И ты ее потеряла?

Мария кивнула, и лица девочек сочувственно сморщились.

— Но я не жалею, — быстро добавила Мария. — Она была очень тяжелая и неудобная, так что, мне кажется, без нее я счастливее.

На трех личиках отразилось недоверие.

— Это правда, — сказала Мария. Она повернулась к Чарльзу и взяла его под руку. — Не так ли?

— Полагаю, ваша мать говорит правду, — сказал он.

— Она и вправду наша мать? — спросила Анна.

— И вправду, — ответила Мария.

— И моя тоже, — сказала младшая.

— И твоя тоже, моя маленькая нимфа. А теперь я хочу, чтобы вы увидели своего брата. Он еще мал и, может, не оценит сразу столько новых сестер, но со временем оценит.

Так Мария собрала свою новую семью в Уэсторпе и приготовилась наслаждаться золотыми днями.

Вскоре в Уэсторп пожаловали знатные гости. Дети, игравшие в детской, первыми увидели приближающуюся процессию и побежали в сад, чтобы сообщить родителям.

Мария была в закрытом розарии и собирала цветы, которые позже собиралась расставить сама; Чарльз сидел на деревянной скамье у пруда с рыбами, который был украшением этого сада, и дивился тому, с каким энтузиазмом его жена все еще выполняет все эти простые обязанности. Он не верил, что она будет продолжать в том же духе. Ему часто казалось, что он хочет прожить каждую минуту своей новой жизни в полной мере, потому что был уверен, что она скоро изменится. Их не оставят в покое надолго.

Анна вбежала в розарий, ведя за собой двух младших девочек, и закричала:

— Дорогие отец и мать, по дороге едет целая толпа людей!

Малышка, получившая имя Водяной Нимфы, или просто Нимфы, подбежала к Чарльзу, и он подхватил ее и усадил себе на плечо.

— Всадники, — безмятежно сказала Мария. — Интересно, едут ли они в Уэсторп.

— Похоже, что едут, — сказала Анна.

— Тогда, может, нам лучше пойти и посмотреть, что за гости, — произнес Чарльз.

Мария поднесла одну из роз к носу. Ей не хотелось никаких гостей. Гости могли нарушить мирный уклад, а этого ей хотелось меньше всего.

— Какой восхитительный аромат у этих роз. — Она дала понюхать всем по очереди; и поскольку дети были счастливее всего, когда находились рядом с Чарльзом и Марией, они с такой же готовностью забыли о гостях, как и она.

Но они не могли не замечать возбужденных голосов. Вскоре слуга, раскрасневшийся и с блестящими глазами, пришел нарушить покой розария.

— Милорд, миледи, прибыла свита королевы.

— Королевы! — воскликнула Мария. — А король?

Слуга выглядел испуганным, словно это было бы уже слишком. Достаточно и того, что здесь одна королева.

Мария и Чарльз, а за ними и дети, направились во двор, где, измученная и утомленная долгой дорогой, стояла Екатерина.

Мария обняла ее, а Чарльз преклонил колено. Екатерина улыбалась.

— Я так рада быть здесь, — сказала она. — Путешествие было утомительным.

— И вы нуждаетесь в отдыхе и подкреплении сил, — сказала Мария. — Мы счастливы, что вы оказали нам такую честь.

Под руку с Чарльзом с одной стороны и Марией с другой, Екатерину проводили в главный зал Уэсторпа.

— Так вот где вы прячетесь, — сказала Екатерина.

Затем она увидела подбежавших детей: Нимфа вцепилась в камзол Чарльза, а его дочери держались позади мачехи.

— Ваше величество видели мою большую семью?

— Твою семью! Я думала, у тебя только мальчик.

— Я всегда хотела большую семью, — рассмеялась Мария. — А вы знаете мое нетерпение. Что ж, у меня уже четверо детей. Кто бы мог добиться большего за такое короткое время?

Детей представили Екатерине, и она нежно погладила их по головам.

Она вздохнула и, повернувшись к Марии, сказала:

— Я только что совершила паломничество к святыне Богоматери Уолсингемской.

Мария знала, зачем: Екатерина молилась о том, чтобы родить королю сына.

Когда Екатерина отдохнула в покоях, приготовленных для нее сразу же по ее прибытии, она захотела увидеть детскую. И когда Мария смотрела, как та склоняется над колыбелью ее сына, она почувствовала глубокую жалость к своей невестке. Никогда с тех пор, как к ней пришло ее великое счастье, она не испытывала такой благодарности, как в тот миг. Как же легко могла пойти наперекосяк жизнь особ королевской крови.

«С моей такого никогда не случится», — яростно сказала она себе.

Екатерина, вернувшись ко двору, рассказывала Генриху о жизни в Уэсторпе. Генриха это забавляло; он от души смеялся.

— Так она, значит, заделалась простой деревенской барышней? Надолго ли ее хватит на такую жизнь? Помяни мое слово, не пройдет и года, как она сама запросится обратно ко двору.

Екатерина не была в этом так уверена, но редко осмеливалась возражать королю. А когда Генрих услышал, что в детских Уэсторпа теперь живут три девочки и славный мальчик — да еще и родной сын Марии, — он помрачнел.

Он хотел знать о мальчике все, и Екатерина не знала, что огорчило бы его больше: весть о том, что племянник хворает, или правда — что он здоровый и крепкий ребенок.

Когда Екатерина сказала ему: «Маленький Генрих так на тебя похож», — он обрадовался, но тут же снова впал в уныние, ведь у него самого не было сына, которому он мог бы дать свое имя.

— Я чувствую себя намного лучше после паломничества к Богоматери Уолсингемской, — сказала ему Екатерина. — Я уверена, что она скоро ответит на мои молитвы.

«Ну разумеется, ответит», — подумал Генрих. Ведь у него такая добрая и благочестивая жена. Да и он сам, разве не слушает мессу исправно? Разве он не так набожен, как того желает сам Господь?

Он внезапно повеселел.

— Устроим веселый маскарад, — объявил он. — Скоро к нам приедет моя сестра Маргарита. Мы должны показать ей, как мы развлекаемся здесь, в Англии, а то шотландцы, я слышал, народ угрюмый. А раз будет турнир, то и наши чемпионы должны быть здесь. Суффолк должен вернуться ко двору, а Мария — встретить родную сестру.

Екатерина с легкой грустью вспомнила ту деревенскую идиллию, которую она нарушила своим приездом, и представила, как в Уэсторп прибывают гонцы с королевскими приказами.

Более того, она подумала о Марии, матери сына, которая окажется при дворе вместе с Маргаритой, у которой тоже был мальчик. Генрих будет рад видеть сестер при своем дворе, но он будет им страшно завидовать.

Рождение Фрэнсис

Когда король приказывал, оставалось только повиноваться.

Нехотя Мария прощалась с деревенским покоем. Она оставила детей на попечение гувернанток и нянек, дав особые указания по уходу за ними. А затем с грустью покинула Уэсторп.

Чарльз посмеивался над ее унынием.

— Как только ты вернешься, то поймешь, как тебе не хватает пышности и блеска в нашем скучном старом Уэсторпе.

— Неужели ты так плохо меня знаешь?

— Но ты ведь любила танцевать, и делала это неутомимее всех.

— Это было тогда, когда я считала умение танцевать достоинством. Если это и так, то теперь мне все равно.

— Не горюй. Ты скоро вернешься.

— Нужно развлекать Маргариту. А Генрих может нас и не отпустить. О, Чарльз, на турнире, прошу тебя, будь осторожен…

— Ты же знаешь, я могу сразиться с любым противником.

— Больше всего я боюсь моего брата. Никогда не выбивай его из седла, Чарльз. Всегда помни… победителем должен быть он.

Чарльз рассмеялся.

— Дорогая, ты пытаешься преподать мне урок, который я усвоил много лет назад.

Она умолкла.

— Я начинаю немного бояться Генриха, — сказала она спустя время. — Он меняется. Я его нежно любила… и все еще люблю. Когда он был мальчиком, а я казалась себе совсем маленькой, он представлялся мне совершенством. Но с тех пор, как он пришел к власти…

— Ах. Власть не всегда идет человеку на пользу.

— А абсолютная власть, Чарльз… — Она поежилась. — Иногда мне так жаль Екатерину. Она была так жалка, Чарльз, когда смотрела на нашего маленького Генриха. И мне кажется, мой брат не был с ней добр и дал ей понять, что это ее вина, что у них нет сына.

— Будет у них еще сын.

— До сих пор им не везло.

— Что ж, у них есть Мария. Кажется, Екатерина может рожать здоровых детей.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хочу покидать Уэсторп. Когда ты там, в нем сосредоточены все мои сокровища, и я хочу сохранить их в безопасности.

— В безопасности! Мы в полной безопасности. Генрих — наш друг.

Она покачала головой.

— Когда-то он был и другом Екатерины. Иногда я сомневаюсь, остался ли он им. И когда я вспоминаю, как она склонилась над колыбелью нашего Генриха, когда вспоминаю тоску в ее глазах… да, и страх, Чарльз, я тоже боюсь… боюсь за тебя. Так что, дорогой, если любишь меня, будь при дворе осторожен.

Он наклонился к ней и коснулся ее руки.

— Ты говоришь так, будто я иду в львиное логово.

— Иногда мне кажется, что так оно и есть.

— Но ведь ты будешь там, любовь моя, чтобы защитить меня.

Он мог смеяться, но ей было не до смеха. Она не обретет покоя, пока они не развернут коней и, вместо того чтобы ехать в Лондон, не отправятся в обратный путь, в Суффолк.

Во время этого визита поводов для беспокойства хватало. Генрих твердо решил показать сестре Маргарите все великолепие своего двора и поручил Чарльзу отобрать двенадцать дворян, а сам сделал то же самое. Они должны были составить две команды, которые сразятся на турнире в честь дам.

Мария сидела с Екатериной и сестрой Маргаритой, глядя, как Чарльз выезжает на арену в белом бархате, по которому багряными ромбами был пущен атлас, а весь его наряд украшали сплетенные золотые литеры «М» и «Ч». Свита короля была одета не менее ослепительно, и их литерами были «Г» и «Е».

Чарльз, как всегда, проявил ловкость, устроив так, чтобы его сторона сражалась блестяще, но была лишь на волосок менее искусна, чем команда короля. Но порой какой-то озорной дух, казалось, искушал его одолеть Генриха; и тогда, верила Мария, он, казалось, вспоминал о ней и противился искушению.

Она сидела рядом с сестрой и невесткой — обе в то время были довольно печальными женщинами: Маргарита, потому что, потеряв первого мужа, короля Шотландии, она безрассудно вышла замуж за красивого молодого Ангуса и уже начала находить его не отвечающим своим ожиданиям; Екатерина, потому что из-за своей неспособности родить наследника мужского пола она уже успела познать жестокость мужа. Лишь Мария была довольна своей судьбой. И все же и ей приходилось опасаться, ибо Генрих менялся, и никто при его дворе не мог чувствовать себя в полной безопасности.

Как же она была рада, когда смогла вернуться в Уэсторп! Но вскоре вызов ко двору повторился, потому что Генрих наслаждался обществом своей младшей сестры и ее мужа больше, чем чьим-либо другим, и ему не нравилось, что они предпочитают жить в уединении. Они возвращались ко двору, и снова, и снова. Мария была в Лондоне во время «Злого майского дня», когда она вместе с Екатериной и Маргаритой, собиравшейся возвращаться в Шотландию, умоляла пощадить несчастных подмастерьев и добилась для них прощения. Но этот случай был уродлив и еще раз показал ей, как легко можно пробудить гнев ее брата.

Она все острее чувствовала, что ей, имеющей так много причин для любви, есть и что терять, и тосковала по мирной безопасности Уэсторпа.

Генрих не хотел ее отпускать, но на этот раз у нее была веская причина.

Она рассказала ему об этом, когда они гуляли в садах Гринвича, и он упрекал ее за желание покинуть его и его двор.

— Я тебе многое позволял, — ворчал Генрих. — Ты ослушалась меня, когда взяла Брэндона в свою постель. Это было едва ли пристойно. Я мог бы бросить вас обоих в Тауэр. Но я простил тебя.

— Как и подобает любимому брату, каким ты всегда и был.

— Настолько любимому, что ты постоянно хочешь нас покинуть.

— Не постоянно, только сейчас, потому что, Генрих, я в определенном положении…

— Что! Ты носишь дитя?

— Да, Генрих, и я считаю, что мне следует жить тихо в деревне, ожидая его рождения.

Генрих повернулся и посмотрел на нее, надув губы.

— У тебя уже есть здоровый мальчик.

— А у тебя — славная девочка.

— Я хочу мальчиков.

— Они будут.

— Что-то они не спешат появляться на свет.

— Ты слишком нетерпелив, Генрих.

— Нетерпелив! Да я самый терпеливый из людей. У тебя есть мальчик, и еще один на подходе, скорее всего. У Маргариты есть мальчик и девочка. А я… король… который должен дать своему королевству наследника… раз за разом обманут в своих ожиданиях. Как по-твоему, почему так?

— Потому что, брат, ты нетерпелив. Кейт родит тебе много прекрасных мальчиков, я уверена.

— О, если бы, Боже правый. Иногда мне кажется, Мария, что на моем союзе с Екатериной лежит проклятие.

— Нет, Генрих. Но ты ведь понимаешь, что я должна покинуть двор. Мне нужен свежий деревенский воздух и тихая жизнь в Уэсторпе. При таких обстоятельствах ты ведь меня отпустишь.

Генрих пожал плечами.

— Мне не нравится, когда вы нас покидаете. Но я бы не хотел, чтобы пострадало твое здоровье.

Мария не стала медлить с отъездом от двора, опасаясь, как бы он не передумал.

Мария остановилась не в Уэсторпе, а поселилась в другом загородном особняке своего мужа — Бишопс-Хатфилде, — ожидая рождения второго ребенка. Здесь и родилась маленькая Фрэнсис.

Глядя на малышку, Мария радовалась, что это девочка.

— Ребенок, который у тебя рождается, всегда кажется именно тем, кого ты и хотела, — сказала она Чарльзу. — В этом и есть чудо деторождения.

— Я знаю по меньшей мере одного ребенка, который при рождении разочаровал своих родителей, — напомнил ей Чарльз.

— Моя племянница Мария. Но Генрих одержим идеей иметь мальчиков. Возможно, мне следовало сказать, что это чудо довольства.

— Странно, — сказал Чарльз, — ты его сестра и в чем-то похожа на него, а в чем-то — так сильно отличаешься.

— Возможно, мне повезло больше, чем Генриху. Я знала, чего хочу, и не просила невозможного. Я хотела тебя, Чарльз, и любой твой ребенок был бы мне в радость. Генрих хотел сыновей — а это решать Провидению. Видишь, я была мудра в своих желаниях.

— Мы так легко могли потерять эту нашу совместную жизнь, — сказал ей Чарльз, — и мне кажется, Генрих в своем желании иметь сыновей был более благоразумен.

Она рассмеялась.

— Ты забыл, что я всегда получаю то, чего хочу.

— А Генрих?

— Молюсь, чтобы и он получил. — Она вдруг посерьезнела. — Ибо если нет, — добавила она, — он будет очень зол, а я верю, Чарльз, что Генрих в гневе может быть очень жесток.

Церемония крещения маленькой Фрэнсис Брэндон была не такой пышной, как у ее брата Генриха, хотя по этому случаю в церкви Бишопс-Хатфилда и развесили гобелены, а алтарь украсили парчой. Сам король Генрих не присутствовал, но Екатерина прислала двух дам, чтобы они представляли ее и юную принцессу Марию. Одной из них была Анна Болейн, которая служила Марии фрейлиной, когда та была королевой Франции.

Мария была рада снова увидеть девушку. Анна всегда ее интересовала. Такой сдержанной она была в детстве, и такой элегантной. Она выросла в очень изысканную юную леди, которая извлекла пользу из своего пребывания во Франции и носила наряды, должно быть, собственного сочинения, настолько они были оригинальны. И ей удавалось делать другую представительницу королевской семьи, леди Элизабет Грей, совершенно незаметной.

Но в тот день все мысли Марии были о дочери. Как чудесно, что в детской появится еще один ребенок. Может, следующий будет мальчик. Но даже если и девочка, она не расстроится. Она уже обожала свою маленькую Фрэнсис, будучи уверенной, что угадывает в ней — как, несомненно, угадывала и в маленьком Генрихе — какое-то сходство с Чарльзом.

Как же хорошо вела себя малышка во время утомительной церемонии.

Она невозмутимо лежала, глядя на балдахин из багряного атласа, на котором были вышиты розы и флёр-де-лис.

«Милый невинный младенец, — думала ее мать. — Однажды тебе придется отправиться ко двору, ведь, в конце концов, драгоценная моя, ты — племянница короля».

Крестины — время добрых пожеланий.

«Пусть она найдет счастье в своем муже, как я нашла его в своем», — молилась Мария.

Опасность при королевском дворе

Шли годы, и любовь между Марией и ее мужем крепла. Она всегда верила, что их брак будет идеальным; он был слишком циничен, чтобы разделять эту точку зрения, но она отучила его от цинизма, и он принял ее веру вместо своей.

Сначала он был слегка удивлен, а теперь принял свое счастье как естественное состояние.

Она отличалась от других женщин, она была единственной в своем роде. Все дело было в ее способности быть счастливой и в ее гениальном умении выбирать из жизни те дары, что могли принести ей истинное довольство.

Родилась маленькая Элеонора. Еще одна дочь. Но казалось, Мария и хотела дочь. И, как она однажды сказала Чарльзу, то, что им время от времени приходилось показываться при дворе, лишь усиливало их радость от тихой жизни в деревне.

Редко когда хозяев поместья любили так, как любили их. Это было странно, часто говорил Чарльз: королева, которая мечтала стать простой сельской леди; герцог и герцогиня, которые стремились удалиться от двора, а не пробиваться к нему.

Он наблюдал за ней, когда в Англию приезжал Карл Кастильский. Пожалуй, это был один из самых приятных для нее визитов ко двору. Тогда она казалась той юной Марией, что любила танцевать и выставлять напоказ свое очарование. Карл Кастильский был с ней обручен, но предпочел другую партию, и как же она наслаждалась возможностью показать ему, что он упустил! Она задалась целью очаровать его — и преуспела. Бедный Карл Кастильский смотрел на нее с открытым ртом, искал любой возможности оказаться рядом и был явно в ярости на тех, кто советовал ему не жениться на ней.

Генрих забавлялся, глядя на сестру. Он смеялся с друзьями, видя, как бедный юный принц Кастильский очарован девушкой, которая когда-то показалась ему недостаточно хорошей партией.

— Клянусь Богом, — говорил Генрих, — где Мария, там и потеха. Ей следует бывать при дворе почаще.

Позже они сопровождали Генриха во Францию на его пышную встречу с Франциском. И Франциск, чей взгляд следовал за сияющей женщиной, пришедшей на смену той прекрасной девушке, что он знал, сожалел не меньше, чем принц Карл.

Как и говорил король — где Мария, там и веселье.

— Вам следует чаще бывать при дворе, — постоянно повторял он.

— Ваше высочество, — отвечал Чарльз, — с тех пор как я женился на вашей сестре, я стал бедняком. Я не могу позволить себе жить при дворе, и мы с женой вынуждены время от времени удаляться в деревню, где жизнь обходится дешевле всего.

Генрих хмуро посмотрел на зятя. Если тот думал, что ему простят долги, он ошибался.

Но позже он посовещался с Уолси и однажды вызвал Марию и Чарльза к себе. И когда он их приветствовал, его голубые глаза сияли от удовольствия.

— Мне горько видеть, что вы двое так бедны, что вынуждены время от времени нас покидать, — сказал он. — Но не думайте, что я прощу вам ваши долги. Я был с вами снисходителен, но не подобает моим подданным ослушиваться меня и быть прощенными.

Мария улыбнулась брату.

— Нет, Генрих, мы не просим простить нам долги. Мы готовы их выплатить.

— Значит, вы признаете, что это ваши долги.

Мария скромно улыбнулась.

— Я заставила Чарльза жениться на мне, и ты счел, что мы поступили, не думая о нашем долге перед тобой. Поэтому ты наложил на нас штрафы, которые и сделали нас бедными. Ты был добр к нам, брат. Ты мог бы отправить нас в Тауэр. Так что мы не жалуемся, хотя и вынуждены время от времени удаляться в деревню.

— Я скучаю по вам, когда вас нет, — сказал Генрих. — Но долгов я вам все равно не прощу.

— Совершенно справедливо и правильно, — согласилась Мария.

Вскоре он их отпустил, и, когда они уходили, сунул в руку Чарльзу какие-то документы.

— Взгляни на них и скажи мне свое мнение, — сказал он.

Чарльз, удивленный, склонил голову, и Генрих махнул им, чтобы уходили. Когда они оказались в своих покоях, Чарльз развернул документы, а Мария наблюдала за ним.

— Что это? — спросила Мария.

Чарльз уставился на бумаги.

— У Бекингема были поместья в Суффолке, — пробормотал он.

— Бекингем! — Лицо Марии застыло в ужасе. Она думала о герцоге Бекингеме, чьи притязания на не меньшую королевскую кровь, чем у самого короля, разгневали Генриха. Бедному Бекингему, одному из ведущих вельмож страны, не повезло или не хватило ума оскорбить Уолси. В результате его отправили в Тауэр под суд равных ему пэров, которые не посмели ослушаться короля, и гордого герцога вывели на Тауэр-Хилл, где его голова была отделена от тела.

Мария содрогнулась при мысли о Бекингеме, потому что его смерть была символична. Приказав казнить его, Генрих показал себя истинным королем, которого подданные должны бояться.

— Да, — говорил Чарльз, — твой брат отдает нам поместья в Суффолке, которые принадлежали Бекингему. Ты понимаешь?

Мария кивнула.

— Мы были слишком бедны, чтобы оставаться при дворе, а он желает, чтобы мы бывали там чаще. Мы больше не можем ссылаться на нашу бедность, Чарльз.

Она вдруг рассмеялась, но это был не прежний ее счастливый смех. В нем слышалась горечь.

— Так что теперь мы богаты, хотя предпочли бы быть бедными.

Она обвила его руками и крепко прижала к себе. В тот день ею овладели мрачные фантазии: ей чудилось, будто топор, сразивший Бекингема, отбрасывает тень на голову Чарльза.

Ибо, сказала она себе, всякий, кто живет рядом с королем, живет в этой тени.

Покой покинул Уэсторп, как и предвидела Мария, когда Генрих подарил им поместья в Суффолке. Оправдания бедностью больше не было. Двум людям столь высокого положения было бесполезно ссылаться на потребность в уединении. Генрих хотел видеть их подле себя, и подле себя они и должны были быть.

Всегда было грустно оставлять детей, и одним из кошмаров Марии был сон, в котором она едет из Уэсторпа в Лондон, оглядываясь и махая рукой на прощание детям. Они смотрят ей вслед, их личики сморщились в попытке сдержать слезы, которые прольются, как только родители скроются из виду.

Любовь была величайшим приключением, которое могла предложить жизнь, но любить означало страдать.

В то время ее тревога была особенно сильна, потому что Англия воевала с Францией, и Генрих решил, что мастерство и опыт герцога Суффолка могут послужить на пользу Англии. Генрих не желал вести свои войска во Францию, а потому почтит своего друга Суффолка, позволив ему отправиться вместо него.

Мария и сейчас помнила тот миг, когда Генрих объявил о своем решении, как он сиял, глядя на них обоих — свою дорогую сестру и своего великого друга, которого он так любил удостаивать чести.

Ожидалось, что, услышав эту новость, они падут на колени и возблагодарят его. Как мало он понимал! Как невозможно было что-либо объяснить! Мария пыталась.

— Генрих, — сказала она, — я из тех женщин, что любят, когда муж рядом.

Генрих нежно улыбнулся ей.

— Я хорошо тебя знаю, — сказал он. — Ты решила, что выйдешь за Суффолка, и никто другой тебе не был нужен. И ты по-прежнему его любишь, что меня радует. Испытывая великое уважение к брачным узам, я не люблю неверных жен и мужей. И поскольку твои интересы мне небезразличны, я даю этому твоему мужчине возможность снискать великие почести. Пусть он совершает для меня завоевания во Франции, и ты увидишь, как я готов его вознаградить.

Невозможно было сказать, что они не желают великих почестей, а хотят лишь быть вместе. Это оскорбило бы Генриха, ибо, когда он дарил, то ожидал величайшей признательности, а оскорблять Генриха становилось все опаснее.

Итак, Чарльз отправился за море, и Мария впала в такое уныние, что, будучи нездорова и тоскуя по деревенской тиши и обществу детей, в конце концов добилась от Генриха разрешения покинуть двор.

Но даже в Уэсторпе ее тревога не утихала. Каждый день она проводила на башне, высматривая гонца из Лондона, ибо приказала немедленно доставлять ей любые вести.

Дети постоянно спрашивали, когда вернется их отец, и было грустно объяснять им, что он в чужой стране и воюет на королевской войне.

— Скоро он приедет, — обещала она им. И часто они прибегали к ней с вопросом: «Он приедет сегодня?».

Пришли вести, что он со своими людьми захватил несколько замков и что король в восторге от его успехов. Но потом известий долго не было, а приближалась зима.

Однажды в туманный день, когда она была с детьми, до нее донеслись звуки прибытия гостей. Она не смогла подавить ликования, потому что постоянно надеялась, что однажды Чарльз неожиданно приедет в Уэсторп, хотя он и назвал бы это ее безудержным оптимизмом: было маловероятно, что, вернись армия в Англию, она не получила бы об этом известий раньше, чем Чарльз успел бы до нее добраться.

Это был гонец из Лондона, и по его лицу она поняла, что новости недобрые. Она отослала детей в детскую, прежде чем потребовать доложить ей.

Вести были тревожными. Войска были распущены, герцог Суффолк находился в Кале, а среди депеш, отправленных им королю, было письмо, которое, как он приказал, следовало немедленно доставить его жене.

«Дражайшая моя жена, — писал он. — Пишу тебе, находясь в отчаянном положении. Наша позиция была невыгодной, а погода такова, что оставаться в лагере было бы губительно. Я просил у короля разрешения распустить армию, но не получил ответа на свою просьбу и был вынужден действовать без этого разрешения. Я распустил армию и двинулся домой, когда меня настиг приказ удерживать войско и оставаться на месте. Как ты понимаешь, исполнить это было невозможно, и я очень боюсь, что навлек на себя неудовольствие твоего венценосного брата, выказав неповиновение его приказам. Ты прекрасно знаешь, что случилось с Дорсетом. Теперь я оказался в схожем положении. Посему я отправился в Кале, ибо чувствую, что возвращение в Англию подвергнет меня опасности…»

Мария уронила письмо.

Она вспомнила Дорсета, вернувшегося в Англию после похода, больного, неспособного сойти на берег. Она вспомнила ярость брата и то, как тот едва не лишился жизни.

Теперь она боялась, что ненависть Генриха обратится против Чарльза. С тех пор как Дорсет потерпел неудачу за границей, Генрих изменился. Он стал лучше осознавать свою власть, и это осознание пробудило в нем скрытую жестокость. В былые дни она никогда не боялась брата, теперь же… отчаянно боялась за Чарльза.

Девочки и их брат прибежали к ней. Они сбежали из детской, почувствовав, что должно случиться нечто важное. Маленькая Элеонора, ковыляя, вбежала следом и ухватилась за ее юбки.

Она сунула письмо за вырез платья и подхватила малышку на руки, а остальные окружили ее.

Заговорила Анна.

— Мой отец возвращается? — спросила она.

— Да, — твердо ответила Мария. — Со временем вернется… но не сейчас.

— Когда… когда?.. — закричали они все разом, и она попыталась им улыбнуться.

— Как можно скорее, — ответила она. А затем добавила: — Сначала я должна поехать к вашему дяде.

— К дяде королю? — спросил Генрих.

— Да, — сказала Мария. — И когда я вернусь, надеюсь привезти вам вести об отце.

— Не уезжай, — сказала маленькая Фрэнсис, хватаясь за юбку матери.

— Не бойся, малышка, — успокоила ее Мария. — Я скоро вернусь… с вашим отцом.

Генрих хмуро посмотрел на сестру.

— Так ты сочла нужным нас навестить.

— Мне бы хотелось, Генрих, чтобы ты хоть изредка навещал нас.

— У меня государственные дела, а те, на кого я должен полагаться, не всегда служат мне хорошо.

— Ни один король не был благословлен более верными слугами. Если бы они могли, то приказали бы и самой погоде служить ему.

— Я так и думал. Ты приехала поговорить со мной об этом своем муже.

— Который твой верный друг и слуга, Генрих.

— Что-то не похоже, мадам.

— Это потому, что ты не желаешь быть благоразумным.

Его глаза сузились, он нахмурился еще сильнее.

— Молю тебя, сестра, не привози ко двору свои деревенские замашки.

Она рассмеялась и, подойдя к нему, смело обвила его шею руками и поцеловала в щеку.

— Никакие твои хмурые взгляды и резкие слова не сделают тебя никем иным, как моим старшим братом, которого я обожала с младенчества.

Смягчить его было легко. Она снова стала его маленькой сестренкой.

— Я всегда был к тебе слишком снисходителен.

— А как же иначе по отношению к той, что так тебя почитала?

— Похоже, ты собираешься просить о какой-то милости, сестра.

— А ты, будучи мудрейшим человеком в христианском мире, знаешь, о какой.

— Мне не нравится, когда моим приказам не повинуются.

— Но, Генрих, твои приказы были бы исполнены, если бы он их получил.

— Он не стал дожидаться, пока их получит. Он выставил меня дураком в глазах Франциска.

— О нет, Генрих. Ты никогда не можешь выглядеть дураком. Дорогой брат, люди не хотели оставаться. Погода, условия — все было слишком плохо.

— Значит, он тебе жаловался. А теперь отсиживается в Кале, боится вернуться домой, пока его жена не упросит меня его простить. Клянусь Богом, сестра, тебе следовало выйти замуж за мужчину, а не за труса.

Лицо Марии вспыхнуло, и в этот миг она стала поразительно похожа на брата.

— Я вышла замуж за лучшего мужчину в Англии… — Она лукаво добавила: — Кроме одного.

Но Генрих не уловил иронии.

— Так он теперь отсиживается в Кале, а?

— Ожидает твоего приглашения вернуться.

— Хорошенькое дело, когда мои полководцы берут на себя смелость распускать мои армии.

— Генрих, ты воевал во Франции. Ты знаешь, как там бывает трудно…

Он нахмурился; он думал о своих заморских походах, когда его одурачили хитроумный Фердинанд и император Максимилиан.

— Так что, — поспешно продолжала Мария, — ты поймешь, почему Чарльзу пришлось принять это решение без твоей помощи. Он принял его слишком рано, как мы теперь знаем, но сделал это, потому что считал, что так лучше всего послужит тебе.

— И что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Я хочу, чтобы ты велел мне написать ему… чтобы он вернулся домой. Ты же знаешь, как ты любишь сражаться с ним на турнирах больше, чем с кем-либо другим.

Это была правда. Он и впрямь скучал по Суффолку.

— Ты всегда умела меня умаслить, ведьма, — сказал он.

Больше она ждать не стала. Снова ее руки обвились вокруг его шеи, и снова она его поцеловала; и, делая это, она гадала, долго ли еще ей удастся выманивать у этого своего брата все, чего она захочет.

Генрих несколько охладел к рыцарским турнирам. Он часто запирался со своими министрами; его легко было вывести из себя, и, когда он бывал в определенном настроении, даже его собаки это чувствовали и держались поодаль. Мудрые придворные поступали так же.

Мария и Чарльз оставались в деревне и были рады, что их не вызывают ко двору. Мария решила, что перемена в Генрихе объясняется тем, что он становится старше и, естественно, утратил вкус к мальчишеским забавам.

Однажды пришел вызов ко двору. Генрих желал почтить своего юного племянника и тезку, пожаловав ему титул графа Линкольна.

Мария встревожилась, услышав это, и позвала Чарльза прогуляться с ней наедине в садах Уэсторпа, чтобы обсудить новое событие.

— Ему девять лет, — сказал Чарльз, — а потому пора бы ему получить какую-нибудь почесть. Нам следует радоваться, что твой брат о нем помнит.

— Меня не радует интерес Генриха к мальчику, — ответила Мария. — Он захочет, чтобы его воспитывали при дворе, а это значит, что мы его потеряем. Возможно, было ошибкой называть его Генрихом.

— Но, Мария, нам не следует огорчаться из-за того, что король оказывает честь нашему сыну.

— Я начинаю бояться Генриха.

— Ты слишком боишься за своих детей, любовь моя.

— Я бы хотела уберечь вас всех в Уэсторпе. Понимаешь, теперь так легко обидеть Генриха, а когда он обижен, никогда не знаешь, что он сделает. Я уверена, он что-то замышляет, и это его изменило.

— Пусть замышляет, — улыбнулся Чарльз. — А нам сейчас следует позвать мальчика и подготовить его к тому, что его ждет.

Юный Генрих был в восторге от перспективы поехать ко двору, а девочки завидовали. Когда процессия выехала из Уэсторпа в Лондон, мальчик ехал рядом с отцом, и они весело болтали о том, что его ждет впереди. Мария, глядя на них, радовалась их здоровью и бодрости, но сама эта радость пугала ее.

Ее страхи не рассеялись и по прибытии в Гринвич, ибо там она обнаружила, что честь, оказанная ее маленькому сыну, была не главной причиной устроенных пышных торжеств.

Генрих Брэндон был лишь одним из мальчиков, удостоенных почестей в этот день; решался вопрос куда большей важности. Генриху Фицрою, сыну короля от Элизабет Блаунт, должен был быть пожалован королевский титул герцога Ричмонда, и Мария слишком хорошо понимала, что это значит.

Король, отчаявшись получить законного сына, решил признать своего незаконнорожденного. Означало ли это, что он готов сделать Генриха Фицроя наследником престола?

Должны были состояться пиры, балы и маскарады в честь возвышения этого мальчика, который, как король желал дать понять своему народу, был очень дорог его сердцу.

Это было понятно, думала Мария, но что ей казалось чудовищно жестоким, так это то, что Екатерине было приказано присутствовать на этих торжествах. Что она должна была чувствовать, видя, как чествуют бастарда ее мужа, а ее саму, неспособную подарить ему сына, заставляют оказывать ему почести? Куда делся сентиментальный Генрих ее детства? — думала Мария. Он определенно изменился.

Бедная Екатерина, какая судьба ее в итоге ждет?

Какая, гадала Мария, может быть судьба у любого из нас, кто перестанет ему нравиться, — как перестала она?

Они выехали на арену — два гиганта, самые высокие мужчины при дворе. Мария сидела под балдахином, на котором был вышит ее собственный символ, ноготки, вместе с золотыми лилиями Франции. Рядом с ней была Екатерина, на ее балдахине — эмблема граната. Бедная, печальная Екатерина, какая ирония, что ее эмблемой был арабский знак плодородия!

Но сейчас Мария не думала о своей печальной невестке, ибо Чарльз и Генрих были чемпионами, и настало время им сойтись.

Она знала своего Чарльза. Он любил сражаться на турнирах и показывать свое мастерство. Каждый раз, встречаясь с противником, он испытывал искушение сделать все возможное, чтобы победить. И он мог победить с легкостью. Она знала это и трепетала.

— Как они подходят друг другу, — сказала Екатерина, выдавив улыбку на бледных губах. — Никто другой не может сравниться с королем.

— И Чарльз не должен, — прошептала Мария.

Екатерина взглянула на ее сжатые руки и поняла. В тот миг между ними возникло глубокое сочувствие; они были двумя напуганными женщинами.

Внезапно раздался крик. Екатерина и Мария одновременно вскочили со своих мест.

— Король не опустил забрало… — вскричала Екатерина.

Мария в ужасе смотрела, как Чарльз мчится на Генриха, его копье нацелено на лоб короля. А Чарльз, чей шлем мешал ему видеть, насколько уязвим король, стремительно приближался.

— Чарльз! Стой! — закричала Мария.

Толпа зрителей кричала, но Чарльз, думая, что они приветствуют короля и его самого, не понял предупреждения.

Его копье ударило в шлем Генриха, в нескольких дюймах от незащищенного лба; оно разлетелось в щепки, и только тогда Чарльз понял, как близко он был к тому, чтобы убить короля.

Екатерина обняла Марию.

— Все в порядке, — прошептала она. — Король невредим.

Генрих вошел в банкетный зал, обнимая Чарльза за плечо. Затрубили трубы; собравшиеся встали и зааплодировали.

Генрих был счастлив. Это была сцена, какую он любил: драма со счастливым концом, и он сам — герой!

Он занял свое место за столом и воскликнул:

— Этот малый сегодня чуть не убил своего короля. Он говорит мне, что больше никогда не будет сражаться против меня. Похоже, он пострадал от этого происшествия больше, чем я!

Каким он был невозмутимым, какими голубыми были его маленькие глазки, сверкающие от хорошего настроения, но готовые в любой миг вспыхнуть огнем гнева; тонкие губы улыбались, но все уже начинали понимать, что они могут скривиться во внезапной ярости.

— Нет, мой брат, — сказал он, улыбаясь Чарльзу. — Мы знаем, что, войди твое копье в эту голову, ты был бы самым несчастным человеком в Англии в этот день. Мы знаем своих друзей. И я говорю тебе, я не держу зла на своего брата, ибо вина была моя. Я так жаждал сразиться с ним, что забыл опустить забрало. Я же не мог отрубить ему за это голову, не так ли, друзья мои?

Раздались приветственные крики и смех.

Чарльз был потрясен, но не больше, чем Мария.

Глаза короля могли блестеть, пока к столу под звуки волынок несли молочного поросенка, он мог приказать спеть одну из своих песен, он мог благосклонно улыбаться собравшимся, когда они аплодировали его музыке, но в тот вечер на пиру были три очень встревоженных человека, и это были его самые близкие — его жена, его сестра и его зять.

Последнее прощание

Слухи расползались повсюду — не только при дворе, но и по всей стране. Даже в деревнях Суффолка шептались о «великом деле короля».

Дни казались Марии слишком короткими; ей хотелось ухватить их и растянуть вдвое. В последнее время она сдала, обнаружив, что легко простужается, и теперь ее мучили лихорадка и кашель, который никак не проходил. Чарльз тревожился о ее здоровье, и, чтобы успокоить его, она делала вид, будто чувствует себя как никогда хорошо.

Она часто гадала, что происходит при дворе. По крайней мере, ее и Чарльза теперь не так часто туда вызывали. Вокруг короля собрался новый кружок — яркие, умные молодые люди, которые придумывали остроумные пьесы и маскарады для его увеселения. Заводилами в этой компании были, как ни странно, ее бывшая фрейлина Анна Болейн, ее брат Джордж и Томас Уайетт.

Приятно было, когда тебя оставляют в покое.

Мария все больше отдалялась от двора, но теперь она знала, что Генрих пытается избавиться от Екатерины, и ходили слухи, будто он так влюблен в Анну Болейн, что хочет сделать ее своей королевой.

Мария злилась. Она так любила Екатерину, хотя ее кротость часто и раздражала. Мария была уверена, что, приехав ко двору, не сможет избежать ссоры с братом, а он был не в настроении терпеть возражения.

Будь она здорова, она, возможно, и поехала бы ко двору, потому что ей хотелось утешить Екатерину и сказать, что она всегда поддержит ее против этой выскочки-фрейлины.

Но когда она думала о своей растущей семье, когда думала о Чарльзе, она понимала, что в Уэсторпе им всем безопаснее. У нее была и своя тайна; она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что ее часто мучают загадочные боли, что она часто задыхается. Она предупредила своих служанок, чтобы те не упоминали, что на ее платках иногда остаются пятна крови.

Однажды Чарльз пришел к ней в некотором смятении.

— Вызов? — испуганно спросила она.

Он серьезно кивнул.

— Папский легат Кампеджо в Лондоне, и меня вызывают ко двору.

— Значит, все зашло так далеко. Моя бедная Екатерина!

Чарльз взял ее руки и встревожился, почувствовав их дрожь.

— Твой брат твердо решил от нее избавиться, — сказал он.

— Я знаю. И жениться на этой хитрой девке. Жениться на ней, Чарльз. Как он может так унижать себя… свой трон… свое имя… женясь на той, кто так низко стоит!

Чарльз рассмеялся и нежно коснулся ее щеки.

— У этих Тюдоров есть привычка забывать о своем долге перед саном, когда им приглянется какой-нибудь простолюдин или простолюдинка.

— У нас было совсем другое.

— О нет, любовь моя. И, похоже, Генрих так же твердо намерен заполучить эту девушку, как ты — выйти за меня замуж.

— Тогда… Боже, помоги Екатерине! — воскликнула Мария. Она прижалась к Чарльзу. — Чарльз, будь осторожен.

— Можешь мне доверять.

— Помни, как ты дорог нам всем.

— Я никогда не забуду, любовь моя, — ответил он.

И Чарльз уехал в Лондон.

Она не находила себе места, не могла спать, а когда засыпала, то просыпалась в испуге, вся в холодном поту.

Она похудела и побледнела, стала более задумчивой, нервной, готовой вздрогнуть от любого резкого звука.

Однажды утром она проснулась в страшном смятении. Если Генрих может объявить свой брак с Екатериной недействительным из-за ее предыдущего брака с его братом Артуром, то как же быть с браком Чарльза с леди Мортимер? Она ведь еще жива. Что, если она сама умрет, а ее детей объявят незаконнорожденными?

Она не могла успокоиться. Нужно получить разрешение от Папы. Она должна убедиться, что ее дети будут в безопасности, когда ее не станет, чтобы их защитить.

Дело короля против королевы Англии тянулось, но Марии без труда удалось получить от Папского престола подтверждение своего брака с Чарльзом Брэндоном.

Узнав, что ей это удалось, Мария заплакала от счастья и вдруг вспомнила, что впервые в жизни подумала о себе… мертвой.

Этот миг показался ей знаменательным, ибо в нем она поняла, что каждый день, проведенный с детьми и мужем, станет еще драгоценнее, что она должна проживать каждый из них так, будто он может стать последним.

Она снова стала веселой и не поддавалась тревоге, даже когда жители Суффолка восстали против герцога. Генрих, нуждаясь в деньгах, ввел налоги, собирать которые от своего имени он поручил Чарльзу, из-за чего народ и поднялся, угрожая жизни Чарльза. Но Мария знала, что Чарльз найдет способ с ними управиться. И она была права: благодаря удаче и мягкому убеждению он подавил восстание. В этом ему помогли их ближайшие соседи, которые извлекли выгоду из их проживания в Уэсторпе и других поместьях Суффолка и были готовы защищать их от тех, кто знал их не так хорошо. Марии снова пришлось изложить факты брату и просить о снисхождении. По ее просьбе Генрих решил не требовать налога и простить тех, кто восстал против ее мужа, действовавшего от его имени.

Эта опасность миновала, и Мария твердо решила, что беды, начавшиеся из-за желания короля избавиться от Екатерины, не доберутся до Уэсторпа.

Но удержать их было невозможно. Все равно что пытаться удержать море… или смерть.

Смерть? Она думала о ней время от времени. Иногда ей казалось, что это серая тень у ее локтя, и ее величайшим желанием было, чтобы никто, кроме нее самой, ее не замечал.

Она не поедет ко двору, и Генрих не настаивал. Ему больше не нужна была сестра для развлечений. У него была другая, куда более забавная, куда более красивая, та, которую он твердо решил сделать своей королевой.

— Я не поеду ко двору, — заявила Мария, — и не стану уступать первенство своей бывшей фрейлине. Я как сейчас ее вижу: сидит на своей скамеечке и пялится в будущее своими огромными, задумчивыми ведьминскими глазами.

Но не Анна Болейн удерживала ее от двора, а собственное угасающее здоровье.

Она не сможет больше долго хранить свою тайну.

Только вчера Фрэнсис спросила ее:

— Мама, ты больна?

Это случилось в саду, когда она почувствовала дурноту.

Она встрепенулась.

— Нет, любовь моя. Я просто задремала.

Ребенка обмануть легко, но не так легко одурачить Чарльза. Порой она видела, как его лоб прорезают морщины, словно от страха.

— Любовь моя, — сказал Чарльз, — вызов.

— Ко двору?

— Генрих везет Анну в Кале. Он хочет получить одобрение Франциска на свой брак.

— И он просит нас поехать?

— Он считает, что нам необходимо быть с ним.

Она закрыла глаза. Как она выдержит переправу, маскарады, пиры? У нее закружилась голова от одной мысли.

— Я не поеду, — сказала она.

Чарльз взял ее за плечи.

— Ты меня не обманешь, дорогая моя, — сказал он. — Ты больна.

— Я вполне здорова, Чарльз. Просто я старею.

— Подумай, насколько я старше!

— Но ты как бог, Чарльз. Ты бессмертен.

— Не говори так, будто я должен жить без тебя.

Она прижалась к нему, чтобы он не видел слез в ее глазах.

— Я не поеду ко двору, Чарльз. Я не стану уступать первенство наложнице Генриха. Да если я поеду, то выкажу ей всю свою ненависть. Говорят, он исполняет любое ее желание. Ты не должен делать ее своим врагом.

— Мария, — сказал он, — я извинюсь за тебя перед Генрихом. А пока меня не будет, ты должна побыть больной. Ты должна показаться врачам.

Она кивнула. Она знала, что больше не сможет притворяться.

Жаркое июньское солнце заливало розарий Уэсторпа, и, сидя у пруда и наблюдая за рыбами, Мария слышала крики играющих детей.

«Какое счастье я познала, — думала она, — здесь, в этом доме… в этом саду. Дети уже растут. Они не будут нуждаться во мне, как раньше. А Чарльз? Где он сейчас? На пути в Кале? Оказывает почтение Наложнице? О, Чарльз, будь осторожен».

Он будет осторожен ради нее… как и она ради него. Он научился любить так, как любила она, и этот сад, этот дом были окружены их любовью.

Храни их всех Господь, — молилась она. — А если скорбь по мне принесет им печаль, научи их не скорбеть.

Она закрыла глаза, и когда дети вбежали в сад, они подумали, что она спит.

Чарльз вошел в опочивальню. Она лежала в постели.

— Чарльз, — прошептала она.

Он опустился на колени у кровати.

— Любимая моя.

— Так ты вернулся?..

— Как только услышал, что я тебе нужен.

— Ты был мне нужен, не так ли? О, как же ты был мне нужен!

— Мария…

— О, Чарльз, ты плачешь.

— Останься, Мария. Не покидай меня. Мы не можем быть порознь… ты и я. Ты всегда так говорила.

— Этому суждено было случиться, Чарльз. Позаботься о моих малютках.

— Ты не можешь нас оставить.

Она покачала головой и улыбнулась ему.

— Чарльз, ты помнишь часовню в Клюни?

— Я буду помнить это, пока жив.

— Помнишь, как я сказала тебе, что мы ни о чем не пожалеем… пока мы живы?

— Помню.

— Чарльз, поцелуй меня… в последний раз, поцелуй меня.

Он поцеловал ее.

— Я ни о чем не жалею, любовь моя, — сказала она.

Он выпрямился и, не веря своим глазам, смотрел на нее сверху вниз. Он не мог поверить, что полная жизни, прекрасная Мария Тюдор покинула его навсегда.