Часть II. Правление и приобретение.








Став великой государыней Всея Руси, Мария Стюарт, завела себе привычку время от времени покидать Кремль, дабы узнать не по докладам, а воочию как живет простой московский люд.


Так как ездить по улицам столицы и спрашивать своих подданных об их житье бытье долго и для правителя не с руки, Мария отправлялась в торговые ряды, благого, далеко ходить не было большой нужды. Прямо за стеной Кремля на площади, между храмом Покрова и Неглинскими воротами, находилось множество лавок с различным товаром, и где бойкая торговля шла с утра до самого вечера.


Государыня специально не выбирала точного дня и часа для подобных выходов, предпочитая действовать сугубо по наитию. Вот и в тот день её, что-то толкнуло под руку призывая оставить кремлевские палаты и выйти на свежий воздух.


Следуя неведомому зову, властным взмахом руки она прервала дьяка Курицына, что исполняя роль секретаря, нудным и противным голосом читал очередную важную бумагу. Сойдя с трона, Мария решительным шагом направилась в опочивальню, приказав служанкам переодеть себя в выходное платье. Кликнула конюшенному, чтобы готовил жеребца Рассвета, и по прошествию времени отправилась на торговую площадь, развеяться от дел и поговорить с простым народом.


Будучи назначенной на пост государыни Московского царства, она была вынуждена принимать различные торговые и поместные делегации, чем ломала старые московские устои, согласно которым замужняя женщина была обязана вести затворнический образ жизни и ни в коем случае не должна была показывать посторонним свои волосы и лицо.


Церковь и государство строго следили за соблюдением канонов домостроя, но для Марии, как иностранки и государыни, было сделано исключение. Прибывших к ней посланцев она принимала, скрыв свое лицо под прозрачной кисеей, а рыжие волосы были тщательно спрятаны под отложной воротник шапки ерихонки, которую венчала символический венец. Его по приказу царя Ивана специально изготовили для правительницы из тонкого золота, щедро украсив его самоцветами.


Охрана государыни командовал стольник Никита Плетнева, который называла за глаза хождения правительницы в народ, «чертовыми». Так как было крайне трудно позволять царице свободно ходить между лавок с товарами, общаться с людьми и при этом сдерживать напирающую толпу любопытствующих москвичей и гостей столицы. Ведь для многих увидеть в живую правительницу Московии был единственный шанс в жизни.


- Ох, беса тешим, матушка, - не раз и не два говорил сотник Марии, после очередной такой прогулки в народ. - Не сдержим, какого-нибудь черта, не доглядим, чего-либо, так государь с нас голову снимет.


- Не снимет, - беззаботно отвечала Плетневу Мария. - Скажешь, что такова была моя царская воля.


- Как же, ему скажешь, ему объяснишь. Снимет и слушать не станет - горестно вздыхал сотник, явно надеясь разжалобить царицу, но та была непреклонна и хождения, новоявленного Гаруна аль Рашида продолжались.


В этот раз, к большой радости Плетнева, государыня совершала конный выезд, благо её любимый Рассвет давно застоялся в конюшни. Подобный выезд позволял охранникам сдерживать напор любопытствующих зевак боками и копытами своих лошадей, а не теснить их руками и бердышами. Мало кто хотел бы, чтобы ему на ногу упало крепкое копыто царских жеребцов или чтобы их крепкие зубы как бы невзначай схватили его руку, плечо или что ещё хуже отгрызли ухо. Подобные случаи регулярно случались.


Одним словом кони лучше помогали охранять государыню от назойливого внимания толпы, которая в мгновения ока заполняла торговую площадь, едва царица выезжала из Кремля через Спасские ворота.


Вот и в этот раз не успела государыне со своей немногочисленной свитой приблизиться к товарным рядам и стала рассматривать разложенный на лотках и лавках товар, как площадь разом загудела, как потревоженный улей. Люди моментально облепили царский конвой, и принялись возбужденно переговариваться, а особо храбрые даже стали здороваться с Марией и даже заговаривать.


- Будь здорова, матушка! Как житие!? – слышалось из рядов любопытных.


- Спасибо. Слава богу, хорошо, - без запинки отвечала правительница, не забывая добавить, - и вы не хворайте.


Согласно не писаному правилу, люди сначала давали возможность царице осмотреть хотя бы часть товара и только когда, она доходила до Лобного места, начинали предпринимать попытки подать ей челобитную или пожаловаться на притеснения со стороны дьяка, боярина или на кого-либо из придворных.


Так было всегда, но на этот раз все пошло иначе. Королевна ещё только углубилась в товарные ряды, когда к её коню, из толпы бросился молодой мужчина. Не убоявшись ни копыт и зубов коней царской стражи, ни копий и сабель, сидящих на них всадников, он вьюном проскочил под шеей одного из коней, и смело двинулся по направлению к государыне, держа раскрытыми высоко поднятые ладони рук.


Видя, что незнакомец, рискнувший испортить церемонию выезда без оружия, Плетнев не ударил его ни саблей, ни кистенем, хотя руки очень чесались сделать это. Государыня не раз выговаривала сотнику за его поспешные действия. Единственное, что он мог сделать это попытаться оттеснить наглеца своим конем за пределы круга, пока государыня с интересом разглядывала товары одного из армянских купцов, которые тот, привез якобы из самой Индии.


- Не вели казнить, вели слово молвить, государыня матушка! – выкрикнул нарушитель церемоний, ловко увернувшись от коня Плетнева и припадая перед Марией на одно колено.


Государыня в этом момент, нагнувшись с коня, осматривала ларец ручной работы, учтиво протянутый ей торговцем. Вещица ей явно понравилась, и она собиралась приказать дьяку Курицыну купить его. С самого первого раза своих выходов в торговые ряды, Мария решительно отказалась брать у торговцев подарки, заявив, что намерена платить за любой понравившейся ей товар.


-Так учила меня моя мать герцогиня де Гиз, и такова, моя царская воля - твердо говорила шотландка, величественно отказываясь от всякого дарового подношений.


Крик незваного храбреца напугали её, но она быстро взяла себя в руки. Надменно, как и подобает королевне, взглянула на него, после чего рука сама взметнулась в жесте, призванного страже не мешать ей, общаться с просителем.


Будь тот видом своим крестьянином или московским лавочником, королевна бы бровью гневно повела, и стражники Плетнева оттеснили, затоптали наглеца конями и фамилию с прозвищем не спросили бы. Однако одежда на незнакомце была не мужицкая, сермяжная из заморского сукна. Пояс его был богато украшен серебром и держался он очень уверено, как знающий себе цену человек, которого не погонят взашей как простого бродягу или праздного зеваку. А самое главное, горел в его глазах яркий огонь, и светилась в нем не похоть, страсть или восхищение, а желание сделать большое дело.


Все это Мария поняла, едва встретилась взглядом с просителем и, желая удостовериться в правоте своих мыслей, громко спросила его, царственно держа голову на обозрении затаившего дыхание народа.


- Чего тебе надобно от меня, добрый молодец? Милости ждешь, справедливости ищешь или службу пытаешь?


- Милости для себя и справедливости для своих товарищей ищу я у тебя великая государыня! - воскликнул в ответ незнакомец. – Дабы могли бы мы сослужить службу верную да великую и отомстили собаке крымскому хану за все-то горе и обиды, что он нанес русскому народу своими набегами за долгие годы.


Услышав такие слова, народ ахнул, а сидевший на коне дьяк Курицын сморщился, как будто ему в род попала какая-то кислятина, и гневно тронув коня, подъехал к просителю.


- О какой такой месте, ты говоришь, собака!? Не твоего ума это дело мстить крымскому хану, с которым у нас мирный договор заключен! – набросился на чернобородого просителя дьяк, не обращая внимания на недовольный гул толпы.


- Так я не от государя на крымчаков пойду, а от мира всего, ватагой, которой мирный договор не писан. Мне главное, товарищей своих из оков освободить, пороху с оружием получить, и пойдем громить басурман за Русь святую – нисколько не испугавшись Курицына, отвечал проситель, не сводя взгляд с королевны.


- Да не Ивашка ли ты Кольцо, чьи подельники в Разбойном приказе сидят? Отвечай немедля!


- Да, я - Иван Кольцо, - смело признался чернобородый, не сводя глаз с королевны, - и прошу справедливости у государыни за своих товарищей, на которых поклеп возведен ногайским послом.


- Взять его! В оковы! – взвился дьяк, обращаясь к страже, но в этот момент Мария больно стеганула хлыстом Курицына по ноге, и тот скривился от боли.


- Молчать, собака! Я здесь решаю, кого в оковы, а кого миловать! – гневно цыкнула на дьяка шотландка и, не обращая на смятение среди стражников, приблизилась к Ивану Кольцо и заговорила.


- Значит, ты меня, и все честной люд московский на войну с Крымским ханом подбиваешь? Кровь большую там пролить хочешь, а как дело ваше не выгорит сами в кусты да бабам под подол, а татары сюда придут? Снова Москву жечь будут!? - воскликнула Мария, сверля разбойника пытливым взглядом, но тот не испугался и не отвел взгляда.


- Не придут, - уверенно заявил Кольцо, - слишком много они своих голов под Молодями положили. Никак не очухаются после той сечи. Как вспомнят, так порты меняют.


Сказано было без ухарской бравады, а с тем неторопливым достоинством, с которым мог говорить только участник той битвы и окруживший атамана разбойников народ в это сразу поверил. И если несколько минуту назад на Ивана Кольцо смотрели по-разному, кто с опаской, кто с восхищением его отчаянной лихостью, то теперь большинство людей смотрело на него с уважением, и чернобородый храбрец уловил этот настрой.


- На большую войну с Крымом я тебя матушка не подбиваю, - с достоинством произнес атаман. - Ватаги набег и большая война, согласись, дела разные. Они издревна друг от друга раздельно ходят и потому, никакого укора к тебе со стороны татар за наш набег не будет.


- Как не будет!? Ты ведь при всем честном люде ко мне за военной помощью обращаешься – удивилась Мария.


- Я к тебе за милостью и справедливостью обращаюсь, а за помощью я к люду честному, московскому обращаюсь. Помогите православные порохом и припасами для похода на собаку, крымского хана! Христом богом прошу вас, братья! - Кольцо поклонился сначала Марии, а потом окружавшей его толпе. - Ударим мы в самое их сердце Бахчисарай проклятый и отомстим за всю пролитую ими кровь русскую, за души невинно убиенных братьев и сестер наших. Что погибли в тяжкой неволе татарской или были проданы в Туретчину, да прочие басурманские страны. Клянусь Вам, голов своих не пожалеем, а дело сделаем, отомстим поганым!


Услышав слова атамана, люд московский забурлил, заговорил на разные голоса, но общий настрой толпы был ясен и понятен. Речь чернобородого ватажника пришлась им по сердцу и это, сильно не понравилось Курицыну. Опытный царедворец постарался сбить настрой москвичей переменить их отношение к опасному смутьяну. Поэтому он обратился к Ивану Кольцо в крайне пренебрежительном тоне, стараясь тем самым выставить атамана в неприглядном свете.


- И много у тебя людишек то наберется, чтобы самому крымскому хану угрожать, - воскликнул дьяк, при этом стараясь быть подальше от хлыста государыни. - Человек пятьдесят то будет?


- Может пятьсот будет, а может и больше того наберется. На хорошее дело люди всегда с радостью идут - дипломатично ответил атаман, глядя при этом исключительно в сторону государыни.


- Для большого дела и тысячи человек маловато, - подал голос Плетнев, - передавят вас татары как щенят.


- Не передавят. Мы вместе с запорожцами по ним ударим. Им эти места хорошо знакомы. С атаманом Байдой они не раз ходили и на Козлов и на Перекоп и на Керчь. Тысячи три их точно будет.


- Все равно мало. Перебьют вас татары - стоял на своем Плетнев.


- Не перебьют. Я слово заветное знаю – твердым голосом, полный уверенности в своей правоте произнес Кольцо.


- Какое ещё такое слово? От кого? – пробубнил сотни, но уже без прежнего апломба. Суеверие в те времена имело большую силу.


- Старец святой сказал. Встретил меня в лесу, взял крестное целование и приказал идти к государыне. Она говорит, тебе обязательно поможет в деле этом праведном и слово тайное сказал.


Услышав подобное откровение, толпа разом ахнула и вновь возбужденно заговорила, только на этот раз громче и звонче. Дружно перебрасывая свои напряженные взгляды с Ивана Кольцо на государыню и обратно. Было видно, что многие москвичи искренне поверили словам атамана. Другие в отличие от них сомневались, но молчали, выжидая, чем все это закончится.


- Ну не слушай ты этого проходимца, государыня матушка. Соврет не дорого возьмет, – вновь подал голос Курицын, отчаянно стараясь зародить зерно сомнения в словах ватажника.


- Да никогда святой человек с таким как ты душегубцем близко с ним разговаривать не будет. Видано ли это дело? святой старец и ты… - дьяк театрально всплеснул руками, показывая величину старца и мизерность Ивана Кольцо, но Курицын столкнулся с достойным противником, у которого были свои козыря в рукаве.


- С тобой, он точно не будет говорить, а вот со мной стал. Потому что у меня божья отметина на теле имеется - торжественно возвестил атаман и эффектно распахнул на груди кафтан. И тотчас, толпа во весь голос ахнула, увидев, что волосы на груди Кольца имели отчетливую форму вытянутого креста.


Судя по тому, как быстро и проворно он это сделал, можно было понять, что атаман не раз и не два демонстрировал этот нерукотворный крест на своем теле. При виде, которого, женщины начинали истово креститься, а мужики завистливо вздыхали.


- Да тать он и вор! С дружками своими ногайского мурзу ограбили, что ехал из Москвы домой. Троих посольских убили и мурзу ограбили до нитки. Дружков его повязали, вот он и старается их выручить. Сказки о поход на Крым нам рассказывает, небылицы всякие про святого старца плетет.


- Врешь, собака! Был старец! Сказал он, что гореть тебе дьяк через сорок дней после нашей встречи в адовом пламени, за это неверие.


- Молчать! – выкрикнул дьяк, и тот час скривился от сильной боли в левом боку. Как не крепился Курицын, но он был вынужден склониться на левый бок, а побелевшее лицо выдало его страдания.


Увидев это, толпа вновь дружно ахнула, а Иван Кольцо поспешил закрепить свой неожиданный успех в полемике с дьяком.


- Не грабили мы посольский караван! Мы только людей русских освободили, что они в полон у татар купили и вместе с собой гнали! Не стерпели мы такой неправды и освободили русских людей, на русской земле! – выкрикнул ватажник, и площадь одобрительно загудела в едином могучем порыве.


Дьяк попытался что-то сказать против слов атамана, но новая волна боли поразила его, и он вновь согнулся в три погибели. Когда же Курицына отпустило, было уже поздно. Народ был полностью на стороне смелого ватажника и тогда дьяк решил противодействовать своему противнику с другой, практичной стороны дела.


- Что вы голосите попусту! – выкрикнул дьяк, властно вскинув руку призывая народ к молчанию. – Знаете сколько денег нужно, чтобы снарядить тысячу человек порохом, свинцом и прочими припасами?! Прорва, рублей триста не меньше, а то и все четыреста! А таких денег в казне у матушки сейчас нет! Не говоря про ваши дырявые карманы! Так, что покричали, поговорили и расходитесь. А ты, добрый молодец отправляйся в слободу к государю. Посчитает нужным, выделит деньги на войну с татарами, не даст, идите к купцам Строговым. Им ватажники для лихих дел за Уральским камнем давно нужны.


От слова дьяка, который враз разложил по полочкам возникшую проблему, народ обозлено загудел, однако хитрый Курицын знал, что дело выиграл. Деньги моментально разделили людей невидимой чертой, через которую невозможно было перелезть. Ибо красивые слова – красивые слова, а деньги, деньгами. Каждый из москвичей вел им счет, строго контролируя каждый грошик, для которого уже было давно приготовлено дело, которому он послужит.


Подбоченись, насколько это ему позволяли ноющие боли, дьяк Курицын победно смотрел на обступивших его людей. Глухой говор недовольства был слышен справ и слева, но он его не боялся. Выждав некоторое время, дьяк решил обратиться к атаману Кольцо, как потушенное было пламя, разгорелось вновь и со страшной силой.


- Значит, говоришь, нет в казне денег для снаряжения ватажников? – раздался голос, все это время молчавшей королевны.


- Нет, матушка, нет – самым честным голосом заверил её дьяк, но шотландка ему не поверила.


- А, если я прикажу пересчитать хорошенько. Не сыщутся? – холодным голосом уточнила Мария.


- Прикажи, матушка, только денег от этого больше не прибавится. Недоимок много, ну просто беда. Совсем народ от набегов и недорода обезденежил. А те, что собираем на тебя и твои нужды идут. На университет твой любимый – Курицын прижал руку к сердцу и подумал про себя: - будь он трижды неладен.


Слова дьяка были абсолютно верными и правильными, но Мария не хотела отступать.


- А, если я прикажу продать все свои платья, обувь и своего коня в придачу и добавлю деньги с университета. Хватит денег на поход? – все также холодно осведомилась королевна.


- Нет, матушка, не хватит – уверенно заявил дьяк, к огромному неудовольствию загомонившей от удивления толпы.


- А, если я заложу свадебный подарок своего мужа? – Мария решительно провела рукой и сняла с шеи жемчужное ожерелье. - Тогда денег хватит?


- Нет, - пересохшими губами произнес Курицын, со страхом глядя на большие белые жемчужины, переливающиеся на дневном свете. - И тогда не хватит, государыня матушка.


- А, если я откажусь от положенного мне содержания, покину Кремль и перееду в Девичий монастырь. Там буду жить, и столоваться, денег хватит?


После этих слов правительницы на площади наступила гробовая тишина, в которой было отчетливо слышен далекий плач годовалого ребенка и то, как всхрапывают застоявшиеся лошади. Дьяк только приходил в себя от слов королевны, не зная, что сказать на столь откровенное революционное предложение, когда подал голос один из торговцев, стоявший неподалеку от Марии.


- Матушка, государыня! Да не унижай ты нас грешных своими словами! Не выставляй ты нас перед всем честным миром скотами и скопидомами, что только и живут барышом и радеют о собственном брюхе! – горестно взывал торговец. - А ну Порфишка, подай сюда блюдо!


Подручный проворно схватил большое расписное блюдо и подал его хозяину.


- На благое дело все, что есть, отдаю, матушка государыня! – воскликнул торговец и опорожнил на блюдо толстый поясной кошель. - Если надо будет, лавку с товаром отдам! Имущество в долг заложу вместе со всем семейством, лишь бы помочь делу праведному, за которое ты так радеешь!


Слова торговца были подобно ветру, чье сильное дыхание раздуло тлеющие угли. Не прошло и минуты, как вся площадь в едином порыве бросилась наполнять блюдо монетами. Кто копейку, кто саблиницу, кто деньгу, а кто и полушку. Вместе с ними попадались серебряные гроши, ефимки, куны, квартники и даже золотой корабельник.


Очень скоро блюдо было заполнено до краев, а люди продолжали нести свои пожертвования и тогда находчивый Порфишка, пустил в дело деревянный ларь, в котором хозяйки хранили муку.


У стоявшего рядом с ним атамана Кольцо душа радовалась от вида, льющегося в него денежного ручейка, а у дьяка Курицына с каждой упавшей в ларь монетой черствела.


Ох, не простит государь такого самоуправства королевны, а спросит за это с него. Эта рыжая кукушка свои прегрешения пред государем ночью отмолит, а его царь слушать не будет. Кликнет братьев Пташкиных и прикажет угостить дьяка кнутом да батогами, а то и того лучше вздернуть на перекладине за допущенный недогляд. В зависимости от того в каком настроении царь батюшка будет.


Щедрость людская в своем порыве не знает границ и деревянный ларь, вскоре был заполнен больше чем на три четверти своего объема. Когда торжествующая толпа поднесли его к Марии, королевна сорвала с пояса дьяка туго набитый кошель с серебром и высыпала его в ларь поверх остальных денег. Начав большое дело, правительница не пожелала оставаться от него в стороне.


Внеся свою лепту, шотландка внимательно осмотрела окружавших её людей. Сделав первый шаг, нужно было делать и второй.


- Как тебя зовут? – спросила Мария, ткнув пальцем в торговца начавшего собирать пожертвование.


- Андрюшкой Маленковым, матушка государыня - торговец почтительно склонил перед королевной голову.


- Закрывай сундук и неси его в церковь, - Мария ткнула пальцем в храм Покрова. - Там пересчитаешь деньги и доложишь мне лично. - А чтобы тебе сподручнее было это делать, назначу тебе помощников. - Правительница указала пальцем на рослого мужчину, которого давно приметила в общей толпе, - ты кто таков?


- Иван Саватеев, матушка, кузнец – человек торопливо поклонился в пояс Марии.


- А ты, кто таков? – шотландка ткнула пальцем в молодого человека с явно военной выправкой.


- Артемий Пожаров.


- Вот вы двое поможете, ему деньги пересчитать и утром мне доложить, сколько тут денег. А, если хватать не будет, то я добавлю, сколько нужно будет – Мария властно посмотрела на дьяка, и тот не посмел ей перечить.


- Деньги на ночь оставите в храме, а ты, - Мария обратилась к сотнику Плетневу, - караул выставишь, да чтобы он понадежнее был. Грошика не досчитаюсь, в кипятке сварить прикажу, - пригрозила королевна, и от её слов сотник сразу помрачнел. Никогда прежде он не видел правительницу в таком решительном настроении.


- Ну а ты, добрый молодец, собирайся, пойдем со мной в палаты. Дело рядить будем. Про тебя, про твоих дружков и про все остальное – приказала Мария атаману ватажников.


Королевна лихо развернула Рассвета и неторопливо двинулась, к Спасским воротам Кремля. Из-за того, что вся площадь была запружена людьми, ехала она медленно, неторопливо, но это только подчеркивало возникшее единение с народом. Вся толпа от мала до велика, кланялась ей в пояс. Желала государыни и государю здоровья и многолетия, а также истово благодарила за доброе дело, что она совершила в этот день на площади.


В ответ правительница величественно склоняла голову и осеняла людей крестным знамением. Так необычно закончилось обычное хождение в народ королевны и началось дело, которое потом назовут Крымским походом.






***





Когда великому государю донесли о том, что случилось в торговых рядах перед Кремлем, Иван Васильевич сильно осерчал. Не для того он затеял весь спектакль с правительницей Московской, чтобы позволить Марии Шотландке принимать важные государственные решения.


После смерти польского короля Сигизмунда, династия Ягелонов полностью прервалась и польскому Сейму, предстояло выбрать нового короля. Видя, как мирным путем литовский князь Ягайло смог стать польским королем двести лет назад, Иван Грозный загорелся желанием повторить его успех. Именно ради этого он и отрекся от царского престола, чтобы претендовать на польский престол как частное лицо, а не как глава враждебного Польше государства.


Посланные в Варшаву боярин Беклемешев и думный дьяк Вельяминов доносили царю, что многие из депутатов польского Сейма весьма положительно относятся к идеи выбора его польским королем. Главное преткновение в этом деле было православное вероисповедание претендента но, по словам депутатов сторонников русского правителя и его можно было решить.


- Главное перекупить большинство депутатов в Сейме, а там дело сдвинется – уверенно говорили они посланникам Ивана Грозного, а те в свою очередь доносили московскому правителю.


Суля блистательные перспективы объединения двух славянских государств, идея избрания польским королем с каждым новым днем и новым письмом из Варшавы твердо, становилась на ноги. Прочно захватывая помыслы и думы государя, а заодно и с аппетитом пожирая его казну, так как большое дело требует больших затрат и тут, неизвестно откуда выскочила инициатива царицы с Крымским походом.


Совершенно не ожидавший подобного поворота дела, естественно, государь оказался очень недоволен и будь его инициатор кто-то из его приближенных, он бы жестоко поплатился за неуместную инициативу. Но во главе этого дела оказалась государыня, которую Иван сам сделал правительницей Московского царства и брака с которой, он так сильно добивался.


Все это не позволяло Грозному решить возникшую проблему простым щелчком пальцев и теми методами, которыми он привык их решать. К тому же, будучи человеком, хорошо образованным, он знал из всемирной истории, что женщины правительницы иногда удачно действуют на поприще государственной власти и правление его собственной матери Елены Глинской был тому наглядный пример.


Поэтому, отодвинув на задний план всё возмущение и недовольство, государь решил обсудить возникший вопрос со своим ближайшим окружением. Прагматически исходя из того постулата, что одна голова хорошо, а две – лучше.


Благо умные, по мнению царя головы, были неподалеку от него, Иван пригласил их к себе отобедать, а затем начал вести разговор о делах.


Быстро смекнув, что обед это только повод собраться, тем более, что на царском столе большого разносола не было, гости приготовились к обсуждению серьезных дел, главным из которых, по их мнению, был польский вопрос.


Каково же было их удивление, когда дьяк Неждан, по приказу царя зачитал им письмо Курицына о недавних событиях в Москве.


Желая получить дельный совет, а не покорное одобрение своего мнения, Грозный не стал его озвучивать, предложив своим гостям высказываться.


Получив столь весомый карт-бланш, первым заговорил Никита Федорович Романов, брат первой жены государя Анастасии. Поднявшись и войдя в ближний круг московского царя благодаря своему родству, Никита Федорович появление любой новой государыни возле царя воспринимал очень болезненно. Считая, что иная другая царица кроме его покойной сестры не достойна, находится рядом с государем, а уж тем более пытаться влиять на него и политику государства.


Так он относился к Марии Темрюковне, второй жене государя, так он относился и к Марии Стюарт, называя её в узком семейном кругу рыжей кобылой и драной кошкой. Стоит ли удивляться, что весь его разговор был построен на одном единственном тезисе: - что баба дура не потому, что она дура, а потому, что баба.


Естественно, учитывая особое отношение государя к Марии и то, что на данный момент она, пусть формальная, но правительница Московии, Никита Федорович высказал свое отрицательное мнение в обтекаемых высказываниях. Высказал довольно удачно, ибо по тем малозаметным, но очень значимым приметам в поведении государя, Романов понял, что он ему угадал и угодил.


Взявший слово после него казначей Василий Алферов полностью поддержал царского родственника, назвав войну с Крымом соломиной, что может переломить хребет верблюду. Приводя в качестве аргументов недоимки, расходы московской казны в целом и на различные проекты государыни в частности. Алферова очень подмывало поставить королевне в упрек готовность заложить свой свадебный подарок, но казначей остерегся этого делать. Ведь шотландка собиралась сделать это ради благого начинания, а не озорства, лихости, или какой иной женской глупости.


Следующим по очереди советчиком шел князь Василий Никитович Серебряный, но его опередил дьяк Андрей Щелкалов.


- Не вели казнить великий государь, а вели словом молвить, - начал привычным вступлением дьяк, - но мне кажется, что государыня матушка правильное дело затевает, поддерживая ватажников в их походе на Крым.


Большой выгоды от этого дела, казалось бы, нет, и не будет. Шапку Бахчисарайскую оно тебе царь батюшка не принесет. Это к бабке ходить не надо, но возможность посчитаться с татарами, нанести им большой урон малой кровью упускать никак нельзя. Благо, что подобный случай у нас уже был.


- Дмитрия Вишневецкого вспоминаешь? – тотчас откликнулся Грозный, - помню, славный был воевода, да пропал за понюшку табака.


- Верно, говоришь, царь батюшка. Про Дмитрия Вишневецкого веду речь. Тогда он своим набегом с запорожцами много шуму в Крыму наделал. Так пускай Иван Кольцо его дело и продолжит. Тем более, что больших затрат на поход ватажников для казны не составит. Сколько они рублей там собрали? – с невинным видом поинтересовался дьяк у царского казначея.


- Триста сорок пять рублей – нехотя ответил ему Алферов.


- Хорошие деньги, - констатировал Щелкалов. - К тому же я слышал, государыня хочет свои годовые двадцать пять рублей добавить. Для большого похода хватит не то, что для лихого набега.


- Не в деньгах дело. Девлет Гирея руку турецкий султан Селим, держит, с которым мы только-только замирились – тотчас напомнил Никита Романов, но дьяк не обратил на его слова никакого внимания.


- Поверь мне, Никита Федорович и в деньгах тоже. Без денег пушка не выстрелит, сабля с бердышом не появятся, да и люди с конями не накормятся. Большое они зло, но вот только без них никуда, - сокрушенно развел руками Щелкалов. - А то, что султан Селим Девлет хана руку держит, то к этому делу большого значения не имеет. В нем государь сам по себе, ватажники сами по себе. Они по кругу шапку пустили, народ денег им и насыпал и если кто ответ держать должен так это Земство. С него в случае чего, государь и спросит, а сам он никак не в ответе. Набег Дмитрия Вишневецкого тому достойный пример.


- А если, султан турецкий не будет разбираться во всех этих тонкостях, кто виноват и походом на нас пойдет? Что тогда делать будем? Нужна нам новая война с турками и татарами? – не в бровь, а в глаз ставил вопрос Романов, но Щелкалов имел ответ и на этот вопрос.


- Султан турецкий во всех этих тонкостях разбираться не будет? – с укоризной спросил он Романова. – Тогда ему грош цена как правителю будет. Не затевают государи войн по своей прихоти, только по надобности, - произнес дьяк эти прописные истины высокого политеса.


- Ну, а если ему все-таки шлея под хвост попадет или, что-нибудь там ещё? – поддержал Романова Грозный, - нам сейчас война с турками никак не нужна.


- Батюшка царь, да кем крымский хан султану Селиму приходится? Родственником, сватом, другом или прости господи, полюбовником? Вассал, да и только, каких у султана превеликое множество.


- Вассал, но в числе первых и нужных! Он все турецкие невольничьи рынки рабами снабжает! Султану в гарем красавиц поставляет! Деньги в казну османскую своими набегами на нас приносит!


- Алжирский паша тоже на невольничьи рынки людей поставляет, и доход казне большой приносит. Однако султан из-за него на гишпанцев большой войной никак не идет. Да и есть у турецкого султана другие заботы кроме Крыма. Из-за чего он с нами так скоро мир заключил? Из-за большой войны с персидским шахом. Купцы говорят, что персы Ширван осадили, и султан потребовал от хана стотысячное войско отправить на Кавказ вместе с его старшим сыном Мехмедом. Вот как только татары на юг уйдут, самое время ватажникам по Крыму и ударить.


- Рискованно это дело – подал голос князь Серебряный, но дьяк с ним не согласился.


- Лучше уж там, кровь проливать, чем у нас на Оке. Пусть Кольцо ударит по татарам, так хоть пять- десять лет спокойной жизни наши южные окраины получат. И людям спокойствие и казне прибыток.


- Складно говоришь, Андрюшка, - с уважением молвил Грозный, - а что скажет князь Иван Петрович Шуйский?


Шуйский был самым старым из всех присутствующих сановников. Все это время он с важным видом восседал на скамье и не торопился высказать своего слова.


- Верно, ты сказал, государь, складно говорит Андрюшка, - с достоинством произнес князь, - все верно и точно, но вот только одна беда. Шарит он руками по поверхности воды и только. Вот в глубину заглянуть не может или не хочет. Не знаю, может, кто и надоумил государыню Марию Яковлевну или она по божьему велению и промыслу ватажника Кольцо поддержала, но важному делу она начало положила. Вот таково мое, государь слово.


- Поясни, будь добр Иван Петрович, - тотчас откликнулся Грозный, - и про глубину и про божий промысел.


- Охотно государь, но для этого хочу напомнить тебе деяния твоего деда Ивана Великого и отца твоего Василия Ивановича. Именно с них началось и продолжилось собирание земель русских, что через литовцев лживых отошли к польскому королевству и где их начали притеснять за веру православную вопреки прежнему обещанию – произнес Шуйский, и царь охотно кивнул его словам головой. Да, литовцы и поляки солгали русским князьям перед подписанием унии, в том, что за вера их гонения не будет. Не успели высохнуть чернила на пергаменте, как католическая церковь объявила крестовый поход против еретиков, восточных схизматиков.


- Господь бог помогал деду и отцу твоему в этом славном деле. Сильно они расширили западные пределы Московского государства, вернули Смоленск и Чернигов, Новгород-Северский и Любич исконно русские города и земли по воле случая отошедшие полякам. Настал черед Переяславля и Киева. Дорогобужа и Корсуни, Пинска и Турова, но отвернул господь от нас свою благодать, дав силу татарам крымским. Что начали терзать наши южные пределы подобно волкам голодным, отнимая у нас силы для борьбы с поляками, для возвращения оставшихся в их руках земель.


Ты великий государь смог сделать то, что не успели сделать твои великие предки, отец и дед. Вытащил из тела русского занозу окаянную – Казанское ханство, покорил Астрахань, смирил ногаев. Начал войну с Ливонией за выход к Балтийскому морю, вернул древний русский город Полоцк – честь тебе за это и хвала, но двинуться дальше на запад тебе мешают крымские татары. Пока ты не усмиришь этих волков, много горя и слез будет на Русской земле. Не дадут они тебе басурмане поганые, планы твои исполнить, всякий раз будут наносить тебе удар в спину. Решать с ними надо, поэтому мой голос за поход – торжественно возвестил воевода и сел на скамейку.


Наступила тишина, которую вскоре нарушил голос царя Ивана.


- Спасибо тебе Иван Петрович за слово доброе и разумное, но не готовы мы к большой войне с Крымом. Ибо стоит за ним султан турецкий и силища у него огромная – начал говорить царь, но Шуйский посмел прервать его.


- Прости меня государь, но против деда твоего стояла Большая орда. И сил у неё тогда было несравнимо больше чем сейчас у крымчаков, и за спиной её также стоял султан турецкий, однако не побоялся он раскладов таких и выступил против врага. Разорил он становища татарские пока они на Угре стояли, и перестал платить им дань, которую платили князья русские двести с лишним лет их царям. Сбросил он ярмо татарское с плеч наших, за что ему честь и хвала. За это его в народе Великим величают.


Так и ты, начни с малого. Пусти ватажников на Крым с казаками, пусть сейчас начнут рушить эту последнюю занозу в русском теле, тогда тебе и твоим детям меньше трудов и забот будет. Пусть ватажники на Крым нападут. Пусть кровь татарскую прольют на их земле и пленных наших из неволи освободят. Пусть разорят их города и села, силу их ослабят, чтобы долго они потом в набег идти не могли. Пусть страх на них лютый и ужасный нагонят, чтобы боялись они хода нашего ответного как огня. Чтобы ложась спать, молили бога своего, отвести от их сел и селений сабли наши.


Шумский говорил царю столь страстно и убежденно, что поддавшись чувствам, государь не стал с ним спорить и согласился.


- Хорошо, Иван Петрович, быть, по-твоему. Не стану я ватажника чинить препятствия, но и ответ держать за них не буду. Назвался груздем, полезай в кузов. Однако и на самотек такое дело пускать не буду. Пусть ко мне в слободу атамана их приведут, но только тайно, от ушей и глаз посторонних, - приказал Грозный молодому рынде с рогатиной Борису Годунову. - Поговорим. Посмотрим, что за гусь такой, что сумел уговорить люд московский с государыней деньгами поделиться – недобро усмехнулся самодержец.


Поговори, царь батюшка поговори. За разговором всегда человека видно, - согласился князь Шуйский, - но если дело завертелось, так его бы хорошо подмазать надо.


- Чего его мазать, государь, батюшка?! И так почти четыреста рублей набрали! - сварливо вскричал Алферов. - Нечего его мазать.


- Ты, Васька не суетись, раньше времени, - властно одернул казначея князь, - спросит тебя великий государь - ответишь, прикажет – побежишь. Твое дело - деньги правильно считать, да государю об этом докладывать. Не про ватажников веду я речь. Ивашка Кольцо про запорожцев речь вел на площади, а я думаю казаков донских к этому делу подключить надо. Крепко они нам под Казанью помогли, пусть и против Крыма плечо подставят. Послал бы ты им государь, гостинцев. Пороха, свинца, да прочего припаса. Пусть и они с Кольцом счастье воинское в Крыму поищут. Одна сабля хорошо, а две лучше.


- Твоя, правда, Иван Петрович, - вновь согласился с князем государь, - надобно донцов к этому делу подключить. Чаю у них с татарами своих счетов не перечесть.


- В корень зришь, государь, - откликнулся Шумский. - Послать гостинцев надо народу вольному и православному, а чтобы дело не пошло на самотек, человека с ними верного отправить надо. Чтобы доставил, приглядел, дабы все в дело и по справедливости пошло и тебе вовремя доложил.


- Где же такого человека отыскать? Одни только воры, да изменники, - притворно пробурчал Грозный, - у тебя, верно, такой человек на примете есть. Говори.


- Есть, как не быть. Воевода Дмитрия Хворостинин – важно объявил Шуйский.


- Хворостинин? Думаешь справиться? – удивился царь. – Сомневаюсь.


- Справиться, надежа государь. Это в Москве его бояре за худородство затюкали, а в поле он никому спуску не даст. Я его в битве при Молодях видел, славно бился.


- Ну, раз ты за него просишь, Иван Петрович, быть по тому – решил Грозный и вновь кивнул рынде. Пригласить стольника Хворостинина в слободу, потолкуем.


- Стольника, - сокрушенно протянул Шуйский, - да за его геройство при Молодях, ему кравчего или окольничего дать можно.


- Ты, князь Иван Петрович не торопись. Помнишь, что народная мудрость говорит; высоко взлетел, да больно падать. Походит и стольником – отрезал Грозный, и Шуйский не стал с ним спорить.


Желание царя увидеть атамана Кольцо быстро исполнили. Уже к вечеру следующего дня, ватажника доставили к царю в слободу.


Чернобородый атаман понравился государю. Он не старался ему понравиться, держался с достоинством, но при этом знал свое место и выказывал самодержцу почтение и уважение. С честью выдержал тяжелый сверлящий взгляд грозного царя, он поклонился государю в пояс и замер, дожидаясь, когда тот с ним заговорит.


- Так это ты, стало быть, тот самый вор, что прошлым летом слуг ногайского мурзы избил, а самого его до нитки обобрал? – грозно спросил Иван, исподлобья рассматривая атамана.


- Что слуг побил верно, государь, а что до нитки ограбил враки. Видит бог, ни копейки с ногайца не взял, только полон его освободил и только.


- И только, - передразнил атамана Грозный. - А ты знаешь, что этот мурза послом был ногайского хана и от меня шел и за нанесенную ему обиду я казнить тебя должен?


- Знаю – честно признался Кольцо.


- Знал, а все-таки пришел. Что не боишься моего гнева? Думаешь, государыня за тебя заступиться? – насмешливо спросил царь и стоявшие по бокам от его кресла рынды противно осклабились. - Что молчишь, говори?!


- Пошел потому, что позвал ты меня, великий государь. Пошел думая, что мало тебе будет проку от моей головы на кол насаженной. Надеялся службу от тебя получить и тем самым вину свою перед тобой искупить и пользу тебе и царству твоему принести, государь.


- Вон как ты запел, гость Муромский, - осуждающе протянул Грозный. - Службой, видишь ли, захотел он, грехи громкие свои искупить. А, что тогда народ московский баламутить начал? Про поход Крымский говорить стал и под это дело с людей моих деньги собрал знатные. Что прямо ко мне не пришел?


- Так ведь слуги бы твои не пустили бы меня на порог к тебе, государь, - усмехнулся Кольцо. – Как пить дать, в железо заковали и в острог отправили. А так по твоему приказу в слободу позвали, и удостоился я тебя увидеть.


- Знатно стелешь. Так какую службу ты у меня получить хочешь? – Грозный вновь пытливо посмотрел на ватажника. - Ну, что саблей махать – это ясно. Ничего другого путного ты делать не умеешь. Весь вопрос против кого? С поляками да литовцами у меня перемирие, со шведами тоже, с ногаями мир крепкий. Против крымского хана собрался? Так с ними у меня тоже мир. Может за уральский камень собрался, сибирских татар пощупать? Братья Строгановы для этого дела как раз ватагу набирают. Пойдешь?


- Нет, государь, против крымского хана идти хочу.


- Так ведь я сказал же, мир у меня с Девлет ханом или ты глухой?


- Это у тебя с ним мир, а у него с тобой перемирие, государь. Отлежится, залечит раны и снова к нам за добычей пожалует. Что ты государь – этих волков не знаешь? Они только одним грабежом и живут, и пока всех овец не перетаскают – не успокоятся.


- Значит, наперекор моей воли идти хочешь? Мир с татарами нарушить.


- Нет, государь, мира твоего мой поход никак не нарушит. За ватажников царь не в ответе.


- Так ведь не ради дела ты в Крым хочешь идти, а за зипунами! – упрекнул Грозный атамана.


- Так одно другому не мешает. И зипуны в Крыме возьмем и пленный люд, что хан Девлет у нас угнал освободить. Удастся, вернуться они в твои земли, не удастся, украсит моя голова ограду ханского дворца в Бахчисарае.


- А может, не мудрствуя лукаво и приказать украсить твоей головой мою ограду? Как ты думаешь?


- Тебе виднее, государь, только не зря тебя народ Великим зовет, ибо умеешь ты отличать большое от малого, выгоду от маржи – с достоинством ответил атаман, не отводя глаз он лица самодержца.


- Хитер, - коротко молвил царь. - Хотя не был бы хитрым, давно бы на перекладине с веревкой болтался бы. Ладно, быть, по-твоему. Не стану я тебе палки в колеса вставлять и мешать государыни тебя собирать. Отправляйся в поход, но только ты сам по себе, а мы сами по себе. Попадешь в руки татарам выкупать тебя не стану, не обессудь. Ясно?


- Яснее некуда, государь.


- Ну, тогда иди, Иван Кольцо. Бог даст, свидимся. Поди, не загрызут тебя крымские волки.


- Поди, не загрызут, - атаман поклонился государю в пояс и собрался уже идти, как царь его спросил.


- Дело старое, но скажи мне по правде, Иван Кольцо. Почему ты полон у мурзы решил отбить, а пожитки его не тронул? Это как-то не, по-вашему, не по-разбойничьему.


- Людей, жалко стало государь, - честно признался ватажник. - Гнали они их как скотину. Плетками хлестали и конями топтали на нашей, русской земле, вот и не стерпел.


- Вот так и не стерпел? Не поверю.


- Верь, не верь, твое дело, государь, только у меня сердце кровью изошло, когда на моих глазах, татарин стал над бабонькой молодой с грудным ребенком издеваться. Не стерпел я этого и зарубил паразита, а вслед за мной и товарищи мои в дело вступили, освободили полон.


- Значит, из-за бабы – произнес царь после недолгого раздумья.


- Значит, из-за бабы – согласился с ним Кольцо.


- Смотри, атаман, чувствую, поплачешь ты из-за них. Горько поплачешь.


- Чему быть, тому не миновать.


- Ладно, ступай прочь и помни, о нашем разговоре.


- Не беспокойся, государь, не забуду.


- Бориска – крикнул Грозный рынду, - а ну подай атаману панцирь, что привезли мне персидские купцы. Думаю, он ему в пору будет.


Был ли панцирь приготовлен заранее или его ещё не успели убрать ключники, неизвестно, но рында очень быстро исполнил приказ царя и принес доспех.


Панцирь действительно подошел атаману, сидя на его груди как влитой. Едва Кольцо надел подарок, как он сразу засиял стальным блеском в сумрачных царских покоях.


- Персы говорили, что исфаханские мастера его ковали и ни стреле, ни копью, ни пули его не пробить. Вот ты и проверь в деле, насколько правдива слава персидских оружейников и шахского подарка. Забирай! – царь величественно махнул рукой и атаман поспешил покинуть его покои, до конца не веря, что царский гнев и скорая расправа его миновала.


- Ну, что ты мне про него скажешь, друг ты мой сердешный? – насмешливо поинтересовался Грозный у Малюты Скуратова, который наблюдал за Иваном Кольцо со стороны через дверную щель. Вместе с тайной стражей, он находился в соседних покоях, готовый в любую минуту ворваться в комнату и защитить государя. Когда дверь за Кольцом закрылась, царь отпустил рынд и позвал к себе Скуратова.


- Не трус, государь. Спину все время прямо держал и руками не дергал, хотя видно, что сильно опасался – ответил Скуратов.


- Это я тоже видел. Ты скажи мне – толк, от него будет и какой?


- Толк будет. Стелиться по земле будет, что бы доверие твое и подарок твой оправдать. Так ладно у тебя с этим панцирем получилось. И подарок нужный и оружие персидское, не наше.


- А то, - довольно хмыкнул Грозный. - Головой думать надо, как и честь соблюсти и капитал приобрести. Что там племянник твой Богдашка, с волхвами говорил?


- Говорил государь – тихо в полголоса произнес Скуратов, справедливо полагая, что не стоит посторонним ушам знать, что первый христианин Московского царства интересуется волхвами.


- Ну и что они говорят?


- Да, как всегда, государь, туманно и путано.


- Это понятно, чтобы потом можно было сказать, что не так поняли. Про поход крымский, что говорят?


- Говорят, крови много он принесет, очень много.


- Ясное дело, война без крови не бывает, - Грозный недовольно ткнул посохом в пол. - Что-то конкретно говорят?


- Говорят, кровь не у нас, а в Крыму будет.


- Что там, это славно, - обрадовался царь, - а как долго и чем закончится?


- Долго, государь, не год и не два, но Давлет Гирею конец придет. Не поведет он больше свое войско на Москву.


- Это хорошо, - обрадовался Грозный, - а этот, атаман?


- Голову сложит, как в свое время сложил Дмитрий Вишневецкий, но службу тебе сослужит хорошую.


- Что же и, то хорошо. Казнить не придется – государь усмехнулся и вслед за ним усмехнулся и Скуратов, но Грозный быстро сменил тему разговора.


- Что государыня? Неужели она сама этот поход придумала или кто надоумил?


- Сама, государь, - заверил царя Скуратов, - никого постороннего к ней не допускали. Только дьяк Курицын, а он из кожи вон лез, чтобы поход сорвать.


- Знает змей, что за ним грешки имеются, вот и старается, - Грозный задумчиво замолчал, а потом продолжил. - Значит, это в ней царская кровь сказывается, а не бабская дурь. Как здоровье, государыни?


- После последней с тобой встречи понесла она. Так не видно, но Кожичиха голову на отсечение дает, что государыня тяжела.


- Что понесла – это хорошо. Наследников родит, да и время у неё государственными делами заниматься не будет. Что англичане? Недовольны?


- Не то слово, государь. От своей злости, англичане кипятком плещут, но ради персидского шелка, готовы терпеть на престоле царском государыню Марью Яковлевну. Правда, еще одну милость от тебя получить хотят.


- Какую ещё милость? Мы им и так позволили с нами беспошлинно торговать взамен поставок нам кулеврин их них. Чего желают?


- Просят разрешения для своих кораблей на посещения Мангазейки и свободного плавания вниз по Оби.


- Чего это им приспичило по Оби плавать? Разве не знают, что низовья Оби принадлежат татарам сибирским и потому плавание там опасное.


- Сами купчишки скрывают, но один из помощников проговорился по пьянее, что у англичан якобы карта секретная есть. Согласно ей по Оби и её притокам можно доплыть до китайского царства. Вот они и хотят по этому пути торговлю с ним завести.


Скуратов выжидательно смотрел на царя, ожидая от него проявления гнева и негодования на пронырливых англичан, но Грозный только хитро улыбнулся своему любимцу.


- Что хотят по Оби плыть – это хорошо. Пусть хотят, будет, чем с ними дальше торговаться - царь встал и принялся неторопливо расхаживать по комнате. От долгого сидения у него затекли ноги.


- Торговля дело хорошее, но с англичан глаз не спускать. Матушка государыня говорила подсылы у них одни из лучших в мире, а королева Екатерина на неё сильно сердита. Извести могут голубушку, государыню. Понятно?


- Понятно, царь батюшка, в три глаза смотреть за ними и за государыней будут – заверил стременной Грозного.


- Вот-вот, пусть смотрят, и чтобы больше никаких походов и сборов денег не было. Головой ответят.


- А что братьям Строгоновым сказать относительно Сибири?


- Что сказать? Пусть собирают ватагу, это дело нужное, а там видно будет, куда людишек отправлять в Крым или Сибирь. Что касается ливонских дел, то придешь ко мне вечером, поговорим.


Много важных дел было завязано у великого государя с Ливонией и крымские дела ему были никак не в строку.






***







Славный остров Хортица, что раскинулся за днепровскими порогами в качестве казачьей крепости, облюбовал ещё Дмитрий Вишневецкий. На собственные средства возвел он на нем укрепленное поселение ставшее основой легендарной Запорожской Сечи. Именно с Хортицы начинал он свои набеги на Крым и владения турецкого султана, нещадно разоряя их в ответ на набеги крымских татар.


Как кость в горле была она и туркам и татарам и даже польскому королю Сигизмунду. И когда крымский хан Девлет Гирей вместе с турками, ногаями и валахами осадил Хортицу, Сигизмунд пальцем не пошевелил, чтобы помочь своему вассалу.


Не в силах противостоять многократно превосходившего его противника, Дмитрий был вынужден покинуть Хортицу, но оружия не сложил. Не прошло и двух лет, как Вишневецкий отомстил и хану Гирею с его союзниками и польскому королю. С головой окунувшись в большую политику, казачий атаман сложил свою буйную голову из-за предательства валахов, но начатое им дело не пропало даром. Оставшиеся без предводителя казаки выбрали себе нового атамана и вернулись на разоренный врагами остров.


Там их и нашел Иван Кольцо, когда собирался с товарищами идти в поход на крымского хана. Покинув Путивль, он совершил быстрый бросок к днепровским порогам, благодаря народной молве точно зная, где ему следует искать вольных людей и их нового атамана Байду.


Оставив ватагу на левом берегу, Кольцо вместе с товарищами, на лодках отправился на казачий остров.


- Челом бью, вам братья казаки и прошу принять меня с товарищами моими ватажниками гостями, - почтительно обратился атаман к обступившим его казакам. Они представляли собой разномастную толпу, чей хищный взор сразу и прочно пристал к двум бочонкам с вином. Зная нравы вольных людей, Кольцо специально взял их с собой в качестве подарка. - Прошу принять от нас угощение скромное.


По знаку атамана, ватажники аккуратно поставили бочонки на землю, и отошли, предоставляя казакам выбор принимать или не принимать предложенный им подарок.


- Знатное должно быть вино в этих бочонках, хорошо законопатили - подал голос щербатый казак с ярко красным поясом, за который был, засунут отделанный серебром пистолет. Он очень гордился своим оружием и постоянно держал на нем руку.


- У ногайского мурзы отобрали, кому-то в подарок вез – пояснил Кольцо, и казаки разом загалдели.


- Сразу видно, наш человек! – воскликнул щербатый, любовно оглаживая и похлопывая по покатым бокам бочонков. Подарок явно пришелся казакам по душе, но взять его без одобрения атамана они не торопились. В этот момент они были подобно котам, что кругами ходят вокруг крынки со сметаной или накрытой миски с салом. И чем больше они толкались, чем больше смотрели на смолянистые затычки бочек, тем сильнее становилось желание их выбить.


Наконец соблазн взял вверх и голый по пояс высокого роста казак привычным ударом с легкостью выбил одну из них и пленительный аромат трофейного вина фонтаном потек во все стороны, будоража воображение казаков.


Сказав А, нарушитель правил не стал останавливаться и колыхнув бочонок плеснул себе в ладонь красного вина.


- Проверить надо, братья, не отравленное, - пояснил он остальным казакам, после чего не колеблясь, вылил вино себе в рот.


- Ну как, Охрим!? Не отравлено?? – забросали казака вопросами храбреца, но тот не торопился с ответом. Выждав максимально допустимую паузу, он произнес, - не разобрал. Нужно повторить.


После чего решительно качнул бочонок, и в этот раз его проба была куда больше предыдущей.


- Ты смотри не пролей все, пока пробуешь! – требовательно кричали ему казаки, на что Охрим только качал головой. Наконец процесс апробации был завершен и казак удовлетворенно произнес: - Не отравлено. Сладкое.


От этих слов толпа возбужденно загалдела, справедливо надеясь попробовать угощение атамана Кольцо, но их надеждам не суждено было быстро сбыться.


- Что за шум!? - раздался властный голос, от звука которого, казаки неохотно попятились прочь от бочонков с вином. К Ивану Кольцо в сопровождении трех человек подошел одетый в зеленый кафтан казак и окинул его тяжелым властным взглядом. Шеи у него практически не было, а в коренастом грузном теле чувствовалась сила, при помощи которой он и управлял вольным людом.


- Что за люди незваные!? Что надо!? – требовательно выкрикнул Байда, сверля Кольцо своими глубоко посаженными глазами, выдержать взгляд которых было очень тяжело.


- Муромские ватажники, пришли к вам о деле поговорить, и подарки принесли – почтительно отвечал атаман, смотря прямо в глаза Байде и при этом, не отводя взгляда. Сделать это было трудно, ибо Кольцо почти физически ощущал тяжесть атаманского взгляда и чтобы противостоять этому, ватажник прибег к простому, но довольно действенному способу. Глядя в лицо Байде, он смотрел не в его грозные глаза, а в переносицу и это здорово помогало. Не заставив Кольцо смутиться или моргнуть глазом, казачий атаман заговорил в пренебрежительном тоне.


- Какое такое дело у вас к нам? Усадьбу панскую пожечь и с панночками побаловаться или жидов купчишек пощекотать? – атаман жестом показал, как он будет щекотать попавших в его руки купцов, - Если так, то нам лишние рты в этом деле не нужны. А если королевские земли хотите пограбить, то у нас с поляками мир и нарушать его мы не хотим и другим не позволим.


Огорошенные столь откровенно враждебной речью к гостю казаки недовольно загудели, однако открыто перечить атаману никто не решился. Все знали сколь тяжела его рука и как скор он на расправу с несогласными.


- Зовут меня Иван Кольцо. Мы с товарищами из лесов муромских и не нужны нам ни купцы жидовские, ни панночки красные, а уж тем более земли королевские. Много славы от них не получишь, а прибытку ещё меньше. Хотим позвать вас в поход против обидчика вашего собаки крымского хана. Вам дорога в Крым хорошо известна, поэтому просим вас стать нам товарищами и попытать счастье. Сходить за татарскими зипунами, да и людей русских из неволи басурманской освободить.


Слова Ивана Кольцо нашли отклик среди обступивших атамана казаков.


- Верно, говорит! Надо с татарами за старые обиды посчитаться и зипунов добыть! Вон как обнищали! – разразилась толпа, но Байда властно взмахнул рукой, и казаки замолчали.


- Значит, челны наши да головы вам понадобились, а самим за татарскими зипунами идти кишка тонка? – зло упрекнул ватажников атаман, но его слова не нашли дружной поддержки. Это было отлично слышно по тем редким голосам, что раздались у него за спиной.


- Пришли мы к вам из того расчета, что одна молодецкая сабля хорошо, а две лучше. Когда с врагом биться будешь, точно знаешь, что спина прикрыта. А чтобы пойти в Крым в одиночку, кишка у нас не тонка. Верные люди донесли, что Давлет Гирей своего старшего сына вместе с ногаями на подмогу туркам на Кавказ отправил. Так, что сейчас у хана большой силы нет. Самое время по татарам ударить.


- Точно, самое время ударить по нехристям! Они никогда так далеко от дома не уходили! Соглашаться надо, атаман! - как из рога изобилия полетели в адрес Байды, но атаман не спешил соглашаться.


- Разве вы забыли, что польский король нам службу предложил и в любую минуту может нас к себе призвать!? Нельзя нам в поход идти не получив согласия! – гневно воскликнул казак, стоявший по правую руку от атамана и на его груди сиял золотой крест на цепочке.


- Так в чем дело, Барабаш? – спросил казака, испробовавший мадеру Охрим. – Смажь пятки салом да сбегай до короля на тот свет и спроси его можно или нельзя нам в поход на татар идти.


- Дурень! – взвился Барабаш, - короля нет, зато есть сенат польский, и он вряд ли разрешит нам идти на татар!


- Ты за всех нас не расписывайся. Тебе может он запрещает, а нам нет. Мы люди вольные, не реестровые, нам самим за себя кумекать надо. Я пойду с ватажниками за зипунами! Пиши меня!


Трудно было сказать, что подвигло, Охрима на столь смелый шаг без одобрения со стороны атамана. Застарелая вражда или обида, что его не вписали в реестр, а может быть вино ватажников, так сильно ударило казаку в голову. Однако его слова упали на благодатную почву.


- Мы тоже не реестровые! Нам польский сенат не указ, пойдем на татар! – раздались голоса и с каждой минутой, их становилось все больше.


- Значит, за зипунами собрались!? – грозно осадил казаков Байда и принялся злобно буравить их глазами. Многие казаки стали отворачиваться, не в силах выдержать взгляд атамана, но были и такие как Охрим, что смело и открыто смотрели в эти черные кипучие точки под мохнатыми бровями. - А меня спросить забыли?!


- Челом тебе в пояс бьем славный атаман, просим тебя и твоих казаков пойти с нами в поход на татар крымских. Сделай милость, уважь вольных людей - Кольцо степенно поклонился Байде, как бы признавая его верховенство в этом деле и одновременно разряжая накалившуюся обстановку. Сейчас Кольцо меньше всего хотел быть свидетелем выяснением внутренних отношений.


Слова ватажника ставили Байду в неудобное положение, официально, при всем честном народе его попросили участвовать в походе на правах главного атамана. Не заметить это и заняться выяснением отношений с Охримом и его товарищами, не вошедших в королевский реестр было глупо и не осмотрительно. Этим самым он терял лицо не только перед ватажниками, но и перед своими казаками. Поэтому, Байда был вынужден отложить сведение счетов с бузотерами на потом и, расправив свои широкие плечи важно произнести: - Ну, раз вольный народ просит, почему нет? Любо сходить на татарина, собаку крымского хана!?


- Любо! Любо! – дружно закричали казаки, воинственно потрясая оружием, кто саблей, кто пистолетом с пищалью, а кто просто пикой.


- Тогда кто не реестровый – пишись в поход! Эй, Ивашка, чернильная твоя душа, начинай работу, пиши людей! – приказал атаман стоявшему рядом с ним писарю, на поясе которого висела оправленная в роговую кость чернильница.


Откуда у Ивашки писаря появилась гусиное перо, можно было догадаться. Из специального чехла, что висел на поясе рядом с чернильницей, но откуда взялась ещё и бумага, одному богу было известно. Словно из воздуха он извлек большой лист пергамента и, усевшись на чурбак, принялся заносить имена казаков желающих принять участие в походе.


Следуя доброй казацкой традиции, Кольцо тотчас приказал откупорить второй бочонок и лично подносил чарку дивного заморского вина каждому записавшемуся казаку.


- Водку пьешь? В бога веруешь? Татар не испугаешься? – традиционно спрашивал ватажник у каждого нового соискателя, после чего подносил чарку и просил не расходиться. - На том берегу, наша ватага столы готовит, милости просим к нашему шалашу – говорил атаман, и казаки радостно гудели в предвкушении нового угощения из запасов ногайского мурзы.


Кольцо не обманул своих новых товарищей, на том берегу Днепра их действительно ждало знатное угощение. В преддверии большого дела, атаман никогда не скупился на угощение тех, с кем ему предстояло идти в поход. Во-первых, любая посиделка сближала людей, а во-вторых, можно было узнать много интересного, как о характере того или иного воина, так и маленькие казацкие тайны. Ибо, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.


Эта маленькая житейская хитрость очень помогла Кольцо быстро разобраться в хитросплетении внутреннего мирка вольных днепровских людей. Внутри него был серьезный раскол, порожденный тем, что польский король принял к себе на службу, вписал в реестр двести казаков. Сигизмунд, несомненно, желал бы иметь большее количество храбрых сабель хорошо показавших себя в ратном деле и оставшихся не у дел, после гибели Дмитрия Вишневецкого. Наглядный пример римского папы, создавшего свою гвардию из швейцарцев, чуждых Италии солдат и потому лично преданных наместнику святого престола, подтолкнул Сигизмунда к этому шагу, но польский сенат резко воспротивился инициативе короля. Не без основания усмотрев в казачьем реестре прямую для себя угрозу, Сейм принял закон ограничивающий число реестра в мирное время двумястами казаками, хитро не уточнив какое количество их может быть во время войны.


Не имея возможности свободно распоряжаться государственной казной, Сигизмунд был вынужден подчиниться решению Сейма, к огромному огорчению тех казаков, кто не попал в число двухсот счастливчиков. Имевших право носить на своей одежде отличительный знак короля и получать из казны деньги, не зависимо идет война или нет.


К числу тех, кто не попал в реестр, относился, и Охрим Шмель, посмевший откупорить подарок Кольцо без разрешения атамана. Байда, видя в нем потенциального соперника за лидерство среди казаков, специально не включил Шмеля в реестр, чем нажил себе смертельного врага.


Не был внесен в реестр и щербатый казак Наум Головня, с которым Иван Кольцо побратался, когда вольные люди приплыли в лагерь ватажников. Узнав, что Головня считается одним из лучших стрелков среди казаков, атаман подарил ему богато украшенный турецкий кинжал, который казак тотчас засунул за свой широкий пояс.


В ответ, Головня подарил Кольцо дорогую пороховницу, взятую у одного польского пана, судьба которого осталась неизвестна. Торжественно вручив её атаману, щербатый стрелец попросил считать его боевым братом, на что Кольцо с радостью согласился. Иметь за спиной такого человека в момент яростной схватки всегда дорогого стоит.


Вслед за Головней, принялись брататься и другие казаки и ватажники. При этом Кольцо смотрел на это с одобрением, а вот Байда с недовольством. Конечно, открыто, атаман запорожцев этого не говорил. Почтенный прием, богатый кафтан и большой кусок сафьяновой кожи для изготовления сапогов вынуждал его улыбаться, однако ни сам поход, ни участие в нем ватажников не радовало его.


Атаман был склонен слушать своего помощника Барабаша, усердно шептавшего ему, что у казаков своя свадьба, а у ватажников своя, однако открыто выступить против похода он не решился. Большая часть казаков, не входила в королевский реестр и поход за крымскими зипунами, был для них единственным шансом улучшить свое материальное положение. Кроме этого, Байда надеялся, что многие из потенциальных бунтарей сложат свои головы в далеком Крыму и это облегчит его положение как атамана.


Казаки и ватажники лихо отгуляли встречу и братание, но на следующий день, Кольцо приказал строить челны для морского похода. В этом случае проявилось заметное различие между ватажниками и казаками. Для первых, приказ атамана был обязателен для выполнения, тогда как казаки могли выказать свое несогласие с приказом атамана и протянуть с его выполнением. У многих из новоявленных побратимов были определенные проблемы со здоровьем, но глядя на то, что ватажники занялись созданием челнов, казаки были вынуждены включиться в работу. Отлынивать от общего дела было как-то не по-братски.


Благодаря тому, что для казаков и ватажников постройка челнов было делом хорошо знакомым оно шло сноровисто и спорно и вскоре, челны дружно закачались на днепровских просторах. Будущим покорителям Крыма не пришлось долго заниматься их постройкой. У привычных к морским походам казаков они имелись в определенном количестве и ватажникам Кольцо, пришлось лишь добирать нужное для похода число кораблей.


Общая численность участников Крымского похода не достигала и двух тысяч человек, но зато каждый из них стоил пятерых а, то и сразу десятерых. Все они умели не только прекрасно обращаться с холодным оружием, но и имели ружья и пистолеты, с которыми творили подлинные чудеса.


Желая проверить мастерство своих будущих боевых товарищей, Кольцо затеял соревнование по стрельбе, а чтобы добавить накал страстей, атаман добавил к казакам своих ватажников. Составив из них своеобразные пары, победитель которой шел дальше, а его дальнейшего соперника определял жребий.


Желающих принять участие в стрельбе было столь много, что Ивану Кольцо пришлось поломать голову, чтобы и волки были сыты и овцы целы. Было решено построить состязание так, чтобы образовались три финальных пары, каждой из которых полагался приз, в виде цветной стеклянной фляги, с трофейной мадерой.


В качестве мишени на изгороди были установлены глиняные горшки с водой, в которые участники должны были попасть из пистолета или ружья, с заранее оговоренной и отмеченной дистанции.


Весь следующий день Хортица только и делала, что сотрясалась от грохота выстрелов, радостных криков победителей и громкой брани проигравших. Войдя в азарт, взрослые люди, за плечами которых было много смертей и пролитой крови, столь искренне радовались и горевали, что были подобно детям.


Видя накал страстей среди стрелков, Кольцо решил для каждой финальной пары подготовить утешительный приз. Им стали фляги из высушенной тыквы, наполненные местной бузой.


Вечером, победители и проигравшие вновь встретились за одним столом, а на следующее утро, атаман объявил о начале похода. Наскоро позавтракав и помолившись, казаки и ватажники спустили свои челны на воды Днепра и направились на юг к Черному морю.


Торопясь неторопливо, Кольцо не без основания опасался, что весть о намерениях казаков отправиться в поход за зипунами достигнет хладных скал Тавриды и Давлет Гирей встретит казаков во всеоружии. Для местных купцов, что подобно мухам слетевшихся на мед вились вокруг Хортицы, намерения атамана Кольцо недолго были тайной за семью печатями. Однако, слава богу, эти новости не успели уйти в сторону Перекопа.


Но не только один Иван Кольцо общался в это время с вольными людьми. Чуть раньше него на Дон, к казакам прибыл царский караван с подарками, во главе которого был воевода Дмитрий Хворостинин.


Будучи человеком прагматичным, он перед отправкой настоял, чтобы был увеличен конвой царского каравана. И вместо привычных сто-сто двадцати человек охраны, он привел с собой на Дон порядка восьмисот воинов, чья численность и состав был своеобразен. Так одних только конных в отряде Хворостинина было двести двадцать человек, около половины из которых, имела тяжелый панцирный доспех, а другая часть была легко вооруженной, с луками и стрелами.


В неменьшей степени был пестрый состав и пехоты сопровождавшей воеводу. Кроме стрельцов с их неизменными ружьями и бердышами, которые они использовали как подставку при стрельбе, у Хворостинина имелись воины вооруженные длинными пиками, способными выдержать и отразить натиск не только пешего строя, но и кавалерии.


Но больше всего необычного заключалось в том, что в состав отряда входили пушкари с пушками. Их, правда было немного, всего восемь и везли их на телегах, но в случае нападения, могли нанести по врагу достойный удар, как ядрами, так и картечью.


На все недоуменные вопросы: - Зачем ты берешь с собой столько много солдат? воевода неизменно коротко и емко отвечал любопытствующему субъекту: - Так надо. Сопровождая эти слова, многозначительным кивком вверх, после чего дальнейшие расспросы моментально прекращались.


В отличие от колючих запорожских сидельцев, донцы тепло приняли посланников царя. Атаман Корней Юрьев лично встретил Хворостина на подступах к казачьему городку Мазанка.


Не покривив душой, следует сказать, что большое количество подарков от царя играло определенную роль в том уважение, что выказали казаки воеводе Хворостинину. Однако больше всего казачью душу грело повторное обращение Ивана Грозного к вольному народу.


Первый раз это было, когда казаки по просьбе царя пришли к стенам Казани и помогли взять неприступный оплот на Волге. Именно казаки предложили совершить под стену татарской твердыни и взорвать её. Предложение понравилось царю, и он поручил казакам осуществить их дерзкий план.


После взятия Казани, Грозный подарил казакам царскую грамоту, где выражал свою благодарность вольному народу Дона, что помог, ему устранить давнего соперника Москвы за контролем над волжским торговым путем.


Теперь царь вновь звал донских казаков в поход на татар и это, было очень лестно донцам.


- Не может без нас великий царь, - снисходительно рассуждали казаки, сидя на скамейках или завалинке своих маленьких крепких хат. - Никак ему не обойтись без нашей сабли, супротив которой никто устоять не может. Ни Казань, ни Астрахань, ни ногаи с татарами и прочими басурманами.


Вольный люд Дона, разительно отличался от вольных людей Хортицы. Если днепровские казаки были перелетным птицам и не имели крепкой привязки к земле, видя главную цель своего существования в походах и борьбе, то донцы были иными. С первых дней своего существования они старались пустить корни в донские земли, облагородить степные просторы небольшими поселениями.


Отдавая должное воинской выучке и умению, они не забывали и о прелестях быта и сев на землю неизменно обзаводились семьей и хозяйством. В отличие от днепровцев, которые за считанные дни спустили все полученные от атамана Кольцо деньги и подарки на выпивку и угощения, донцы вели себя по-иному. Каждый подарок от царя батюшки был ими всесторонне оценен, осмотрен и отложен в кладовку или закрома у кого, что из них было.


Столь же неторопливо и рачительно, казацкие атаманы принялись обсуждать план похода на татар. Узнав, что в набеге будут участвовать и запорожцы, донцы обрадовались.


- Это, хорошо. То справные хлопцы! Сам черт им не брат! Хорошую свечку Давлет Гирею в зад вставят, не вытащит – прыскали смехом атаманы, но веселье быстро прошло, когда настала пора принятия серьезных решений.


- Штурмовать Перекоп мы не будем, - решительно заявил Юрьев Хворостинину. - Очень сильны там, у татар укрепления. Ров глубокий, стены высокие, а на них пушки и пищали. Много людей положим и не факт, что сможем их взять.


- Что предлагаешь? Обойти укрепления со стороны Гнилого моря?


- Не только. Мы со своими конями сможем переправиться через Сиваш, а для вашего воинства много лодок и бурдюков понадобиться и не факт, что сможете за одну ночь переправиться. Людей ещё можно успеть переправить, а вот пушки и пищали – вряд ли. Татары, что охраняют Перекоп, наверняка заметят, соберут силы и в море сбросят. Не успеем переправиться, а вот ударить с двух сторон сможем.


Атаман схватил крепкий ивовый прутик и с азартом принялся рисовать им на земле.


- Вот тут, Перекоп, здесь море, здесь Сиваш. Ты со своим войском и малой частью нашей конницы, дадим тебе в помощь четыре сотни Мартына Небабы, подойдешь к Перекопу, перекроешь дорогу.


- Почему меня и моих казаков!? – возмутился Мартын, - что других послать нельзя.


- Кони твои и люди перекопской страже хорошо знакомы, да и укрепления их тебе хорошо знаешь, - атаман припомнил Небабе двухлетний поход, когда донцы под носом у стражников отбили большой караван невольников, которых татары гнали в Кафу. Тогда казаки еле-еле успели отойти прочь до прихода главных сил татар.


- Увидят тебя, сразу насторожатся и про все забудут, - ответил Юрьев, и сразу было видно, что излагаемый им план был давно задуман и подготовлен. - Выставишь пушки, обозы, одним словом приготовишься к штурму. А мы тем временем ночью переправимся на Чонгар, - прутик очертил небольшую загогулину на чертеже атамана, и ударим по татарам с тыла. Если все сделаем точно и вовремя, откроем ворота для твоего войска и страха на Давлет Гирея наведем сильного. Привыкли татары, за Перекопским замком спокойно жить, а вот тогда пусть помучаются. Каждого куста бояться будут и при виде пыли на дороги ломать голову будут, кто идет, свои или чужие.


- Хороша задумка, - согласился с атаманом воевода. - Возьмем Перекоп, получим контроль над входом и выходом из Крыма.


- Верно, - подтвердил Корней Юрьев. - Но только зачем тебе контроль над Перекопом понадобился? Разве ты не собираешься потом обратно с нами уходить?


- Война план покажет. Там видно будет – туманно ответил Хворостинин не столько из-за не желания до конца открывать донскому атаману свои планы, сколько из простого суеверия. В его военной жизни много раз случалось, когда столь любовно созданные планы, приходилось с болью в сердце бросать и начинать все заново из-за какого-то неожиданного поворота Судьбы.


Вот и в этот раз, воевода не стал наперед загадывать, ограничившись ближайшими задачами; - Прорваться через Перекоп и соединиться с высадившимися в районе Козлова ватажниками атамана Кольцо.


- Много воинов в Перекопе? – задал один из главных вопросов воевода.


- Кто знает, - уклончиво ответил атаман. - Турки полностью не доверяют татарам и, желая контролировать такую важную крепость как Перекоп, держат в ней свой гарнизон. Два года назад там было около тысячи человек, в основном греки и албанцы, состоящие на службе у султана. Они привычны к владению ружьями и пушками в отличие от татар предпочитающих воевать саблями и стрелами. Стреляют воины султана хорошо, Мартын не даст соврать, однако год назад случился среди них мор. Многие из них говорят, померли, вот прислали им замену или нет, точно неизвестно.


- Значит, будем рассчитывать на тысячу. Может стоить увеличить число ваших казаков, что будут отвлекать внимание стражи Перекопа? – предложил Хворостинин.


- Зачем? Четырех сотен вполне хватит.


- Попытаемся атаковать вал с двух сторон, на юге и севере. Этим мы полностью свяжем действия гарнизона и заставим турок разделиться. Вы все равно все свое войско на Чонгар за ночь полностью переправить не сможете.


- Что верно, то верно, однако кто наш тыл прикрывать будет на случай нападения татар.


- Ты же сам подтвердил, что главные силы хана ушли на Кавказ с его старшим сыном. У него наверняка только личные сотни остались, а на сбор ополчения время нужно.


- Не считай татар дураками, воевода. У них сбор войска хорошо поставлен. Они на этом деле собаку съели. Не успеешь оглянуться, как под ханским бунчуком тысячи будут – предостерег Хворостинина атаман.


- И в мыслях такого не было. Но на деле знаю, что сбор войска хлопотное занятие и как бы хорошо это дело не было бы поставлено, за день или за два большое количество не соберешь. Минимум за пять дней.


- А ты уверен, что эти пять дней у нас будут?


- Если быстро двигаться будем, будут у нас пять дней в запасе.


- Это с пехотой, пушками и обозом? – с сомнением покачал головой Юрьев. - Сомневаюсь.


- Нечего сомневаться. Зря, что ли я с собой столько телег привез. Посадим часть воинов на телеги и вперед. Обозы пойдут следом. Главное, чтобы татары раньше времени о нашем походе не узнали и не начали колодцы травить, да степь палить, как они это прежде против воеводы Адашева делали.


- Вот за это можешь быть спокоен, воевода. Если, хорошо пойдем, они не только колодцы отравить или засыпать не успеют. Стада свои отогнать не смогут. Главное идти быстро.


- Договорились. Пойдем быстро – усмехнулся Хворостинин, всегда ставивший во главу угла дела быстрое передвижение своих полков. Благодаря чему, он всегда одерживал победу над противником.


Для донских вольных людей, подготовка к походу не заняла много времени. С молодых годов они были приучены к тому, что в любой момент нужно будет вскочить на лошадь и скакать, скакать и скакать, чтобы сразиться с противником.


Не отстал от них и царский воевода. Посадив пеших воинов на подводы, вместе с казаками он двинулся к Перекопу, который мог оказаться его счастливой звездой, либо могилой.




***








Многие из приближенных государыни уговаривали Марию Яковлевну не совершать свой очередной выезд за пределы кремлевских стен из-за её интересного положения. Несколько увеличившийся в объеме живот не позволял королевне, как прежде свободно сидеть на коне выезжая на площадь. К тому же правительницу сильно мутило на различные резкие запахи и когда, не было сил сдержать приступ дурноты, её рвало, что на людях было совершенно недопустимо.


Отговаривал от выезда и приставленный к государыне по приказу царя и Степан Клешнин. Видимо дьяку, что-то нашептали его «тайные пташки» или просто доглядчик решил перестраховаться, но он дважды просил правительницу перенести этот выезд на другой раз.


- И когда будет, этот другой раз!? – сварливо негодовала Мария. – Когда у меня живот на нос полезет, и ноги так отекут, что я ими двигать не смогу? Нет уж! Сказала, выезд будет, значит будет! Такова моя воля!


Эти слова Мария хорошо научилась говорить и прекрасно знала, кому их можно было говорить, а в разговоре с кем следует воздержаться от высказывания своей воли. Клешнин, относился к первой категории.


- Матушка, государыня, - взмолился Клешнин, - да пожалей ты себя и своего ребенка, не дай бог растрясешь ты его раньше времени. Государь с нас всех головы поснимает.


- Не смеши меня, дьяк, - не соглашалась с доглядчиком королевна. - Не в Измайлово или в Сокольники ехать собираюсь, а на Красную площадь. Тут суметь надо, чтобы плод растрясти.


- Так на этой Красной площади народу, видимо невидимо. Упаси бог случиться, что с тобой, – продолжал уговаривать Марию Клешнин, но та твердо стояла на своем. - Я свое слово сказала, а чтобы со мной ничего не случилось, государь тебе деньги платит, - хлестко уколола Клешнина королевна.


Отговаривала от выездки государыню и её личная служанка Марфа Собакина. Став у Марии постельничной она приобрела значительный вес и силу среди всей царской дворни. Именно к ней за помощью обратился дьяк Клешнин, дабы отговорить шотландку от её задумки.


- Плохие приметы на твой выезд, матушка. Вчера, когда ты вечером сидела за столом, у тебя кольцо с руки слетело, и свечка погасла. Не к добру это – говорила служанка, расчесывая густые рыжие волосы королевны. Когда Мария ещё была царским гостем и находилась в Вологде, местный отшельник сказал ей, что если каждый вечер расчесывать волосы гребнем, они не утратят своей густоты и силы.


Сам отшельник бы отменным знахарем, спас Марию от сильной простуды и потому, она безоговорочно верила каждому ему слову.


- Свеча погасла, потому что кто-то окно неплотно прикрыл и получился сквозняк, а кольцо упало по недогляду – не соглашалась с Марфой королевна.


- Может и так, но только посмотри на Василия, третий день места себе не находит, беду чует – продолжала гнуть свое Собакина.


Василий был рыжим котом, которого подарил правительнице перед отъездом в столицу вологодский старец. Сказав, что он будет верно оберегать королевну от всех напастей. Мария послушно взяла кота с собой, но обещанной защиты от Василия пока не было. Рыжий котище успешно рос и креп. Ел со стола королевны, лакал подаваемое ей молоко, хорошо спал и регулярно давал рыжее потомство, среди кошек, обитавших в Кремле.


- От Васьки холеры приплод - уверенно говорили хозяева кошек, обнаружив в помете котенка рыжего цвета, и не решались его топить. Во-первых, Васька был красив собой. Зеленые глаза и густящая, шелковистая шерсть. Во-вторых, боялись, что донесут, что потомство царского кота топят, а в-третьих, многие знали, что кот был оберегом правительницы, и надеялись, что часть его тотемной силы перейдет и на них.


Так или иначе, но с котом считались. Считалась и сама королевна, но в этот раз, приведенный Марфой аргумент, не ложился в общую строку.


- Мышей, дохлых объелся, вот животом и мается – жестко изрекла Мария не посмотрев в сторону своего любимица, который действительно не находил себе места. Стоило правительницы начать ходить по терему, как кот бросался ей в ноги и начинал энергично тереться, словно пытался удержать её в палатах.


Был в запасе у служанки ещё один аргумент, гадалка Ефросинья, но та как на грех заболела и уехала в дальнюю деревню лечиться травами.


- Матушка, ну, так ли тебе надобно ехать на эту площадь и кланяться мощам Василия Блаженного? Потом поедешь и поклонишься, ничего не случиться, блаженный подождет.


- Нет, - решительно отвечала ей Мария, - раз я при всем честном народе слово, его надо держать.


Во время последнего своего выезда из Кремля, правительница захотела посмотреть, как идет строительство университета, учредителем и куратором которого она являлась. Результатами ревизии, государыня осталась довольна и по возвращению в Кремль, стала раздавать милостыню побирушкам в Китай-городе. В процессе раздачи денег, один из нищих воскликнул, что простой люд крайне мало имеет возможность видеть свою государыню. Подобное обращение было довольно лестным для Марии, и она пообещала совершить следующий выход ко дню памяти Василия Блаженного, чья могила была в притворе храма Покрова на рву.


- Вот тогда вдоволь налюбуетесь на свою государыню – сказала королевна и собиралась держать данное народу слово.


- Так ведь специально этот попрошайка уговорил тебя слово дать к этой дате, - продолжала молоть свою мельницу Собакина. - Знаешь, сколько нищих да убогих придут к этому дню на площадь просить у тебя милостыню? Тьма и только!


- Ничего, не обеднею, - с достоинством молвила шотландка, - а если обеднею, у тебя денег займу. Не откажешь?


- Охота тебе шутки шутить, матушка. Тот ведь ирод, что с тебя слово взял, пропал. Клешнин искал его, не нашел.


- И что из этого? Мало ли, что с ним могло случиться? Заболел, уехал или узнал, что его Клешнин ищет и испугался.


- Если бы испугался это одно дело, да ведь только московские нищие его совсем не знают. Не наш говорят. Первый раз такого видели, а они хорошо друг друга знают и чужого за версту видят.


- Почему за версту? – удивилась королевна так ещё и не постигшая всех тонкостей и премудростей русского языка.


- Потому что милостыню давно просят и чужих людей от того человека, кто им милостыню подает, всячески оттесняют на целую версту – попыталась объяснить Марфа.


- Так далеко?


- Что поделать, жизнь такая. Что во Франции не так? – служанка перевела разговор на любимую тему Марии, поскольку лучшие года её жизни были связаны именно с этой страной.


- Нет, во Франции, все не так как в Московии. Там теплей и веселей, - правительница вздрогнула, вспомнив, как зимовала на пути в Архангельск и плутала в зимнем лесу под Вологдой.


- А милостыню там король, когда ходит в церковь подает? – спрашивала Собакина, хорошо зная ответ.


- Нет, король прощает своим слугам недоимки, преступления, но милостыню у церкви не подает. Там у соборов нет, паперти. И нет дьяка Клешнина, который занимается неизвестно чем, разыскивая простого нищего - королевна быстро вернула разговор на круги своя.


- Так в том то и дело. Нищие говорят, что он не простой. Хоть и одет был в рванье и лицо с руками в грязи измазал, да только людей не обманешь. Не нищий он говорят, - предостерегла служанка королевну, но все без толку.


- У Клешнина они все, что ему надо скажут. И про попа и про попадью, и про попову дочку, – щегольнула знанием присказок Мария, но Собакина продолжала зудеть. - Просто так человек не пойдет просить милостыню. Попомни мое слово не к добру это – и тут у Марии кончилось терпение.


- Хватит! Убирайся с глаз моих зануда, надоела! – королевна властно хлопнула ладонью по столу, на котором, к счастью для служанки ничего не было. За время пребывания в Москве, у шотландки появилась привычка швырять в слуг, чем попало. Делала она это правда довольно редко, когда они её откровенно доставали своим нерадивым поведением.


Так, неудачей завершилась миссия постельничной, и черед говорить с шотландкой настал для сотника Плетнева. Зная, что Клешнин и Собакина потерпели неудачу пытаясь отговорить королевну от выезда, сотник не стал строить больших политесов и рубанул прямо, что называется наотмашь.


- Знаешь, матушка государыня, а я тебя без надлежащей охраны и вида из Кремля на выезд не пущу, - заявил он Марии. – Хоть ты меня стреляй, хоть режь, хоть в кипятке вари, не пущу тебя на площадь и все. Мне, государь твою безопасность организовывать поручил. Перед ним, я за твою жизнь отвечаю и выезду не быть.


Плетнев ожидал, что королевна начнет ругаться и кричать, но к его удивлению этого не произошло. Мария спокойно, выслушала его слова, а потом сказала.


- Раз государь поручил организовать охрану, так организовывай. Я, не против, но только выезду быть! – государыня так властно сверкнула глазами, что сотник не стал с ней спорить и отправился заниматься делом.


Поняв, что плетью обуха не перешибить, Плетнев, отвечавший за безопасность государыни, решил облечь её высокую и статную фигуру в защитный доспех.


Конечно, ни о какой кирасе, наборном панцире или кольчуги речь идти не могла. Такие вещи делались в расчете на сугубо мужскую фигуру и подгонялись по индивидуальным размерам. Найти боевой доспех на правительницу с учетом её интересного положения, за короткий срок было попросту невозможно. Тем более, что не факт, что королевна согласилась бы его надеть.


Поэтому, сотник прибег к помощи другого, более простого, но от этого ничуть не менее эффективного доспеха. На правительницу надели плотную безрукавку, что шла от самой шеи до средины бедер. Главная особенность этого одеяния заключалась в том, что она состояла из нескольких слоев холстяной ткани пропитанной в густом соляном растворе. Наложенные друг на друга, а затем соединенные, они представляли собой надежную защиту не только от удара ножа или сабли, но могли выдержать и удар копья и даже топора ничуть не хуже металлического панциря.


Движение человека подобная безрукавка, естественно, сковывала, но это было лучшим вариантом из всего, что было в этот момент Оружейной палате Кремля.


Все время пока шла примерка и подгонка «доспеха», королевна мужественно стояла, скорбно сопя и терпя «причуды» Плетнева. Скрыв «соляной панцирь» под просторным выходным одеянием, одев, привычную шапку ерихонку, Мария смогла не только спуститься с крыльца, но и сесть на подведенного к ней жеребца Рассвета.


Зная, что в этот день состоится выход государыни, вся Красная площадь перед Кремлем была заполнена народом до краев. С самого утра она переливно гудела и шумела и чем ближе стрелки курантов на Спасской башне приближались к отметке двенадцати часов, тем этот гул становился все сильней и сильней.


Куранты уже закончили играть положенную мелодию, когда в проеме ворот сначала показались стрельцы, а за ними в сопровождении конной стражи выехала и сама королевна. Едва она миновала воротные створки, как площадь пришла в движение заволновалась, забурлила. Отряженные вперед Плетневы стрельцы образовали посреди толпы широкий коридор для проезда королевны и её конной свиты. Делали они это без всякого почтения к людям, так как общение с народом и раздача милостыни, была запланирована на потом. Главное Мария хотела отдать дань уважения блаженному, о котором было рассказано много разных историй вызывавших к нему почтение и даже почитание.


Согласно им, блаженный вел праведный образ жизни и обладал даром предвидения. Один раз он предсказал скорую смерть обманщику, в другой раз страшный пожар в Москве от которого сгорела большая часть города. Сам Иван Грозный относился к нему с большим уважением, а однажды юродивый даже якобы спас жизнь молодому государю.


Снующие в толпе ярыжки и решеточные приказчики во все глаза смотрели, выискивали признаки или намеки на измену или тайный умысел но, слава богу, ничего не было. Народ с обожанием смотрел на свою государыню, чтобы потом, по прошествию многих лет рассказывать своим детям, а если повезет то и внукам, как сам видел государыню Марию. Смотрел на неё почти, что с расстояния вытянутой руки и она, естественно, встретилась с ним взглядом и даже улыбнулась или кивнула, в зависимости от фантазии рассказчика.


Подобная быль сказка для многих простых людей дорогого стоила, ибо никто из тех, кто её будет слушать, не посмеет её опровергнуть. По той простой причине, что сам он за многие года вряд ли покидал пределы родной деревни или округи.


Взбудораженную и экзальтированную толпу людей почувствовавших наступление, можно сказать главного события в своей короткой и повседневной жизни, стрельцам было очень трудно сдерживать. Множество людей принялись напирать на служивых, стараясь хоть чуть-чуть, но приблизиться к матушке царицы, о доброте и щедрости которой ходили легенды.


Только двойная цепь стрельцов, одна часть которых древками бердышей отталкивала толпу, а вторая, сцепив руки, подпирала их спины, позволила Марии свободно доехать до храма Покрова и сойти с коня при помощи слуг. В сопровождении Плетнева и нескольких его помощников она подошла к дверям храма, перекрестилась, почтительно склонила голову перед иконой и смирено переступила его порог.


Что происходило в соборе для запрудившего площадь народа осталось неизвестным. Стрельцы заранее очистили храм от всех людей, оставив в нем только одного священника. Это было сделано по приказу королевны, которая хотела, чтобы как можно меньше народ видело, что она прикладывается к иконам и креститься по православному обычаю. Мария даже не захотела, чтобы в этот момент в храме был митрополит и чтобы её сопровождал её духовник отец Сергий.


В сопровождении дьячка и Плетнева, она приблизилась к алтарю, помолилась ликам святых, попросила у них помощи в своих делах, после чего направилась к притвору, где находилась серебряная рака с останками Василия Блаженного. Встав перед ней на колени, Мария заговорила по-французски тихим проникновенным голосом, столь причудливо зазвучавшим под стенами православного храма.


О чем просила правительница Московии Блаженного, никто ничего не понял, но вот одухотворенное лицо слезу, что скатилась по щеке правительницы, заметили все присутствующие.


Зная, что святых нельзя утомлять своими житейскими просьбами, Мария постаралась уложиться в несколько минут. Закончив говорить и отерев щеку ладонью, королевна неторопливо поднялась с колен, заставив одним властным взглядом застыть на месье бросившегося ей помогать дьячка.


Величественно, склонив голову перед ракой, простояла она некоторое время в торжественно одиночестве, после чего повернулась и пошла прочь от раки.


Было ли то, что случилось потом случайностью или нечто другое, но, по единодушному мнению всех присутствующих произошло настоящее чудо.


С самого утра небо над Москвой было затянуто плотными серыми тучами и вдруг, сквозь них пробился яркий луч света. Проникнув через узкое окно внутрь храма, он устремился навстречу идущей Марии, которая застыла от изумления.


Казалось, что луч света окутал и поглотил королевну в своих золотистых объятьях. Столь необычное зрелище продлилось некоторое время, после чего луч пропал, и все вернулось на круги своя.


Воодушевленная этим своеобразным знаком небес, Мария пешком двинулась к Лобному месту, где принялась раздавать людям милостыню. Один за другим падали на землю кошельки, которые со вздохом доставал из корзины дьяк Олсуфьев замещавший внезапно заболевшего Курицына. Каждый раз его вздох становился все громче и жалостней, но королевна не обращала на них никакого внимания. Увлеченная раздачей милости она щедрой рукой раздавала заранее приготовленные по её приказу деньги.


Стоя на приступке возле Лобного места, её высокая фигура была хорошо видна на фоне окружавших её людей. Многие люди, что находились на площади, залезли на столы и лавки, с интересом наблюдая за тем как, государыня раздает милостыню, и торговцы не гнали их прочь. Прекрасно понимая, что другой такой возможности у людей не будет.


Стоявшие по бокам от шотландки стрельцы внимательно следили за тем, чтобы больше одного человека к ней не подходило. А тех, что пытался нарушить этот порядок, они решительно отсаживали прочь.


Стражники хорошо знали свое дело и большой толчеи, возле королевны не было. Мария уже основательно опустошила подарочную корзину, когда стоявшие рядом с ней Олсуфьев и Плетнев стали подавать правительнице знаки, призывающие заканчивать раздачу денег, но государыня не обращала на них никакого внимания. Отлично понимая, что другой выход ей может долго не представиться, она спешила делать добрые дела, не смотря на усталость во всем теле и ломоту в пояснице.


По приказу государыни специально взятый ею думный приказчик Матренин принимал у людей челобитные. Их было так много, что они не умещались у него в руках и постоянно падали. Увидев это, королевна приказала Олсуфьеву отдать приказчику опустевшую корзину.


- Сколько кошельков осталось? Два, прекрасно. Бери их в руки, а корзину отдай Матренину, а то у него уже рук не хватает, челобитные держать - государыня повернулась к приказчику и предупредила, - смотри, хоть одну потеряешь, шкуру спущу.


Матренин хорошо знал, что телесные наказания это только угроза, за все время пребывания в Кремле, Мария никого кто провинился, не направила на конюшню для порки кнутом, что для государя было привычным делом. Однако лишний вызывать гнев у правительницы, помазанницы божьей, приказчику не хотелось. Шкуру не спустит, но может устроить такую обструкцию, что сам в петлю от безысходности полезешь.


Мария уже наполовину опустошила предпоследний кошелек, когда случилось то, что повергло собравшихся на площади людей в сильнейший шок. Ибо один из них поднял руку на государыню Марию Яковлевну.


Протягивая одетой в лохмотья женщине серебряную полушку, шотландка услышала какой-то свист, напоминающее что-то давно забытое, но додумать мысль не успела. Последовал сильный удар в голову и, вскрикнув от острой боли, королевна рухнула лицом вниз, прямо под ноги просящей милостыню женщины. Так и не поданная монета выскользнула из ослабевших пальцев королевны, а из пробитой арбалетной стрелой ерихонки выползла струйка алой крови и нехотя закапала на камни окружавшие приступок Лобного места.


- Убили!!! Убили!!! Матушку убили!!! – истошным голосом завопила нищенка, ошалевшая от увиденной картины. Её крики моментально всколыхнули всю площадь, приводя в движение находившихся на ней людей. Одни пытались притиснуться поближе к месту трагедии, а другие спешили покинуть прочь ставшую местом убийства площадь.


Стоявшие рядом с Марией стрельцы, были хорошо вышколены и обучены. Едва государыня упала, как несколько человек бросились к ней, а остальные, без всякой команды, стали теснить толпу, грозно потрясая своими бердышами.


Что касается Плетнева, то проморгавший покушение на государыню сотник, принялся яростно вертеть, головой стараясь понять, откуда прилетела эта роковая стрела.


Долго выискивать злодея ему не пришлось. Возле торговых рядов началась ожесточенная толчея и, ухватив подобно гончей собаке след, Плетнев рванул туда.


Сотник не ошибся с выбором направления. Именно со стороны торговых рядов и был сделан роковой выстрел в сторону королевны. Забравшись на торговый стол для того, чтобы лучше видеть государыню, он вытащил из мешка оружие и произвел свой роковой выстрел.


Знал ли он о «соляном панцире», что был надет на государыню или нет, трудно сказать. Однако свой выстрел он направил ей в голову, уловив тот момент когда, взяв деньги из кошелька, она стала смотреть, сколько дать просящей милостыню женщине.


Покушавшийся на государыню злодей был молод, силен и проворен. Едва увидев, что она упала, а вокруг неё начался ор и переполох, он соскочил со стола, и грозно потрясая оружием, бросился прочь.


Злодей выбрал очень удачное место для покушения. От торговых рядов до ближайшего переулка, где можно было скрыться и затеряться от погони, было, что называется рукой подать. К тому же, торговый стол на который он забрался, окружали одни женщины, напугать которых одним видом оружия было плевое дело, однако не все вышло, так как злодей на то рассчитывал, равно как и те люди, что его наняли.


Ослепленный ненавистью к королевне, он не учел, что простой московский люд её любит и вместо страха, в людских сердцах может вспыхнуть к нему ненависть. Кроме этого, злодей не взял в расчет тот факт, что окружали его русские женщины. Именно они и помешали ему скрыться с места его преступления.


Без всякой команды, с громкими криками: - Держи! Держи злодея! – они принялись его преследовать, а не разбегаться в страхе. Когда злодею оставалось пробежать с десяток шагов и покинуть площадь, в его голову угодила тяжелая деревянная скалка, брошенная одной из преследовавших его женщин.


Учитывая спешку, место, откуда был произведен бросок и точность попадания брошенного предмета, можно смело говорить, что совершить подобное было под силу не каждому мужчине, обладавшему военными навыками.


Столь неожиданный удар сбил злодея с ног. Он упал, повредил колено и не смог быстро подняться, чтобы продолжить свой бег. Промедление оказалось для злодея роковым. Толпа набежавших женщин буквально забила его, ведрами, коромыслом и табуретками, что стояли на столе для продажи. Русские мастера всегда делали предметы домашнего обихода крепкими, прочными и долговечными. Не подкачали местные умельцы и на этот раз. Когда стрельцы вместе с Плетневым добрались до злодея, было уже поздно. Забитый, затоптанный и истерзанный, он уже отдал богу душу, навсегда унеся в могилу многие тайны.


Едва убедившись, что это тот самый злодей, что покушался на государыню и что он мертв, Плетнев от души чертыхнулся, а затем приказал стрельцам тащить тело злодея в Кремль.


Туда же, на наскоро расстеленном плаще, стражники понесли и Марию. Руки государыни безжизненно свисали с края плаща и колыхались в такт шагам несших её стражников. Лицо было все свезено от удара о камни, глаза были закрыты, а из-под наглухо застегнутой шапки, продолжала сочиться кровь. Она падала на плащ, с плаща на камни и весь путь по которому стражники несли Марию в Кремль, был хорошо виден каждому.


Под истошные крики толпы: Убили!!! Убили!!! – а также: - Лекаря!! Лекаря, государыни!!! – тело рыжеволосой шотландки унесли за стены Кремля, который наглухо захлопнул свои ворота, прочно отгородившись от остального мира.


Все кто присутствовал в этот день на площади, находились в глубочайшем унынии и скорби, которую не мог исправить даже тот факт, что нечестивец поднявший руку на государыню убит.


Каково же была их радость и удивление, когда стало известно, что государыня Мария Яковлевна жива. Весь московский люд, узнав об этом, дружно приписал её чудесное спасение Василию Блаженному, память и могилу которого она почтила. Народная молва намертво связала правительницу и святого, и переубедить людей в обратном было невозможно.


Даже, если бы стало известно, что под шапкой ерихонкой у государыни находился стальной шлем, в точности повторявший контуры шапки, люди бы продолжали твердить о чуде, так как истово в него поверили и ни за какие коврижки не стали бы от своего мнения.


Совершивший покушение на Марию стрелок, хорошо знал свое дело. Выпущенный им арбалетный болт пробил все-таки стальную защиту и своим острием ранил правительницу в темя. Отсюда было и потеря сознания и обильное кровотечение и раны.


К счастью, острие потеряло свою убойную силу, и только рассекла кожный апоневроз головы шотландки. Когда спешно вызванный к Марии доктор Клоссиус, видевший за свою жизнь множество всевозможных боевых ранений, осмотрел её рану, он сразу заявил, что рана не опасна.


- Потеря крови пойдет только на пользу государыни. У неё очень и очень здоровый организм и потерянная кровь не угрожает её здоровью – уверено заявил лекарь. Точно также к числу не смертельных ран он отнес разбитый нос и губы правительницы.


- Главное целы глаза и зубы, а остальное ерунда. Как любят говорить у вас, до свадьбы заживет.


Куда большую тревогу у Клоссиуса вызывало состояние плода государыни. Падение Марии с высоты собственного роста ничего хорошего для её ребенка не сулило и опасения доктора полностью подтвердились. К вечеру у Марии начались преждевременные схватки, и она потеряла ребенка.


Рассвет ещё не начался, когда в Кремль приехал царь. Этот день для Ивана Грозного был полностью окрашен в черный цвет. С утра у государя сильно разболелись колени, и он криком кричал от боли, не в силах сделать ни шага. Только благодаря усилиям доктора Бромлея боли удалось унять и царь даже начал ходить.


Затем пришла траурная весть из Ливонии, где под стенами одной из местных крепостей погиб Малюта Скуратов. По неизвестной причине он лично возглавил штурм ливонской твердыни и погиб, от шальной пули ворвавшись в крепость через пролом в стене.


Крепость была взята, находившийся внутри неё шведский гарнизон был пленен и воевода Иван Глинский спрашивал царя, как следует распорядиться их судьбой. Одновременно с этим, тело царского любимца вместе с траурным эскортом было отправлено в Москву.


Недолго думая, охваченный горем царь приказал Глинскому казнить не только весь взятый в плен гарнизон крепости, но и всех её жителей, включая женщин и девушек. Оставив в живых только детей не старше десяти лет.


- Мое око государево, мой пес верный Малюта на тот свет отправился, а они жить будут!? – возмутился самодержец. - Не бывать этому! Приказываю всех казнить, на усмотрение воеводы Глинского, а коменданта крепости и всех его офицеров отправить в Москву, для достойного над ними суда. Моего верного слугу, приказываю похоронить в Иосифо-Волоколамском монастыре, куда отправить поминальный вклад в размере 150 рублей.


Решив все необходимые вопросы, связанные со смертью Малюты, царь принялся скорбеть, но не успел он проскорбеть и трех часов, как прискакал гонец из Москвы о том, что на государыню совершено покушение. Что она тяжелораненая и неизвестно не отдаст ли богу душу до наступления утра, а дерзнувшего поднявшего на неё руку злоумышленника ищут.


После этого известия новый приступ ярости охватил государя. Вскочив на ноги и изрыгая проклятья на головы Плетнева и Клешнина, он приказал собирать отряд для поездки в Москву.


Государь только-только покинул слободу, как ему навстречу попался новый гонец, сообщивший царю несколько иную картину. Клешнин сообщал, что, слава богу, государыня жива, хотя и ранена. Доктор Клоссиус делает все возможное, но за жизнь ребенка не ручается. Выпустивший в государыню стрелу злодей схвачен, но разгневанный народ убил его на площади. Ведется выяснение личности злодея.


Несмотря на ободряющие вести, царь приказал продолжить путь, дабы лично убедиться, что с Марией все в порядке и начать следствие по факту попытки её убийства.


Государь уже был на подъезде к Москве, когда третий гонец, сообщил ему, что у государыни выкидыш и доктора борются за её жизнь. Взбудораженный этими словами, царь буквально на крыльях доскакал до Кремля, сошел с лошади и насколько быстро ему позволяли больные колени прошел в покои своей жены.


Увидев взъерошенного, усталого, серого от дорожной пыли, государыня, несмотря на свое состояние попыталась встать, а когда ей это не удалось, залилась горькими слезами. Громким голосом, удалив всех посторонних за исключением доктора Клоссиуса и Марфы Собакиной, государь принялся утешать Марию. И то, как он это делал, и какие слова говорила ему в ответ королевна, наглядно говорили, что у столь разных по своим характерам и судьбам людей, были друг к другу теплые чувства.


Дав государю и государыни, возможность поддержать друг друга в трудную минуту, оба доктора, Клоссиус и Бромлей попросили царя оставить жену, нуждавшуюся в покое и отдыхе. Грозный повиновался уговорам врачей, но прежде, чем муж покинул её, Мария взяла с него слово, что он не станет наказывать Плетнева и Клешнина.


- Они запрещали мне ехать на площадь, но я не стала их слушать. Это я во всем виновата. Не казни их дорогой – просила она царя и тот, обещал ей не делать этого, хотя ему трудно было это сделать. Злость государя усиливал тот факт, когда он узнал, что умерший ребенок был мальчиком.


- Убийство моего сына Василия я никому не прощу! Никому! – гневно кричал он в лицо Клешнину, который стоял перед ним ни живым, ни мертвым. - От гнева моего, тебя государыня уберегла. Я ей слово дал за случившееся с тебя не спрашивать и быть по сему. Но я с тебя шкуру спущу и в кипятке сварю, если ты мне не найдешь, кто это подлое дело замыслил и оплатил. Арбалет штука дорогая и стоит в разы дороже, чем наш самострел – пригрозил он Клешнину и тот принялся рыть землю.


Очень быстро ярыжки и приказчики установили, что убитый злодей был слугой боярина Ощура Вельяминова. Имя злодея было Игнатий Злоба, и был он литвином, взятым в плен во время похода на Полоцк и попавшего в дом Вельяминова, как хорошо знаток лошадей и каретный мастер.


Взятые в жесткий оборот Клешниным слуги боярина показали, что пользуясь расположением хозяина, литвин часто отлучался из дома за различными покупками. Последний раз пришел с мешком, в котором и пронес на площадь арбалет.


В доме со слугами ни с кем близко не общался, держал себя высокомерно и вызывающе, заискивал только перед боярином Ощурой и его женой. В ходе следствия также выяснилось, что один из слуг, однажды видел литвина вместе с окольничим Дмитрием Кобылкиным, которые тихо разговаривали, постоянно оглядываясь по сторонам.


Окольничего тотчас задержали и подвергли жестокому допросу. Не выдержав пыток, Кобылкин признался, что состоял в заговоре против государыни по поручению близкого родственника покойной жены Грозного Марии Темрюковны. Он якобы был недоволен быстрой женитьбой царя на шотландке и приказал её устранить.


Опытный в делах сыска дьяк Клешнин видел, что Кобылкин говорит не всю правду. Скрывает тайных подельников и наговаривает на кабардинского князя, прекрасно зная, что тот погиб два месяца назад в Ливонии. Он решил продолжить допрос и тут, случилась осечка. Во время допроса Кобылкин внезапно умер, так и не ответив на все вопросы следствия. Разгневанный царь обрушил весь свой гнев на Вельяминова, сослав его как пособника смерти его сына со всем семейством в Каргополь.







***






Хорошо и красив был городок Козлов расположенный в западной части Крымского полуострова, как раз в том месте, где кончались горы Таврии и начинались её тянущиеся до самого Перекопа степи. Вытянувшись вдоль мелководной бухты, он по праву считался западными морскими воротами Крымского ханства. Много кораблей с различными товарами приходило в Козлов, чтобы потом разойтись по всему пространству Крымскому ханству, начиная от Ин-кермен на юго-западе и до Болы-сарай на северо-востоке.


Была ещё одна особенность, что отличала Гезлев, так называли его татары, от Ак-Мечети, другой морской гавани на западе Крымского ханства. В Козлове было много питьевых колодцев вода, в которых выгодно отличалась от солоноватой воды в Ак-Мечети. Эта причина и сыграла главную роль, когда атаманы Байда и Кольцо решали, куда направить свои челны к берегам Крыма.


- До Ак-Мечети ближе, спору нет, да только вода там отвратная, если в осаду сядем – трудно будет. Животы она окаянная подвести может, да и провианта может там не быть в нужном количестве. Из-за этого, люди могут сидения и не выдержать, - доказывал Байда атаману ватажников. - В Козлове все иначе. Он хоть и вдвое дальше, но воды в нем вдоволь и склады всегда припасами забиты. Торговля она всегда торговля.


- Значит, решено, идем на Козлов, - согласился с ним Кольцо, - близко не всегда значит хорошо.


Разговор проходил в турецкой крепости Озю-кале, что контролировала выход из устья Днепра. Сама крепостица была небольшой и больше всего предназначалась для обозначения турецкого присутствия в этих землях и контроля торговых путей в устье Днепра.


Застигнутая врасплох появлением казачьего флота, она не сумела оказать никакого сопротивления, и была взята вольными людьми приступом. Вместе со всеми кораблями, что находились в этот момент в гавани.


Большая часть турецкого гарнизона, что составлял почти сто человек, мужественно заперся в мечети, намериваясь принять мученическую смерть. По крайней мере, так объявил его командир Ислам-бек, и у Байды сильно чесались руки помочь новоявленным праведникам попасть в райские сады, однако Кольцо удержал его от этого шага.


- На кой черт они нам сдались? – спрашивал он Байду. - Сидят они себе в мечети, и пускай там сидят. Может от жары там сами передохнут, пока мы тут припасы в челны грузим.


- Не могу так. Знаешь, сколько крови они нам попили – эти басурмане обрезанные? Знаешь, сколько наших людей у них на галерах веслом машет!? Не могу!


- Да пойми ты, нам сейчас каждый человек важен для схватки с крымским ханом. Будет охота их на тот свет отправить, сделаешь это на обратном пути, а сейчас не время. Людей только зря потеряем, ради только того, чтобы душу потешить.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги