Мария - королева Московии 2

- Разве я говорила тебе, отдай Ливонию? Нет, я говорила, уступи её в обмен на другие земли польской короны. Заключи с Польшей мир и тем самым страви поляков со шведами. Сделай передышку, сохрани свои силы, как это делают сейчас поляки и когда оба твоих противника обескровят себя взаимной борьбой, ударь по ним и возьми то, что захочешь.

Охваченный возбуждением от спора с королевной, Иван Грозный не сразу уловил главный посыл её слов и собирался твердить, что оставление Ливонии невозможно, но затем резко замолчал и стал думать.

Не зная полностью положения дел в Московском государстве, шотландка попала в самую болезненную проблему русского царя. Экономика и армия устала от затяжных боевых действий в Ливонии, стране требовалась передышка, и предложения королевны представляли царю определенное пространство для маневра действий.

Не желая признавать правоту сказанных Марией слов, государь насупился, но спорить не стал.

- Своими речами ты искушаешь меня женщина, и я не хочу больше ничего слышать от тебя о Ливонии. Ясно?

- Ясно, государь мой. Но обвиняя меня в искушении, ты несправедлив ко мне, муж мой. Разве те, кто говорил с тобой о польском троне, не искушали тебя откровенно туманной мечтой? Разве не смущали они твою душу клятвенными заверениями, что католики обязательно согласятся признать над собой власть православного царя? Хотя все говорило об обратном, так как вопрос веры непреодолим – вопрошала королевна царя.

- К чему все это!? Зачем ты сыпешь, соль на мои незажившие раны? – вновь вспыхнул Грозный.

- Я только напоминаю, что эти люди, что в долгу перед тобой, мой государь и обязаны, так или иначе отработать взятые у тебя деньги – многозначительно пояснила государю шотландка.

- Опять ты о своем! Покинь меня. Мне нужно отдохнуть и собраться с мыслями – раздраженно молвил царь.

- Слушаюсь, государь, но прошу, разреши мне остаться возле тебя на время – смиренно попросила Мария, на что государь собрался ответить отказом, но в последний момент передумал. Вливание сил сыграло свою решающую роль.

Издавна, в народе говорится, что ночная кукушка всегда перекукует дневную кукушку. Не стал исключением и этот случай. Мария осталась у грозного царя и методично продолжала куковать о Ливонии. Вначале, как и следовало ожидать, государь и слышать ничего не хотел, но постепенно он приходил к мысли, что в словах Марии, есть определенный смысл.

Решающее слово в этом непростом и бурном споре сказало письмо, которое пришло в Москву из далекого Парижа от родственника королевны герцога де Гиза. Кроме столичных и семейных новостей, герцог писал, что о серьезных проблемах со здоровьем у французского короля Шарля. Они проявлялись в частых припадках судорог и медики не ручались, что он проживет больше двух лет.

Сообщение о слабом здоровье французского монарха было своеобразным отзвуком страстей, которые томили душу герцога де Гиза. Чье высокое происхождение, также как и происхождение короля, Навары позволяло претендовать ему на французскую корону. И если шансы гугенота Генриха были в этом деле минимальны, то права герцога де Гиза подтвердил своей тайной буллой Папа римский.

- А кто займет французский престол в случае смерти короля? – задал логичный вопрос государь, когда королевна сообщила ему полученные ею новости.

-Так как у Карла нет детей, то королем станет либо Генрих, либо его младший брат Франсуа.

- Значит, польский престол снова будет свободным? – радость от возможности исправить и переиграть совершенные ранее ошибки охватила Ивана Грозного. Уж слишком много личного у него было связано с Польшей, начиная от сватовства к польской королевне Анне Ягеллонке и кончая попыткой стать польским королем. Он весь засиял от замаячившей надежды, но шотландка безжалостно развеяла, всего одной лишь едкой фразой.

- Хочешь вновь наступить на, те же грабли? – смиренно поинтересовалась королевна, попутно щегольнув перед мужем знанием русских поговорок, чем сильно его изумила. Ибо сказала столь к месту, самым невинным голосом, без всякого укора и грозный царь сразу весь сник и опал и не стал кричать на шотландку, как сделал бы это, не задумываясь прежде.

- Больно надо, - огрызнулся государь, и разом обрубая все возможности своего участия в споре за польский престол, сварливо спросил Марию: - письмо написала?

- Конечно, государь, - откликнулась шотландка и ловким движением вытащила из рукава лист бумаги, исписанные аккуратным почерком, дьяка Пескова. Только он один из посторонних людей был посвящен в тайный замысел, который Мария Яковлевна предложила Ивану Грозному и тот, после непродолжительного колебания согласился.

Суть его заключалась в том, что разговор о возможности заключения мира с Польшей должна была начать не царь, а королевна, благо для этого были все предпосылки. Ведь именно она официально была правительницей Московии, а не Иван Грозный.

Сколько стоило королевне трудов и усилий, чтобы подвигнуть царя на этот шаг одному богу известно, но начало было положение. Здраво рассудив, что предложение к заключению мира – это только попытка, которая может, не удастся, государь дал свое согласие на этот шаг, в тайне надеясь, что в этом деле Марию постигнет неудача.

Специальный гонец правительницы, отправился в Варшаву, где передал королю Генриху предложение о заключение мира между польским королевством и Московским царством.

Особую пикантность этого процесса составляло то, что процесс установления мир между двумя славянским державами находился в руках знатных инородцев. Одного чистокровного француза и одной французской полукровки, воспитанной в чисто французском духе.

Предложение о подписании мира с русскими нашло отклик, как среди поляков, так и у самого короля Генриха. Во-первых, это повышало его статус, во-вторых, гораздо лучше царствовать в замиренном государстве, чем воюющей сразу с двумя сильными соседями державе. Самое главное, на каких условиях русские предложат королю заключить с ними мир.

Когда гонец доставил в Москву ответное послание Генриха Марии, дальнейший шаг королевны удивил всех. Едва прочитав письмо короля, правительница приказала боярину Федору Шелканову немедленно отбыть в Варшаву, что и было исполнено на следующий день.

Столь непривычная быстрота в начале переговоров вызвала бурную реакцию среди поляков и расколола Сейм на два лагеря. Одни видели в действиях русских слабость и объясняли их различными причинами, начиная от тяжелой болезни русского царя, до внутреннего конфликта между царем и его наследником царевичем Иваном. Другие, видели в действиях Москвы какую-то хитрость и призывали не доверять посланцу русской правителя ни на грош.

Все, включая короля, с большим нетерпением ждали приезда посольства боярина Федора Шелканова, а точнее, хотели узнать содержание полученного им от государыни предписания по переговорам.

Желая поддержать интригу на должном уровне, Шелканов не торопился вершить дела. Вдумчиво и обстоятельно он стал выяснять, кто будет вести переговоры, и очень обрадовался, когда главой комиссии, король назначил не поляка, а одного из своих свитских приближенных графа де Монтегю. По требованию Сейма в качестве представителя наблюдателя в комиссию был включен пан Понсевич, но он имел только совещательный голос при принятии окончательного решения.

Пан Понсевич надеялся, что Шелканов сразу выложит на стол переговоров свои карты, но зловредный боярин не торопился этого делать. Вопреки ожиданиям пана сенатора московит завел разговор о размене пленными, а также об уважении к титулам правительницы его пославшей. Боярин требовал, чтобы Мария именовалась королевой Шотландии и Англии, вдовствующей королевой Франции и государыней Московского царства и всех русских земель.

Желая сразу принизить статус правителя приславшего в Варшаву посольство, поляки отказывались признавать за Марией титул английской королевы и государыни всех русских земель, но по приказу графа де Монтегю, это препятствие было быстро устранено. Вставить шпильку своим конкурентам островитянам, для истинного француза каким являлся мсье де Монтегю, было делом чести, а что касается титула государя всех русских земель, то для графа это было пустым звуком. Тем более, что поляки признавали этот титул за Иваном Грозным, а королевна находилась с ним в официальном браке.

Уловив благоприятный посыл со стороны короля, Шелканов с удвоенной силой стал наседать на польскую сторону с предложением обмена пленных и в первую очередь дворян, по принципу всех на всех.

Когда господин де Монтегю узнал, какое количество польских дворян находится в русском плену, а русских в польском, он посчитал подобный обмен весьма выгодным для польской стороны. С ним был полностью согласен и сам король, когда граф довел до него предложение правительницы Московии.

- Вам, что не нужны ваши дворяне? – с удивлением спросил король пана Понсевича, когда тот стал говорить ему, что не следует торопиться в вопросе о пленных. - Не знаю как у вас в Польше, но у меня на родине король всегда в первую очередь заботиться о своих дворянах попавших в руки врагов.

Понсевич как мог, выкрутился из столь щекотливого положения, но уже на следующий день, по столице поползли разговоры, что Понсевич тормозит возвращения домой взятых в плен шляхтичей. К дому сенатора незамедлительно отправились представители семей тех, кто томился в русских тюрьмах и с ними у пана Понсевича произошел крайне неприятный разговор.

Не желая слушать голоса назойливых визитеров, сенатор приказал слугам гнать их из его дома палками. В ответ, просители закидали его дом камнями и повредили несколько окон. Разгневанный пан разрешил слугам в случае повторения открыть огонь из ружей, что вызвало новые недовольства и только вмешательство короля, объявившего, что соглашение по пленным будет подписано, положило конец этому противостоянию.

Во всем случившемся, Понсевич винил графа до Монтегю, который, по его мнению, сознательно допустил утечку информации, хотя на самом деле, француз не был причастен к этому ни сном, ни духом. Так как за всем случившимся стоял боярин Шелканов, напомнивший кое-кому из поляков об их долгах перед русским царем.

Следующим вопросом, стал обмен простых пленных и тут пан Понсевич встал насмерть, так как в этом деле, у поляков был определенный перевес. Польская гордость и интерес призывали к тому, чтобы противник как-то компенсировал этот перекос, но боярин Шелканов категорически отказался обсуждать эту возможность. Любезный и покладистый, он заявил, что не будет вести дальнейших переговоров, пока польская сторона не согласиться обменять простых пленных также по принципу всех на всех.

Категоричность, а также намек на то, что правительница готова сделать большие территориальные уступки Польше по Ливонии, сделали свое дело. Король вновь вызвал к себе Понсевича и вкрадчиво спросил, за чей счет идет содержание пленных.

Когда сенатор был вынужден признать, что содержание пленных идет за счет королевской казны, Генрих заявил, что не намерен нести расходы по содержанию пленных, раз появилась возможность с ними расстаться.

- Если, вам господин Понсевич вопрос с пленными так важен, что вы не хотите идти на разумный компромисс, то возьмите на себя расходы по содержанию русских солдат – предложил король сенатору.

- Это, невозможно, ваше величество. Сейм никогда не пойдет на это, так как содержание пленных – прерогатива короля.

- Короля? – тотчас уточнил Генрих.

- Да, короля и никого другого, ваше величество.

- И ничего нельзя с этим сделать? – невинно уточнил монарх.

- Ничего – подтвердил Понсевич и тут же получил мощный удар.

- Раз, содержание пленных сугубо королевская прерогатива, то я своей властью приказываю совершить обмен пленных.

- Это невозможно, ваше величество! – воскликнул сенатор. - Сейм не одобрит эти действия.

- Очень даже возможно, ибо такова моя королевская воля – отчеканил король и прекратил аудиенцию.

Говоря о том, что правительница Московии готова совершить серьезные территориальные уступки, Федор Шелканов ничуть не кривил душой. Поляки даже и не предполагали насколько серьезными они будут. Правительница Московии была готова заключить мир с королем Генрихом на следующих условиях. Московское царство в лице государыни Марии, было готово отказаться от претензий на земли Курляндии, Семгалии, Лифляндии и Эстляндии за исключением занятых русскими войсками городов Полоцка, Юрьева (Дерпт) и Нарвы с прилегающими к ним волостями.

По словам боярина, они являлись исконными русскими землями и по праву принадлежали Московскому царству. Также, в качестве компенсации за отказ от Ливонии, государыня Мария вернуть Русскому царству, город Переяславль и Киев с прилегающими к ним землями, которые были захвачены литовскими князьями и в последствие перешли во владения польской короны.

Сказать, что предложение вызвало негодование у поляков, значит не сказать ничего. Как и следовало ожидать, подобное предложение вызвало бурю негодования у поляков и полное непонимание со стороны графа де Монтегю и короля Генриха.

- Находятся ли Полоцк, Юрьев и Нарва в руках русских или там стоят польские войска? – спросил король пана Понсевича, когда тот буквально ворвался к нему, для обсуждения хода переговоров с посланцем русской королевны.

- Да, они заняты русскими, но это совершенно не означает, что Польша готова отказаться от этих городов. Это земли польской короны и мы готовы биться за них до последней капли крови – высокопарно заявил сенатор, гордо вскинув голову.

- Красиво сказано, - молви Генрих, когда ему перевели слова сенатора. - Есть ли у Польши войско и средства для того, чтобы мсье сенатора стали явью?

- Нет, - честно признался Понсевич, - но рано или поздно мы разгромим русских и вернем себе эти земли.

- Охотно верю и готов лично возглавить ваше войско. Когда Сейм подпишет указ о наборе войска?

- Ваше величество прекрасно знает, что Сейм не может этого сделать, из-за скудности государственного бюджета – выдавил из себя сенатор.

- Значит, в ближайшее время армии не будет или я что-то неправильно понимаю?

- Обычно польский король на содержание войск отдавал доходы со своих королевских владений – напомнил Понсевич, но Генрих пропустил его слова мимо ушей.

- Сколько крепостей в Ливонии, готовы оставить русские, в случае подписания нами этого договора? – спросил короля у де Монтегю.

- Семнадцать крепостей, ваше величество.

- Видите, господин сенатор, семнадцать крепостей перейдут в наши руки без единого выстрела, разве это не прекрасная экономия денежных средств и жизней моих любимых подданных?

- Отказываясь от Лифляндии и Эстляндии, русские хотят столкнуть нас лбами со шведами – возразил Понсевич.

- Разве мы сейчас воюем со Швецией?

- Нет, но шведы заявили о своих претензиях на земли Ливонии.

- Хочу напомнить вашему величеству, что шведы также претендуют на города Нарву и Юрьев и в первую очередь ударят именно по ним, а не пойдут в Лифляндию.

- Вот видите мсье сенатор, прежде чем воевать с Польшей, шведы ударят по русским. Тем более что между Швецией и Московией уже идет война или я немного ошибаюсь? – лукаво уточнил Генрих.

- Нет, ваше величество не ошибается. Русские и шведы действительно воюют друг с другом – был вынужден подтвердить Понсевич.

- Вот видите. Королева Мария предлагает нам раздел Ливонии, клянусь богом, на весьма и весьма выгодных для нас условиях. Разве у русских, а не у нас на данный момент нет армии? Разве они, а не мы потерпели серьезное военное поражение при моем предшественнике и были вынуждены заключить с русскими перемирие? Не понимаю, зачем зря гневить Судьбу и отказываться от того, что само идет к нам в руки без единого выстрела и всякого усилия с нашей стороны? Зачем отказываться от столь щедрого подарка и попытаться забрать эти земли силой? Это, что такие особенности польской государственной политики? Объясните мне, пожалуйста, мсье Понсевич.

- Предложение русских это хитрый и коварный ход. Это Троянский конь, который призван нанести ущерб польскому государству, ваше величество.

- По-моему, вы неудачно трактуете термин Троянского коня, мсье сенатор. Греки хитростью проникли в неприступную Трою и взяли её. Русские предлагают разумную сделку, которая обернется для королевства значительным приращением территорий. В чем тут скрытая угроза? Разве вам не нужны ливонские земли, чьи порты принесут польской казне горы золота? Не понимаю, совершенно не понимаю вас поляков! - в недоумение воскликнул Генрих.

- Возможно, ваше величество позабыло, но предлагая отдать нам Ливонию, русские требуют взамен Переяславль и Киев!

- Ну и что из этого? Во сколько раз превосходят земли Ливонии то, что просят отдать им русские?

- В четыре раз, ваше величество – сказал де Монтегю.

- Черт возьми, если бы мне предложили сделку, по итогам которой мое государство приобретало в два раза больше теряемой территории, я бы считал бы её более чем удачной!

- Не забывайте, ваше величество, что соглашаясь отдать русским Переяславль и Киев, вместе с ними вы отдаете земли, принадлежавшей польской шляхте – многозначительно предостерег сенатор, но у графа был готовый контраргумент.

- Насколько мне известно, большое количество земель, которые отойдут королеве Марии принадлежать православным подданным короны и они не пострадают от смены одного сюзерена на другого.

- Господин граф забывает, что там есть ещё и те, кто исповедует католическую веру. Они могут пострадать от рук схизматиков.

- Посол великой государыни, заверяет, что тем, кто останется в своих владениях, им будет предоставлена полная свобода вероисповедания и всякой кто посмеет оказать им притеснение, будет жестоко наказан. Государыня готова подписать соответствующий эдикт.

- И вы верите слову русского правителя!? – с негодованием воскликнул Понсевич, - лично я не верю ни единому его слову!

- Я верю, слову французской принцессы, вдовствующей королевы – с достоинством молвил де Монтегю.

- Ах, бросьте, она перестала быть принцессой согласившись раздвигать ноги перед русским царем! – презрительно бросил в пылу спора Понсевич, о чем потом очень сильно пожалел.

- Позвольте напомнить вам мсье, что я тоже французский принц и в моих жилах течет королевского рода Валуа. И если я согласился стать польским королем, я что, по-вашему, раздвигаю ноги перед Сеймом? – холодно осведомился Генрих у Понсевича и его металлический голос звучал в сто раз страшнее и ужаснее, чем, если бы он кричал во всю мощь своего горла.

- Простите, ваше величество, но вы меня не правильно поняли – начал оправдываться сенатор, но Генрих брезгливым движением руки прервал его.

- Господин де Монтегю, - властно произнес король, - правом данным мне богом и польским народом, я приказываю вам подписать мирный договор с королевой Марией на предложенных ею условиях. Они очень выгодны для польского королевства. Оно получает большое приращение территории при относительно малых потерях со своей стороны. Те из католиков, что останутся в своих владениях, получат мою королевскую защиту. Те кто не захотят перейти в подданство русской государыни получат новые земли в Лифляндии, Эстляндии и Семгалии. Такова моя королевская воля.

- Сейм никогда не утвердит этот договор! – гневно пискнул Понсевич и тут же сжался под властным взглядом Генриха.

- Тем хуже будет для Сейма. Пока я король Польши, его статьи будут непреложны к исполнению – пророкотал Генрих и, встав, величественно удалился, в сопровождении графа де Монтегю.

Стараясь доказать королю, что он ошибается, Понсевич принялся агитировать сенаторов Сейма против принятого королем Генрихом решения. Ему казалось, что поднять шляхту на очередное выступление против воли короля удастся легко и быстро, подобно тому как это было в предыдущие разы, времен правления короля Сигизмунда и тут он жестоко ошибся. В действие вступили те люди, которые брали деньги у русского царя и которых вежливые люди попросили нужным образом проголосовать за позицию короля Генриха и тем самым погасить свои долги.

Когда договор был представлен на утверждение парламента, разразился шумный скандал. Многие из сенаторов активно выступали против него во время обсуждения, но когда пришло время голосовать, пана Понсевича постиг жестокий удар в прямом и переносном смысле этого слова.

Когда секретарь комиссии стал зачитывать результат тайного голосования, Понсевич не поверил своим ушам. Оказалось, что с перевесом в четыре голоса Сейм утвердил результаты подписанного королем договор. Охваченный праведным гневом, сенатор потребовал пересчета бюллетеней, заподозрив секретаря в тайном сговоре в пользу короля. Дабы исключить подлог, Понсевич потребовал, чтобы пересчет голосов состоялся в его присутствии. Постоянно твердя: - они неправильно подсчитали, ваша честь, они допустили ошибку – Понсевич стоял рядом с секретарем и проверял каждую бумажку и чем больше он стоял, тем яснее ему становилось, что никакого подлого нет. Господин сенатор хорошо знал почерки сенаторов, благо много общался с ними посредством писем и записок.

Праведный гнев охватывал его, когда он узнавал руку тех, кто поддержал позицию короля, хотя клятвенно обещал Понсевичу голосовать против Генриха. Когда подсчет завершился и оглашенные ранее итоги голосования полностью подтвердились, у бедного сенатора от гнева затряслись руки и побелели губы. С громким криком: - Предатели! Предатели! – он захотел потребовать от главного сенатора публичного голосования, но от избытка чувств сенатор почувствовал себя плохо. Ноги его подкосились, и он рухнул прямо у ступеней трибуны, на которую он собирался подняться.

Срочно вызванные врачи с грустью констатировали, что у славного сына польской шляхты случился апоплексический удар. Понсевич полностью потерял речь, правая сторона была полностью парализована и ровно через сутки, пламенный сенатор отдал богу душу.

Был январь, когда подписанный Шелкановым договор от имени правительницы Московии с польским королем вступил в свою законную силу и русские стали очищать север Ливонии, а поляки южные рубежи своего королевства. К этому времени закончились и переговоры боярина Леонтий Шевргина со шведским полководцем Делагарди, по итогам, которых между Москвой и Стокгольмом было подписано перемирие сроком на три года.

***

Как бы далека не была холодная и заснеженная Московия от вечно Туманного Альбиона и как бы, не была занята английская королева своими насущными делами в виде войны с Испанией и борьбой с католической оппозицией, за судьбой бывшей шотландской королевы она очень внимательно следила.

Точнее сказать за ней следил тайные люди мистера Френсиса Уолсингема, и регулярно докладывали своему всемогущему шефу, а тот в свою очередь королеве.

Конечно, его доклады не были ежедневными на подобие тех, что касались внутренних дел и отношений с Мадридским двором, но королева прочно держала на контроле, столь неожиданно выпорхнувшую из-под её опеки шотландку.

Когда в Лондон пришли известия о том, что Мария принимала самое действенное участие в заключение мира между Московией и Польшей, они вызвали у Елизаветы сильнейшее недовольство. Английская королева получила довольно чувствительный укол своего самолюбия, от своей августейшей кузины, которую презрительно называла «глупой гусыней», способной лишь на то, чтобы удовлетворять различные мужские похоти.

- Она всегда была гладкой штучкой, на которую неизменно западал мужской … глаз. Ради этого она бежала из страны, оставив в ней своего собственного сына. Какая она мать, если променяла своего ребенка, на … глаза? – ерничала королева и двор с ближайшим окружением, охотно поддерживал мнение Её Величества о шотландской королеве.

Как говорится, в политике хороши все средства, даже столь грязные и откровенно пахнущие, однако поступавшие за последнее время из Московии новости, серьезно портили общую картину. Они безжалостно разрушали тот образ шотландской королевы, что Елизавета и сэр Уолсингем создавали всеми, доступными им способами.

В «гладкость» Марии Яковлевны можно было охотно поверить. Для этого было достаточно хотя бы раз в жизни увидеть её, что называется в «живую» или хотя бы, грамотно написанный её портрет.

Действительно, была в глазах королевны какая-то чертовщина, какая-то манка, которая заставляла мужчин обращать на неё внимание. Что было, то было, но никакая манка и прочие женские штучки, не помогли бы шотландке руководить большим числом мужчин и при этом делать это так, чтобы их действия приносили пользу государству.

Когда Елизавета услышала, что Мария стала правительницей Московии, рыжеволосая королева залилась веселым смехом.

- Видимо Господь лишил разума моего царственного брата Ивана, если он передал бразды правления государством в руки Марии. Представляя, как она там направит! – усмехалась Елизавета.

- По сведениям, которыми располагает моя служба, - многозначительно говорил Уолсингем, лишний раз, подчеркивая перед Елизаветой силу и значимость руководимой им разведки, - Господь не в полной мере лишил рассудка русского царя. Назначение Марии правительницей Московии – это не более чем хитрый политический ход, тайная игра, суть которой нам пока не совсем понятна. Но это по большому счету ничего не меняет. Хотя Мария и провозглашена правительницей, царь оставил возле неё своих верных людей. Они постоянно контролируют каждый её шаг. Каждое её действие и в случае несогласие с принятым ей решением доносят царю, который заставляет её отменить или изменить его. Одним словом, ваша августейшая кузина царствует, но не правит.

- Да, да, ни на что иное она, к сожалению не способна – неизменно говорила Елизавета, но вскоре, стали поступать сведения, которые говорили об ином.

Когда стало известно, что Мария занялась подготовкой похода народного ополчения на Крым, Елизавета откликнулась едкой цитатой, которую ей любезно нашел в анналах одного из римских авторов, Кристофер Марло, английского драматурга.

Оказывается, что когда парфянскому царю привезли отрубленную голову Марка Красса, тот сочувственно воскликнул, цитируя любимого им Еврипида: - И этот человек хотел быть кормчим, не познав прежде труда гребца на веслах!

Английская королева охотно приняла, этот пример, но веселье и смех её были бы куда меньшими, знай, она всю подоплеку событий, которые предшествовали образованию народного ополчения на Крым. Любовь, которую проявили москвичи к своей государыни в одночасье собрав нужную для похода сумму осталась за скобками доклада начальника тайной службы английской королевы.

В интерпретации Уолсингема, услышав многочисленные жалобы людей, Мария предложила им самим организовать свою собственную защиту и под это дело стала собирать с жителей столицы.

- Ах, да Мари! Ах да авантюристка! Собрать со своих подданных деньги на защиту от татар, смелое и дерзкое решение. Никогда не думала, что моя августейшая кузина пойдет на это! – восклицала королева и тут же ехидно уточняла. - Интересно, сколько денег прилипнет к её прекрасным ручкам, пока она будет снаряжать войско для похода? И как она будет объясняться с народом, когда этот поход закончиться ничем?

- Думаю, что большая часть денег пойдет в казну русского царя, чье финансовое положение оставляет желать лучшего, - незамедлительно отвечал ей Уолсингем. - А что касается объяснений, то у царя Ивана как у истинного восточного деспота всегда найдется человек, чьи нерасторопные действия привели к провалу похода.

- Да, действительно, у Ивана много таких людей – легко соглашалась Елизавета, вспоминая донесения английских шпионов о казнях, проведенных Грозным среди опричников.

Королева охотно приняла версию Уолсингема, ведь он говорил то, что она хотела услышать. Однако внутренний голос по-прежнему твердил ей, что пока Мария жива, она не полноправная английская королева и потому, она напомнила всесильному начальнику тайной службы о своем приказе, уничтожить строптивую претендентку.

- Все это хорошо, но я хотела бы знать, когда над моей августейшей кузиной будет совершен обряд? – так, для сохранения тайны своих намерений, королева и Уолсингем обозначали физическое устранение Стюарт.

- Крайне трудно найти священника, который бы согласился его провести, ваше величество. Толковые исполнители всегда были штучным товаром, - неторопливо начал Уолсингем, прекрасно зная, что его слова вызовут неудовольствие у королевы. - Но, слава, богу, мы смогли найти хорошего священника и вам нужно назвать время, которое как нельзя лучше подойдет для проведения обряда.

Начальник тайной полиции выжидающе смотрел на королеву, уверенный в том, что она, если и даст добро на убийство Марии то не сразу, но сильно ошибся. Ни один мускул не дрогнул на королевском лице, когда тонкие губы безжалостно произнесли приговор: - Чем скорее, тем лучше, милорд.

Когда по прошествию времени, Уолсингем доложил о провале проведения обряда, то королева уже не смеялась. Она, как и положено монарху, метала громы и молнии в адрес нерадивых исполнителей, однако делала это очень зло и едко, не опускаясь до уровня уличной торговки.

- Сколько стоил моей казне этот обряд, милорд?

- Сто десять гиней, моя королева – со скорбным лицом отвечал начальник тайной службы.

- Сто десять гиней! Так это целое состояние, милорд! На него можно купит небольшой английский город и ещё, что-то останется! – негодовала Елизавета. - И кто виноват в наших неудачах на этот раз? Позвольте, угадаю. Плохая подготовка агента, его трусость, а также непредвиденные обстоятельства, я угадала?

- Нет, моя королева. Причиной провала обряда стала тайная русская служба. В самый последний момент она, что-то заподозрила и заставила шотландку надеть панцирь и шлем. Он был скрыт шапкой и, пуская стрелу, агент был уверен, что бьет наверняка.

- У вас всегда есть нужные отговорки милорд. На чей счет прикажите списать сто десять гиней?

- Ваше величество, напрасно подозревает моих агентов в плохом исполнении порученного им дела. Смею напомнить, что из-за большого расстояния между Англией и Московией и отсутствия прочных связей, нам приходится действовать исключительно через третьи руки. Однако смею вас заверить, что операция была подготовлена очень хорошо. Исполнитель едва не убил шотландку, которая от удара стрелы упала и потеряла ребенка. Как доносят, наши осведомители, что в результате выкидыша королева сильно подорвала свое здоровье и детей у неё больше не будет – Уолсингем, вызывающе посмотрел на Елизавету, и та смутилась.

- То, что детей не будет это хорошо, но мне было бы гораздо спокойнее спать, зная, что она умерла.

- Подождите ваше величество, всему, свое время – стал успокаивать милорд.

- Хорошо, я подожду, благо, то время не может слишком долго не наступать. В противном случае, кто-то всегда бывает, виновен в нерасторопном исполнении приказов.

- Конечно, моя королева.

- Прекрасно милорд. Докладывайте мне об этом каждую неделю, - приказала Елизавета. – Что слышно о походе ополчения организованного Марией? Войско ещё не взбунтовалось?

- К сожалению, нет, моя королева, - сдержанно вздохнул Уолсингем. - Нанятые Марией вольные люди доплыли до Крыма и теперь борются с крымским ханом, который пообещал перебить их всех от малого до великого.

- Держите меня в курсе, милорд – холодно напомнила королева Уолсингема. Уже тогда, внутренний голос, шептал Елизавете, что не все так просто в отношении Марии. Что её охраняют высшие силы, но англичанка не хотела это слышать. Её покойный папенька король Генрих отлично доказал, что железная воля в союзе с железным топором, способны на очень многое, в условиях одного, большого острова.

Елизавета продолжала упрямо идти взятым ею курсом, но он не принес ей удачи. Собранное её противницей ополчение одерживало в Крыму одну победу за другой, а сама шотландка уже делала новые шаги на поприще государства, засунув свой нос в большую политику.

В это время в Европе, можно было по пальцам одной руки пересчитать представительниц женского пола, включая саму Елизавету, которые занимались этой тонкой и сложной игрой.

Когда Уолсингем доложил королеве, что Стюарт пытается влиять на политику русского царя, Елизавета возликовала и вознесла хвалу господу богу, что внушил Марии столь опасную мысль.

- Она сама себе роет могилу! – радостно воскликнула королева в предвкушении скорого крушения своей соперницы, - не будем мешать ей.

С каждой пройденной неделей, Елизавета с нетерпением ждала вестей из далекой Московии, но они не шли, а ползли, а когда приходили, то в них не было ничего из того, что желала услышать английская королева.

Когда же нужные новости все же пришли, то они принесли Елизавете сплошное разочарование. Вместо того, чтобы низвергнуть потерявшую мудрость и осторожность правительницу и заточить её в монастырь, русский царь прислушался к её советам.

С Польшей был заключен мир, на выгодных для поляков условиях, согласно которым им отошли почти все владения Ливонского ордена.

- Как это понимать, милорд?! – восклицала Елизавета, - не вы ли мне говорили, что Ливония яблоко раздора между Польшей, Московией, Швецией и Данией. Что они будут биться за неё, подобно псам, что грызутся смертным боем за мозговую кость и что теперь? Московия вышла из игры?

- По всей видимости, да, моя королева. Все указывает на то, что сражаясь на три фронта: с поляками, шведами и татарами, царь Иван надорвал свои силы и вынужден отступить. Что касается вашей августейшей кузины, то ей просто повезло. Она сказала царю именно то, что он хотел слышать и собирался делать.

- Не слишком ли часто ей везет!? Сначала в Вологде, потом в Москве и теперь в Александровской слободе. Нам это не нравиться, милорд.

- Мне тоже, моя королева. Мои люди не покладая рук работают над этим вопросом, и кажется, нашли неплохой выход.

- Снова за сто десять гиней наймем священника для обряда? Или на этот раз цены на услуги возросли, и он будет стоить все сто пятьдесят гиней!?

- Пытаться устранить правительницу, когда её жизнь тщательно охраняют, несусветная глупость, моя королева. К чему грудью бросаться на стену, когда можно поискать в ней калитку. Думаю, что на этот раз сумма не будет столь высокой, так как обряд будет исполнен руками самого мужа – доверительно, произнес Уолсингем.

- Ничего не понимаю, - призналась королева, - при таком успехе и обряд будет совершен руками мужа. Объясните подробнее.

- Охотно, ваше величество. По донесениям наших агентов, царь Иван уже в возрасте и его мужские силы угасают. Тогда как потребности вашей августейшей кузины растут – собеседник сделал многозначительную паузу, чем вызвал раздражение королевы, испытывающую такие же проблемы.

- Мария Стюарт занята созданием университета в Москве и ищет для него ученые кадры. Мы решили подвести к ней под видом секретаря молодого человека, чья задача стать её любовником или скомпрометировать правительницу в глазах царя. Грозный, как любой тиран очень ревнив и ему будет вполне достаточно даже не доказательств, а даже подозрений, но подозрений очень убедительных.

- Звучит неплохо, но зная, как вам фатально не везет в этом деле, я предпочла не ложить все яйца в одну коробку. Есть ли ещё, что-нибудь, что придумали ваши светлые головы против шотландки, на тот случай, если ваша «медовая ловушка» в очередной раз не сработает? – язвительно уточнила у Уолсингема королева. - Имеется ли у вас запасной вариант или это все?

- Конечно, имеется, ваше величество. Чтобы нейтрализовать любое посягательство на английскую корону вашей августейшей кузины, я осмелюсь предложить вам, довольно смелый и нестандартный ход.

- И в чем он заключается? Мне выйти замуж за сына Марии Стюарт Якова? – насмешливо бросила Елизавета, чем вызвала определенное замешательство у начальника тайной службы.

- Ваше величество, со свойственной вам прозорливостью угадала. Речь действительно пойдет о сыне Марии, Якове Стюарте, но вам необязательно выходить за него замуж, моя королева. Вполне достаточно будет объявить его вашим прямым наследником и только. По твердому убеждению наших лучших умов юрисдикции и права, этого вполне хватит для того, чтобы нейтрализовать всякое посягательство на верховную власть со стороны Стюарт. Ведь претендуя на английскую корону, шотландскую корону она вынуждена передать своему сыну. Вы же сможете одним решением соединить весь остров под одним скипетром, одной короной.

- Предложение, заманчиво, - задумчиво произнесла Елизавета, потрясенная открывшимся вариантом, - его нужно хорошенько обдумать и взвесить.

- Конечно, ваше величество. Великие решения не терпят суеты – поддакнул ей Уолсингем.

Вот такие страсти кипели на Туманном Альбионе, но в неменьшей степени кипели они на далеком от Острова Кавказе, в землях державы Сефевидов, в которой царствовал шах Мохаммад, откровенно слабый правитель, марионетка в руках кызылбашей, свергавших и возводивших шахов.

Именно откровенная слабость правителей державы Сефевидов и побуждала турок вторгаться в Закавказье и шаг за шагом прибирать владения соседей. Сначала они вытеснили персов из Армении, потом из Грузии, теперь настал черед каспийских земель Сефевидов.

После последнего большого похода султана Сулеймана в Европу, турки понесли большие потери, и для нового похода на Сефевидов султан был вынужден потребовать помощь у своего вассала крымского хана.

Начавшийся ранним летом совместный поход османов и татар на земли Закавказья начался очень удачно. Соединившись на берегах Куры в одно единое войско, турки с татарами и ногаями вторглись в провинцию Ширван, одну из лучших жемчужин государства Сефевидов. Богатые земледельческие угодья, дававшие обильные урожаи, производство шелка и дорогих тканей, а также важное положение на торговых путях с востока на запад, делало Ширван лакомой целью для жадных османов.

Властитель Ширвана Арас-хан был захвачен врасплох вторжением армии Осман-паши и его союзников. Он не успел быстро собрать войско и оказать сопротивление врагу. Эмир заперся за стенами Шемахи, столицы Ширвана, успев отправить к шаху Мохаммаду тревожного гонца с вестями о нашествии осман.

Три дня, которые Арас-хан провел в Шемахе, глядя на вражеское войско плотным кольцом охватившее город, подорвали его душевные силы и он решил сдаться на милость победителей. Хотя в городе находился большой запас провизии, а крепкие стены Шемахи позволили бы ему просидеть в осаде минимум месяц.

Судьба трусов всегда во все времена была откровенно незавидной. Не стала исключение и судьба Арас-хана. Вместе со своим сыном он был казнен по приказу Мехмед Гирея, в лагере победителей. Вначале, татары всячески поносили пленников, а затем, поставив на колени, отрубили им головы, хвастаясь силой и остротой своих клинков.

Добыча, которую старший сын Давлет Гирея и его воины добыли в этом походе, была огромна. Давно крымским воинам так щедро не улыбалась удача. На своих быстрых и резвых конях они проскакали весь Ширван и, не встречая серьезного сопротивления, грабя и избивая беззащитное население. Золото и серебро широкой рекой лились в их кошельки. Дорогие ткани и домашняя утварь не уставали падать в их курджумы и переметные сумы. Из взятых в плен молодых красавиц и мужчин выстраивались целые вереницы, которые тут же продавались купцам перекупщика, что следовали вслед за войском Осман-паши.

Местные вина и продукты, которые не росли в Крыму, были приятным дополнением для царевича Мехмеда и его воинов. Их жизнь была прекрасна, и они спешили успеть насладиться ею, ибо у воинов живущих одним разбоем, жизнь была откровенно короткой.

В одной из набегов по землям Ширвана, Мехмед Гирей напал на лагерь одного из местных эмиров Эреш-хана и захватил его, наголову разбив находящихся в нем воинов. В качестве боевого трофея, татарам досталась вся казна Эреш-хана, 50 красавиц наложниц и вся семья эмира, в страхе бежавшего от татарских копий и сабель.

Одержанный успех сильно вскружил голову Мехмед Гирею. Желая захватить ещё больше добычи и тем самым возвыситься над своим отцом, царевич покинул находившуюся в Шемахе армию Осман-паши, несмотря на энергичные протесты аги. Шпионы донесли командиру турок, что против него выступил наследник шаха Мохаммада Хамза-мирза, который был полной противоположностью своему безвольному отцу. Смелый и отважный воин, он пользовался любовью и уважением у солдат, готовых идти за ним в огонь и в воду.

Целью набега Мехмед Гирея стал город Джават, находившийся на юге провинции Ширвана. Взятые в плен воины Арас-хана в один голос уверяли царевича, что Джават беззащитен перед войском крымчаков и Мехмед Гирей был уверен, что сумеет быстро захватить его и вернуться к стенам Шемахи до прихода вражеского войска.

Пленные царевичу не соврали. Солдат в гарнизоне Джавата было очень мало. В основном это была городская стража, привыкшая обирать путников на въезде в город и разгонять безоружных людей на улицах города.

Появление татар у стен города было для жителей Джавата подобно дурному сну. Налетев из ниоткуда подобно смертоносному вихрю, они с легкостью ворвались в город и принялись грабить его, безжалостно и беспощадно расправляясь со всеми, кто посмел оказать им сопротивление.

На несчастье для жителей Джавата, одна из стрел выпущенная в сторону татар смертельно ранила наставника Мехмед Гирея, батыра Едигея. Узнав о его смерти, обозленный царевич, приказал предать город огню, что было с превеликой охотой исполнено его воинами.

Несчастный город запылал, но дымом и пламенем, что было хорошо видно, расплатился со своим погубителем. Черные столбы дыма привлекли внимание разведчиков Хамзы-мирзы, о чем они немедленно сообщили принцу. Чья армия уже переправилась через Куру и направлялась к стенам Шемахи.

Узнав о том, что противник находится у него почти под боком, Хамза-мирза посла на разведку своих лучших людей под командованием Мирзы Салмана. Скрытно приблизившись к стану татар и благополучно вернувшись обратно, разведчики доложили шахзаде, что противник так усердно предается пьянству и веселью, что даже не выставил часовых.

Обрадованный Хамза-мирза приказал своим вонам атаковать лагерь татар с двух сторон, благо этому способствовало его расположение. Первыми на татар обрушились воины Мирзы Салмана, которые добились оглушительного успеха. Они не только сумели скрытно подойти к стану врага, но также без помех ворваться в него и даже дойти до шатра самого Мехмед Гирея.

Предводитель крымских татар в это время предавался любовным утехам и не сумел оказать врагу никакого сопротивления. К чести Гиреев, он успел натянуть на себя штаны и легкий доспех, взять в руки саблю и вскочить на коня, но на этом все его боевые действия закончились. На полном скаку к шатру подскакал персидский воин Баба Халиф и одним ударом копья сбросил Мехмед Гирея с коня. От сильного удара о землю, царевич лишился возможности говорить и не смог назвать себя, когда Баба Халиф нагнулся, чтобы добить его. Удар перса был точен, и голова татарского царевича покинула его бренное тело.

Судьба часто дарует успех в одном месте, и скупиться в другом. Если воинам Мирзы Салмана несказанно повезло, то самому Хамзе-мирзе пришлось с боем вырывать победу над врагом. Его воины встретили ожесточенное сопротивление со стороны татар и долго не могли сломить его. Обе стороны яростно бились между собой не на жизнь, а на смерть и только удар татарам в спину отряда Мурзы Салмана, склонил чашу победы в сторону персов, но не полностью.

Около трех сотен татар смогли вырваться из лагеря, но Хамза-мирза не стал их преследовать. К чему еще раз скрещивать клинки с теми, кто делом доказал свое умение сражаться и свою готовность умереть, тогда как захваченной в лагере добыче, позавидовал бы сам турецкий султан.

К тому же, Хамза-мирза имел ещё одну тайную цель, которая по прошествию нескольких дней была блестяще претворена в жизнь. Шахзаде очень надеялся, что известие о разгроме татар вызовет страх среди воинов Осман-паши, но реальности превзошли все его ожидания.

Узнав от беглецов о гибели царевича Мехмеда, турецкий паша решил скрыть эту новость, чтобы не деморализовать собственных солдат. По его приказу, ради якобы одержанной победы турки принялись палить из пушек и радоваться, но через два дня правда в виде насаженной на пику головы Мехмеда вылезла наружу.

Обман сыграл жестокую шутку с Осман-пашой. Узнав, что их командир попытался скрыть правду о разгроме татар, его солдаты посчитали, что паша страшно боится воинов Хамзы-мирзы, и, посчитав дело проигранным, принялись массово дезертировать из рядов турецкого войска. За три дня, это явление приняло столь необратимый характер, что паша посчитал за лучшее покинуть Шемаху, а заодно и весь Ширван.

В письме султану он слезно просил прислать подкрепление взамен дезертировавших солдат. остро нуждаясь в легкой кавалерии, Осман-паша предложил спасшимся татарам остаться у него, но те отказались и двинулись домой.

Так как дорого в Крым через Перекоп была закрыта, они проникли на свою родину через Арабатскую стрелку, привезя своему народу, что наступательная мощь крымского ханства погибла на долгие годы.

***

Всю зиму московский государь и турецкий султан занимались тем, что обменивались друг с другом посланиями. И если властитель Блистательной Порты пенял русскому царю за захват Перекопа, то в ответ получал оправдательные письма. Говоря, что на Перекоп напали вольные люди, и царский воевода только занял бесхозную крепость. Что от действий русского войска не пострадал ни один подданный великого султана Мурада.

На гневные упреки султана относительно того, что вольные люди, напавшие на Перекоп, были наняты Москвой, государь отвечал, что люди, о которых идет речь, к взятию Перекопа не имеют никакого отношения. Что они напали на Козлов и Бахчисарай, исключительно в отместку татарам за их набег на Москву.

Когда же великий султан стал требовать ухода русских войск из Перекопа, царь отвечал, что готов обсудить этот вопрос, но только после того, как в Крыму будет наведен порядок и будет один крымский хан, а не несколько.

Одним словом Иван Василевич каждым своим письмом, каждым своим ответом словом, пытался оттянуть надвигающийся конфликт с оттоманской империей, но при этом делал все, чтобы встретить грозного противника во всеоружии.

Не дожидаясь наступления весны, по зимним дорогам, государь приказал отправить донцам два обоза с порохом, свинцом, деньгами и прочими нужными казакам товарами. Корниле Юрьеву и остальной казачьей старшине, государь слал свою милость и обещал, если казаки выступят против татар и турок и смогут одержать победу, то они будут пожалованы производством в пограничное царское войско, с сохранением своих обычаев и традиций.

Последний пункт царского указа был особо важен и дорог казакам, которые как черт за грешную душу держались за правило, что «с Дона, выдачи нет».

Одновременно с этим, царь заслал послов к ногаям, энергично уговаривая их пойти под царскую руку, суля защиту и денежные «подарки». Посулы белого царя и раздор, и шатание в стане крымских татар, раскололи ногаев на две половины. Одни были готовы хоть сейчас признать над собой власть московского царя, другие отвечали отказом, уповая на то, что воинское счастье переменчиво и все ещё может измениться.

- Великий турецкий султан обещает следующей весной прислать янычар, которые закроют степь от края и до края. Пусть царь Иван докажет свою силу и разгромит янычар султана. Тогда мы, может быть, подумаем, стоит ли взять его руку – хитро щуря свои узкие глаза, невозмутимо отвечали вожди и старейшины ногаев.

Будь у послов с собой мешки, доверху набитые серебряными монетами, скорей всего они смогли бы добиться нужного для себя ответа, но государь не пожелал вкладывать большое количество денег в сомнительное предприятие. На примере казанских татар, он хорошо знал, как охотно дети Азии берут деньги и как легко могут отказаться от данного слова, если кто-то другой заплатит им большую сумму или соблазнит большими выгодами.

Также по зимнему пути были отправлены припасы и подкрепление гарнизону в Перекопе. Экспедиция была смелая и откровенно рискованная. Караван мог легко затеряться среди бескрайних просторов Дикой степи, его могли легко перехватить ногаи и живущие по ту сторону Сиваша татары, но господь не оставил своей милостью русских. Караван под предводительством стрелецкого головы Мефодия Пронина и ватажника Ерофея Званцева благополучно дошли до Перекопа, к огромной радости, сидевших в нем воинов.

- А мы и не ждали вас раньше весны, - честно признавался Званцеву атаман Кольцо. - Припасов хватает, пороху тоже. Татары иной раз тревожат, так это нормально. На то он и татарин, чтобы русак не дремал, - шутил ватажник, радостно обнимая названного товарища.

- Что же нам, разворачивать коней с оглоблями, раз мы вам особенно не нужны? – спрашивал Званцев. - Это мы можем. Это нам запросто. Передадим тебе государево благословление, шубу с царского плеча и обратно вернемся в Москву. Там братья Строговы большую ватагу на Сибирь собирают и нас крепко звали, но государь приказал нам в Крым идти. А раз мы не нужны, пойдем с Ермаком Тимофеевичем Кучумово царство рушить.

- Раз пришли – оставайтесь. Гостям мы всегда рады, что мы хуже татар? И для вас дело здесь найдется. Татары и ногаи нет-нет, да и шалят – атаман несколько кривил против истины. Сразу после ухода Хворостинина, ногай и татары под предводительством Туглу-бека попытались взять Перекоп приступом, однако им не повезло. Караульная служба у Ивана Кольцо, была хорошо поставлена и стоявшие на стенах ватажники вовремя заметили приближение, а поднятые по тревоге пушкари, смогли рассеять отряды врага, до того как они спустились в ров и попытались подняться на стены крепости.

В этот день привычно дувший со стороны степей ветер, за час до того как ногаи пошли на приступ сменился на юго-восточный ветер, который стал гнать в ров воду из Сиваша. Она пребывала с такой быстротой, что там, где ещё утром ров можно было пересечь, не замочив коленей, теперь, вода доходила до поясницы, а местами и выше.

Все это сильно мешало атакующим, сковывала их действия и мало кто из пошедших на приступ воинов, смог достичь внутренней стенки рва с неимоверно тяжелой штурмовой лестницей. Ватажники со стрельцами успешно отбили штурм и нанесли врагу серьезный урон, заставивший противника отказаться от идеи нового штурма.

Командующий стрельцами Матвей Фролов, также был рад приходу подкрепления, которое, привезло с собой легкие пушки. Их было не очень много, но и того, что было доставлено, с лихвой хватило, чтобы укрепить оборону Перекопа как с северной, так и южной стороны крепости.

Таковы были, действия царя Ивана Васильевича, но и султан Мурад не сидел на любимой софе и не ковырял пальцем в носу от безделья. За зиму, светлейший правитель решил вопрос кого из претендентов на ханский престол из числа сыновей Давлет Гирея он поддержит. Этим «счастливцем» оказался Ислам Гирей, вот уже много лет находился в монастыре дервишей под Бурсой.

Именно его, а не Гази и Саадет Гирея, решил поддержать султан Мурад, полагая, что назначенный им хан Крыма, будет ему безмерно благодарен за свое возвращение в Большую жизнь из опостылевших ему монастырских стен.

Для того чтобы никто из претендентов на ханский престол не посмел перечить воле светлейшего, вместе с Ислам Гиреем было решено отправить войско янычар под командованием Али-паши. Их, конечно, было не так много, чтобы закрыть горизонт от края до края, но этого вполне хватало, чтобы поддержать ставленника султана. Сплотить вокруг него остальных крымских татар и совместными усилиями отбить Перекоп из рук неверных.

Султан с большой радостью послал бы в Крым еще дополнительные войска, для удержания столь важного полуострова под своим контролем, но обострившееся противостояние с персами, не позволяло Мураду сделать это. В каждом своем письме, Осман-паша просил прислать ему солдат для удержания Закавказья под властью султана.

Не остались в стороне от грядущих событий на крымской земле и вольные люди атамана Байды. Строя свои планы на лето, царь Иван изначально не брал их в расчет, так как многие из них находились на службе у польского короля.

Слушая рассказы воеводы Хворостинина, царь не исключал того, что вольные люди атамана Байды могут напасть на русский гарнизон Перекопа. Звон монет и выгодное предложение с легкостью делали вчерашнего союзника в заклятого противника, но к счастью этого не случилось. Польский король Генрих грядущим летом не собирался вести военные действия. Заключив мир с Москвой, он окунулся в приятное время провождения в виде балов и охоты.

Желая сделать приятное польскому сенату, он приказал сократить число реестровых казаков ровно наполовину, ради экономии государственных денег. Подобные действия короля привели к тому, что ранней весной к царю явились делегаты от вольных людей Запорожья, с просьбой принять их на службу.

Не желая портить отношения с польским королем и турецким султаном, Иван Грозный воздержался от подобного шага, но полностью отказываться от клинков лихих людей не стал. Он заключил союз с атаманом Байдой и предложил ему вместе со своими людьми принять участие в новом походе на Крым, что было с радостью принято присланными депутатами. Ведь великий государь приглашал принять в нем участие всех, не делая различие между реестровыми и не реестровыми казаками.

Одним словом, обе стороны активно готовились к новой летней кампании, но при этом русский царь постоянно опережал своего противника на один шаг. Подобно опытному игроку в шахматы, он делал ход первым, заставляя турок реагировать на свои действия, сбивая и подавляя наступательную инициативу врага. Заставляя великого султана играть по своим правилам.

Грозный раньше султана двинул в поход донских казаков и запорожцев Байды. Вслед за ним двинулось большое войско, которое вели два воеводы. Младшим был Дмитрий Иванович Хворостинин, а старшим воеводой был «слуга и боярин» царя - Михаил Иванович Воротынский. Главный герой битвы на Молодях, с трудом оправился от навалившейся на него хворобы, но, несмотря на это, сам напросился идти в поход на татар и ногаев.

- Если суждено мне умереть, то хочу чтобы это случилось в походе, в чистом поле, а не дома, на полатях – говорил воевода, не зная того, что приготовила ему судьба.

Выступив рано, с таким расчетом, чтобы пересечь Дикое поле вместе с первой весенней травой, русское войско выступило в поход на Крым.

Если донцы шли к Перекопу налегке, не обремененные обозами, то в отличие от него, армия воеводы Воротынского шло медленнее. Развить большую скорость передвижения не позволяла артиллерия и гуляй-город, который везли на обозах. Помня, какую важную роль, сыграли защитные щиты в схватке с татарами, Воротынский приказал взять гуляй-город с собой, несмотря на предостережения Хворостинина.

Дмитрий Иванович был за то, чтобы как можно скорее пересечь открытой пространство между берегами реки Самары и реки Конской, чтобы изготовить гуляй-город, когда войско окажется по ту сторону Перекопа.

Были первые дни мая, когда обогнув верховье Самары, Воротынский двинулся по Муравской дороге по направлению к Перекопу. Воды и травы хватало для того чтобы прокормить лошадей и воеводы были уверены, что благополучно достигнут берегов моря. Единственная угроза исходила со стороны ногаев, один из предводителей которых Тулгу-бек, движимый звоном турецкого золота повел тридцать тысяч своих воинов на Перекоп.

Быстры были кони, но русское войско оказалось проворнее. Миновав реку Конскую, оно вступило на финальный отрезок пути, когда с фланга и тыла на него обрушились ногаи.

Михаил Иванович хорошо знал тактику и повадки ногаев и татар и потому, отрядил всю тяжелую дворянскую конницу в арьергард. Именно этим витязям пришлось первыми принять на себя стремительный удар врага, что появился на степных просторах, подобно черту из табакерки.

Только высокая выучка и умение позволили русским воинам выстоять в сражении с превосходящими силами противника. Полностью уверенные в том, что смогут сломить сопротивление царского войска за счет своего численного превосходства, ногаи и татары лезли на едва успевших развернуть свои боевые ряды русских с яростным остервенением.

Видя, как трудно приходится дворянской коннице, желая помочь и приободрить их, Воротынский устремился к ней на помощь с двести всадниками личного отряда, приказав окольничему Салтыкову разворачивать гуляй-город.

Увидев подошедшую подмогу кавалерия арьергарда принялась биться с удвоенной силой, а присутствие большого воеводы придавало им твердую уверенность в то, что они смогут одолеть врага и обратить его в бегство.

Появление Воротынского не только вселило силы во всадников князя Бориса Серебряного, его знамя словно магнит стало притягивать к себе врагов. И если пробиться к воеводе и скрестить с ним клинок никто из ногаев так и не смог, то забросать его стрелами, было проще пареной репы. Словно град небесный летели каленые стрелы в сторону Михаила Ивановича. Окружавшая его охрана только и успевала поднимать щиты, чтобы защитить воеводу от них, но полностью уберечь так и не смогли. Четыре вражеские стрелы угодили в князя Воротынского. Три из них отразил его верный доспех, а четвертая угодила ему в сапог и пробила ногу насквозь.

Хорошо зная, что его уход из боя придаст силы врагу и породит неуверенность среди воинов, Воротынский мужественно терпел боль, подбадривая громким голосом воинов и те, с радостью откликались на его призыв. Не одну сотню врагов побили в этот день их клинки, сражая как простых воинов, так и знатных воинов ногаев, беков и баев. Как не был силен и многочислен враг, он не смог обратить русскую конницу в бегство.

Уже потом, споря с воеводой Хворостининым об упущенной возможности подойти раньше ногаев к Перекопу, Воротынский отвечал кратко: - Так бог судил, - и, помедлив, добавлял, - не оттяни мы ногаев и татар на себя, неизвестно куда бы они пошли, за нами к Перекопу или на беззащитную Русь.

Храбро и отчаянно бился арьергард под командованием князя Воротынского, а тем временем, за его спиной выстраивался походный гуляй-город из телег, ибо сгрузить и установить тяжелые деревянные щиты самого гуляй-города, в скоротечном бою не было невозможно.

Ещё никогда прежде, стрельцы и ратники не сгружали и устанавливали свои пушки, заряжали свои пищали и ружья как в тот раз. Казалось цепи, которыми сковывали между собой телеги, пищали и пушки летали в руках у стрельцов, однако много воинов погибло, прежде чем старшему воеводе был дан сигнал, о завершении развертки.

Как только Воротынский услышал его, то тотчас отдал приказ к отступлению, которое по своему существу было не паническим бегство, а хитрым маневром. Суть его заключался, чтобы перенацелить удар ногаев и татар на телеги гуляй-город, а самим отойти и развернуться на его флангах.

Подобный маневр был отработан дворянской конницей до совершенства и когда изумленные ногаи бросились преследовать убегающего противника, они совершенно не заметили, как вдруг оказались лицом к лицу со странным сооружением из досок, а преследуемый ими противник, ловко ускакал куда-то в бок от него.

Мало кто из ногаев и татар собравшихся под знамена Туглу-бека знали, какую опасность представляет для них эти скованные между собой цепями телеги с пушками, в промежутках которых стояли вооруженные ружьями стрельцы.

Не останавливаясь ни на миг, часть из ногаев бросились штурмовать гуляй-город, а другие поскакали вдоль его стен, преследуя отступающего врага. С громкими криками скакали они, потрясая саблями, совершенно не подозревая, что эта атаку будет для многих из них последней. Ибо могучий залп из пищалей и пушек, прозвучавший сквозь бойницы и прорези гуляй-города, сразил многих из воинов Туглу-бека.

Произведенный с близкого расстояния, он либо убивал и ранил ногайских всадников, либо поражал и калечил их коней. Пороховой дым еще не развеялся, а на земле уже лежали тела бьющихся в агонии лошадей и погибших воинов.

Пока не привыкшие к огнестрельному оружию степняки приходили в себя, а потом бросились на штурм вражеских телег, русские воины успели перезарядить свои ружья и пушки и дали по ногаям второй залп. Одновременно с этим, в бой вступили подошедшие соединения под командованием Хворостинина. Быстро, без какой-либо заминки и топтания на месте, его воины ударили во фланг ногаям, стараясь прижать их к русскому вагенбургу, изготовившегося дать по врагу третий залп.

Именно после него, татары и ногаи дрогнули, смешались и обратились в бегство. Оставляя врагам своих раненых и убитых на поле боя. Согласно подсчетам победителей, около трех тысяч человек врагов осталось лежать на земле, но и сами они понесли серьезные потери. Свыше тысячи человек было убито и ранено в этом бою, в том числе и сам Михаил Воротынский.

Большая потеря крови, не позволила ему продолжить поход, и Хворостинин был вынужден расстаться с воеводой, отправив его и остальных раненных под надежно охраной сначала в Тулу, а оттуда в Москву.

Вместе с Воротынским ушла большая часть дворянской конницы, на которую возлагались большие надежды в наступающей кампании. Расставшись с раненым воеводой, Хворостинин двинулся к Перекопу, постоянно ожидая нового нападения татар и ногаев, но его не последовало. В сражении у русского вагенбурга, от шальной пули получил ранение Туглу-бек, пытавшийся подобно Воротынскому вселить храбрость в сердца и души своих воинов.

Само ранение было не особенно опасным, но сам факт его, подрывал веру ногаев в счастливый исход похода. Под тем или иным благовидным предлогом они отказывались от нападения на русское войско. Слушая убедительные отговорки своих соратников, Туглу-бек сильно гневался, ругался, грозился жестоко наказать, но время было упущено, и Хворостинин успешно достиг предела Перекопа.

Отправленное в Тулу войско благополучно добралось до своего места назначения но, увы, без воеводы Воротынского. Михаил Иванович умер от полученного в битве ранения, не доезжая до Курска.

Узнав о смерти своего «слуги и боярина» государь сильно опечалился. Опасаясь возможного нападения татар, он приказал воеводе Ивану Шереметеву собрать большое войско и заступить врагу дорогу на Изюмском шляхе. Все лето простояло войско на южных рубежах Московского царства в ожидании врага, но ногаи так и не появились.

Потеря старого товарища и части войска, не выбила из колеи или связала по рукам и ногам воеводу Хворостинина. Все это несколько меняло планы воеводы на эту кампанию, но совершенно не отменяло их.

В отличие от других царских воевод, Дмитрию Ивановичу предпочитал иметь под своим командованием небольшой, но подвижный и мобильный отряд. Что всегда был на шаг впереди своих врагов и наносил гораздо больший ущерб, чем многочисленное войско. По этой причине, он оставил в Перекопе все, что на его взгляд могло сковывать его продвижение вглубь Крыма, и вместе с ватажниками атамана Кольцо выступил в поход.

Вопреки ожиданиям татар, Хворостинин не пошел ни на Козлов, ни на Бахчисарай, где его ждали войска хана Саадака в лице Пулад-мирзы, так и не признавшего назначение султаном Мурадом правителем Крыма Ислам Гирея. Протеже покойного хана Адиля, после известия о смерти своего отца Мехмед Гирея считал себя полноправным наследником трона Гиреев и с оружием в руках был готов отстаивать свои права.

Следуя привычным для своего времени лекалам, Саадак отправил гонцов к ногаям, чтобы при их помощи устранить иных претендентов на верховную власть в Крыму, пообещав, как водилось взамен, деньги и свою милость.

Когда длинное ухо слухов донесло о новом появлении на полуострове русских, Саадак Гирей привел свои войска в полную боевую готовность, намериваясь защищать Бахчисарай до последней возможности, но оказалось, что в этом нет необходимости. Русские двинулись вдоль восточного побережья Крыма, держа путь на Арабат.

Об этом говорили беженцы, чьи кочевья оказались на пути русских войск. Об этом говорили всезнающие купцы, об этом докладывали ханские лазутчики, но никто не догадывался, что основным источником этой информации был воевода Хворостинин. Умело скрывая свои намерения от всех, Дмитрий Иванович вел войско к одной ему известной цели.

Арабат был крепким орешком, с турецким гарнизоном внутри и когда до коменданта крепости дошли слухи о намерении русских, он изготовился к обороне, затребовав из Керчи и Кафы подкрепления. Паша Кафы пообещал ему помощь сразу, как только прибудут галеры Али-паши с солдатами, а паша Керчи, отправил в Арабат Гази Гирея вместе с примкнувшими к нему татарами.

Признавший над собой власть Ислам Гирея, Гази покорно выполнил требование турок, подтвержденное решением прибывшего из Порты нового правителя. Он увел свое войско к стенам Арабата, намериваясь скрестить клинки с теми, кто разорил Бахчисарай, но так и не дождался врага.

Вместо Арабата, Хворостинин повел свое войско на Карасу-базар и приступом захватил этот город. Находившихся в нем воинов было недостаточно, чтобы противостоять вооруженным огнестрельным оружием стрельцам и ватажникам. Подкатив к воротам две пушки, русские вышибли городские ворота и ворвались внутрь крепости.

Находившиеся в Карасу-базаре люди посчитали, что в городе начнется резня, но к их удивлению этого не случилось. Стрельцы и ватажники ограничились подавлением вооруженного сопротивления. Тех, кто сложил оружие и сдался в плен, по приказу Ивана Кольцо, назначенного правителем города, были отпущены с миром по домам.

Все жители Карасу-базара были объявлены подданными русского царя и обложены налогом, вдвое меньше, чем они платили крымскому хану.

Пока новоявленные подданные обсуждали произошедшую с ними метаморфозу, Хворостинин встал лагерем рядом с городом, ожидая появления татар, которые в лице Гази Гирея незамедлили появиться.

Собрав под свое знамя всех кого только можно было собрать и, взяв пятьсот солдат у Керченского паши, он обрушился на лагерь Хворостинина, спеша как можно скорее лишить его возможности укрыться за стенами Карасу-базара.

В том, что Гази Гирей не был знаком с тактикой противника, в этом не было его вины. Покойный отец не взял его с собой в поход на Москву и царевич, плохо представлял всю ту трудность и опасность, что исходила от щитов гуляй-города. Собранные и поставленные на колеса в глубине лагеря, они остались вне внимания разведчиков Гази Гирея, считавших в первую очередь количество конных и пеших людей у русского воеводы, число пушек и место их дисклокации.

Поэтому, когда поднялась тревога и русские стали выкатывать в поле свои щиты, это ничего кроме смеха у татар не вызвало. С привычными криками и гиканьем бросились всадники Гази Гирея на противника, но очень скоро были вынуждены отступить. Укрывшись за толстыми досками от татарских стрел и копий, русские остро отвечали выстрелами из пищалей и пушек через специальные бойницы гуляй-города.

Напрасно татары пытались разбить и опрокинуть преградившие им дорогу деревянные укрепления. Копья и сабли не могли пробить стены гуляй-города, а колеса и специальные упоры, делали их непоколебимыми.

Также неудача постигла татар попытавшихся ворваться внутрь укрепления через просторы брешей, что были между щитами. Протянутые между мини цепи, не позволяли конному проехать между ними, а стоявшие по бокам стрельцы, убивали каждого пешего, кто пытался пролезть между цепей.

Яростной была схватка между русскими и татарами, но последние были вынуждены отступить, неся поражение от топоров и копий русских воинов, а также огня их ружей, пищалей и пушек.

Наступив на острую колючку, Гази Гирей быстро отказался от лобовой атаки и перегруппировав воинов, бросил их во фланговый обход.

- Русские не могли огородить деревянными стенами весь лагерь! – кричал царевич своим нукерам. - Атакуйте с боков! У них обязательно должно быть слабое место! Ищите!

Повинуясь приказу царевича, две конные лавы помчались в обход русского лагеря, который действительно не был полностью прикрыт щитами гуляй-города. Вместо них, Хворостинин установил привычные телеги, за которыми расположил стрелков с ружьями.

Их дружные, двух этапные залпы внесли сильную сумятицу в ряды нападавших, а когда она прошла, против них стояла с саблями в руках переброшенное воеводой подкрепление. Быстро прочитав замысел противника, Хворостинин быстро перебросил часть сил из центра, прочно и надежно прикрыв свои фланги.

Если во время первой атаки, татарам в хватке с врагами плохо были видны лица их противников, то теперь, враги встретились, что называется лицом к лицу.

В слепой ярости бились крымчаки, защищая от врага свои дома и юрты, свои земли и пастбища, своих родных и свой скот. Трудно было противостоять их силе и напору, но русские справились с напором противника. Укрываясь за своими повозками, они вели убийственный огонь по врагу и после каждого из их залпов, татары десятками валились на землю.

Два шустрых пушкаря подкатили к месту одной яростной схватки, многозарядное чудо итальянской техники и вскоре на татар обрушился град картечи, который косил и косил их воинов. попав под столь безжалостный и методичный огонь, воины Гирея дрогнули и отступили.

Трижды ещё татары штурмовали лагерь русского воеводы, но везде натыкались на копья, пушки и выстрелы пищалей. Не помогли даже турецкие солдаты, которых Гирей бросил на штурм лагеря Хворостинина в начале третьей атаки. несмотря на то, что они были вооружены ружьями, а многие из воинов несли с собой горящие факелы, они не смогли разрушить стены гуляй-города. Предупрежденные караульным о возникшей опасности, Хворостинин перебросил к тому месту, где вступил в бой турки, несколько пушек. Заряженные ядрами и картечью, они смогли расстроить плотные ряды турецких аскеров, а затем обратить их в бегство.

Неизвестно как долго бы пытался Гази Гирей испытывать свое воинское счастье. Возможно до последнего турецкого солдата, но судьба сулила царевичу иное. Заметив, что натиски противника на лагерь, стал ослабевать, внимательно наблюдавший за татарами воевода, приказал дать тайный знак, засевшему в городе Ивану Кольцо.

Все время схватки, атаман сидел тихо, строго выполняя приказ Хворостинина: - не ввязываться. Полностью уверенные в том, что в городе нет русских солдат, татары беззаботно подставили под удар ватажникам свои спин и в нужный момент они совершили вылазку.

Внезапное появление за спинами атакующих татар воинов Ивана Кольцо, вызвало откровенную панику среди джигитов Гази Гирея. Подобно лебедям, что попали под удар соколов, с горестными криками они обратились в повальное бегство. Напрасно, сотники и десятники пытались остановить своих воинов, что-то надломилось у них в душе и они бежали без оглядки, устилая поле боя своими телами.

Никогда прежде, татары не получали столь сокрушительное поражение на своей земле. Не отступали под ударами врага, не бежали прочь от места сражения, ища спасения за стенами городов.

И вновь слухи, один страшнее другого захлестнули поселения татар. Все в один голос говорили, что русские продолжат наступление, которое должно было привести к полному исчезновению крымского ханства с лица земли. В качестве следующей цели русского воеводы одни называли городок Крым, что находился неподалеку от Карасу-базара. Другие продолжали стоять за Арабат, третьи говорили о Керчи, где вновь нашел свое убежище Гази Гирей.

Все ждали нового хода со стороны Хворостинина, а он в свою очередь ждал вестей от атамана Байды. Желая как можно больнее уколоть турок и внести панику в ряды татар, Дмитрий Иванович настоял на том, чтобы запорожцы на своих челнах ударили по Балаклаве.

- Городок не большой, взять его будет не трудно. Пусть побузят, наведут страх на турок и татар, оттянут на себя хотя бы часть сил врага – говорил воевода главному переговорщику с запорожцами, Ерофею Корчану, совершенно не предполагая, во что выльется этот рядовой набег.

Выполняя порученное им дело, вольные люди атамана Байды на своих челнах вышли в открытое море и спустивших на юг вдоль западного побережья Крымского полуострова, напали на Балаклаву.

Как и предсказывал Хворостинин, люди Байды легко захватили крепость и в ожидании вестей от князя воеводы принялись гулять. Много всякого добра было захвачено ими в Балаклаве. Тут было немного злато с серебром, несколько тюков дорогого платья и тканей. Была парча, было шел и много-много бочек и кувшинов, но вместо ожидаемого вина, в них оказалось масло.

Обозленные неудачей, запорожцы быстро нашли выход. Следуя примеру Ивана Кольцо, они обложили все население Балаклавы налогом, который можно было заменить вином и едой. Опасаясь, что захватчики начнут вязать и брать в рабство с целью дальнейшей продажи жителей Балаклавы, налог был выплачен в течение суток к великой радости вольных людей. Не откладывая дело в долгий ящик, они принялись проверять качество выкупа, но смогли насладиться выпавшим им счастьем только один день. К средине второго дня у входа бухту появились галеры Али-паши с янычарами на борту.

Выполняя приказ султана, Али-паша привез на своих галерах в порт Кафы пять тысяч солдат для поддержки Ислам Гирея. Войдя в порт. Он принялся высаживать солдат, как неожиданно пришла весть о захвате запорожцами Балаклавы.

Узнав, что флот врага состоит из небольших лодок и челнов, Али-паша поклялся бородой пророка разгромить наглеца Байду и подвесить его на крюк за ребро. Оставив в Кафе около тысячи янычар, Али-паша поплыл к Балаклаве полностью уверенный в скорой победе. На его галерах имелись пушки, солдаты были вооружены ружьями и умели с ними обращаться. Все говорило о том, что паша выполнит данную им клятву и когда галеры подошли к захваченному запорожцами порту, он не стал сходу атаковать их.

Потом, паша возложит всю вину на беглецов из Балаклавы, рассказавших ему, что люди Байды пьют, гуляют и не помышляют о сопротивлении.

- Завтра, мы перетопим и перебьем этих христианских собак, - грозно вещал Али-паша, презрительно тыча рукой в черные казачьи челны, густым строем лежащих на морском берегу. - Пусть этим вечером они как следует, напьются, в последний раз перед скорой смертью. Такова моя милость к этим грязным гяурам.

Встав на якорь на выходе из бухты, турки принялись ждать дня, чтобы с первыми лучами солнца начать избиение противника, однако судьба сулила им иное.

Было уже далеко заполночь, когда внимание караульных привлек какой-то непонятный, едва разрешимый плеск воды. Он, то возникал, то пропадал и был совершенно не похож на привычный плеск от работы весел. Долго, вслушивались караульные во мрак ночи, пока одному из них это не надоело, и он решил выстрелить горящей стрелой, чтобы разогнать тьму. Взяв в руки лук, он уже был готов поджечь обернутую горючей паклей стрелу, как вдруг невыносимо яркий свет озарил все ночное пространство.

Испуганный этим явлением, караульный со страху уронил лук, глядя на то, как впереди него загорелось море. Языки пламени быстро и резво бежали по волнам по направлению к галерам и вскоре достигли их.

Каково было находившимся на галерах людям, когда они проснулись от криков и треска горящего дерева и увидели вокруг себя одно только море огня. Суеверный страх охватил турок, которые решили, что аллах обрушил на них свой гнев. Позабыв обо всем, они принимались либо молиться, либо попытались вплавь добраться до маячившего в ночи берега.

Некоторые из капитанов сумели совладать с поднявшейся паникой и заставили команду поднять якорь и на веслах двинуться к спасительному берегу. Однако были и такие галеры, на которых экипажи и находившиеся там солдаты потеряли от страха голову и они стали жертвой пламени, которое создали запорожцы.

Кому из них пришла идея вылить в море весь запас трофейного масла и поджечь его, с тем расчетом, что огонь перекинется на турецкие галеры, история умалчивает, но это и неважно. Гораздо важнее тот результат, который принес вольным людям столь необычный и нетривиальный ход. Шесть стоявших на якоре галер стали жертвами огненной стихии, которая поглотила все корабли вместе с экипажами и солдатами. В двух из них огонь проник в отсеки, где хранились запасы пороха для пушек и два оглушительных взрыва сотрясли пылающие воды моря.

Четыре охваченные пламенем галеры сумели прорваться сквозь языки пламени и выбросились на берег, но не спасение они нашли там, а смерть. Правильно рассчитав, что некоторые из вражеских кораблей попытаются пристать к берегу, Байда вывел все свое воинство на морской берег. И когда дымящиеся галеры утыкались бортами и носом в острые камни бухты и с них гурьбой начинали сыпаться люди, запорожцы принялись нещадно разить их саблями и копьями.

Сможет ли оказать достойное сопротивление наспех одетый и насмерть перепуганный человек? Можно смело сказать, что это сделает не каждый и потому, победа во всех случаях доставалась вольным людям. Сколько людей они перебили этой ночью, сколько перетопили в волнах прибоя, сколько взяли в плен, трудно было сосчитать.

Из двенадцати галер Али-паши, что прибыли в Балаклавскую бухту, только две из них сумели благополучно вернуться в Кафу, вместе со своим, не сдержавшим данную клятву командиром.

Страх и ужас объял пашу Кафы, когда он увидел галеры Али-паши со следами языков пламени на бортах. Как часто бывает в этом случае, слухи один ужасней другого охватили столицу турецких владений в Крыму.

Пугая друг друга, люди говорили, что вслед за Балаклавой, атаман Байда обязательно придет в Кафу, чтобы вырезать дотла этот проклятый центр работорговли. Другие утверждали, что проклятые гяуры сначала возьмут Судак, а затем обрушатся всей своей мощью на Кафу. В каждом корабле, замеченном вблизи порта, турки видели разведчика атамана Байды. Крепость и порт ощетинились пушками готовыми дорого продать свои жизни. Охваченные паникой купцы поспешили покинуть «обреченный» город, распродав по дешевке свои товары, или и вовсе развернув так и не разгрузившиеся корабли.

Ещё больше страха и отчаяния породили сообщения о том, что русский воевода Хворостинин взял город Кырым находившийся на самой границы между турецкими владениями и землей крымского хана. Как и Карасу-базар, город был взят внезапным приступом, небольшим отрядом при помощи пушек.

Несчастным горожанам не помогло присутствие в городе Гази Гирея со своим войском, точнее сказать с его остатками. Застигнутые врасплох воины царевич не сумели оказать сопротивления русским и позорно бежали из города по направлению Керчи.

Напуганный до смерти паша Кафы нашел в себе силы направить к воеводе Хворостинину посла с требованием не пересекать границу турецких владений, грозя в противном случае войной. Принимавший посланца Хворостинин заверил турка, что он воюет только с татарами и граница с Турцией для него священна, однако тон и вид с которым воевода говорил эти слова, заставляли думать несчастного турка о явном коварстве.

- Он был подобен коту, что готовиться прыгнуть на мышь и застав врасплох удавить её, - жаловался посол паше. – Улыбается, клянется в вечной дружбе, а в глазах черти пляшут. Обманет, гяур проклятый, нападет, когда Байда на море покажется.

Слушая эти слова, паша охотно соглашался с мнением посла и в тот же день, в Стамбул ушла одна из галер Али-паши со скорбным письмом султану Мураду. Одновременно с этим, но теперь уже по суше, в Бахчисарай ускакал гонец к Пулад-мирзе, с требованием напасть на русское войско с тыла, пока Хворост-паша не напал на Кафу. Письмо подписал как назначенный султаном хан Ислам Гирей, так и паша Кафы, но бахчисарайский сиделец не торопился выступать против русского воеводы. Подчиниться требованиям Ислам Гирея означало признать его власть над собой и к тому же, находясь в обороне, татары имели больше шансов разбить Хворостинина, чем одолеть его в чистом поле.

В лучших традициях Востока, Пулад-мирза не ответил Ислам Гирею ни да, ни нет, начав с ним торговаться. Так прошла неделя, другая и в это время к паше Кафы пришла другая черная новость.

Пока турки ждали, что Байда и русские ударят по Кафе, русские атаковали Керчь и захватили её. При этом Хворостинин ни на йоту не совершил ничего, что могло бы привести к началу войны между Москвой и Стамбулом. По-прежнему находясь в Кырыму на границе турецких владений, он отправил в набег на Керчь ватагу Ивана Кольцо с донцами, ничем по большому счету не рискуя.

Потерпи Кольцо неудачу и воевода, подобно библейскому Понтию Пилату спокойно умывал бы руки. Возьми казаки Керчь, он вновь был в стороне, так как за действия ватажников и донцов он не нес никакой ответственности. Наемники, мать их за ногу, своевольничают, от успехов и добычи совсем потеряли голову.

Однако дистанцируясь от атаманов Кольцо и Степана Крыгина, Хворостинин сделал все, чтобы поход на Керчь закончился успехом. Щедро снабдив казаков и ватажников порохом, пулями и все остальным, что понадобилось им для взятия крепости.

Подступая к стенам Керчи, Кольцо и Крыгин энергично обсуждали, как им следует брать крепость. Донцы стояли за то, чтобы атаковать Керчь приступом, пока все внимание гарнизона приковано к морю. Керченский паша, как и паша Кафы, очень боялся атаки запорожских челнов, помня как в прошлом году, внезапным набегом они взяли Гезлев и Озю-кале.

Атаман ватажников также стоял за приступ, но предлагал сделать это ночью, пока главные силы гарнизона спали.

- И как ты предлагаешь брать крепость ночью? Пока до стен ночью лестницы доволочешь, ноги все в этой темноте переломаешь. Нет, Керчь надо брать днем. Когда все видно, и ты сможешь спокойно добежать до стен – не соглашался с ним Крыгин.

- А сколько людей при этом положишь, прежде чем на стену взойдешь? Да и взойдешь ли?

- Бог не без милости, взойдем. При свете оно сподручнее татар бить, чем в темноте на стены лезть.

- А кто тебе сказал, что нужно будет лезть? – с невинным видом спросил казака ватажник.

- Что подкоп предлагаешь сделать?

- Зачем подкоп? Подложим под городские ворота большой заряд пороха, который нам воевода дал да, и бабахнем его к чертовой матери. Думаю мина, ничуть не хуже чем пушка будет – предложил Кольцо.

- Так тебе турки дадут мину под ворота подвести, перестреляют как кур и всех дел.

- Ночь безлунная, а моим людям не привыкать, подобно змеям ползать. Проверим, как турецкая стража спит.

- Раз ты хочешь это проверить, тебе и карты в руки, - после недолгого размышления согласился Крыгин. Донца очень устраивало, что идею Кольцо будут реализовывать ватажники, - только обидно будет, если твоя штука не сработает. Столько пороха понапрасну пропадет.

- Не бойся, сработает, - успокоил Крыгина ватажник. - Определенный опыт имеется, а насчет пороха не бойся. У керченского паши его много.

Идея подорвать крепостные ворота, пришлась по душе ватажникам, действительно имевшим, опыт подобного подрыва и с заметным опасением встречена донцами. Впрочем, он с радостью приняли участие в сооружении деревянного ларя, куда засыпали все бочки с порохом, который атаманы получили от Хворостинина.

Ночью, войско скрытно приблизилось к крепости и от него, отделилась небольшая группа людей одетых в черные одежды. Обернув ноги тряпичными опорками, постоянно рискуя быть обнаруженными, они смогли доставить мину к крепостным воротам Керчи.

Высокие, окованные листами железа, на массивных петлях, они представляли собой внушительное зрелище, но их вид ничуть не испугал Неждана Петрова, что командовал отрядом подрывников. Ватажник хорошо знал свое дело, и ему главное было доставить заряд к воротам и подорвать его.

В роге, что висел у него на поясе, Неждан нес тлеющие угольки в качестве запала и когда ларь занял свое место у ворот, он принялся раздувать угли, чтобы поджечь фитиль. Возможно возня возле ларя, возможно, что-то иное привлекло внимание задремавшего на посту стражника, но он высунулся в бойницу надвратной башни и, увидев подозрительные тени не нашел ничего лучшего как пальнуть по ним из ружья.

Выпущенная турком наугад пуля чиркнула по руке Неждана и, пробив крышку ларя, угодила в заряд пороха. Прогремел оглушительный взрыв, который разметал в стороны ватажников, а заодно и створки крепостных ворот. Не успел дым от взрыва ещё осесть, а казаки и ватажники уже устремились на приступ и ворвались в крепость.

Ночное нападение застало турок и татар врасплох, и они не оказали нападавшим никакого сопротивления. Среди тех, кого донцы и ватажники этой ночью пощадили и взяли в плен, был паша Керчи и царевич Гази Гирей.

Через день, оба пленника якобы по требованию Хворостинина были отправлены к нему в лагерь под Кырымом, где воевода поступил с ними согласно своему разумению. Паша с подобающими ему почестями и извинениями за действием нерадивых наемников был немедленно отпущен в Кафу. Что касается Гази Гирей, то царевич, под крепкой стражей, был отправлен в Перекоп как сын врага русского царя. Таким было это жаркое лето второго года необъявленной войны между Москвой и Стамбулом.

***

Находясь в Варшаве, король Генрих старался, как мог скрасить свой королевский досуг и паны, охотно ему в этом помогали. То устроят для венценосца знатный пир, то достойную монарха охоту. То представят соблазнительную красотку, которая была с королем ласковой подобно кошке, а её глаза горели подобно свечкам. Одним словом паны старались во всю, чтобы угодить своему королю, но душа Генриха по-прежнему находилась в Париже, который он покинул чуть больше года назад. Не было дня, чтобы он не вспоминал столицу Франции, а его сны были полностью связаны с Лувром и его обитателями.

Подобное настроение не могло укрыться от польского окружения короля, и оно внимательно следило за ним. Специальная служба пана Чеслава Матушкевича подглядывала, подслушивала разговоры короля с его французской свитой, а также тайно читала письма приходящие ему из Парижа от матушки Екатерины Медичи. Одним словом они пытались контролировать своего правителя, но могли ли сравниться пылкие дети северной Полонии, с пылкой итальянкой, выросшей на дрожжах тайной войны и заговоров.

Все письма, что писала королева мать своему любимому сыну были зашифрованы и прочесть их было очень трудно. Все дело в том, что для этого нужна была специальная решетка, что накладывалась на текст, закрывая лишние буквы и позволяя сложить слово и предложение из оставшихся букв.

Впрочем, решетка была только частью хитростей Екатерины Медичи. Иногда она писала специальными чернилами, и её письмена можно было прочесть либо нагрев письмо над огнем, либо обработав специальным раствором. Никто из людей пана Матушкевича и помыслить не мог о подобной тайнописи, но и это было не последним рубежом хитростей вдовствующей королевы.

Помня пословицу, что лучше всего спрятано то, что лежит у всех на виду, Екатерина Медичи договорилась с сыном о тайных словах, которые она может вставить в открытый текст. Их было немного, и носили они сугубо бытовые обозначения, но имели большое значение, самым важным из которых была смерть короля Карла.

Перед отъездом Генриха в Варшаву, мать договорилась с сыном, что в случае смерти его старшего брата, она постарается как можно дольше держать её в тайне. Одновременно с этим отправив к нему гонца с письмом, где будут слова «земляничный пирог». После этого король должен был покинуть Варшаву и приложить все усилия, чтобы оказаться во Франции.

Судьба причудливо тасует свои карты. Был июля месяц, когда король решил отправиться на большую охоту в краковские угодья коронного маршала Яна Фирлея. Он уже был на полпути, когда его свиту нагнал гонец с письмом от матери, в котором имелись слова «земляничный пирог».

Узнав о смерти своего брата, Генрих ничем не выдал охватившую его тревогу и волнение. Никто, включая его французской свиты ничего, не заподозрил. Король был учтив и вежлив. Мило шутил, спрашивая сопровождавшего его пана Матушкевича о его охотничьих подвигах и обещая со временем сравняться с ним по числу убитых оленей, лосей, зубров и медведей им убитых.

По прибытию в охотничий замок, король попросил коронного маршала устроить пир в честь предстоящей охоты, что было с радостью встречено поляками. Демонстрируя широту своей души, Ян Фирлей накрыл стол, за который было не стыдно усадить и императора Священной Римской империи Максимилиана Габсбурга.

Пока хозяин и его слуги занимались подготовкой пира, Генрих попросил свою состоящую из французов свиту не пить вина, так как им завтра предстоит большое дело, для которого нужна свежая голова.

Так как основным питьем, которое было выставлено на стол, являлось пиво, французы охотно последовали просьбе короля, к большой радости поляков. Весело поднимая кружки со словами: - что поляку хорошо, то французу смерть, - благо французы не понимали польского языка, они опустошали бочонки с пивом, выставленные на стол гостеприимным хозяином.

Особенно в этом деле преуспел пан Матушкевич. Словно предчувствуя, что больше никогда не увидит своего короля, он то и дело поднимал кружку за его здоровье, пока сон, крепко накрепко не смежил его веки.

К чести пана Матушкевича следует сказать, что заснул он за праздничным столом одним из последних. Крепок был королевский доглядатель, но обильное питье и отменная закуска сделали свое дело.

Когда пан Матушкевич проснулся, уже вовсю светило солнце и пели птицы, страшно болела голова и мучила жажда. Помня святое правило всех бражников мира, что подобное лечится подобным, он потребовал себе пива и вдоволь утолив жажду, и немного придя в себя, стал искать короля.

Каково было его удивление, когда слуги доложили ему, что его величество ещё ночью покинул замок и отправился на охотничью заимку, в сопровождении своей французской свиты.

- Как он мог туда поехать, если он туда дороги не знает? – удивился. Матушкевич и принялся снаряжать людей на поиски короля. Была уже вторая половина дня, когда во двор замка примчались на взмыленных конях посланные доглядателем люди. Они сообщили, что короля на заимки нет и, по всей видимости, никогда там не был.

Доклад гонцов, а также личные вещи оставленные королем и его свитой в их комнатах, наводили на мысль, что его величество могли захватить в плен или похитить. Учитывая нравы польской шляхты и малочисленность его свиты, меньше десяти человек, это вполне могло быть правдой.

Матушкевич немедленно обратился за помощью к коронному маршалу Фирлею, который разослал гонцов на поиски и освобождение короля Генриха. Сутки пан доглядатель просидел как на иголках в ожиданиях новостей, и только к вечеру второго дня стало ясно, что Генрих бежал.

К этой мысли приводил тот факт, что посланные Фирлеем люди не нашли подтверждения о задержания и похищения местными шляхтичами польского короля. Зная кичливость и спесивость польского дворянства, можно было не сомневаться, что они стали бы хвастать друг перед другом этим подвигом. Кроме того, никто не присылал к Фирлею гонцов с требования за освобождение похищенного короля.

Последнюю точку в этом деле поставил староста Сошан, Плинковский, который лично видел как королевская свита ехала по направлению к границе польского королевства. Было видно, что они торопились, но при этом явно не знали дороги и постоянно спрашивали её у всех встречных, в том числе и у пана Плинковского. Свои действия свитские объясняли тем, что на границе у короля должна состояться одна важная встреча, но по лицу графа де Монтегю было видно, что он врет.

Оставались неясными причины побудившие короля к подобным действиям, но для коронного маршала это было неважно. Придя в неописуемый гнев, он тотчас отправил погоню за беглецами, требуя привезти к нему Генриха, живого или мертвого.

- Ах, он прыщавый французишка! – гневно восклицал Фирлей, потрясая всклокоченной седой бородой. - Крашеная баба, с серьгой в ухе! Вертлявый хлыщ! Ведь знал же, что от этого слащавого парфюмера никакого толку не будет! Что не годится он нам в короли, нет, дал себя уговорить! Как же, французский принц, какая честь для Польши! Все, не будет больше у Польши иностранных королей!! Будут династия Пястов и точка!

Пока пан коронный маршал метал громы и молнии вперемешку с проклятиями в адрес Генриха, события развивались своим чередом.

Как верно заметил пан Плинковский, беглецы не знали дороги и это обстоятельство, неудержимо съедало фору, которую они имели между собой и погоней. Получив под задницу щедрую пригоршню горящих углей, порцию грозных приказов и посул за их выполнение, охотники не скакали, а летели и везде, им сопутствовала удача.

Где бы, они не останавливались, кого бы, они не спрашивали, все им отвечали, что видели беглецов и охотно указывали им направление, куда они поехали. Благодаря этому расстояние между ними и преследуемыми французами стремительно сокращалось. Ответы о том, что Генриха и его спутников видели вчера, быстро сменилось на несколько часов, а потом и подавно сократилось, до короткого и емкого определения - недавно.

Наконец счастье им улыбнулось в тридцать два зуба, и охотники увидели беглецов своими глазами. Небольшой кучкой, скакали они по дороге, то пропадая, то появляясь между небольшими лесочками. Радость охватила их сердца от предвкушения скорой мести, но два обстоятельства мешали им, насладится ею в полной мере. Во-первых, дорога, по которой скакали французы, вела к мосту, за которым владения польской короны заканчивались, а во-вторых, кони у беглецов были свежее, чем у тех, кто их преследовал.

Громкие крики охотников, привлекли внимание беглецов, которые стали пришпоривать коней. Началась отчаянная скачка, в которой у французов было небольшое, но преимущество.

Нещадно хлеща своих измученных коней, люди коронного маршала стали приближаться к французам, но не так быстро как им того хотелось. Их сердца холодели от страха, что добыча ускользнет от них, но неожиданно, Фортуна вновь им улыбнулась. Расстояние между поляками и беглым королем чудесным образом сократилась, и уже ничто не могло остановить их, даже граница.

Из последних сил беглецы пересекли мост и оказались на территории Священной Римской Империи, но этот факт нисколько не повлиял на решимость преследователей. В одно мгновение они пересекли мост и набросились на беглецов. Изрыгая проклятья, они подскочили к королю и попытались силой вернуть его на польскую территорию, но к их ужасу они обознались. Человек, на котором был королевский плащ и шляпа, который сидел на королевском скакуне, оказался графом де Монтегю.

- Подмена! Обман! – вскричали озлобленные преследователи, гневно потрясая оружием. - Где король!? Где Генрих!? – но французы их не понимали. Так продолжалось немного времени, пока кто-то из поляков не включили мозги и не высказал здравое предположение.

- О, черт, они наверняка разделились у развилки на Коровий брод! – это предположение полностью объясняло неожиданное сокращением между погоней и беглецами и полякам не оставалось ничего делать, как развернуть коней и попытаться вновь испытать свою удачу.

Правда перед тем, как расстаться с де Монтегю и его спутниками, поляки передали им прощальный привет, опустившись до банального грабежа. Испытывая сильный дефицит времени, они принялись срывать с французов плащи, цепи, кольца, срезать их поясные кошельки, а если те сопротивлялись, то безжалостно колотили их кулаками или рукоятками кнутов.

Как потом с гордостью говорил граф де Монтегю, своими кошельками и драгоценностями они спасли короля Генриха от позора и в этом, была доля истинны. Поменявшись по требованию с графом, конями, плащом и шляпой, Генрих в сопровождении своего верного телохранителя ля Мелье, благополучно достиг брода и переправился через реку. Когда погоня прибыла к броду, там уже никого не было. Охваченные гневом и яростью поляки, были готовы продолжить преследование на немецкой территории, но их подвели кони. Усталые животные едва передвигали ноги, и охотники были вынуждены отступить.

К коронному маршалу, они вернулись в качестве трофея с плащом короля Генриха, его большой шейной цепью ордена Святого Духа и главное, походным королевским венцом, что оказался в одном из мешков, отобранных погоней у французов.

Когда охотники предстали перед Яном Фирлеем, коронный маршал разразился ожидаемыми проклятьями, но они были недолгими. Видимо удовлетворившись возвращением венца, он милостиво отправил охотников к чертовой матери и приказал трубить сбор войска. С этим делом у Фирлея обстояло все хорошо и в тот же день, он двинулся на Вавель в составе двухтысячного отряда и пятью пушками.

Прибыв в королевский замок, коронный маршал нашел там Анну Ягеллонку, с которой имел короткую беседу. После чего, отвел её в тронный зал и, усадив на королевский трон, объявил её королевой Польши.

Одновременно с этим, Ян Фирлей заявил, что с мечом в руках готов отстаивать свое решение с любым несогласным шляхтичем, но этого не случилось. В виду бегства короля Генриха из Польши, никто из польских магнатов не решился подать протест в пользу оскорбившего страну французского принца.

Когда стало ясно, что протестов на провозглашение Анны королевой Польши не последует, коронный маршал собрал всепольский собор. На нем статус королевы был закреплен за Анной и был объявлен поиск достойных для неё мужей.

Так как Иван Грозный был православным и к тому же женат на шотландке Марии Стюарт, его кандидатура отпала в числе первых. Два других кандидата: эрцгерцог Эрнест Габсбург и Юхан Ваза были отклонены влиятельным польским магнатом Яном Замойским, по довольно веским причинам.

Так шведский король, несмотря на все усилия исповедовавшего протестантизм Фирлей не прошел отбор в мужья Анне Ягеллонке. Громкими словами и звоном монет, Замойский сумел перетянуть на свою сторону значительную часть дворян, которые вычеркнули Юхана Вазу из числа претендентов на руку и титул соправителя королевы Анны, по причине вероисповедания.

Что касается Эрнста Габсбурга, то он как эрцгерцог императора Максимилиана не мог покинуть пределы Вены и жить в Варшаве вместе с королевой. Остался семиградский князь Стефан Баторий, который согласился немедленно жениться на королеве Анне и подписал все листы кондиции с требованиями польской шляхты.

Была глубокая осень, когда семиградский жених прибыл в Вавель и был повенчан с королевой Анной, которая с большой охотой передала ему власть над польским королевством.

Что касается короля Генриха, то он смог благополучно добраться до границ Франции и приехать в Париж, где его уже ждала королева мать. Твердой рукой она исполняла обязанности регента до приезда её любимого сына Генриха.

Когда она увидела, в каком ужасном виде находится будущий король Франции, её сердце охватила печаль и горесть, ибо он больше походил на проигравшегося кутилу, чем на принца крови. Однако радость от осознания того, что Генрих вновь рядом с ней помогло Екатерине Медичи быстро утешиться. Позабыв обо всем, она приказала приготовить королю ванну, дабы он смог смыть с себя в ней все, что напоминало о его присутствие в Польше.

Пока развивались столь необычные события, вызвавшие активные пересуды по всей Европе, русский царь решил отправиться к южным рубежам своего царства, а точнее сказать, во вновь приобретенные им земли.

После того как посланный на юг Богдан Бельский доложил царю о положении дел в районе Переславля и Киева, Грозный, неожиданно объявил о своем желании посетить освобожденные от власти поляков русские города. Причина, по которой государь решил совершить столь необычный шаг, в ту пору правители довольно редко покидали свои столицы, за исключением войны или охоты, крылась отнюдь не во влиянии на него правительницы. «Ночная кукушка» к этому делу не имела никакого отношения. Просто государь испытывал угрызения совести относительно своего отказа от Ливонии и чтобы получить подтверждения о правильности принятого им решения, он решил воочию увидеть, на что он променял «свою мечту».

Оставив в Москве совет в составе Никиты Федоровича Романова, князя Ивана Петровича Шуйского и князя Ивана Мстиславского, вместе с наследником царевичем Иваном, царь покинул столицу в сопровождении малого войска.

Большая часть русских полков, была оставлена новоиспеченному триумвирату, на тот случай, если шведы или поляки нарушат подписанные договоренности. Зная пакостливый характер своих соседей, Иван Грозный не исключал того, что это может случиться, но по поступающим с границ донесениям, Варшаве и Стокгольму было не до русских.

Поляки энергично занимали вновь приобретенные земли, а шведы выражали на это решительные протесты, сидя в захваченном ими Ревеле. Король Швеции торжественно поклялся, что никогда не признает власть поляков над Ливонией и торопливо набирал войско для большого похода.

Двигаясь без большого обоза налегке, царь быстро достиг Смоленска, а затем Трубчевска. Откуда на ладьях дошел до Чернигова, а оттуда вновь пересев на лошадей, наконец, прибыл в Переславль, где его ждал воевода Иван Шереметев.

Необходимо сказать, что почти все это время государь находился в седле, что для него было серьезным испытанием. С недавних пор его стали беспокоить боли в коленях, но он ещё находил в себе силы самостоятельно садиться на лошадь и совершать дальние переходы.

В Переславле, государя встретил народный ход. Желающих увидеть живьем великого государя, было видимо невидимым. Грозному было приятно видеть толпы своих новых подданных, которые громко славили его, но в сто раз больше для него была важно встреча с Константином Вишневецким. Владения этого православного князя простирались как по левую сторону Днепра, так и по правую и царю было очень важно склонить его на свою сторону.

Дело в том, что согласно договоренности к Московскому царству отходили только районы Киева и Переславля. Земли Левобережья, находившиеся в личных владениях, не подпадали под действия этого договора и их владельцы должны были сами решать, в подданстве какого государя им оставаться.

Во владения князя Константина Ивановича на левом берегу находились города Лубно и Полтава, а на правом береге город Житомир и государю было очень важно заручиться поддержкой Вишневецкого.

Судьба благоволила русскому государю. Он ещё ничего не успел сказать, как князь Вишневецкий заявил о своем намерении перейти в подданство Ивана Грозного вместе со своими многочисленными владениями на левом берегу Днепра и житомирскими землями на правом берегу. Все свои волынские владения, князь передавал своему сыну Константину.

В ответ царь пожаловал Вишневецкому чин боярина и конюшенного, подарил триста рублей денег и шубу со своего плеча, а также клятвенно заверил, что тот останется полным властителем на всех своих землях.

Столь неожиданные действия со стороны всесильного старосты Житомирского и Лубненского были обусловлены отнюдь не горячим желанием стать подданным московского государя и уж тем более из-за симпатий к Ивану Грозному. Константин Вишневецкий прекрасно жил под скипетром польского короля, пользуясь всеми привилегиями польского дворянина.

Перейти в подданство московского государя, князя заставляла его православная вера, ярым приверженцем которой он являлся. После заключения Люблинской унии, на землях пяти русских воеводств, что перешли под управление польской короной, началось насильственное насаждение католической веры. Несмотря на заверения короля Сигизмунда православным князьям, иезуиты закрывали церкви «схизматиков» и обращали людей в иную веру. Князь неоднократно жаловался королю на произвол творимый слугами католической церкви, но всякий раз, монарх только разводил руками, ссылаясь на постановления Сейма.

Видя единственную возможность в сохранении веры отцов на своих землях в переходе в подданство московского государя, князь Вишневецкий, не задумываясь, пошел на этот шаг, горько сожалея о том, что его обширные волынские владения остались под польской короной.

Оставшись довольным тем, что большая часть земель Левобережье перешло под его руку, Иван Грозный переправился через Днепр и вступил в Киев, который представлял собой откровенно жалкое зрелище. Некогда стольный град Руси пребывал в таком провинциальном запустении и небрежении, что было себе трудно представить, что он некогда был центром Древней Руси, где правили Ярослав Мудрый и Владимир Мономах.

Единственное место, которое порадовало царя Ивана, был Киево-Печерский монастырь, куда государь направил свои стопы не заезжая в Киев. Величественный вид куполов церквей монастыря и её главного храма Успенского собора, смягчили сердце и душу самодержавца Руси. Пройдя по этим святым, намоленным не одним столетием местам, он отправился в знаменитые Ближние и Дальние монастырские пещеры и прошелся по ним в сопровождении монахов. С почтением останавливаясь возле ниши того или иного православного святого, крестясь и совершая им земной поклон.

Больше всего, он простоял у ниши, где лежали останки знаменитого богатыря Ильи Муромца. По его просьбе монахи открыли царю, лик святого, который выглядел как живой.

Сразу после завершения знакомства с древнерусскими святыми и выйдя на белый свет, царь приказал выдать монахом вклад в четыреста рублей и отписал город Васильков, к великой радости архимандрита.

Вместе с Иваном Грозным, монастырские катакомбы посетил и царевич Иван, сопровождавший отца в его поездке по южным рубежам царства. Подобно отцу он оставил богатый вклад в сто рублей прося молиться о прибавлении семейства. Перед отъездом, царь женил его на княжне Шереметевой и очень надеялся на внуков.

Судьба причудливо тасует свои карты. Не пройдет и двух лет как умрет князь Вишневецкий, который намеривался жить ещё много и много лет. Все его владения отойдут государю, так как Иван Грозный откажет в праве наследования Константину Вишневецкому, который примет католическую веру.

Не обойдет горькая судьба и самого царя. Через два года от тяжелой болезни скончается царевич Иван и Грозный царь так и не дождется внуков. Подозревая, что наследника отравили, царь учредит следствие, но оно ничего подозрительного, не обнаружит.

Но все это будет потом, а пока, царь все свое внимание сосредоточил на юге, где события развивались с неудержимой скоростью.

***

Известие о гибели галер Али-паши от рук «днепровских разбойников» атамана Байды, вызвали в Стамбуле сильный переполох. Вместо того, чтобы способствовать как можно скорейшему умиротворению в землях Крымского ханства, нерадивый Али-паша плеснул масло на пламя и породил сильный пожар.

Великого султана Мурада совершенно, не интерисовало сделал ли его слуга нарочно или по нерасторопности, шелковый шнурок был отослан Али-паши без всякого колебания и в тот же день он прекратил свое существование. Нужно было как можно быстрее исправлять положение, но обострившееся положение в Закавказье вынуждало султана отправить против персов основные свои силы.

Благодаря умелым действиям своих шпионов, султан Мурад сумел устранить персидского принца Хамза-мирзу. На деньги османов было поднято восстания кзылбашских племен шамлу и устаджлу, которое было жестоко подавлено Хамзой-мирзой. Желая установить прочный мир с эмирами покоренных племен, шахзаде торжественно принял их в своем шатре. Хамза-мирза намеривался подписать с ними мирный договор, но во время переговоров, один из слуг эмиров, коварно напал на шахзаде и заколол его тонким кинжалом, что был спрятан в рукаве.

Стража немедленно перебила как самого убийцу, так и его хозяев, но дело было сделано. Шахзаде Хамза-мирза отправился в иной мир, в ознаменовании чего, султан Мурад дал в своем дворце пышный пир. Правитель блистательной Порты открыто радовался смерти столь опасного для себя человека, но как показало время, радовался султан преждевременно.

Вместо Хамзы-мирзы титул шахзаде получил принц Аббас, который оказался куда опаснее своего погибшего брата. В двух сражениях он разгромил противостоящие ему турецкие войска, после чего вторгся в Армению, беря один город за другим.

Для противодействия ему султан был вынужден отправить армию под командованием великого визиря Мехмед-паши. Опытный воин и администратор, Мехмед-паша клятвенно заверил султана, что разобьет Аббаса и на цепи приведет его в Стамбул, на потеху Мураду. Зная силу и опытность великого визиря, султан нисколько не сомневался в его словах, но судьба сулила им иное.