Мария - королева Московии 2

Войско великого визиря уже было на подходе к занятым шахзаде Аббасом районам Армении, когда случилось несчастье. Вместе с османским войском двигалось много дервишей, что своими проповедями укрепляли дух османов, а своим танцами веселили их. Великий визирь Мехмед-паша также как и многие любил смотреть на танцы дервишей, находя их очень заманчивыми и интересными. Он часто приглашал дервишей продемонстрировать свое искусство и те, охотно это делали.

Во время одного из таких представлений, дервиш, чье имя осталось неизвестным, смертельно ранил великого визиря. Метнув в него во время танца свой посох, один конец которого имел железную основу. Посох был брошен с такой силой, что пробил грудь великого визиря насквозь и тот скончался от обильной кровопотери.

Дервиш был схвачен и подвергнут жестоким пыткам, но на все вопросы палачей, отвечал громким хохотом и радостными криками от содеянной мести.

Когда Мураду стало известно о смерти великого визиря, тот объявил траур и очень горевал по поводу своей утраты. Вместо Мехмед-паши визирем был назначен Синан паша. За его плечами тоже были великие военные подвиги, но пока он добирался до Армении, он сильно простыл в Анатолии и долго лечился, восстанавливая свое здоровье, чем не преминул воспользоваться Аббас. Пока турецкое войско стояло в ожидании великого визиря, он напал на земли Восточной Грузии и заставил местного князя признать себя данником Персии.

Каждый день войны, пожирал у Мурада огромные суммы денег, которые были необходимы для содержания армии. Как бы, не был богат турецкий султан, но набрать новое войско и двинуть его в Крым на помощь своему ставленнику, он не мог. Единственное, что мог сделать султан в тот момент, это послать в Кафу свой военный флот под командованием Сулеймана-паши. Шесть кораблей, оснащенных многочисленными пушками, должны были уничтожить обидчика Али-паши и поддержать пошатнувшееся положение турецкого султана в Крыму. Тайные люди доносили, что многие татары недовольны Блистательной Портой, которая не может защитить их от мечей и сабель наемников русского царя.

Султан вызвал к себе Сулейман пашу и приказал отправиться в Кафу и силой и мощью своих пушек поддержать имя владыки османов у берегов Тавриды. Нагнать страх на гяуров, что посмели выступить против воли правителя Порты и если на то будет воля Аллаха, найти и уничтожить тех, кто сжег галеры Али-паши.

- Не изволь беспокоиться, о, блистательный владыка двух святынь, - заверил моряк властителя. - Если эти собаки еще не покинули воды Крыма, их ждет страшная судьба. Тех, кто попадет в мои руки, я прикажу изжарить на масле, а их главаря Байду, привезу к тебе, в цепях, светлейший владыка.

Мурад хотел предостеречь Сулейман пашу от подобных клятв, что слово в слово повторяли клятвы Али-паши. Однако помня о суеверии среди моряков, не стал говорить об этом вслух. Кто знает, может Сулейман, паша окажется счастливее Али-паши и с честью выполнит все свои клятвы данные султану. У каждого человека свой рок, своя судьба, своя Фортуна.

Корабли, которые отправились под командованием Сулейман паши к берегам Крыма, были красой и гордостью флота турецкого султана. Да и как им не быть, если под командованием капудан-паши находилось три двухпалубные каравеллы вооруженные 12-фунтовыми орудиями общей численностью по сорок орудий на корабле. Также в состав флота Сулейман паши входили два галеона с двадцатью 24-фунтовыми пушками и недавно построенный «Файзеле-Аллах», вооруженный кроме двадцати 12-фунтовыми пушками ещё десятью 24-фунтовыми и десятью 48-фунтовыми пушками.

Как завистливо утверждали посланцы Мадрида и Парижа, подобного по силе корабля не было не только ни у испанского и французского короля, но даже и у португальцев и англичан. С большим интересом осматривая построенный турками корабль, они с восхищением поднимали вверх большой палец, приводя сердце султана в законный восторг, не поскупившегося на создание столь могучего ударного корабля, главной особенностью которого было наличие трех орудийных палуб.

Именно столько палуб захотел иметь на своем главном корабле османской империи султан Мурад и подневольные корабелы не посмели ослушаться воли своего повелителя. В качестве металла для отливки пушек «Файзеле-Аллах», султан приказал использовать колокола, снятые с христианских колоколен со всех просторов своей империи.

Об этом специальным указом было доведено до сведения европейских послов, но, ни один из них не отказался посмотреть на корабль, когда султан специально пригласил их на берег Пронтиды.

- Колосс! Голиаф! Левиафан! Счастлив тот правитель, что имеет в своем распоряжении столь великий корабль – громко наперебой восхваляли послы «Файзеле-Аллах» и неизменно тихо добавляли, - и глубоко несчастен, тот, кто его потеряет.

«Файзеле-Аллах», действительно был красивым и статным кораблей. Корабельщики султана постарались на славу. Трехмачтовый парусник грозно ощетинился жерлами своих орудий, что ровной линейкой торчали из орудийных портов.

Единственным отличием от европейских кораблей этого класса был вид кормы и носа «Файзеле-Аллах». Вместо привычных резных деревянных статуй, в той или иной мере олицетворявших название корабля, под бушпритом турецкого фрегата красовалась огромная доска с изречениями из Корана.

Примерно в том же стиле была украшена и корма корабля. Там красовался огромный герб османского султана, составленный из различных пород дерева и раскрашенных разными красками.

Одним словом своим видом «Файзеле-Аллах» потряс иностранных послов за исключением посланника московского царя Федора Колчина.

- Мне его и из окна хорошо видно. Славный кораблик – коротко ответил он секретарю великого визиря, когда тот принес ему приглашение на осмотр «Файзеле-Аллах». Как глубоко верующему человеку, Колчину было сильно обидно за переплавленные колокола. Впрочем, это ему не помешало, отправить государю описание турецкого фрегата, полученное от нужных людей, чей разум и душа бессильна перед звоном злата.

Совершая переход из тихой и мирной Пронтиды в Черное море, Сулейман-паша очень волновался, что налетевший шторм может повредить его кораблям, но господь был милостив к капудан-паше. Все корабли его флота сначала благополучно достигли берегов Кафы, а затем двинулись к Балаклавской бухте.

Появление флота султана в Кафе, вызвало огромную радость у татар и небывалый подъем гордости у турок. Да и как было не радоваться и гордиться, когда одного залпа султанского флота хватало, чтобы сжечь и перетопить все челны казаков-разбойников, не успевших покинуть Балаклаву.

- Аллах великий и всемилостивый услышал наши молитвы и прислал того, кто отомстит за сожженные галеры Али-паши и заставит русских отступить из Крыма – с уверенность говорили турки и татары, живущие в Кафе. - Теперь уже ничто не поможет бандиту Байде избежать цепей и смерти в Стамбуле.

- Не завидую, я этим разбойника, - важно говорил паша Кафы Ислам Гирею. - Аллах явно помутил им рассудок гордостью и бахвальством и подставляет их шей под наши сабли. Я бы на их месте сразу бы убрался из Балаклавы, а они сидят, там как приклеенные. Не пойму этих дикарей!

- Скорее всего, они выполняют приказ московского государя, деньги которого привели этих разбойников в Балаклаву. Сейчас только начало августа и царь Иван приказал им уходить с осенними штормами.

- Жадность и глупость, два главных порока человека, что заставляют его совершать ошибки. Вот за это мы их и накажем! – радостно восклицал паша, чьи нервы за этот год изрядно расшатались. Шутка ли сказать иметь под боком врагов, которые удачно действую как на суше, так и на море.

- Всей душой разделяю ваши надежды, достопочтимый паша и молю Аллаха, чтобы он их услышал – откликнулся Ислам Гирей и осторожность, с которой были сказаны эти слова, насторожила пашу.

- Вы, что не верите, в то, что досточтимый Сулейман паша перетопит разбойников Байды как котят?!

- Я только об этом и мечтаю. Тогда ничто не помешает нам выбить казаков из Керчи и русских из Перекопа. Перед пушками таких кораблей, как корабли султана Мурада ни устоит, ни одна крепость мира.

- Однако я слышу, некоторые нотки сомнения в вашем голосе, достопочтимый Ислам Гирей.

- Вам это показалось, досточтимый паша – отнекивался царевич. Ему было совершенно не с руки говорить собеседнику, что недавно он был у гадалки и та, нагадала ему на бараньей лопатке большие неприятности.

- Будь осторожен, господин. Злой дух смотрит на тебя и дышит тебе в затылок, - гнусавым голосом нараспев вещала старуха, - и придет он к тебе с моря. Бойся его, господин.

Очень может быть, что никакой опасности для царевича не было и гадалка, всего лишь ловко пугала Ислам Гирея. Грамотно ориентируясь в последних событиях, она умело облегчала его кошелек. Все могло быть, но её слова очень хорошо ложились в строку.

Так или иначе, но Гирей с нетерпением и опаской ждал, когда Сулейман-паша поведет свои корабли в Балаклаву, все ещё занятую разбойниками гяурами.

Прибытие кораблей капудан-паши не осталось незамеченным запорожцами. Находясь в тайном сношении с воеводой Хворостининым, атаман вольных людей вынашивал планы захвата Кафы. Байда ждал момента, когда ватажники и казаки начнут штурм крепости с суши, а он ударит с моря.

Многим, казакам безвылазное сидение в Балаклаве начинало надоедать и среди них нет-нет, да и начинались разговоры о возвращении на Днепр, но атаман твердой рукой их пресекал. Не изменил своему решению Байда и тогда, когда к нему в шатер вбежал Барабаш и с плохо скрываемым страхом закричал:

- Беда батька! Турки кораблей нагнали видимо невидимо! Да все высокие, да с пушками, беда! Уходить надо как можно скорее батька, пока они нас в бухте не заперли!

Вместе с Барабашем к атаману вбежало ещё с десяток молодцов, которыми дружными криками поддержали струсившего помощника Байды. Все они ожидали, что узнав о приближении врага, атаман встрепенется и, собрав казаков, отдаст приказ спускать на воду челны и уносить ноги, но к их удивлению этого не произошло.

Атаман как лежал на тяжелом персидском ковре, так и остался лежать, неторопливо покуривая трубку. Подобное поведение Байды очень не понравилось Барабашу, он подошел к нему поближе и возбужденно заговорил:

- Турки приплыли батька, кораблей видимо…- начал помощник, но Байда неторопливо выпустив чубук трубки, коротко молвил. - Говорил уже.

- Так я говорю тикать надо, пока они нас тут как курей не передавили – помолчав немного, попытался продолжить Барабаш, но атаман вновь перебил его. – И это уже говорил.

- Так, что ещё говорить батька? – удивился помощник.

- Корабли сам видел?

- Нет, то греки, что на фелюге рыбу ловили, видели как они на Кафу шли. Говорят большие, страсть. Никогда таких больших кораблей не видели. Все с парусами и пушками, а пушек много целый борт. Сегодня в Кафу пришли, а завтра к нам пожалуют. Это к бабке не ходи.

- Так сколько кораблей было? – продолжал невозмутимо спрашивать атаман, отчего Барабаш одновременно злился и робел. Злился от того, что атаман по его разумению терял драгоценное время, а робел, потому что самих греков в глаза не видел и говорил со слов Филимона, который как раз и разговаривал с греками.

- Сколько? – Барабаш изобразил на лице раздумье, а затем решительным голосом крикнул: - Филимон! Иди сюда! Скажи батьке, сколько кораблей греки видели!? Да смотри не ври!

- Шесть кораблей батька, - ответил Филимон, почтительно кланяясь Байде. – Один страсть как большой, два поменьше, а три ещё меньше, но все под парусами. У всех по три мачты и пушек страсть как много.

- В Кафу шли?

- Точно, в Кафу, батька. Больше им идти некуда – решительно заявил Филимон.

- А может на Керчь идут? Чтобы Ваньку Кольцо с Крыгиным из крепости выбить – возразил ему атаман.

- Да, нет, батька. Георгий Стилиди видел, как они в Кафу зашли.

- Ну, раз зашли, значит – зашли – флегматично констатировал атаман и принялся раскуривать погасшую трубку.

- Так уходить надо батька. Завтра поздно будет – вступил в разговор Барабаш.

- Так уже поздно – спокойно ответил Байда, выпустив голубой клуб дыма.

- Что поздно?

- Уходить, поздно. Парусов много, нагонят в море и перетопят как котят.

- Так и здесь нас тоже перетопят, батька!

- Здесь тоже перетопят, если ты будешь кудахтать как курица, а не будешь настоящим мужиком! – зло бросил ему Байда.

- Так объясни, что делать будем, и не води вокруг да около! – подал голос Наум Головня, побратим Ивана Кольцо.

Что делать будем? Здесь драться будем – коротко ответил атаман. - Или, что, кишка тонка?

- Кишка не тонка, да только верно говорит Барабаш, потопят здесь турки своими пушками наши челны.

- Значит, рано тебе Наум в атаманы метить, если толковой пакости турку придумать не можешь. Ох, и рано – едко произнес атаман запорожцев, в адрес Головни. За два года крымских походов авторитет Наума сравнялся с авторитетом Байды и тот не мог не уколоть дышащего в затылок конкурента.

- Пакости? – переспросил Наум, у которого данное слово ассоциировало с военной хитростью. – На них всегда готов, да только масло уже все кончилось и не полезет турок дважды в одну ловушку.

- Битый, точно не полезет, так против нас не битый турок пришел, которого не грех и поучить.

- Не тяни кота за хвост, а говори свою пакость.

- Ладно. Садитесь и слушайте, что я замыслил против турка - важно ответил казакам атаман, дольный тем, что последнее слово осталось за ним.

Задумка Байды как все гениальное была проста и одновременно сложна в исполнении, так как он намеривался ни много ни мало сжечь турецкие корабли при помощи брандеров.

В качестве которых, он собирался использовать собственные казацкие челны.

- У турок корабли большие и тяжелые и они обязательно встанут на якорь, тогда как наши челны быстры и проворны и под покровом ночи легко смогут подойти к туркам незаметно и сжечь их.

- Подойти, подойдем, а жечь чем будем? Масла нет! – возразил ему, Охрим Шмель, но атаман только презрительно усмехнулся в ответ.

- Нет, чтобы море зажечь, а на шесть челнов груженых всякой горючей всячиной найдется, - решительно заявил атаман, - я уже проверял.

- Подойти и зажечь челн можно, - согласился с Байдой Головня, - но как сделать так, чтобы огонь на турок перекинулся? Легки наши челны, чтобы пробить борт у турка и застрять в нем. Отнесет волной или оттолкнут турки шестами наши челны, и пропала вся затея.

- Баграми нужно сцепить челны и корабли турок. Тогда точно, ни волна, не отнесет, ни турок не оттолкнет – уверенно заявил Шмель.

- Багром можно, но только опасно – поспешил вставить свое слово Барабаш.

- А я вольный казак, а не курица и не собираюсь у бабы под подолом сидеть, когда с врагом воевать надо. Я сам поведу челн на турка, сцеплюсь с ним багром и подожгу его – решительно произнес Головня, и казаки тотчас его поддержали, одобрительными возгласами.

- Верно, говоришь Наум! Турка бить надо, а не кудахтать! Мы с тобой пойдем, а Барабаш пусть на берегу остается, да богу молится.

- Опять про меня забыли! – гневно воскликнул атаман. - Я это дело придумал и значит мне первому челн на турка вести! А все остальные за мной пойдут. Записывайся! – приказал Байда и казаки с радостью принялись выполнять его приказ. Не прошло и пяти минут, как экипажи шестерых челнов были составлены и определены их командиры.

Первым, как и было заявлено, шел сам атаман. Вторым Наум Головня, третьим Охрим Шмель, четвертым и пятым челном командовали Петр Кравец и Фрол Моргун. Шестой челн получил командиром Адама Бегунка, человека опытного и славного, за плечами которого был татарский плен, турецкие галеры и удачный побег с них.

Однако больше всего насмешил и позабавил седьмой челн, командовать которым Байда назначил Барабаша. Тот все надеялся, что ночная атака обойдется без него, но атаман не забыл о своем помощнике.

- Шестеро нас героев, что решили сыграть с огнем и со смертью, но нужен тот кто, в случае чего сможет заменить нас и этот герой - Барабаш. Подменишь нас Барабаш? – с хитринкой спросил Байда. От его слов лицо Барабаша сначала побледнело, затем покрылась пятнами, после чего, он с большой задержкой ответил: - Конечно, батька - чем вызвал смех среди остальных казаков.

- Вот и отлично, иди, набирай себе команду, а потом доложишь, кого взял – приказал атаман и Барабаша как ветром сдуло.

- Чувствую, толку от него большого не будет – покачал головой Шмель.

- Зато будет занят делом, и лишний раз кудахтать не будет – резонно заметил Байда, и казаки с ним согласились. Лишние разговоры о том, что все пропало, были вредны как никогда.

Сулейман паша сделал все точно также как сделал его предшественник. Он привел свои корабли ко входу в бухту и встав на якорь, намертво перекрыл из неё выход. Возможно из-за того, что уже был вечер и паша решил отложить на завтра, столь завлекательное и захватывающее действие под название - уничтожение гяуров. Возможно, у него не было лоцманов, и он попросту не решился рисковать понапрасну своими чудными кораблями, так или иначе, но паша подарил казакам ночь, о чем потом горько пожалел.

Как назло, в эту ночь тучи затянули все небо, наглухо закрыв свет звезд и Луны. Зная о несчастливой судьбе Али-паши, Сулейман приказал выставить на каждом кораблей усиленные караулы, но поднявшийся с берега ветер, своим холодом заставлял легко одетых часовых нет-нет, да и покидать свои посты, чтобы погреться.

Стоит ли удивляться, что при таком несении службы, караульные не заметили одинокие челны, что неслышно приблизились к турецким кораблям под покровом ночи. Часовые заподозрили что-то неладное только тогда, когда запорожские челны ударялись борт о борт с кораблями турок и казаки принялись вгонять в них свои багры. Намертво сцепляя челны с каравеллами и галеонами османов.

Встревоженные непонятными звуками, они сначала стали перекрикиваться между собой, а затем, схватив фонари, караульные попытались рассмотреть, что происходит у них за бортом. Много ли они смогли рассмотреть в мельканиях ночных теней в те минуты, что отвела им судьба, пока в непроглядной тьме один за другим вспыхнули яркие огни.

Как завороженные смотрели они в первые минуты этого непонятного явления, но когда языки пламени начали лизать борта их кораблей, разразились истошными криками, созывая на палубу команду.

Когда разбуженные их криками матросы выбежали на палубу кораблей, то огонь у их бортов уже играл и резвился, с каждой минутой набирая и набирая свою губительную мощь. От столь апокалипсического зрелища паника охватывала турок, но палки и кулаки капитана и боцманов немного привели их в чувство. Вскоре за борт полетели ведра, чтобы с помощью воды сбить языки снующего пламени, а несколько человек бросилось за помпой и шестами, чтобы попытаться оттолкнуть горящий брандер от корабля.

Возможно, туркам удалось бы погасить огонь или хотя бы окатить водой борта своих кораблей, сделав их недоступными для языков пламени, но едва только они начали лить воду, как по ним раздались выстрелы. Большая часть казаков вышла в море на своих челнах, чтобы подобрать команду брандеров. Видя, что османы пытаются сбить пламя водой, казаки, не сговариваясь, открыли по ним огонь.

Насколько точен был этот огонь трудно сказать, но эффективность от него была. Едва только пули запорожцев засвистели над головами турецких моряков, многие побросали ведра и шесты, несмотря на грозные крики своих боцманов. С большим трудом, туркам удалось продолжить борьбу с огнем, но толку от этого было мало.

По приказу некоторых капитанов, канониры двух кораблей открыли по противнику огонь, но нанесли больше ущерба себе, чем казакам. Стрельба, изъяла из команды столь нужные в этот момент руки, для борьбы с огнем. Когда они осознали это, было уже поздно. Преодолев сопротивление команды, огонь достиг палубы и перекинулся на такелаж. С удивительной легкостью мачты одной из каравелл Сулеймана паши, загорелись друг от друга, превратив корабль в огромный плавучий костер.

Совсем иная судьба была у галеона, который атаковал, Охрим Шмель. По счастливой случайности казаки направили свой брандер в то место, где располагалась пороховая камера. Как не пытались турки сбить пламя, его языки смогли проникнуть внутрь и поджечь порох.

Оглушительный взрыв потряс акваторию бухты, разметав в разные стороны обломки корабля. Одним из таких обломков, кусок мачты с парусами, угодил в челн, на котором находился герой этого подвига, Охрим Шмель. Подобно огромному мечу, он сначала разбил челн на части, а затем, накрыв его обломки парусиной, утащил на дно.

С огромным трудом удалось Сулейман паше отстоять свой фрегат. Во-первых, он находился дальше всех от берега, и казаки зажгли его самым последним, а во-вторых, имея большое число матросов, капудан-паша сумел сбить пламя. Не позволив ему подняться до уровня палубы и проникнуть внутрь корабля. Османы смогли отстоять «Файзеле-Аллах», но какой ценой.

Весь левый борт корабля представлял собой огромную черную язву, из которой продолжал подниматься дым, несмотря на то, что матросы продолжали поливать борт водой из помпы. Именно благодаря ей, турки смогли справиться с огнем, который услужливо зажег атаман Байда.

Ничуть не лучше положение было у оставшихся кораблей османов. Борта двух каравелл очень сильно пострадали от огня, а второй галеон лишился большей части своего такелажа и не мог самостоятельно двигаться. С большим трудом его удалось взять на буксир и отвести в Кафу.

Когда Сулейман паша привел свои корабли в порт, все население Кафы охватила тоска и уныние. Сразу пошли разговоры о том, что казакам помогает огненный шайтан и бороться с ними бесполезно. Ещё больше стало число тех, кто стал сомневаться в силе султана Мурада как покровителя правоверного Крыма.

Прекрасно понимая, что никакой помощи в ремонте и восстановление «Файзеле-Аллах» он здесь не получит, Сулейман паша решил без промедления вести фрегат в Стамбул. Оставив в Кафе один из фрегатов и обгорелый галеон, капудан-паша двинулся в обратный путь, который оказался для него билетом в один конец.

По дороге он попал в шторм и в днище фрегата, открылась течь. Как не пытался экипаж остановить поступление забортной воды, все было бесполезно. Уровень воды, несмотря на безостановочную работу помпы, неотвратимо поднимался все выше и «Файзеле-Аллах», затонул.

Шедшая рядом с фрегатом каравелла сумела снять с тонущего корабля большую часть команды вместе с капудан-пашой, для которого лучше бы было погибнуть в морской пучине.

Когда султан узнал о том, что он лишился почти всего своего парусного флота, его охватил справедливый гнев. Проклиная проделки шайтана, он приказал бросить Сулейман пашу в темницу, чтобы потом совершить над ним праведный суд.

Надо сказать, что у капудан-паши было много влиятельных знакомых, а кроме того было много золота. И то, что султан не приказал сразу казнить Сулейман пашу, давало определенные надежды на то, что со временем его величество смирит свой гнев и позволит опальному вельможе, в той или иной мере реабилитировать себя.

Каждый прожитый день давал надежду капудан-паше и его высоким покровителям, но судьба его была решена. Не прошло и двух недель, как из Крыма пришло новое горькое известие. Казаки атамана Байды и ватажники Ивана Кольцо внезапным двойным ударом с моря и суши взяли Кафу и перебили в ней много народа.

Среди тех, кто погиб под ударами их сабель был царевич Ислам Гирей, назначенный султаном новым правителем Крыма. Властелин двух святынь мужественно перенес новый удар судьбы, демонстрируя своим подданным стойкость и духовную силу, но его не смог перенести опальный Сулейман паша, которому в тот, же день был отправлен шелковый шнурок.

***

Своему ученому секретарю Сержу Папюсу королевна Мария не могла нарадоваться. Скромный и ответственный молодой человек мог не толь грамотно и четко вести дела связанные с постройкой и созданием Московского университета, но и оказался кладезем различной полезной информации. Мало того, что помимо родного французского языка он знал немецкий и латынь, он неплохо разбирался в юриспруденции, архитектуре и живописи, а также имел определенные познания в литературе и философии. Читал Платона и Аристотеля, знал Софокла и Еврипида, Петрарку и Данте Алигьери и поэзию вагантов.

Знай, королевна, что всю эту литературу мсье Папюс изучил по приказу, нанявшего его милорда Уолсингема, она бы наверняка бы пришла в ужас и уныние. Однако все это было скрыто от шотландки, что откровенно радовалась каждой новой встрече со своим секретарем. Чей облик, сильно напоминал Марии её первого мужа Франсуа.

Стены будущего университета уже были возведены, и дело оставалось за малым, наполнить их ученым содержанием.

С самого начала было решено, что обучение в университете будет проводиться только на русском языке, перед Марией стала задача не только найти европейских учителей, что будут согласны поехать в далекую Тартарию, но ещё бы и знали русский язык. Германия отпадала из-за того, что Польша прочно закрыла все границы не позволяя проехать через свои земли немецким мастерам в Московское царство.

Подобную позицию заняли города Ганзейского союза, что по требованию Польши отказались перевозить аптекарей, оружейников и знатоков горного дела, нанятых в немецких землях царем Иваном. Казалось, что круг замкнулся, но мсье Папюс заявил, что сможет пригласить двух-трех профессоров из Сорбонны в Москву. Все они исповедовали протестантизм и потому подвергались всяческим притеснениям со стороны французской короны и церкви.

Зная, что царь Иван терпимо относится к представителям иной веры, мсье Папюс предложил через надежного человека отправить профессорам письма и в случае их согласия, помочь перебраться.

Возможность заполучить в университет сразу нескольких профессоров из почти родной Франции, прочно вскружило голову королевне, и увлекла её в сторону распахнутых дверей медовой ловушки. Не проходило и дня, чтобы она не обсуждала с Папюсом шансы согласия профессоров на переезд в Москву, не строились планы какие им отойдут факультеты и как быстро они выучат русский язык.

При этом между Марией и её секретарем установилась, едва заметная, личная связь. Сначала их руки как бы случайно встретились во время подачи и подписания бумаг и счетов касающихся нужд университета. Затем королевна уловила восторженный взгляд Папюса, когда она решала с дьяком Фрумкиным вопрос, сколько следует отпустить денег на нужды университета. А когда она читала ему шотландскую поэму, то восторг плавно перетек в откровенную влюбленность.

Помня несчастную судьбу своего прежнего секретаря Давида Риччо, Марии стоило взять себя в руки и остановиться. Однако отсутствие в столице царя и ясные и чистые глаза Папюса, неудержимо влекли Марию в омут пагубных страстей.

Несмотря на свою молодость, мсье Папюс был опытным ловеласом и, зацепив свою жертву, уверенно подтягивал её все ближе и ближе к себе. Двигаясь по спирали, их пагубные отношения наматывали один виток за другим и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в дело не встряла Марфа Собакина.

Она легко прочитала влюбленность на лице королевны и ужаснулась. В отличие от Марии, ей хорошо было известно, как карали московские государи своих неверных жен и она, поспешила принять экстренные меры. Не медля ни дня, она отправилась к своей подруге, гадалке и попросила её погадать на королевну.

- Что-то сердце у меня за Машку беспокоится. Будь добра, поворожи, а за мной дело не станет – царская кастелянша, как она теперь гордостно именовалась, выразительно забренчала кошелем.

- Раз надо, то надо. Отчего не помочь нужным людям – без лишних вопросов отозвалась гадалка и достала горшочек с бобами. Долго ли коротко шло гадание, но вердикт ворожеи подтвердил самые худшие предположения Марфы.

- Даже не знаю как тебе, и сказать – притворно вздохнула гадалка.

- Говори, не тяни – приказал Марфа, внутренне напрягшись как струна.

- Мужик чужой у королевны появился и ведет он её в монастырь.

- В монастырь – это понятно. Голову рубить царь батюшка побоится, а в монастырь упечь, легко, - пробормотала Собакина. Ты скажи, подруга, как далеко у них дело зашло и что это за мужик, и откуда он взялся.

- Что за мужик и откуда взялся это тебе лучше знать. Так как он постоянно вокруг неё ходит, власть держит и не отпускает. А как далеко дело зашло, не знаю, но могу помочь узнать.

- Ну, так помоги, в накладе не останешься – Собакина решительно швырнула кошель на стол, не пытаясь разделить находящиеся в нем деньги.

- За веру, спасибо, но надо мне королевну увидеть и поговорить с ней – поставила условие гадалка.

- Поговорить? Это можно. После обеда государыне спать изволят, тогда и поговорим – решительно заявила Собакина. – К двенадцати часам подойдешь к Тайницким воротам, я буду тебя ждать.

Утро следующего дня, Марфа не спускала глаз с королевны, пытаясь по её лицу вычислить таинственного ухажера, и все указывало на секретаря Папюса. Уж слишком ласкова была с ним королевна, и её цветущий взгляд выдавал её с головой.

С большим нетерпением дождалась Собакина обеда, сообщив, королевне, что одна общая знакомая хочет её видеть для приватной беседы.

Слова кастелянши заинтриговали и одновременно встревожили шотландку. Как и все люди того времени, она страсть как любила все тайное и необычное, но одновременно нежданный визит гадалки насторожил королевну. С большой осторожностью она согласилась на встречу, не подозревая, какие горести она ей принесет.

Если бы королевна только догадывалась бы, она бы заперлась, крепко накрепко и велела приставить к дверям усиленную стражу, но, увы. Тихой сапой вползла в королевские покои гадалка и началось.

Вначале все было чинно и благородно. Гадалка почтительно поклонилась королевне в пояс и шотландка подумала, что та пришла её о чем-то просить. Подобных ходоков к «матушке государыни» было видимо невидимо и Мария, несколько успокоилась. Удобно сев в кресло, она приготовилась выслушать просьбу гадалки, но та почему-то молчала.

Вместо того чтобы начать говорить, она близко подошла к королевне и, оглядев с ног до головы, резко потянула носом воздух. Затем, не проронив ни звука, она уставилась за спину Марии, как будто пытаясь там разглядеть, что-то невидимое.

Озадаченная королевна посмотрела сначала на гадалку, потом на Марфу, как бы спрашивая, что собственно говоря, происходит, но вид лица кастелянши страшно её напугал. Обычно доброе и приветливое, лицо Собакиной было совершенно неузнаваемым. Пылающим взором она смотрела на гадалку, словно ожидая от неё чего-то страшно нехорошего.

- Ну, говори! – потребовала Марфа и от этих слов, Марии стало плохо, ибо она моментально вспомнила своего мужа, Грозного царя.

- Так и есть, измена, - жестким и безапелляционным тоном произнесла гадалка, - изменяет она государю нашему с чужим мужиком.

От этих слов, кровь отхлынула от лица королевны, а в горле встал комок, который пропихнуть не было сил и возможностей.

- Говори! – продолжала требовать от гадалки Собакина гневным голосом прокурора обвинителя.

- По пояс, она нашему государю неверна – изрекла гадалка, и было трудно понять, неверна королевна выше пояса или ниже. Любой здравомыслящий человек немедленно бы уточнил этот момент, но схваченной на «горячем» королевне было не до этого. Залившись густой краской, она вжалась в кресло под торжествующие взгляды двух фурий.

Всего этого, было достаточно для того, чтобы Собакина подскочила к шотландке и решительной рукой вырвала её из кресла и яростно затрясла.

- Ты, что же делаешь, кошка драная,!!? Ты знаешь, сучка рыжая, в какое ты дерьмо влезла!!? Ты головой своей садовой подумала, прежде чем на чужого мужика рот раскрывать!!? – оскорбление градом сыпались на Марию и с каждым брошенным в её адрес упреком, королевна всю сутулилась и съеживалась.

В любой другой момент, шотландка бы сумела постоять за себя, но пойманная на непристойном поступке она испуганно жалась, но вскоре древняя гордость дала о себе знать. Она попыталась отстраниться от Собакиной, но так крепко держала королевну за руку и уверенно вела свою партию.

- О себе не подумала, черт с тобой. Захотела ноги раздвинуть и сладкий корешок получить, твое дело, но о детях подумать не хочешь!? Знаешь, что будет, когда государь про твою измену узнает!? Тебя к четырем коням привяжут и на части разорвут, а детей твоих в темницу! На хлеб и воду, к крысам! Такую судьбу ты дочери своей Анне хочешь!? Шлюха! – гневно выпалила Марфа и что было сил, вкатила королевне звонкую оплеуху, что стало своеобразным сигналом к действию. К ошарашено и изумленной королевне подскочила гадалка и две разъяренные фурии в мгновения ока швырнули свою жертву на кровать и принялись лупцевать её специально припасенными для этого дела детскими валенками.

Скатанные из овечьей шерсти, они были прочны и крепки, а главное хорошо ложились на руку и не оставляли на теле синяков. Словно заправские мастера заплечных дел, Марфа и гадалка в две руки энергично прошлись по всему королевскому телу, сверху, вниз, наискосок, начиная от плеч до самой попы и при этом, умудрялись крепко держать свою трепыхающуюся жертву за ноги и голову.

За все время экзекуции своды палаты не раз сотрясали глухие вскрикивания, всхлипывания, стоны, рыдания и плачь, но ничто это не вылетело за толстые двери царской спальни.

Закончив вразумлять королевну телесно, Собакина и гадалка принялись вразумлять её словами. Умело смешивая правду с ложью, пугая шотландку карами и незавидной судьбой её детей, они довели Марию от слез злости и бессилия, до слез раскаяния и покаяния. Вместе поплакав, затем умыв несчастную женщину, они выпили на мировую крепкую наливку, от которой Мария сразу погрузилась в длительный сон, а на утро у неё случилось расстройство стула.

Естественно, при диком урчании в кишках и постоянных спазмах, в прелестной головке королевны были совсем иные мысли, чем прежде. Совершенно не подозревая, что её болезнь рукотворное явление, Мария каялась, просила у господа и своего мужа прощение за греховные мысли и регулярно бегала на горшок.

Мучения королевны продолжалось ровно три дня, после которых наступило благополучное излечение. Все это время мсье Папюс был лишен возможности лицезреть предмет своего коварного вожделения. Вставшая как цербер на пороге царской опочивальни Марфа, решительной рукой забирала все принесенные секретарем бумаги и захлопнув у него перед носом дверь уходила. По прошествию определенного времени, двери опочивальни открывались, и секретарь получал из рук кастелянши, одобренные или отказанные правительницей бумаги.

Все три дня мсье Папюс мужественно ждал момента, когда он сможет лично засвидетельствовать королевне свое почтение и радость по поводу её излечения, но на четвертый день секретарь сам почувствовал серьезное недомогание в виде колики и спазмы своего организма. Подобно королевне его стал беспокоить понос и теперь, у самого господина секретаря не было время не только для греховных действий, но даже для греховных мыслей.

Было это связанно с банальным нарушением правил санитарной гигиены или тоже являлся результатом действий Марфы и гадалки, сказать трудно. Однако на этом его трудности не кончились. Не успел он избавиться от поноса, как его стали мучить кошмарные сновидения. Ночи не проходило, чтобы к нему во сне не являлись страшные клыкастые монстры, жаждавшие крови господина секретаря. Всю ночь, они ходили кругами вокруг бедного Папюса, который отгородился от них белым меловым кругом.

Только истовые молитвы и настойка корня мандрагоры, помогли коварному обольстителю справиться с этой неизвестно откуда взявшейся напастью.

Стоит ли удивляться, что все это привело к выраженной слабости мужского достоинства господина секретаря и о продолжении романа с правительницей не могло быть и речи. Стремясь получить обещанную Уолсингемом круглую сумму, мсье Папюс приложил максимум усилий, чтобы вернуть себе свой прежний вид. С этой целью он обратился за помощью к аптекарю Бенсингейлу и тот помог секретарю справиться с обрушившейся на него напастью. Общими стараниями достоинство его возродилось, но к этому моменту в столицу с юга вернулся государь, полный планов и надежд.

Причем приехал не один, а в сопровождении знатного «цесарца», доктора и богослова Лотара Майера. Подданный австрийского императора Рудольфа Габсбурга он повстречался с русским царем в Житомире, где он находился по приглашению князя Вишневецкого, пытавшегося выпустить печатный вариант Библии на русском языке. Грамотный и много знающий выпускник Пражского университета сразу понравился Ивану Грозному и тот пригласил его посетить Московию и посмотреть, как идет строительство столичного университета.

Господин Майер охотно согласился и нисколько не пожалел, ибо сразу понял, что Московский университет – это непаханая целина возможностей. Будучи человеком неглупым, он первым делом попытался наладить отношения с королевной, являвшейся куратором этого проекта. При этом он не советовал Марии, что нужно делать, не пытался давить на неё авторитетом или действовать через государя. Майер всего лишь задавал вопросы, но задавал их так, чтобы правительница сама приходила к нужным ему выводам. А чтобы она не ошиблась, богослов предлагал ей на выбор несколько вариантов.

Мастерство общения Майера проявилось, когда королевна заявила, что ключевые посты университета заняты профессорами Сорбонны. Услышав это – доктор богословия и медицины не стал спорить, полностью признавая нерушимость сделанного Марией выбора. Однако ссылаясь, на дальнюю дорогу и явное незнание профессорами русского языка, предложил в качестве альтернативного варианта, пригласить нескольких преподавателей из Праги. В основном по рудному делу и металлургии, медицине, географии и словесности. Мария обещала подумать, но Майер точно знал, что она согласиться.

Определяя эти направления преподавания в Московском университете, хитрый богослов руководился тем, что государю были нужны специалисты именно по озвученным профессиям. Получить из Германии готовых металлургов, аптекарей, оружейников у русского царя не получилось и ему оставалось создать их самому.

На резонный вопрос государя пропустят ли поляки через свою территорию чешских профессоров, как они не пропустили немецких мастеров, Лотар Майер ответил утвердительно.

- Набранные Вами немецкие мастера были либо из мелких княжеств, либо из вольных городов, которые по своей сути большой политической силы не представляют. Профессора, подданные императора Священной Римской империи Рудольфа и поляки, побоятся их задирать. Кроме того, отследить большую группу мастеров и специалистов, легче, чем нескольких человек.

- Так-то оно так, но и их могут задержать. Поляки народ злой и зловредный, и несколько человек могут арестовать, узнав, что они едут в Москву – возразил царь.

- Можно оформить им въезд в Польшу по приглашению князя Константина на Волынь, а затем переправить их в житомирские владения.

- И то верно – согласился Грозный и дал добро на приглашение чешских профессоров. Так была заложена основа будущего университета, но не только дела научные приносили радость государю. Известие о том, что запорожцы сожгли флот султана и взяли Кафу, обрадовало сердце государя. В письмах к Хворостинину он хвалил запорожцев и казаков, жаловал их деньгами и милостями, но вместе с тем царя волновал вопрос, что делать дальше. Как не крути, ни верти, крымские татары были вассалами турецкого султана, и он от них просто так отступать не собирался.

- Распотрошили они татар знатно, что и говорить. Отплатили им за Москву, полной мерой, хорошо, но взять Крым под свою руку у нас не получится. Турки не дадут, войной на нас пойдут подобно Мамаю и Батыю. Что посоветуешь? – спрашивал царь Ивана Петровича Шуйского.

- Взять под свою руку Крым, нам конечно турки не позволят, однозначно. Прикажет султан и двинется на нас османское войско по суше и дойдет до Москвы - это тоже факт. Поэтому мыслю так, что отступать нам, надобно из Крыма. Пошалили, отомстили, и хватит, меру знать надо.

- Глупости говоришь, князь Иван Петрович, - не согласился с ним князь Иван Мстиславский. - Не можем мы никак из Крыма уходить. Перекоп взяли, Керчь взяли и все это за просто так отдать? Неправильно – это, не по государственному закону это.

- Не удержать нам Крым! Не хватит сил у нас с турецким султаном воевать. Ты не гляди на то, что он конфуз с персами терпит. У него людей и денег для войны хватит, а не хватит, заключит с персами мир и на нас свои полчища несметные двинет и тогда не рад будешь ни Перекопу, ни Керчи, ни Крыму. Все отдашь, лишь бы мир наступил.

- Ну, начал Лазаря петь, кути не евши, - презрительно фыркнул Мстиславский. - С тем, что турок силен и могуч никто не спорит. Однако с любым султаном можно договориться, да и у Мурада закрома не бездонные. Считает свои султан деньги, ох и считает. Вон у Сулейман-паши, денег и родственников было несчесть, а все равно, удавили по приказу султана, за то, что флот потерял. Убыток ему своими действиями нанес колоссальный.

- Ты все это к чему говоришь?

- К тому, что договариваться с султаном надо, торговаться. Принудим донцов Керчь и Кафу вернуть, а взамен вы нам Перекоп отдайте, и будет у нас любовь и согласие.

- Как же, отдадут они тебе Перекоп! Дулю с маслом! – выкрикнул Шуйский.

- С маслом или без масла, не важно. Важно турок уговорить, а для этого нужно повернуть дело так, что турки вообще Крым потерять могут. И чтобы не потерять все, они согласятся на потерю части.

- Да как ты турок принуждать собрался? У них армия, у них флот! Подумай!

- Давно, подумал. Наде еще раз татар на их земле разбить и сильного страху нагнать, тогда турки сговорчивее будут.

- Разбить татар – это хорошо. Это просто замечательно, да только перебросит Мурад в Крым своих янычар и все. Теми силами, что у Хворостинина, мы их не осилим. Ей богу - не осилим, государь – обратился к царю Шуйский, но тот его не поддержал.

- Мамая осилили, литовцев осилили, казанского хана осилили, а вот Крым – не осилим. Осилить надо!

- Ты, государь, не серчай понапрасну, – подал голос Никита Романович Захарьин. – Ты сам говоришь, что дело сложное и трудное и его быстро решать не стоит. Больших дров можно наломать по торопливости. Я думаю, что надо дождаться возвращения из Крыма Хворостинина. Глядишь, он что-нибудь другое тебе да присоветует. Там в Крыму, все может быть совсем по-иному, обстоит, чем нам тут, в Москве, видеться.

- И то верно, - поддержал Захарьина князь Мстиславский, - подождем воеводу, вместе с ним все и обговорим. Время ещё есть.

Царь охотно согласился с мнение своей Малой думы и стал вызывать Хворостинина к себе, но воевода не торопился покидать Крым. Опытный воитель, он душой чувствовал, что, несмотря на одержанные в Кафе и Керчи победы и бездействие Пулад-мирзы, нельзя почивать на лаврах. Дмитрий Иванович ждал подвоха и дождался.

Посчитав, что опьяненные успехом, русские воины, не ожидают нападения, паша турецкого гарнизона Арабата Ибрагим-мирза, решил совершить вылазку из крепости и напасть на лагерь Хворостинина. Шпионы Ибрагим-мирзы, точно донесли паше, количество воинов у русского воеводы и то, что пришедшие вместе с ним казаки и ватажники, покинули его лагерь. Часть их находилась в Керчи, другая в Кафе и быстро прийти на помощь стоявшему у стен Кырыма воеводе, они не смогут.

Единственное, чего они не доложили – это о пушках и гуляй городе, что были надежно укрыты от посторонних глаз. И когда караульные на взмыленных конях прискакали к Хворостинину и доложили, что на него идут татары вместе турецкими солдатами, эта новость не вызвала сильного переполоха в русском лагере.

Быстро, под руководством самого Дмитрия Ивановича, солдаты развернули вокруг лагеря гуляй-город и успели забить ядра в столы пушек и запалить фитили. Ничего не подозревавший Ибрагим-мурза, атаковал лагерь Хворостинина, именно там, где тот его и ожидал. Не мудрствуя лукаво, татары попытались прорвать дощатое сооружение русских, и с удивлением для себя были вынуждены отступить, понеся серьезные потери.

Засев за стенами гуляй-города, Хворостинин сумел не только отбить нападение сначала татарской конницы, а потом и турецкой пехоты, но и внезапным фланговым ударом, обратил противника в бегство.

Прекрасно помня, что недорубленный лес вырастает, Хворостинин приказал преследовать бегущего противника и на протяжении десяти верст, непрерывно его атаковал, нещадно рубя турок и татар направо и налево.

Как результат этого сражения, гарнизон Арабата столь существенно сократился, что атаковавший его по приказу воеводы, атаман Иван Кольцо, сумел с легкостью захватить стены Арабата, чем ещё больше приумножил печаль турецкого султана Мурада.

Только после этого, договорившись с донцами и казаками о том, что они останутся зимовать в Керчи и Кафе, так как атаман Байда, несмотря ни на какие уговоры собрался идти к себе на Днепр с захваченной добычей. Оставив часть своих войск в захваченном Арабате, Хворостинин покинул Крым и предстал перед грозными очами русского самодержавца.

Зная, что своей задержкой несколько прогневил царя, Хворостинин первым делом выставил перед государем, богатые трофей. Они состояли частично из даров и подношений Ивану Грозному от донских казаков и частично из личной доли добычи воеводы.

Отдав должное подаркам и расспросив подробно о судьбе и успехах отправившихся воевать с ханом ватажников, царь, обведя взглядом сложенное у его ног добро, наполовину в шутку, наполовину в серьез спросил воеводу:

- А где обещанная мне Ивашкой Кольцом шапка крымская? Что-то я её не вижу среди этих трофеев.

- Твоя, правда, государь, нет здесь шапки крымской, - признался Хворостинин. - Не сумел Кольцо её для тебя достать.

- По что так? Мало каши ел? – усмехнулся царь. - А когда передо мной стоял, то таким сильным казался, что Луну был готов с неба достать, лишь бы только я ему поверил.

- Каши он, государь, исправно съел и тому порука татарские головы, что он порубил в Крыму за эти два года. А что касается крымской шапки, то не все так просто. Шапку он достанет, да только сила ему нужна, ничуть не меньшая, чем та, что Казань и Астрахань взяла.

- А ты что, Дмитрий Иванович, разве не сила, которую я ему послал и которая одну победу за другой одерживает? – удивился Грозный.

- Я конечно сила, да только сейчас атаману Кольцо иная сила требуется.

- Какая иная сила, говори точнее – потребовал царь, у которого начали ныть колени. длительное путешествие не прошло даром.

- Татар разгромили, турок остановили, но это только половина дела. Чтобы окончательно татар замирить нужно на ханский трон нужного человека, посадить, который тебе в рот смотреть будет, и на турок никакого внимания обращать не будет.

- Где же нам такого человека найти!? – удивился государь, - да такого в жизни никогда не будет. Ибо мы далеко, а турки под боком, обязательно в крымские дела влезть попытаются.

- Можно найти, - заверил Грозного воевода, - только перед этим, надо всех детей Давлет Гирея, либо в плен захватить, либо жизни лишить и при этом, себе кровных врагов не нажить.

- Это как же?

- Силу мы уже показали, теперь пришла пора денег. Ногаев надо нанять, государь, чтобы они за нас всю черную работу сделали.

- Ногаев, - протянул Грозный. - Ногаи – это палка о двух концах. Могут сделать, а могут и предать. Сколько раз они меня в верности заверяли, и что вышло? Сколько раз они вместе с татарами на нас нападали! Пальцев на руках не хватит, чтобы пересчитать!

- Согласен с тобой государь, да только на этот раз все по-другому выходит. Перекоп наш, в Кафе и Керчи Кольцо с донцами сидит. Если денег хорошо ханам отсыпать, согласятся на татар напасть.

- Согласятся? Не уверен. Деньги возьмут, а потом на нас нападут. Не уверен.

- Денег можно не очень много дать, но зато пообещать в добычу весь Крым. Всех татар, за исключением тех, кто тебе государь присягнет.

- Хитро стелешь, Дмитрий Иванович, хитро стелешь, да жестко спать. Подумать надо, время пока еще есть.

- Подумать надо, - согласился воевода, - да только к ногаям послов в январе засылать надо.

- Поживем, увидим, - неопределенно молвил государь. Уж слишком необычно было для него предложение Хворостинина, но с ним полностью согласилась королевна, когда узнала о предложении воеводы.

- Ослабить врага своего руками другого врага – правильное решение, государь. Так всегда делали римские Цезари и Августы на благо своей империи. Так рекомендует делать Николо Макиавелли в своем трактате «Государь» - твердила «ночная кукушка», вновь оказавшаяся в интересном положении.

- Посмотрим – отвечал ей Грозный, но королевна была настойчива и в январе наступившего года, послы к ногаям были отправлены.

***

Много хлопот и неожиданностей принес новый год для атамана Ивана Кольцо, вторую зиму встречавшего на крымской земле. С одной стороны ватажника распирала гордость от того, что он находится в проклятой Кафе, на рынке которой было продано в рабство так много русских пленников. С другой стороны, эта зимовка рачительно отличалась от той, что была в Перекопе. Тогда татары и ногаи редко беспокоили ватажников и русских воинов своими набегами. Теперь, атаману приходилось держать ухо востро. Каждый день к нему приходили известия о том, что Пулад-мирза вместе ханом Саадаком активно прибирают к рукам наследство Дауд Гирея. Что они прочно укрепились в Бахчисарае, что заняли Кыри-Ер, Акмессджит и Гезлев. Что медленно, но верно подбираются к Карасу-базару и Кырыму, угрожая смертью всем тем, кто согласился признать над собой власть русского царя.

Неспокойно было и в самой Кафе. Нет-нет, да и пропадали под покровом ночи в городе, одинокие загулявшие ватажники или донцы. По этой же причине Кольцо больше двух раз в одном доме не ночевал, опасаясь заговора или пожара.

Также, часто напоминали о себе и турки. В декабре паша Судака организовал вылазку против ватажников и казаков, в надежде на то, что они плохо несут караульную службу, но жестоко просчитался. Согласившись остаться зимовать в Кафе, Кольцо перво-наперво обратил внимание на караульную службу, видя в ней залог успеха зимовки во враждебном окружении.

Атаман сам лично обходил караулы, вырабатывая среди ватажников и казаков убежденность, что в любой момент может их проверить. В одну из таких проверок, турки и попытались проникнуть в крепость, и были жестоко биты. Чем очень сильно подняли авторитет атамана Кольцо как среди своих, так и среди врагов и убедили казаков и ватажников в необходимости, правильного несения караула.

Так, они просуществовали декабрь, январь и февраль, после чего наступил март, когда в Крыму все зацвело и запахло. Вместе с природой пришел в действие и турецкий султан Мурад. Не имея возможность двинуть в Крым свою многотысячную армию, прочно завязшую в Закавказье, он решил пойти иным путем. Во-первых, он признал Саадака Гирея ханом Крыма, что должно было прекратить всякие шатания среди татар, а во-вторых, решил отправить к берегам Тавриды новый флот.

Флот был своеобразной навязчивой идеей султана, уже дважды ставившего на него в борьбе за Крым. Не отказался Мурад от идеи послать в третий раз турецкие корабли к его берегам, но на этот раз, султан решил действовать несколько иначе.

Объявив атаман запорожцев Байду разбойником, он решил выпустить против него тоже разбойника, да ещё какого. Выбор султана пал на пирата южных морей - «Льва Берберии». Под ударами его кораблей погибло много испанских, итальянских и французских галер и каравелл, что оказались в алжирских водах, где этот могучий «Лев» и промышлял. Никто не мог устоять перед его натиском. Едва завидев вымпелы его кораблей, капитаны в страхе обращались в бегство, или пытались укрыться в портах, не думая оказать какого-либо сопротивления. «Лев Берберии» держал в ужасе все Западное побережье Средиземного моря, включая как христианские земли, так и магометанское побережье.

Дважды потерпев фиаско в водах Крыма, Мурад считал своим первейшим долгом как можно скорее вернуть себе лицо перед местными татарам и ногаями. Вызвав к себе во дворец «Льва», султан осыпал его всеми милостями, начиная от титулов капудан-паши и санджаков до дождя из золотых монет. Оба участника встречи остались довольны. Мурада очень впечатлил облик легендарного пирата усилено красившего свою роскошную бороду хной. «Лев Берберии» очень обрадовался деньгам от султана, но больше всего титулам, которые возвышали его над всеми остальными пиратами Алжира.

В порыве охватившей его гордости, пират поклялся привезти султану его заклятого врага Байду в железной клетке, если тот в третий раз явиться в Крым. Помня несчастную участь Али-паши и Сулеймана паши Мурад попытался предостеречь «Льва» от подобных заявлений, но тот гордо повторил свое обещание слово в слово и султан не стал с ним спорить. У каждого своя судьба.

Готовясь к новому походу на Крым, Иван Грозный очень рассчитывал на помощь запорожцев Байды, но не сложилось. Новый король Польши Стефан Баторий был деятельным человеком и, начав войну со шведами за Ливонию, не забыл о реестровых казаках. Ещё до наступления нового года Байде и его старшинам было приказано явиться в Варшаву к королю, но атаман не спешил ехать, зная, что к нему обязательно приедут посланники Ивана Грозного.

Посланники действительно явились и тут Байда начал торговаться, откровенно заламывая цену, за свое участие в новом походе. Конечно, слава победителя двух турецких пашей подняла его значимость в глазах русских и поляков, но так как себя повел атаман реестровых казаков с боярином Захаровым, переходило все разумные границы.

Позабыв приличие, Байда потребовал от посланника царя двойное жалование против того, что ему было положено от польского короля. Петр Захаров подобными полномочиями не обладал и потому, встреча закончилась безрезультатно. Боярин отбыл к царю за дальнейшими указаниями, оставив атамана в приподнятом настроении.

- Вот увидишь, приедет и привезет согласие царя на двойное жалование для реестра – хвастливо говорил Байда, Барабашу.

- А вдруг откажет? Уж слишком прижимист Грозный царь. Не ровен час осерчает, на такое требование.

- Осерчает, говоришь?- недобро усмехнулся атаман. - Царь государь может, но только тогда пусть не взыщет, если мы от турецкого султана тройное жалование получим.

- А это разве возможно? – испуганно переспросил Барабаш.

- Чем черт не шутит, когда господь спит. Поживем, увидим.

Слова атамана моментально стали известны казакам и моментально разделили их на две неравные части. Большая часть вместе с Наумом Головней резко осудила атамана, равно как и тех, что согласились с возможностью взять деньги у турок.

Среди запорожцев наметился серьезный раскол, и Байда был вынужден отыграть, заявив на сходе, что дурак Барабаш неправильно его понял.

- Я сказал, что если царь Иван не согласиться дать денег, то мы сами их добудем, навестив султана Мурада в его дворце. А то, что Барабаш вам тут с пьяных глаз наплел, то простите его братцы, черт попутал. Верно, я говорю Барабаш?

- Верно, батька. Не так я тебя понял, пьян был, бес попутал – испуганно затараторил помощник атамана и на этом сход разошелся.

Когда Захаров доложил царю, требование Байды, Грозный, естественно, рассердился. Рассердился от тех требований, что выдвигал атаман и от того, что рушились планы похода. Малая дума начала ломать голову, где взять деньги для выплаты казакам, но воевода Хворостинин отговорил царя от этого шага.

- Не хочет Байда со своими казаками в поход на татар идти и не надо. Плакать не будем, значит не судьба. Пусть с польским королем против шведов идет воевать. Пусть там, свои сребреники отрабатывает. Без него вместе с донцами и ватажниками с татарами управимся. Нам главное ногаев под себя подгрести, тогда все дело сладится.

- Уж больно ты в этих ногаях уверен Дмитрий Иванович. А вдруг они откажутся идти на своих единоверцев, и останемся мы бобах. Что делать будем? – цедил государь недовольным тоном.

- Пойдут государь, - убежденно отвечал Хворостинин. - Уж больно ты им хороший барыш пообещал. А что касается единоверцев своих резать, так это у них за милую душу, этого их вера им не запрещает. В рабство продавать единоверцев нельзя, это верно, а все остальное, можно.

- Ну а донцы с ватажниками? Вдруг подобно … Байде выгнутся и в поход идти откажутся? – не унимался Грозный.

- Да что ты, государь! После того как ты донцам свое уважение и милость выказал в пограничное войско записал и содержание определили, да они за тебя в огонь и в воду.

- А если, пользуясь, случаем, денег с подарками дополнительно будут требовать?

- Нет, государь, не потребуют. Донцы в отличие от вольных людей и ватажников на земле сидят, хозяйство имеют и каждую копейку считают, а не в гульбе проматывают. Нет, они хорошо знают, где остановиться. Так чтобы и честь соблюсти и капитал приобрести, разумные люди.

- Ну, ну, разумные люди. Посмотрим, что у тебя получится – продолжал бурчать царь, но уже скорее из вредности, чем из-за несогласия. Хворостинин не спорил, а делал и у него получилось.

Отправленный к ногаям Федор Устьянцев вместе с Корнеем Юрьевым, сумели договориться с вождями ногайских родов, пообещав им царскую добычу на полях Крыма. Когда наступил апрель, ногаи привели к стенам Перекопа двадцать тысяч воинов, готовых попытать счастье по его иную сторону.

Существовала серьезная опасность, что в самый последний момент ногаи изменят свое решение и попытаются захватить Перекоп силой, благо численный перевес был на их стороне. Чтобы этого не случилось, Хворостинин заранее привел в Перекоп всю дворянскую конницу, общей численностью в пятнадцать тысяч всадников. Возглавлял их князь Алексей Иванович Мстиславский.

Прибыв за полторы недели до появления ногаев, князь Мстиславский разместил, свою конницу за стенами Перекопа, что избавило ногаев от соблазна ударить в спину гарнизону Кузьмы Петрищева, назначенного по личному приказу царя.

Два дня приходили ногаи через укрепления Перекопа. Первые десять тысяч под командованием Шейбани мурзы мирно прошли крепость и встали лагерем рядом с лагерем князя Мстиславского. Вторым перешло войско Аблай хана и в тот же день, объединенная армия выступила в поход.

Отправляя вместе с ногаями всю дворянскую конницу, Дмитрий Иванович сильно переживал в правильности этого шага. Хорошо изучивший тактику татар, воевода был полностью уверен, что русское войско под прикрытием гуляй-города, если не разобьет противника, то точно не будет бита. А что касалось чистой кавалерии, то Хворостинина терзали сомнения, сумеют ли кавалеристы князя Алексея найти общий язык с ногаями.

Будь воля Хворостинина, он обязательно бы взял с собой пехоту, но она тормозила бы продвижение союзного войска, а нужно было спешить. Разведка доносила, что Пулад-мирза в самом скором времени собирался двинуть свои войска па Перекоп.

В реальности дело обстояло несколько иначе. Войско хана Саадака Гирея под командованием Пулад-мирзы действительно собиралось напасть на Перекоп, но перед этим, воитель решил укрепить и очистить свои тылы. С первым теплом и свежей травой, Пулад-мирза покинув Бахчисарай, двинулся на Карасу-базар и Кырым.

Совершив стремительный переход, Пулад-мирза захватил оба городка и жестоко покарал тех, кто по требованию атамана Кольцо согласился принять русское подданство. Дабы полностью искоренить предателей в своем отечестве, Пулад-мирза объявил на них настоящую охоту, пообещав доносителю половину имущества выявленного изменника.

Стоит ли говорить, что доносы посыпались как из рога изобилия и ханские палачи только и успевали, что арестовывать врагов ислама, проводить ускоренное следствие и вершить справедливый суд. За пять дней, в обоих городках были уничтожены около двенадцати тысяч человек, за что хан Саадак пожаловал Пулад-мирзе титул эмира.

Появление на землях Крыма конницы ногаев сильно встревожило крымского хана и его воителя. Обычно крымчаки использовали ногаев как средство, при помощи которого тот или иной претендент на власть в Бахчисарае пытался устранить своего противника. Логично предположить, что раз Саадак Гирей не нанимал их, то, следовательно, их нанял кто-то другой, скорее всего турецкий султан Мурад. После гибели в Кафе Ислам Гирея, которого смогли опознать только по дорогим башмакам, правитель османов назначил нового властителя трона Гиреев, Нуреддина Гирея. Он должен был прибыть в Судак вместе с флотом «Льва Берберии» и Саадак должен был торопиться.

Едва в мир и спокойствие в Кырыму и Карасу-базаре были установлены, как Пулад-эмир повел свою армию навстречу ногаям, в полной уверенности, что сможет одержать победу. Под его знаменами было тридцать тысяч воинов, ровно столь оставалось в Крыму воинов, которым предстояло защищать свою родину, свои дома и свои семьи.

Любой прижатый к стене человек может проявить чудеса героизма и мужества, и крымчаки не были позорным исключением. Гордые и смелые, они были готовы биться с любым врагом, что пришел к ним, за их жизнями и жизнями их близких людей. Полные уверенности они рвались в бой, и даже появление среди бунчуков ногаев русских знамен их не остановило. Все как один они отважно ринулись на врага, не помышляя об отходе.

Битва что разыгралась на степных просторах Крыма, была жестокой и бескомпромиссной. Татары бились с яростью обреченных на смерть людей, которым было нечего терять в этой жизни и руководило ими одно желание, если не победить, то, как можно дороже продать свою жизнь противнику. Пять часов длилась эта упорная сеча. Несмотря на численный перевес со стороны противника, татары сначала выдержали удар ногайской конницы, а затем, переломив сражение, стали сами теснить её.

Казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и они сломят строй ногаев, обратят их в бегство, но этого не случилось. Исход битвы решила дворянская конница князя Мстиславского. Князь только частично задействовал свои полки в сражении, держа основные силы в резерве, и когда заметил, что ногаи стали пятиться под напором татар, ввел их в сражение.

Внезапный удар во фланг, моментально нарушил построение кавалерии Пулад-эмира. Нет ничего опаснее в скоротечном лихом бою, чем удар в спину, который в один момент все переворачивает с ног на голову и тот, кто ещё минуту назад праздновал победу, был вынужден бежать с поля боя.

Когда ты начинаешь теснить врага, силы твои удваиваются, утраиваются, а когда появляется страх окружения, руки сами собой опускаются, и нет уже сил, держать в них оружие.

Яростно наседавшие на ногаев татары не выдержали удара русской кавалерии и обратились в бегство. Весь оставшийся день, преследовали ногаи беглецов, нещадно рубя им головы, а потом потроша висевшие на поясах кошельки или срывая дорогой доспех с поверженного тела.

Видя, что битва проиграна и не желая пасть от руки ногаев, Саадак Гирей и Пулад-эмир поспешили сдаться всадникам князя Мстиславского, хорошо зная, что русские никогда не убивали своих пленников. Подобный расчет татарских вождей оправдался, но только на половину. Русские оттеснили рвущихся к хану Саадаку ищущих поживу ногайских воинов, но не всем из пленников была сохранена жизнь.

Как и ожидалось, Саадак Гирей был отправлен под усиленной охраной в Москву, а вот Пулад-эмира, воевода Хворостинин отдал на расправу родственникам тех, кто был казнен им в Кырыму и Карасу-базаре.

Весть о разгроме войска Саадак Гирея потрясло Крым. Черные крылья печали накрыли земли ещё недавно благополучного Крымского ханства, чьи земли были полностью отданы на разграбление ногаям. Царские воеводы полностью выполняли данные царем обещание ногайским вождям и не мешали им грабить побежденных, но при этом защищали тех, кто принимал русское подданство.

Так, когда жители Акмесджита прибыли в лагерь Хворостинина с просьбой защитить их, тот без раздумья пошел им навстречу и ввел в Акмесджит гарнизон. Когда же ногаи выразили недовольство и стали упрекать воеводу, тот ловко нашел выход. Хворостинин затребовал от жителей города откуп и когда деньги были собраны, отдал их ногаям.

Узнав о заступничестве русского воеводы, в подданство к белому царю обратились жители Козлова и Ак-мечети. Делегации от них упали в ноги Хворостинину, прося заступничества от произвола ногаев, и оно было им даровано, и на этот раз без откупа в пользу ногаев.

- Хорошего, помаленьку – сказал Дмитрий Иванович вождю ногаев Аблай-хану, когда тот завел разговор о деньгах и тот не посмел с ним спорить. Во-первых, о защите татар перешедших в русское подданство было говорено заранее, а во-вторых, в сражении с татарами ногаи понесли заметные потери и воевать в этот момент с русскими, им было не с руки. Занеся Хворостинина в список своих врагов, Аблай-хан повел свое войско на юг, где было много легкой и богатой добычи.

Казалось, что победа над давним врагом одержана полностью и бесповоротно, но борьба за крымскую шапку только начиналась. Победители только приступили к дележу трофеев, когда в Балаклаву прибыл флот грозного «Льва Берберии». Узнав, что казаков в Балаклаве нет, капудан-паша изменил свой первоначальный план и вместо Судака, направил свои корабли в Балаклаву. Четырнадцать галер и три каравеллы привел непобедимый алжирский пират к берегам Крыма.

Зная о печальной участи своих предшественников, рыжебородый пират специально направил свои корабли в столь несчастную для турок бухту, стремясь подчеркнуть свою особенность над ними. Расчет «Льва Берберии» был прост и понятен, и даже, если бы в Балаклаве находились бы казаки, сжечь и уничтожить столь огромное количество кораблей, при помощи челнов было невозможно. Казалось, что капудан-паша сделал все правильно, но в его расчеты вмешались высшие, небесные силы.

Не успели алжирские корабли войти в Балаклавскую бухту и встать на якорь, как неожиданно разыгрался шторм. По уверениям местных рыбаков подобного шторма не было сто, а может и все двести лет. Налетевшие неизвестно откуда морские вихри закрутили, сорвали с якорей и разбросали в разные стороны галеры и каравеллы как пригоршню гнилой соломы.

Ни один корабль, ни одно судно «Льва Берберии» не пережило этого страшного разгула стихии, часть из них поглотила морская пучина, другие были выброшены на берег и из грозного и могучего оружия превратились в груды бесполезного хлама. Вместе со своими кораблями погиб и сам непобедимый «Лев Берберии» и вновь назначенный крымским ханом Нуреддин Гирей.

Когда стало известно о гибели алжирской армады, у крымских татар полностью опустились руки.

- Аллах отвернул от нас свой лик, лишил нас своей милости и отдал в руки гяуров – причитали те, кто ещё совсем недавно совершал набеги на русские земли, хвастливо называя себя «бичом Аллаха» против иноверцев. Однако стеная в отношении притеснения гяуров, крымчаки сильно лукавили, так как притесняли и грабили их в основном ногаи.

Узнав о гибели флота султана, они быстро смекнули, что помощь со стороны султана Мурада появиться, не скоро и потому перестали торопиться покинуть крымские степи. Обосновавшись под стенами Бахчисарая и Кырк-ер, ногаи принялись неторопливо грабить и вырезать своих вчерашних союзников. Различия в вере, не помешала воинам хана Шейбани вместе с ватажниками Ивана Кольцо и донскими казаками взять и разграбить дотла последний оплот турецкого султана на крымской земле порт Судак.

Стон и плач стоял над Крымом и турецкий султан ничем не мог помочь своим вассалам. Все его силы, все его ресурсы были брошены против персидского шаха Аббаса, чье имя турки произносили со страхом и ненавистью.

В смятении от известий о гибели «Льва Берберии» и падения Судака, Мурад приказал собрать диван, чтобы на совете решить, как помочь Крыму. Предполагалось отправить войско паши из Янина, но не успел диван собраться как новая – старая напасть в лице атамана Байды обрушилась на султана.

Рассорившись с московским государем, предводитель запорожцев рассорился с королем Стефаном Баторием. Ограниченный в деньгах, польский король потратил большую часть выделенных на войну со шведами средств на приглашение под свои знамена венгерских и немецких наемников, из-за чего был вынужден сократить выплату реестровым казакам, которых считал откровенно вспомогательным войском.

Напрасно Байда, грозно потрясая очами, говорил о своих победах над турками и требовал увеличить денежное содержание своим людям. Король был неумолим, и атаман вернулся из Варшавы не солоно хлебавши.

Ссора с московским царем, неудачные переговоры с Баторием и сокращение выплат реестру, все это обернулось против атамана. Обозленные запорожцы, не стесняясь, высказывали ему, свое неудовольствие и чтобы удержать власть в своих руках, Байда заявил, что намерен совершить поход на Стамбул.

- Я говорил, что турецкий султан нам заплатит, вот и пошли к нему в гости – хвастливо говорил атаман, не ведая того, что ждет его в этом походе.

Челноки у казаков были всегда наготове и потому сборы в дальний поход у них не заняли много времени. Быстро заскользили быстроходные челны запорожцев сначала по водам Днепра, а потом по Черному морю, ища себе славы и удачи, неся врагу, горе и печаль.

Тихо как мыши под лавкой вели себя турки в Озю-кале, искренне радуясь тому, что эти гяур Байда увел своих аспидов дальше в море. Что не остановились они у стен Озю-кале и не взяли её приступом как это сделали два года назад, разграбив и разорив крепость.

Никто из турок не рискнул покинуть Озю-кале даже после того как паруса казацких челнов скрылись за горизонтом. Только на следующий день быстроходная фелюга помчалась в Стамбул с донесением о появлении в водах Черного моря казаков. Умчалась и пропала, так как на следующий день наткнулась на казацкие челны, стоявшие в засаде в районе Ак-кермена, и была уничтожена. Хитрый Байда специально оставил казаков на случай появления гонца из Озю-кале и оказался прав. Фелюга была потоплена, а весь её экипаж отправился в гости к господу богу.

А главные силы запорожцев тем временем двигались вперед, оставляя позади себя устье Дуная, берега Добруджии и Болгарии. Высаживаясь на берег, они обрушивались на голову туркам как гром среди ясного неба, брали провиант, воду и уходили также внезапно, как и появлялись. Ещё дважды, перехватывали казаки тревожных гонцов от паши Измаила и Варны и благодаря этому, Стамбул находился в неведении о приближающейся к нему опасности.

Возле берегов Фракии казакам повстречались два торговых судна, которые были ими, остановлены и чтобы, не поднимать раньше, времени тревоги, были потоплены вместе с загнанными в трюм экипажами.

Подобно ястребам, что нападают на стаи лебедей, обрушились казаки на прибрежные земли в районе Босфора, безжалостно грабя и разоряя богатые виллы и поселения в пригороде турецкой столицы. Толпы беглецов ринулись в Стамбул с рассказами о страшных казаках, проливающих направо и налево кровь правоверных мусульман.

Столь звонкий щелчок по лбу, султан никак не мог оставить без ответа. Собрав всех кого можно было и кого нельзя, Мурад бросил своих верных янычар на исчадье ада атамана Байду, приказав живым или мертвым привезти его во дворец.

Страшен был султан в своем праведном гневе, сам беклярбек Румелии Ибрагим паша повел воинов исполнять приказ султана, но когда ведомое им войско вышло к морю, казаков там не было. Точно рассчитав время и действия султана Мурада, Байда умело привлек к себе внимание противника и перед самым приходом паши ушел в море.

Зная, что у него в запасе только одна ночь, атаман сумел обогнуть турецкие сторожевые укрепления на Босфоре и проникнуть в пролив со стороны азиатского берега. Скрытно спустившись до Перу, казаки переплыли пролив, и подошли к стенам султанского дворца

Топкапы.

Пользуясь тем, что все силы были брошены в район их прежней высадки, атаман Байда вместе со своими товарищами сумел достичь стен дворца и вырезав караул проникнуть во дворец. Подобно неслышным теням пересекли казаки дворцовый парк и напали на стражу, что охраняла двери султанской сокровищницы.

Крепки были её двери, и сильна была её стража, но против казацкой удали и пороховой мины они не смогли устоять. Быстро перебив стражу и взорвав двери, ворвались люди атамана Байды в сокровищницу султана и принялись набивать мешки монетами и прочим добром, до которого успевали дотянуться. Сам атаман в это время оставался снаружи, зорко следя, за действиями стражи дворца.

Помня сколько людей, сгубила жадность, атаман с самого начала приказал, чтобы казаки уходили по его первому крику, несмотря на то, какие сокровища они там бы не нашли. Казаки крепко уважали Байду и выполнили его приказ.

Страх и переполох, поднявшийся во дворце, быстро прошел, стражники быстро пришли в себя, и казакам пришлось с боем пробиваться к своим челнам под прикрытием атамана с товарищами. Он, верно, прикрывал отход казаков в дворцовом парке. Храбро бился у наружных стен дворца, когда на перехват нежданных гостей сбежалась вся настенная стража. Отчаянно рубился с врагом, давая возможность казакам, сесть в их челны и был вместе с ними, когда груженые добычей они двинулись в обратный путь. Все это время он был храбр и весел, но когда челны миновали Босфор, он обессилено рухнул и испустил дух от множества ран полученных в схватке с врагом.

После, когда казаки осматривали тело своего атамана, они дивились как он не упал и не умер раньше, так как очень серьезны и опасны они были. Чтобы не дать возможность врагу глумиться над телом своего вожака, казаки решили похоронить его в море. Одев в самую лучшую одежду, что взяли они в сокровищнице султана, заткнув за пояс атамана, его верную саблю и пистолет. Отдав должное погибшему, они опустили его тело в море и поплыли восвояси, славя славного атамана Байду, что всегда держал данное казакам слово. Пообещал, что добудет для них у самого турецкого султана золотые червонцы и сдержал слово, несмотря на то, что за это заплатил своей жизнью. Славный был человек, пусть новый атаман Наум Головня помнит его и старается быть на него похожим.

***

В ярости был повелитель османов султан Мурад, когда ему доложили о той причине, что прервала его сон в эту ночь. Топая ногами и потрясая руками, он приказал изловить и доставить наглеца Байду, а заодно бросить в темницу русского посланника, так как за всем за этим, по твердому убеждению султана стоял московский царь Иван Грозный.

- Наверняка русский царь нанял разбойника Байду, чтобы он напал на меня и убил! – гневно восклицал султан. - Он мне за это головой ответит, а пока его нет, мне ответит его слуга!

Так кричал султан Мурад, но начальник стражи принес ему иные вести. Стражники схватили в сокровищнице двух казаков, которые не послушали атамана и продолжали набивать мешки золотыми монетами. Подвергнутые жестоким пыткам, они в один голос твердили, что Байду с казаками в этот набег послал не русский царь Иван Грозный, а польский король Стефан Баторий.

- И ты им веришь!? – гневно вскричал Мурад не желавший снимать вины с царя московитов. - Продолжайте пытать и добудьте мне правду.

- Это и есть правда, государь. Потому глядя на то, какие муки они перенесли, трудно представить, что они врут - заверил его начальник стражи.

- Тогда повести их на крюки перед дворцом и пусть весь Стамбул видит мучения наглецов, которые посмели напасть на дворец султана.

Приказ повелителя османов был исполнен, а тем временем, Мурад вновь собрал диван, где заговорил о своем намерении начать войну против Московии.

- Русские привели в Крым ногаев, русские наняли казаков и прочих разбойников, что захватили все наши крепости и владения в Крыму. Я не намерен смотреть, как убивают наших вассалов крымских татар, и собираюсь начать против русского царя войну!

Видя негативный настрой своего государя к правителю Московии, члены дивана не рискнули перечить его воли. Они полностью поддержали намерения султана, но упросили Мурада воздержаться от немедленного объявления войны и отправления против русских войска.

- Пока наши главные силы воюют с шахом Аббасом, мы не можем позволить себе такую роскошь как ведения сразу две больших войны, - говорил беклярбек Румелии Ибрагим паша, временно замещавший великого визиря, что воевал с персами. - Воинов паши Янины хватит, чтобы выгнать ногаев из Крыма, но их мало для того, чтобы начать большую войну с русскими. Сейчас нам нельзя попусту распылять силы.

- И что ты предлагаешь мне делать!? Сидеть и ждать когда русские полностью перережут всех крымских татар, возьмут себе Крым, а потом натравят всех своих наемных собак в поход на Стамбул!? – взвился Мурад.

- Я предлагаю отправить к русскому воеводе в Крыму посла с требованием немедленно прекратить войну на земле твоего вассала Крымского ханства и убрать с полуострова всех разбойников, что нанял московский царь, а в случае отказа пригрозить большой войной.

- Ты считаешь, что это правильное решение? – обратился Мурад к верховному муфтию Азиль-бею, с мнением которого он всегда считался.

- Я думаю, что Ибрагим паша говорит дело, повелитель. Во-первых, увидев твоего посланника, крымские татары воспрянут духом, от того, что ты помнишь о них и намерен всеми силами защищать их. Во-вторых, русские не готовы к большой войне. Все это время они больше воевали против нас чужими руками и старались не дать тебе повода объявить им войну.

- А если нет? Если они захотят съесть Крым, также как раньше съели Казань и Астрахань!? Что тогда!?

- Любые переговоры дают выигрыш во времени, мой повелитель. Пока твой посланник будет вести переговоры с русскими, мы сумеем собрать новую армию, которая вместе с армией паши Янина можно будет послать в большой поход против московитов – ответил верховный муфтий и этот ответ понравился султану. Он несколько успокоил его разгоряченное сердце и возбужденный ум.

- Хорошо, - молвил Мурад, после недолгого своего раздумья. – Я услышал ваши слова и вот мое вам решение. Раз Ибрагим паша предложил послать посланника к русскому воеводе в Крыму, значит, ему туда и ехать. Отправляйся немедленно. Заставь русских покинуть Крым и без этого не смей появляться перед моими очами. В противном случае иначе получишь в подарок шелковый шнурок – жестко пригрозил паше султан и покинул зал заседания дивана.

Охая и проклиная в глубине души своего вспыльчивого повелителя, покоряясь его воле, Ибрагим паша на следующий день покинул Стамбул и на посольской галере, в сопровождении двух кораблей охраны, он отправился к берегам Крыма.

Испытывая сильный мистический страх перед водами Балаклавы, ставшими проклятым местом для турецких кораблей, паша приказал кораблям идти к Гезлеву. Там стоял небольшой русский гарнизон, и можно было не опасаться, что тебя сожгут или ограбят лихие люди, состоявшие на службе у русского царя.

В Гезлеве действительно, никто не напал и не ограбил посланника великого султана, но все же паша испытывал большую настороженность, когда покидал борт галеры. Ему куда было приятней, если бы на берегу его ждал почетный караул ханской стражи во главе с его старшим сыном или самим повелителем Крыма, чем десяток стрельцов с бердышами на изготовке.

Все-то время, пока он шел по сходням и подходил к караулу, Ибрагим паша дрожал как осиновый лист, но все его опасения оказались напрасными. Сотник Гаврила Свиблов с почтением принял высокого гостя, и когда узнал цель его визита, тот час, без всякого промедления отправил пашу прямо в лагерь воеводы Хворостинина, что находился неподалеку от Гезлева.

Узнав о появлении в Крыму личного посланника турецкого султана, Дмитрий Иванович несколько занервничал, но когда стали известны требования, с которыми приехал к нему Ибрагим паша, сразу повеселел.

Выказав должное почтение к высокому гостю, и усадив его на трофейные мягкие подушки, Хворостинин степенно заявил, что великому султану нисколько не стоит беспокоиться относительно затянувшегося присутствия его армии в Крыму. Русское войско полностью выполнило поставленные перед ним московским государем задачи и уже начало готовиться к возвращению домой, что господин посланник великого султана сможет увидеть собственными глазами.

Русские воины полностью покидают земли Крыма за исключением городов, Гезлев, Ак-Мечеть и Арабат, жители которых изъявили страстное желание стать подданными русского царя и чему есть письменное подтверждение. Если досточтимый Ибрагим паша хочет его увидеть, воевода Хворостинин с радостью его покажет.

Также, воевода брал на себя обязательство, что земли Крымского ханства покинут и пришедшие сюда вместе с русскими войсками ногаи, ханов Шейбани и Аблая. Зная о тех распрях, что вспыхнули между ногаями и татарами, Хворостинин обещал лично проследить за тем, чтобы ногайские ханы как можно быстрее покинули полуостров, а если понадобится, то и применит к ним силу.

Что касается донских казаков и ватажников, захвативших Керчь, Кафу и Судак, то они вольные люди и ему не подчиняются и отвечать или влиять на них Дмитрий Иванович никак не может. Равно как не может ничего сказать посланнику султана относительно русского гарнизона, что стоит на Перекопе. Подобные вопросы способен решить только великий царь и если посланник султана Мурада согласен, то он может любезно проводить его в Москву, к русскому государю для переговоров.

Услышав слова воеводы, Ибрагим паша задумался, что ему делать. Ведь все основные требования, с которыми послал его сюда султан, русский воевода был готов выполнить. Ловко открестившись от донцов и ватажников, а также прикинувшись глухим на одно ухо, когда речь зашла относительно Перекопа. Учитывая, далеко не блестящее положение дел османской армии, Ибрагим паша рискнул предложить великому султану продолжить переговоры, о чем он подробно написал в своем письме.

Полторы недели ушло на то, чтобы галера отвезла его в Стамбул и вернулась обратно. В своем фирмане, султан Мурад писал паше, что доволен его действиями и разрешал ему отправиться в Москву на переговоры с русским царем, подтвердив все прежние свои требования относительно Крыма.

Только к октябрю, Ибрагим паша смог увидеть московский Кремль, соборы и церкви русской столицы, её Белый и Земляной город. Перед самой Москвой пашу встретил царский гонец. Он передал посланнику султану теплую шубу, которую государь ему подарил, а также шапку и варежки, чему Ибрагим паша был несказанно рад.

Остановившись со своей свитой на посольском подворье, паша сгорал от нетерпения увидеть московского государя и начать с ним переговоры, но русские тянули время. К огромному удивлению турка, его приняла правительница Московии – Мария Яковлевна, по заверению боярина Трошкина, являвшаяся государыней московского царства.

В том, что Мария – номинальный правитель Руси, паша определил быстро и без особого труда. Ему было довольно пересечься взглядами с князем Шуйским и Милославским, что постоянно присутствовали на его встречах с царицей. Однако при этом, паша был вынужден признать, что Мария была отнюдь не простой пешкой в большой игре, а крепкой самостоятельной фигурой. То, как она держалась, как вела речь и как отдавала приказы и требовала их исполнения, говорило о том, что с королевной считались. Её уважали и даже побаивались.

Столь необычное положение женщины в большой политике, сильно сбивало пашу с толку, не давало ему возможность сосредоточиться, на что, собственно говоря, и сделан был расчет царя Ивана. Оставаясь в стороне и наблюдая за ходом переговоров через потайное окошко, грозный царь оставался доволен и своей задумкой и рыжеволосой красавицей женой, на которую паша нет-нет, да и бросал аппетитные взгляды, несмотря на её интересное положение.

Перед каждым выходом к паше, Мария надевала новое платье, делала прическу, красилась и подводила брови. Одним словом встречала посла в «полной боевой раскраске». Если учесть то, что при этом королевна была живым человеком, который не только соблазнительно красив, но мог свободно держаться и говорить не только о политике, но и на разные иные темы.

Так Марию очень волновал вопрос разведение роз и тюльпанов, которыми издревле славилась Турция. Также она могла поговорить об особенностях восточной кухни, сравнивая её с французской и русской кухней, но при этом твердо и четко вела свою линию в переговорах относительно судьбе Крыма.

Конечно, королевна все в точности выполняла все приказы и требования озвученные ей

государем, но делала это столь убедительно, грамотно и достоверно, что трудно было заподозрить её в том, что она является рупором чей-то воли. Настолько убедительной она была, и говорили собеседнику.

Около месяца заняли все эти переговоры, но Ибрагим паша так и не увидал русского царя. Нет, он, конечно, видел царя Ивана, когда тот присутствовал на молебнах больших церковных праздников или когда тот проводил парады стрелковых полков или кулачные бои, до которых государь был большой охотник.

Результатами переговоров паши с Марией, стал своеобразный раздел земель Крымского ханства, удержать которые у татар не было сил и возможностей. Так русские безоговорочно соглашались на то, чтобы донские казаки с ватажниками покидали турецкие владения на Крымском полуострове, крепости – Керчь, Кафа и Судак, а также Балаклаву. Вместе с этим, они соглашались, что устья Днепра и Дона становились собственностью султана Мурада и в устье каждой из перечисленных рек, турки собирались построить крепости.

Также, русские соглашались на то, что крымским ханом становился дальний родственник рода Гиреев Абумазан Кашаф. Фигура абсолютно слабая и безвольная, но в связи с тем, что главная ветвь потомков Гирея была либо в плену, либо убита, либо пропала без вести, Абумазан получил шанс выбраться из политического небытия.

Под его власть отходили все крымские земли за исключением, Арабата, Гезлева, Ак-Мечети и Перекопа. Первые три по той причине, что его жители присягнули Грозному царю, а Перекоп как важный пункт всей обороны полуострова и уступать её туркам, Иван категорически не желал.

Кроме приобретений на полуострове, под руку русского царя отходили земли ногаев от турецких владений в виде Азова и до Перекопа. После того зла, что нанесли они крымским татарам, между этим двумя народами пролегла кровавая пропасть вражды и Ибрагим паша очень надеялся отомстить ногаям руками кабардинцев и их соплеменников малых ногаев.

Специальным пунктом, шло обсуждение набегов донских казаков и ватажников на земли турецкого хана и его вассала хана Абумазана. В связи с тем, что донское казачество получило статус пограничной стражи, царь признавал свою ответственность за их действия и клятвенно заверял, что приложит все усилия, чтобы не допустить набегов донцов на земли султана.

Что касалось ватажников, то хотя они были вольными людьми, государь обещал не давать им прохода в Крым через свои земли и земли своих союзников ногаев. Ибрагим паша специально настаивал на этом и к его удивлению правительница Московии голосом Ивана Грозного легко на это согласилась. Паша был бы очень огорчен, если бы узнал, что подвигла на это московского царя не боязнь большой войны с турками, а его планы относительно новой войны с другим татарским ханством, на этот раз с Сибирским ханством.

Торжественно приняв атамана Кольцо и получив из его рук символичную Крымскую шапку, царь без раскачки перенацелил его на поход, на восток, против хана Кучума. Щедро снабдив ватажников ружьями, огневым припасом и все прочим, для победы над врагом.

Когда же Ибрагим паша завел разговор о запорожских вольных людях, чтобы государь гарантировал их не нападение на земли турок, то встретил вежливый, но твердый отпор. Паше было заявлено, что запорожцы входят в число реестровых казаков польского короля Батория.

- Вот, если бы они получали жалование от московского государя, тогда разговор бы имел смысл, а так все претензии к польской стороне – нагло парировал слова паши боярин Трошкин, чем сильно его обидел. Желая как можно больнее уколоть обидчика, паша заметил, что-то жемчужное перо, то дивно украшает голову правительницы Московии, не так давно находился в сокровищнице Гиреев в Бахчисарае. Оно принадлежало одной из жен Давлет Гирея, и было похищено разбойниками атамана Байды.

Сказав это – паша буквально впился глазами в лицо Марии, но к его изумлению ничего не произошло. Королевна сделала удивленное лицо и доверительно, сообщила, что в мире есть много похожих друг на друга вещей. Что касается жемчужного пера, то господин паша ошибается. Её перо сделано и привезено из Индии, армянским купцом Абу-надиром. Королевна купила его сама, год назад, заплатив за этот драгоценный предмет, триста рублей. Если высокий гость хочет, то королевна охотно покажет ему соотвествующие бумаги.

Зима уже перевалила через свою средину, когда специально назначенное русским царем посольство, вместе с Ибрагим-пашой выехало в Стамбул, чтобы получить согласие султана Мурада на подписание составленных в Москве протоколов договора. Ехали специальным санным поездом сначала по русским землям, потом по теперь уже бывшим землям крымского хана, делая большой крюк ради того, чтобы не заехать на территорию польской короны.

Сделано это было из-за того, что нынешний польский король Стефан Баторий вел себя крайне агрессивно в отношении Московского царства. Сразу после того как только польский Сейм утвердил его королем Речи Посполитой, Баторий крайне негативно высказался по поводу того, что земли князя Вишневецкого отошли Московскому царству.

- У меня бы, русские никогда бы не получили ни пяди исконной польской земли – заявил Баторий Сейму, чем вызвал бурные аплодисменты. Идти дальше и объявлять о денонсации заключенный его предшественником договор с московитами, король не стал. От этого шага корона больше теряла, чем приобретала, но поставить под сомнение деяния короля Генриха и тем самым заставить соседа нервничать, было для Батория, сколько милым столько и привычным делом.

Не претендуй шведский король на ливонские земли, Баторий попытался бы вернуть короне Полоцк и Дерпт, но конфликт со Стокгольмом вынуждал отложить военные действия против русских. Желая не допустить захват Риги шведами, король стал в спешке набирать по всей Европе наемников, зачастую вкладывая в создание армии собственные, семиградские средства.

Известие о намерении царя Ивана заключить мирный договор с турками, вызвало у Батория сильное раздражение. Во-первых, Польша сама претендовала на устье Днепра, Днестра и Буга, лелея мечты раздвинуть свои границы от моря до моря. Во-вторых, мирный договор по Крыму, развязывал руки московитам в вопросе возобновления процесса Реконкисты русских земель, начатого дедом нынешнего царя. Именно татарские набеги остановили процесс объединения русских земель вокруг Москвы и теперь, ничто не мешало царю продолжить прерванное дело. И наконец, в-третьих, Баторий был резко против того, что Москва и Стамбул решают столь важный вопрос без присутствия Варшавы.

По этой причине, король отдал приказ перехватить санный поезд русского посольства, если он будет проезжать по польским землям и препроводить в Варшаву для дальнейших разбирательств. Задумка Батория, несмотря на откровенную прямоту, была довольно эффективным средством давления на опасного соседа, но благодаря тайным людям царя Ивана, о намерениях польского короля стало известно Москве. Санный поезд был взят под усиленную охрану, а маршрут был проложен так, чтобы у поляков не было соблазна попытать удачу на большой дороге.

К большой радости русских и разочарованию Батория, посольство благополучно добралось до устья Дуная, где начинались турецкие земли. Сменив сани, на повозки, посольство двинулось дальше и вскоре достигло стен Стамбула, где их уже с нетерпением ждал султан.

Повелитель османов, также не горел особым желанием заключать этот мирный договор с русским царем, но его на это толкало два обстоятельства. В борьбе с персидским шахом Аббасом, великий визирь никак не мог одержать решительную победу и отбросить врага к Тебризу. Для этого ему как воздух была нужна армия паши Янина, появление которой в Закавказье, сняло бы все имеющиеся там проблемы.

Другим обстоятельством, которое вынуждало султана Мурада поставить свою подпись под проектом договора, было то ужасное положение, которое на данный момент испытывало Крымское ханство. Нашествие ногаев столь мощным катком прошлось по города и весям Крыма, что его население сократилось буквально наполовину. Ибрагим паша лично видевшие последствия погрома, совершенного ногаями, писал султану, что еще одно такое нашествие и султан полностью лишиться своих татарских вассалов.

Соблюдая этикет и восточные тонкости, султан не торопился подписывать договор, хотя текст его ему был хорошо известен, так как почти каждая статья были с ним согласованы. Начав тянуть время, Мурад хотел одновременно показать русским свое величие, и надеялся заставить их нервничать и идти на уступки. Одним словом, султан затеял хитрую игру, схожую по своей сути с детскими «гляделками». К чести царских послов они с готовностью принялись обсуждать различные статьи и пункты договора, но при этом, не отступая, ни на шаг, от полученных от царя указаний.

Топтание на месте заняло около месяца. Русские делали вид, что они никуда не торопятся и первым «моргнул» султан. Шах Аббас начал новое наступление, и великий визирь умолял султана как можно скорее прислать новых воинов и Мурад пошел ему навстречу.

Вспомнив старую поговорку гласившую, что турки подерутся, потом отдохнут, потом снова подерутся, Мурад подписал договор, дав себе торжественную клятву, по прошествию времени, непременно выкинуть русских из Крыма.

Узнав, что вместо русского государя переговоры с турками вела Мария, и она же подписала все его статьи, королева Елизавета, вновь пришла в ярость.

- Мне надоело слышать, что моя родственница управляет государством, рожает детей и попутно принимает активное участие в большой политике! – злилась королева на Уолсингема. - Где ваша хваленая «медовая ловушка»!? Почему она до сих пор не сработала!?

- Увы, ваше величество, не все получается сразу и в полной мере, как нам всем того хочется. В большой игре случаются и неудачи – ответствовал начальник тайной полиции Англии.

- В отношении этой француженки, у вас неудачи идут одна за другой. Не находит ли милорд, что вам просто фатально не везет со Стюарт. Все, что вы затевали против неё, все оканчивается провалом. Что ваши славные агенты перестали хорошо работать?

- Если ваше величество желает, я готов немедленно уйти в отставку – Уолсингем, почтительно склонил голову перед королевой, заранее зная, что та откажется её принимать. Слишком много врагов было у британской короны и Елизавета не могло отправить в отставку человека, который знал слишком многое из её тайной жизни.

- Мне угодно, чтобы ваша служба вернула себе былую славу и работала на благо короля и Парламента.

- Мои люди работают, над тем, чтобы отправить Марию Стюарт в политическое небытие, моя королева - принялся защищать честь мундира Уолсингем, но не особенно удачно.

- Не уверена, что смогу увидеть это собственными глазами, - зло фыркнула Елизавета, - покажите мне, хоть что-нибудь конкретное, а не одни только досужие разговоры.

- Ваше величество хочет что-либо конкретное? Пожалуйста. Чтобы лишить Марию претензий на английскую корону, мои люди предлагают следующий вариант. Учитывая, что у вас нет официального наследника, - начальник тайной полиции как можно мягче обозначил болезненную для королевы тему, - им следует назначить сына Марии, Якова Стюарта. Этим самым мы убьем сразу три зайца. Отсечем всякие поползновения шотландки на английский престол, поскольку издревле претендент мужского пола на корону имеет больше прав, чем женщина. Снимем всякие вопросы относительно вашего официального наследника и получим возможность, бескровным путем объединить в одно государство Англию и Шотландию.

Вопрос о наследнике английской короны стоял столь остро. Королева столь бурно на него реагировала, что Уолсингем, при всей своей силе и степени влияния на королеву, не решался проявлять инициативу к его обсуждению. Случай удачливо развязал ему руки, и теперь выбор был за Елизаветой.

Кровь прихлынула к её лицу, когда кончив загибать пальцы, Уолсингем выжидающе посмотрел на королеву, в ожидании её ответа. Назначить сына своей заклятой родственницы своим наследником – был смелый и откровенно неожиданный ход. Он мог разом развязать все обозначенные Уолсингемом вопросы, а мог обернуться полным крахом всех жизненных планов, надежд и ожиданий. Все зависело от того, как будет воспитан мальчик? Что вложат ему в голову и предпочтение, к какой вере он отдаст, шагнет назад в лоно католической церкви или в сторону реформаторства.

- Умеете вы господин Уолсингем преподносить сюрпризы, на ночь, глядя, - неторопливо заговорил Елизавета, явно выигрывая время. - В том, что вы сказали, несомненно, есть здравая мысль, но её следует хорошенько обдумать и обсудить. Мы будем работать над этим.

Королева величественно склонила голову, давая знак Уолсингему об окончание аудиенции, и тот поспешил покинуть Елизавету.

Предложение сделать Якова Стюарта наследником английской королевы, ставило точку одной истории и давало начало другой, переводя противостояние двух королев в совершенно иную плоскость.

Конец второй части.