Мазурик

Глава 18

Глава 18

Добраться до Гончарной улицы труда не составило, хотя узел с металлом порядком оттянул плечо.

Дверь, ведущая в бывший угол Вари, находилась в полуподвале. Три стертых каменных ступени вели вниз, в каменный карман, где за облупленной, разбухшей от сырости створкой текла своя жизнь.

Сразу стучать я не стал, просто толкнул дверь плечом, и она неохотно, со скрипом подалась внутрь.

В комнате было тесно и сумрачно. Повсюду висели мокрые простыни, пододеяльники, чьи-то рубахи — бесконечные горы чужого белья.

Я нырнул под влажную простыню, пробираясь в жилой угол.

Там, за баррикадами, на столе горел огарок свечи.

За столом сидела Пелагея.

Она курила, держа папиросу в углу рта и щурясь. Где-то в углу, за ширмой, раскатисто храпела Анфиса — наработалась, видать.

Увидев меня, вынырнувшего из-за мокрой простыни, Пелагея даже не вздрогнула. Она медленно перевела взгляд на мое лицо, и губы ее скривились в ухмылке, обнажив провал на месте переднего зуба.

— Явился, не запылился, — хрипловато прокуренным голосом произнесла чернявая.

Она криво усмехнулась, демонстрируя отсутствие переднего зуба.

— Доброй ночи, барышня, — начал я, опуская узел на пол.

Она встала. Роста в ней было немного.

— Ты кралю свою увел? Увел. Вещички ее забрал? Забрал. А теперь сюда явился.

— Предложение есть к тебе, красавица, — улыбнулся я.

— Да срать я на это хотела! — рявкнула она шепотом, чтобы не разбудить Анфису. — Мы комнату втроем снимали. Вскладчину. А теперь Варька твоя хвостом вильнула, и платить нам с Анфиской? За двоих?

Она шагнула ко мне, уперев руки в бока.

— Мы тут не миллионщицы. Мы в накладе остались из-за тебя, спаситель хренов. Так что давай, раскошеливайся.

— С чего бы? — холодно спросил я. — Варя за себя платила.

— А плевать! — Пелагея сверкнула глазами. — Хозяйка с нас полную сумму требует. Ей без разницы, сколько тут рыл ночует. Так что гони монету! Или я сейчас такой хай подниму, что весь дом сбежится. А ты, я гляжу, с мешком… Ворованное поди? Городовому интересно будет посмотреть, что там у тебя звякает.

Она хищно улыбнулась щербатым ртом, явно чувствуя, что загнала меня в угол.

Я смотрел на ее оскал, на эту щербину, через которую она цедила угрозы. Пелагея баба крикливая, ушлая. Начни я сейчас права качать — визг поднимет такой, что хоть святых выноси. Да и нужна она мне для дела.

Медленно выдохнув, расслабил плечи и позволил губам растянуться в ленивой, нагловатой ухмылке. Тон сменил мгновенно — с делового на вкрадчивый, бархатный.

— Чего ты кипятишься, красавица? — промурлыкал я, делая шаг вперед.

Подошел вплотную.

— Такой женщине, как ты, — я скользнул взглядом по ее смуглому лицу, задержавшись на губах, — о деньгах думать вредно. От жадности, знаешь ли, морщины появляются, кожа сереет. Тебе о любви думать надо. О страсти.

Пелагея опешила. Она ждала ругани, оправданий или мольбы, но никак не этого. Секунду смотрела на меня, хлопая ресницами, а потом расхохоталась, запрокинув голову и бесстыдно демонстрируя выбитый зуб.

— Ишь ты, жених выискался! — фыркнула она, выпуская струю дыма мне в лицо. — Гляньте на него, люди добрые! Молоко на губах не обсохло, а туда же. Клинья подбивает! Женилка-то выросла?

В ее смехе уже не было злобы. Ей стало весело. Льстило, что парень, пусть и молодой, смотрит на нее как на бабу.

Я не отступил. Наоборот, наклонился еще ближе, почти касаясь ее уха.

— А ты проверь, — шепнул я с многозначительной ухмылкой. — Небось понравится. Мал золотник, да дорог. И в деле я, уж поверь, не мальчик. Удивить могу.

Глаза Пелагеи заблестели масляным блеском. Она млела. В этом убогом быту, среди пьяни и грязи, даже такой флирт был как глоток вина.

Она игриво пихнула меня кулаком в плечо, но отходить не стала.

— Ой, смотри, шкет… — протянула она, и голос ее стал тягучим, с хрипотцой. — Доиграешься ты с огнем. Мой Рябой узнает — он тебе ноги-то из задницы повыдергает. Он у меня мужик сурьезный, с фартовыми ребятами ходит. Ревнивый — страсть! Увидит, что ты тут хвост распушил — на лоскуты порежет.

— Рябой — это аргумент, — согласился я, не меняя тона. — Но мы же с тобой люди интеллигентные. Зачем ему знать, о чем мы тут шепчемся? Верно? — И подмигнул ей, чувствуя, что лед тронулся. Агрессия ушла, сменившись бабьим любопытством и снисходительностью. Теперь можно было переходить к делу.

— Твой Рябой где-то там ходит, фартит, — небрежно отмахнулся я, словно речь шла о соседском коте. — А я — здесь. Прямо перед тобой. И не с пустыми руками, а с предложением.

Резко отстранился. Игривая ухмылка сползла с моего лица. Вся лирика кончилась. Началась коммерция.

— Дело есть, Пелагея. Реальное. Не за спасибо.

Девица насторожилась. Перемена в моем поведении была слишком резкой, и ее уличный инстинкт сработал мгновенно. Она прищурилась, втягивая щеки.

— Какое еще дело? — буркнула уже без всякого кокетства. — Денег у тебя, я вижу, нет, раз ты тут соловьем заливаешься.

— Денег нет, — признал я. — Зато есть перспектива. Хочешь серьги? Золотые. Дутые, тяжелые, чтоб мочки оттягивали.

Зрачки Пелагеи расширились. Я попал в точку.

— И главное, — добавил я шепотом, вбивая последний гвоздь, — представь, как Анфиска на них смотреть будет, да и другие. Они ж от зависти лопнут. Позеленеют и удавятся. Будешь ходить королевой, а они — слюни глотать.

Пелагея сглотнула. Жадность боролась в ней с недоверием и явно побеждала по очкам.

— Брешешь, — сипло выдохнула она, но руки непроизвольно потянулись поправить платок, словно примеряя невидимые украшения. — Откуда у тебя, голодранца, рыжье? Украл поди?

Она вдруг спохватилась, вспомнив, что надо вести себя как подобает относительно честной женщине.

— Чего надо-то? — Она демонстративно уперла руки в бока. — Ты мне зубы не заговаривай. А ну как я сейчас крикну, будошника позову? Скажу — вор залез, узлы какие-то тащит!

Это был дешевый понт. Если бы хотела позвать — уже орала бы.

Я даже бровью не повел. Спокойно пожал плечами и сделал вид, что собираюсь поднять свой узел.

— Зови, — равнодушно бросил я. — Дело твое. Только серьги тогда не тебе достанутся. А какой-нибудь другой… более сговорчивой даме. А ты с носом. И без денег, и без золота.

Я выдержал паузу, глядя на нее с легкой насмешкой.

— Ну так что? Будошника кликай, или поговорим как взрослые люди?

Пелагея еще пару секунд сверлила меня взглядом, пытаясь найти подвох, но алчность в ее глазах уже зажгла огоньки. Серьги перевесили.

— Ладно, балабол. — Она шумно выдохнула и плюхнулась обратно на табурет. — Твоя взяла. Говори, чего надо. Только если обманешь…

— Не обману, — отрезал я, придвигая к себе другой табурет. — Слушай внимательно. Мне нужно знать, как у ваших «господ» утро начинается. По минутам.

Пелагея хмыкнула, потянулась за новой папиросой.

— Да как обычно. Скука смертная.

— Конкретнее. Кто когда встает, кто когда уходит. Кухарка есть?

— Фекла-то? Есть, конечно. Баба старая, вредная, но дело свое знает. Она ни свет ни заря вскакивает. Печь растапливает, самовар ставит.

— А из дома выходит?

— В шесть как штык, — кивнула Пелагея, выпуская дым в потолок. — На рынок бежит. За молоком парным, за булками к Филиппову, мяса свежего на обед присмотреть. У майорши пунктик — чтоб все с пылу с жару было.

— И долго ее нет?

— Да с час, не меньше. Пока дойдет, пока со всеми торговками перелается, пока сплетни соберет…

Я подался вперед. Сейчас будет самое важное.

— А дверь? Когда она уходит, дверь запирает?

Пелагея криво ухмыльнулась, обнажая щербину.

— В том-то и дело, что нет. У них замок тугой, скрежещет, как несмазанная телега. А майорша — дама нервная, у нее мигрени. Если Фекла ключами загремит или замком лязгнет — скандал будет на весь день. Так что старуха, когда уходит, дверь просто притворяет. На крючок накидывает, чтоб ветром не распахнуло. Дворник-то внизу сидит, кто к нам полезет?

«Кто полезет… Мы полезем», — мысленно усмехнулся я.

— А сами хозяева? — продолжил я допрос. — Майорша?

— Эта до десяти дрыхнет. Потом кофе в постель требует. Раньше полудня из спальни носа не кажет.

— А Серж? Барчук?

Пелагея презрительно фыркнула.

— А этот… Как пить начинает, то все. Может неделю пить. Храпит, пушкой не разбудишь. А проснется — сразу за рассолом полезет. Так что с утра в квартире тишина. Только Фекла шуршит, пока не уйдет.

Картина складывалась. С шести до семи утра квартира беззащитна. Фекла на рынке, хозяева в глубоком анабиозе. Заходи, бери что хочешь и уходи.

— Добро, — кивнул я. — А деньги где держат? Не под подушкой же?

Пелагея затянулась, прищурив глаз.

— В гостиной бюро стоит. Секретер такой, красного дерева, пузатый. Майорша там деньги на хозяйство хранит, счета свои.

Я уже было обрадовался, но Пелагея тут же осадила мой пыл, махнув рукой.

— Только зря вы туда полезете, шкет. Бюро заперто всегда. Майорша ключ на шее носит, вместе с крестиком.

— Заперто? — переспросил я.

— Ага. И замок там хитрый, немецкий, с секретом. Серж его сколько раз ковырял шпилькой — без толку. Только царапины оставил. Вам, босякам, его в жизнь не вскрыть. Там инструмент нужен, а не гвоздь ржавый.

Она посмотрела на меня с превосходством, мол, съел?

Я лишь усмехнулся. Впрочем, ломать — не строить.

— Замок — это уже моя забота, — спокойно ответил я, вставая. — Главное, я знаю, где он.

И поднял свой узел с металлом.

— Спасибо, Пелагея. Удружила.

— Смотри мне, — процедила она вслед. — Если с серьгами обманешь — Рябому сдам. Он тебя из-под земли достанет.

План «Гутен-морген» обрел конкретные очертания.

— Теперь слушай. — Я понизил голос до едва слышного шепота. — Завтра в шесть утра, как только услышишь, что Фекла дверь отворила и ушла — будишь Анфису.

— Анфиску-то зачем? — не поняла Пелагея. — Она ж храпит, как полковой конь, не добудишься.

— Затем. Берешь ее под локоть и тащишь на рынок. Якобы за продуктами приспичило, пока за работу не засели. Идете следом за Феклой.

Пелагея нахмурилась, в глазах мелькнуло подозрение.

— Слышь, ухарь… А меня потом не повяжут? Я уйду, а хату в это время обнесут. На нас же и подумают! Скажут — наводчицы!

— Дура ты, — ласково усмехнулся я. — Наоборот. Ты с Анфисой? Да и на рынке будете. Это ж алиби железное.

— Алиби?

— Свидетели, — пояснил я. — Если сыскари придут, ты им в глаза скажешь: «Какая кража, гражданин начальник? Я в это время с Анфиской на Сенной картошку выбирала, вот и она подтвердит, мы ни на шаг не отходили». Поняла? Слыхом ни о чем не слыхивала. Ты не при делах, ты честная женщина, хозяйством занималась.

Лицо Пелагеи прояснилось.

— А ловко… — хмыкнула она.

— Именно. А пока вы там по рядам ходите, приглядывай за Феклой. Если увидишь, что она домой засобиралась раньше времени — перехвати. Заболтай. Про цены ной, про погоду, про то, что молоко нынче водой бавят. Главное — чтобы она полчаса домой не возвращалась. Тяни время.

— Это можно, — кивнула соседка, теребя бахрому на платке. — Фекла языком чесать любит, только уши подставляй. А если спросят чего?

— А это уже не твоя забота. О чем не знаешь, о том не знаешь.

Я наклонился ближе, глядя ей в глаза.

— Усекла расклад?

— Усекла. — Пелагея хищно облизнула губы. — Голова ты, шкет.

— Стараемся.

Я уже взялся за дверную ручку, но обернулся, чтобы закрепить успех.

— Сделаешь все чисто — как вернусь, получишь долю. Золотом. Серьги, как и обещал.

Пелагея вдруг хихикнула, поднялась с табурета и, подойдя вплотную, больно ущипнула меня за бок.

— Смотри мне, ухарь, — прошипела она в лицо, обдавая запахом табака. — Я ведь баба простая, но злопамятная. Обманешь — Рябому сдам со всеми потрохами. Он из тебя ремней нарежет.

— Договорились. — Я через силу улыбнулся, мягко убирая ее руку. — Спи, красавица. Завтра тяжелый день.

Выскользнув на улицу, прикрыл за собой дверь и наконец-то смог стереть с лица эту приклеенную ухмылку. Меня передернуло.

«Женщина-мечта…» — подумал я, быстро спускаясь по темным ступеням.

Но дело было сделано.

Обратный путь лежал мимо аптеки и, несмотря на позднее время, она еще была открыта.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь. Медный колокольчик над входом звякнул солидно, басовито, возвещая о прибытии клиента.

Внутри пахло карболкой, сушеными травами и камфорой. Вдоль стен высились темные шкафы красного дерева, уставленные рядами банок с золочеными латинскими надписями.

За высокой конторкой стоял сухой, чопорный старик с аккуратно подстриженной бородкой и в золотом пенсне. Он что-то записывал в огромную гроссбух-книгу, но при звуке колокольчика поднял на меня строгий взгляд.

Вид у меня был, мягко говоря, непрезентабельный для такого заведения, но аптекарь и бровью не повел. Служба есть служба.

— Чем могу служить? — Голос его был скрипучим и бесстрастным.

Я подошел к прилавку, стараясь не шаркать грязными сапогами по метлахской плитке.

— Жгут Эсмарха имеется? — спросил я деловито.

Провизор поправил пенсне.

— Разумеется. Вам для остановки кровотечения или лучше резиновый бинт?

Я задумался, жгут явно из чистой резины, а вот в бинте явно есть ткань и будет намного хуже тянуться.

— Лучше жгут все же, — медленно произнес я.

— У нас представлены разные образцы, есть немецкий, а есть от русско-американской мануфактуры, — продолжил пытать меня старик.

— От мануфактуры, — буркнул я, надеясь, что он дешевле.

Старик развернулся и полез в недра шкафа. Пара минут поисков, и он положил на конторку жгут. Тот самый, что нужен был мне для рогатки. Качество отменное — тянется, но не рвется.

— С вас рубль двадцать.

Я выложил деньги. Теперь самое тонкое.

— И еще, господин… Лауданум. «Капли датского короля».

Взгляд старика стал колючим.

— Это опийная настойка отпускается для лечебных целей.

— У бабушки зубы, — отчеканил я заготовленную ложь. — Третий день на стену лезет, стонет, спать всему дому не дает. Не звери же мы, чтоб старуху мучить?

Провизор смерил меня взглядом и кивнул.

— Флакон?

— Да. И… — Я набрал в грудь воздуха. — Шприц. Инъекционный.

Вот тут брови аптекаря поползли вверх.

— Шприц Праваца? — переспросил он ледяным тоном.

Он полез под стекло прилавка и извлек на свет бархатный футляр. Откинул крышку. Внутри лежал настоящий шедевр медицинской механики: стеклянный цилиндр в никелированной оправе, кожаный поршень, винтовая нарезка на штоке для дозировки.

— Девять рублей. В комплекте две платиновые иглы.

Я поперхнулся воздухом.

— Кхм… — Я почесал затылок, разглядывая блестящий инструмент. — Дороговато.

В голове быстро пронеслось: а на кой черт мне этот шприц сдался? Собака — тварь простая. Если сухарь или кусок мякиша в настойке вымочить — сожрет за милую душу.

— Не возьму, — решительно отодвинул я футляр. — Обойдемся каплями. И последнее, хлороформ дайте. Унцию.

— Хлороформ? — Старик уже устал удивляться моему списку. — А это зачем? Тоже бабушке, вместо колыбельной?

— Нет. Сюртук барину чистить. Жиром капнули, велели вывести. Сказали — лучшее средство от пятен.

Это была чистая правда — хлороформ в быту использовали именно как мощный растворитель.

— Сорок копеек.

Горка меди перекочевала в кассу. Я получил сверток с резиной, пузырек с темной жидкостью и склянку с «пятновыводителем».

Выйдя на улицу, похлопал по карману. Деньги еще оставались, и это радовало. Отказ от шприца спас бюджет.

— Ничего, бобики, — пробормотал я, шагая в темноту. — Поедите «пьяный хлеб». Чай не графы, сервировка вам не нужна.