Мазурик

Глава 19

Глава 19

От аптеки я свернул в переулки, стараясь держаться тени. Ветер с Невы усилился, пробираясь под куртку.

В полуподвальном окне углового дома еще горел свет — там доживала свой торговый день мелочная лавка. Сквозь мутное стекло виднелись связки сушек.

Я спустился вниз. Дверной колокольчик здесь звякнул жалобно и тонко, словно прося милостыню.

В нос ударил густой, сбивающий с ног запах прогорклого масла и керосина. За прилавком клевал носом толстый лавочник в засаленном фартуке.

— Чего тебе, оборванец? — буркнул он. — Водки не дам, в долг не отпущу.

— Мне не водки, — подошел я ближе. — Хлеба дай. Можно черствого, мне не к столу.

Лавочник приоткрыл один глаз, оценил мою платежеспособность и лениво потянулся к полке.

— Есть вчерашний пеклеванный. Камень, а не хлеб. Копейка за фунт.

— Пойдет. Давай две.

Он швырнул на прилавок кирпичи черного хлеба. То что надо.

— И колбасы… — Я замялся, пересчитывая медь. — Самой дешевой. Отрежь кусок на три копейки.

— Гуляешь? — хмыкнул торговец, отрезая от склизкого кольца шмат серой массы, пахнущей вареной требухой. — Хлеб с ливером — это, брат, деликатес.

— Ага.

Ссыпал монеты на прилавок.

Забрав хлеб и скользкий кусок колбасы, завернутый в обрывок газеты, я вышел обратно в холодную ночь.

Поправил сверток и двинулся.

Впереди, в темноте пустырей, уже угадывались очертания нашего лодочного сарая.

Дверь скрипнула, пропуская меня внутрь. В углу, на куче тряпья, массировал гудящие плечи Сивый. Рядом с ним, блестя в темноте глазами-бусинками, сидел Шмыга. К ним жались еще пара шкетов из малышни, которых я припряг бегать на подхвате.

— Сеня! — Шмыга первым заметил меня и подскочил, хлюпая носом. — Вернулся! А мы уж думали…

— Думать вредно, — буркнул я, запирая дверь на щеколду. — Как сходили?

Шмыга расплылся в довольной ухмылке, демонстрируя гниловатые зубы.

— Все чин-чинарем! Подгребли тихо, весла тряпками обмотали. Собаки сперва гавкнули, но я им сухарей кинул.

Он возбужденно замахал руками, изображая процесс.

— Жрут, аж за ушами трещит! Сначала рычали, а потом хвостами вилять начали. Я заметил, их больше всего на третьей барже, той, что ближе к мосту. Там, видать, самое вкусное лежит.

— Не спалили вас? — строго спросил я.

— Не-а! — гордо встрял Сивый, разминая огромный кулак. Мы тихонько…

— Молодцы, — кивнул я. — Хвалю.

Я выложил на перевернутый ящик буханку черного хлеба и сверток с ливерной колбасой.

— Налетайте. Заслужили.

Глаза пацанов загорелись голодным огнем. Запах дешевого ливера показался им ароматом ресторанного блюда. Пока они, давясь и толкаясь, делили паек, я оглядел сарай.

— А Кот с Упырем? — спросил я. — Ушли?

— Ушли, Сеня, — прошамкал Шмыга с набитым ртом. — Как только стемнело, сразу и двинули. Кот ругался сильно, говорил, что ты изверг.

Я усмехнулся и, пройдя к одному из углов, достал моток закаленной проволоки, после чего устроился поближе к огарку свечи.

В тишине сарая, под чавканье голодной команды, зазвучал скрежет металла о металл. Я гнул, отламывал и загибал, пытаясь сделать хоть какие-то отмычки.

Покончив с делом, спрятал их карман и потянулся к свертку с покупками. На свет явился моток рыжей резины — жгут Эсмарха.

— Ну-ка, глянем, за что кровные отдал, — пробормотал я, разматывая эластичную ленту.

Материал был отличный. Свежая, упругая резина. Тянулась она с приятным, тугим усилием.

— Сивый, — окликнул я жующего здоровяка. — Харэ чавкать. Найди-ка мне рогульку покрепче. Из дров посмотри или железку какую гнутую.

— Зачем? — прошамкал тот, не переставая работать челюстями.

— Оружие пролетариата делать будем. Рогатку.

Пока Сивый, кряхтя, рылся в хламе, я занялся самой болезненной частью процесса. Нужен был кожеток — «пятка», куда вкладывается снаряд. Искать кожу было негде, поэтому я с тяжелым вздохом подтянул к себе ногу.

— Простите, сапоги, — шепнул я. — Искусство требует жертв.

Достал нож и аккуратно вырезал из голенища, оттуда, где кожа была помягче, но еще не протерлась, овальный лоскут. Сапог теперь будет поддувать, зато снаряд ляжет как влитой.

— Во гляди! — Сивый протянул мне отличную дубовую развилку, потемневшую от времени, но крепкую, как камень.

— Годится.

Следующие полчаса я пыхтел, приматывая резину к «рогам» суровыми нитками, которые нашлись у Шмыги. Вязал на совесть, узлом, чтобы не сорвало в ответственный момент.

Когда все было готово, я взвесил оружие в руке. Легло удобно, рукоять грела ладонь.

— Ну, проверим бой.

Гаек под рукой не было. Зато на земляном полу валялось полно мусора. Я поднял округлую речную гальку размером с лесной орех.

Шмыга и Сивый перестали жевать и уставились на меня.

Я вложил камень в кожанку, уперся ногами в пол, вытянул левую руку с рогаткой вперед. Правой ухватил кожеток, почувствовал шершавость кожи и потянул резину к скуле.

Тянулась туго, мощно.

Рука чуть дрожала от напряжения.

— Берегись! — выдохнул я и разжал пальцы.

Д-дзинь!

Звук вышел хлесткий, свистящий, словно кнутом ударили. Камень, невидимый глазу в полумраке, прорезал воздух и с сухим, костяным стуком врезался в дальнюю стену сарая, выбив щепку из рассохшейся доски. Удар был такой силы, что эхо гулко отдалось под крышей.

— Ух ты! — восхищенно выдохнул Шмыга, провожая взглядом щепку. — Аж свистнуло!

Я довольно опустил руку, чувствуя, как теплая от натяжения резина возвращается в покой.

— Убойная вещь, — констатировал я, поглаживая жгут. — Стекло прошьет как бумагу.

И повернулся к Сивому.

— Хлеб там остался? С колбасой?

— Угу, тебе оставили да Коту с Упырем.

— Пару кусков возьмите, натрите колбасой, потом спускаете ялик. Плывете вдоль барж да прикармливайте. Они должны запомнить одну простую вещь: лодка — это не угроза. Лодка — это еда. Слышат плеск весел — значит, сейчас вкусненькое прилетит.

— Приручаем, — донеслось от Шмыги.

— Через пару ночей они при виде нас не лаять будут, а хвостами вилять и слюну пускать. Ждать подачки.

Я похлопал по карману, где лежал пузырек с лауданумом.

— А вот когда они привыкнут… Тогда мы в эту колбасу и хлебушек особую приправу добавим. Сонную. Все, двигайте. И тихо там мне! Чтоб ни один сторож не проснулся.

Дверь скрипнула, выпуская «флотилию» в ночь. Сивый и Шмыга растворились в темноте. Снаружи плеснула вода, скрипнула уключина, и все стихло.

Я остался в сарае с мелкими пацанами лет по восемь.

Они сидели на куче тряпья, как нахохлившиеся воробьи, и таращили на меня глазенки. Спать им не хотелось.

— Сеня, — тихо подал голос один, самый чумазый, по кличке Прыщ. — А расскажи чего?

— Чего тебе рассказать? — буркнул я, устраиваясь поудобнее и надвигая кепку на глаза.

— Ну… Как богатые живут. Шмыга брехал, что они на золоте едят и золотом… ну, это… подтираются.

Я хмыкнул.

— Брешет твой Шмыга. Золото холодное, неудобно. А едят… Это да. Утром, — начал я, глядя в темноту, — им кофе в постель подают. В таких малюсеньких чашечках, фарфоровых, чтоб свет просвечивал. И сливки густые, как сметана. А к кофе — булка французская, хрустящая. Ломаешь ее, а она паром дышит. И масло на ней тает…

Пацаны слушали, открыв рты и глотая слюну. Для них это была сказка почище «Тысячи и одной ночи».

— А потом? — шепотом спросил другой.

— А потом обед. Суп с потрошками, расстегаи с рыбой, поросенок жареный с гречневой кашей…

— Хватит! — взмолился Прыщ.

— А мы так жить будем?

Я помолчал.

— Если не сглупите и будете держаться стаи — будем. Не обещаю, что завтра, но будем. А теперь спите.

Разговор затих. Мальцы заворочались, устраиваясь в тряпках, и вскоре засопели. Усталость брала свое. Я тоже прикрыл глаза, проваливаясь в чуткую, зыбкую дрему.

Разбудил меня тихий стук — три коротких.

Я вскинулся. Свои.

Дверь приоткрылась, впуская струю холодного речного воздуха. Сивый и Шмыга ввалились внутрь, довольные, мокрые по пояс.

— Порядок! — шепотом доложил Шмыга, стряхивая воду с картуза. — Все раздали. Жрут, сволочи! У третьей баржи кобель здоровый, так он чуть борт не прокусил, пока я ему кусок не кинул. Схавал и еще просил.

— Лаять перестали?

— Перестали. Теперь, как плеск слышат, уши торчком. Ждут добавки.

— Добро. Падайте спать.

Парни рухнули рядом с малышней и мгновенно вырубились.

Я снова остался один в темноте.

Где, черт возьми, Кот с Упырем?

Я начал всерьез волноваться, когда снаружи, уже ближе к четырем утра, послышалось тяжелое шарканье, чавканье грязи и сдавленный, злой мат. Звук был такой, словно бурлаки тащили баржу по суше.

Дверь распахнулась рывком, чуть не слетев с петель.

На пороге возникли три фигуры.

Они втащили волоком два увесистых мешка.

— Бум! — Поклажа с глухим, тяжелым стуком упала на земляной пол. Звук был плотный, мертвый. Так звучит только свинец.

— Сука… — выдохнул Кот, сползая по стенке на пол и глядя на свои руки. Пальцы были сбиты, ногти черные.

Упырь, оттиравший глину с шеи пучком пакли, поднял на меня тяжелый взгляд.

— Принесли. Три пуда, как велел. Спину чуть не сорвали.

Он сплюнул на пол черную слюну.

— Но там… нехорошо на валу, Сеня. Гнило.

— Часовые? — напрягся я. — Заметили?

— Если бы часовые, мы б тут не сидели, — буркнул Упырь, зло пиная мешок. — Крысы там. Двуногие.

В сарае повисла тишина. Даже спящий Шмыга перестал сопеть.

— Пришли мы, — глухо начал рассказывать Упырь. — А там все перерыто. Свежие ямы, земля сырая. И главное — по-свински, падлы, все сделали. Мы-то как работали? Дерн аккуратно подрезали, в сторону клали, выгребали свинец, а потом дерн обратно. Чтобы трава к траве и никакой патруль не догадался.

Кот, сидевший на полу, злобно зашипел:

— А эти уроды… Нарыли, как кабаны, землю раскидали по траве — желтое на зеленом, за версту видать. Ямы зияют. Свинец выбрали, а за собой не прибрали.

— Кто? — процедил я, уже догадываясь об ответе.

— А то ты не знаешь, — огрызнулся Кот, сузив глаза. — Штырь это. И Кремень с Рыжим. Больше некому. Место только они знали, кроме нас. Мы их следы видели.

— Я, конечно, все замаскировал, насколько смог, — продолжил Упырь. — Дерн на место вернул, ветками присыпал, грязью замазал. Но, Сеня, так долго не протянется. Они ж тупые и жадные. Придут завтра, опять накопают и бросят. День-два — и часовые заметят ямы. Поставят пост, и накроется наша свинцовая жила. А то и нас попробуют там подстеречь.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Может, встретить их там? — предложил Упырь, доставая из сапога тяжелую свайку и поигрывая ею. — Ночью. И ноги переломать? Чтоб до вала не дошли?

В его голосе звучала такая холодная, спокойная угроза, что я понял: он это сделает с удовольствием. За всю ту грязь и страх, что они натерпелись сегодня.

— Встретим, — пообещал я ледяным тоном. — Обязательно встретим. Вал общий, а свинец — наш. Тесно нам становится на одной грядке. Но не сегодня.

Я посмотрел на измученных парней.

— Сегодня нам силы для другого нужны. А с Кремнем мы разберемся. — Я выдохнул, загоняя ярость поглубже, и добавил тихо, но твердо: — Погодите падать. Спать будете потом. Сейчас слушать надо.

Кот и Упырь замерли, покачиваясь от усталости. В глазах Упыря читалось глухое раздражение — мол, имей совесть, командир. Но Кот, несмотря на трясущиеся руки, смотрел с интересом. Вор есть вор.

— Знаю, что на ногах едва стоите. Но гутен морген ждать будет.

Я вкратце, рублено обрисовал расклад: квартира, утренние часы, открытая дверь, спящие хозяева. Деньги в секретере.

— С шести до семи утра, — подытожил я. — Времени вагон. Но есть загвоздка. Секретер заперт. Замок немецкий, с секретом.

Я сунул руку в карман и вытащил стальные загогулины.

— Держи, — протянул я их Коту. — Это тебе.

Тот машинально взял инструменты. Грязными, сбитыми пальцами пощупал закаленную сталь, проверил упругость «натяга», оценил изгиб «крючка». И в его глазах, только что мутных от усталости, вдруг вспыхнула искра. Профессиональная.

— Немецкий, говоришь… — Кот повертел отмычку. — Тугие они. Там пружины злые.

— Ломать замок нельзя, шума много. Нужно чисто сработать.

Кот криво усмехнулся, размазывая глину по щеке. В этой ухмылке проступило что-то хитрое, задумчивое, почти философское.

— Знаешь, Сеня… — протянул он, глядя на отмычку как на драгоценность. — Я видел, как ты тогда замки открывал. Да подумал, это ж можно, наверно, любой замок ну… открыть. Ключ — он ведь для хозяина. Он рабство. Потерял ключ — и ты не хозяин больше. А вольному человеку ключ не нужен. Ему вот такая проволочка нужна. И тогда весь мир — твой дом.

Он хрипло, тихо рассмеялся.

— И начал пробовать. Иногда получается, иногда нет… Но когда щелкает — это, брат, музыка.

Кот сжал отмычки в кулаке. Рука его, до этого дрожавшая, вдруг замерла. обрела твердость.

— Попробую, — выдохнул он. — Немец, конечно, хитрая сволочь, но и мы не лаптем щи хлебаем. Ради такого дела… вскрою.

— Добро, — кивнул я. — Отдыхайте, час точно есть. Я разбужу.

В пять тридцать, когда серая мгла за стенами сарая стала чуть прозрачнее, я толкнул Кота в бок.

— Подъем, землеройки. Война зовет.

Он не застонал, нет. Открыл глаза сразу — мутные, красные, но вполне осмысленные. Упырь сел рядом, хрустнув шеей, и мрачно уставился в пространство, собирая себя по кускам.

— Вставайте. Времени в обрез, — торопил я. — И рожи отмойте. Вы сейчас на леших похожи, а нам в приличное общество идти. Работаем тонко, вид должен быть… ну, хотя бы не пугающий.

Пока парни молча и деловито поливали друг друга ледяной водой из ведра, сбивая корку семеновской глины, я сидел на ящике и медитативно протирал тряпочкой темный аптекарский флакон.

Chloroformium.

Жидкость внутри маслянисто плескалась.

Кот, мокрый, дрожащий от холода, но уже отмытый до приемлемого состояния, подошел ко мне. Он вытирал руки о штаны, разминая пальцы.

— Ну что, Сеня, — тихо спросил он, глядя на пузырек. — Идем?

— Идем.

— Секретер, значит… — Кот задумчиво пожевал губу. — Я пока спал, все думал. Замок-то я вскрою, если там не сейф. Инструмент твой — вещь. Но расклад, Сеня, гнилой.

Он говорил спокойно, без нытья.

— В чем гниль? — спросил я, хотя и сам знал ответ.

— Это не прихожая, где схватил и беги.

Кот посмотрел мне в глаза.

— Если разбудим кого, можем не успеть ноги сделать. Нас там и повяжут. Каторга.

— Верно мыслишь, — кивнул я. — Риск предельный. Но и куш, Кот, не чета пальто из передней.

— Это хорошо. Как мы заткнем-то? Подушкой? Шуметь нельзя.

— Нет, — покачал я головой. — Никакой мокрухи. Мы чтим уголовный кодекс. У нас есть наука.

Я поднял пузырек с хлороформом на уровень глаз.

— Что это? — Кот принюхался. — Эфиром тянет.

— Почти. Хлороформ.

— Это чем доктора людей морят, чтоб резать не больно было? — догадался Упырь.

— Именно. Гениальная вещь. Капнем на тряпочку, поднесем к лицу — аккуратно, без насилия. И будут спать как младенцы. Глубоко и сладко. Даже если мы в комнате плясать начнем с бубном — не проснутся.

Я увидел, как напряжение отпускает Кота.

— Точно не проснется? — уточнил он деловито.

— Гарантирую. У нас будет минут десять полной тишины. Тебе хватит на замок?

Кот усмехнулся, разглядывая свои сбитые, но все еще ловкие пальцы.

Я спрятал пузырек во внутренний карман.

Кот надел картуз, поправил его лихим, привычным жестом. В его осанке появилась та самая наглая, воровская уверенность.

— Ну, раз наука на нашей стороне… — хмыкнул он. — Тогда веди, профессор. Пощупаем мы это немецкое качество.

— С богом, — буркнул Упырь.

Мы вышли из сарая в предутренний туман. Город еще спал, не подозревая, что трое «химиков» вышли на охоту.