Мазурик

Глава 20

Глава 20

Гончарная улица встретила нас серой, промозглой сыростью. Город только продирал глаза, кутаясь в утренний туман.

Мы нырнули в глубокую, темную подворотню дома напротив. Отсюда были видны черный ход и парадный, а нас скрывала густая тень арки.

Кот, надвинув картуз на самые глаза, переминался с ноги на ногу, пряча руки в карманы. Упырь застыл каменным изваянием, только желваки ходили на скулах.

В тишине улицы раздавалось лишь ритмичное, шаркающее «шших-шших» — это дворники, вечные стражи петербургских мостовых, вышли на утреннюю вахту, сметая ночную грязь.

Наконец дверь, ведущая на черный ход, дрогнула и со скрипом отворилась.

На улицу выплыла фигура, закутанная в пуховый платок так, что виднелся только красный нос. Фекла. Кухарка.

Она была сонная, двигалась медленно, как в киселе. В руке покачивалась плетеная корзина. Старуха зевнула и, шаркая, побрела в сторону рынка, даже не оглянувшись на дверь.

— Пошла, родимая… — выдохнул Кот.

Мы проводили ее взглядами, пока она не скрылась за углом.

Прошла минута. Вторая.

Из полуподвала появилась новая пара.

Пелагея вышла первой — бодрая, яркая даже в этой серости. Следом, зевая и потирая глаза, плелась Анфиса.

Пелагея сразу взяла высокий темп.

— … А я ему и говорю, дураку старому! — громко, на всю улицу, начала она, картинно размахивая руками. — Ты почем рыбу берешь, ирод? Она ж тухлая! А он мне — свежайшая, мадам, еще вчера плавала!

Она цепким, быстрым взглядом просканировала окрестности. Скользнула по нашей подворотне, мазнула по бородатому дворнику, который, опершись на метлу, с интересом наблюдал за шумными бабами.

— Доброго утречка, Петр Ильич! — гаркнула Пелагея дворнику. — Чего не спится-то?

— Служба, — буркнул тот в бороду. — А вы чего, девки, ни свет ни заря?

— Так на рынок! Еды закупить, пока народу туда не набежало!

Они поравнялись с нашей подворотней. Пелагея шла уверенно, стуча каблуками. В тот момент, когда она оказалась точно напротив нас, ее левый глаз заметно прищурился, а рука нарочито медленным движением поправила сбившийся платок на шее.

Они прошли мимо, удаляясь вслед за Феклой. Громкий голос Пелагеи еще долго висел в воздухе, отвлекая на себя внимание всей улицы.

Дворник же, взявшись за дело, начал мести, развернувшись в другую сторону.

— Вперед. Гутен морген, господа.

Мы сорвались с места одновременно. Шли быстрым, пружинистым шагом, словно деловые люди, опаздывающие на службу.

Черный ход. Три ступеньки вверх. Я прижался спиной к стене, оглядывая двор. Окна слепые, занавешенные. Никого.

Кот скользнул к двери первым. Просто потянул за ручку. Створка подалась на пару сантиметров и глухо стукнула, натянув крючок.

Он выудил из кармана тонкую стальную спицу. Просунул ее в щель. Одно плавное движение кистью — снизу вверх.

Звякнуло едва слышно. Крючок соскочил с петли.

Кот толкнул створку. Она открылась бесшумно, смазанная кухонным жиром и временем.

— Заходим, — скомандовал я шепотом. — Упырь, замыкаешь.

Мы просочились внутрь, и Кот тут же аккуратно, придерживая язычок замка, притворил за нами дверь.

Мы оказались в небольшом темном коридоре, а следом и на кухне.

Пахло вчерашней жареной рыбой.

Из глубины квартиры через приоткрытую дверь, ведущую дальше, доносился мощный, раскатистый, с присвистом храп.

Мы стояли на кухне, привыкая к полумраку и запахам чужой жизни. Кухня осталась позади, а потом и столовая. Мы скользнули в темный коридор, стараясь наступать на самые края половиц — там они скрипят меньше всего.

Ориентиром служил богатырский храп, который сотрясал стены квартиры. Он доносился из первой же комнаты, дверь в которую была небрежно приоткрыта.

Я сделал знак Упырю остаться в тени косяка, контролировать вход, а сам кивнул Коту.

И мы неслышно зашли.

В нос сразу ударило густое, тяжелое амбре. Пахло не просто перегаром, а застарелым спиртом, смешанным с табаком и потом немытого тела. Воздух был спертый, хоть топор вешай.

Комната «барчука» представляла собой поле битвы с зеленым змием, которую искуситель явно выиграл. На полу валялись пустые бутылки, какие-то скомканные бумаги, сапог.

Сам Серж возлежал на сбитой постели поперек кровати. Одеяло валялось на полу. Одна рука безвольно свисала вниз, пальцы почти касались ворса ковра. Рот был широко разинут, на подушке расплылось темное пятно слюны. Он всхрапывал, булькал и иногда чмокал губами, словно во сне продолжал пить.

«Красавчик», — подумал я с брезгливостью.

Но любоваться спящим пьяницей времени не было.

Взгляд метнулся к прикроватной тумбочке.

Там, рядом с графином и стаканом с недопитой мутной жижей, лежало то, что нужно.

Бесшумно шагнув к тумбочке, я ловко подцепил тяжелую золотую «луковицу» часов. Цепочка змеей скользнула в мою ладонь. Вещь солидная, крышка с гравировкой. Следом в карман отправился пузатый кожаный бумажник. На ощупь плотный, тугой. Приятная тяжесть.

Кот в это время уже шарил взглядом по комнате. Он кивнул на стул, где грудой был свален офицерский мундир. Сукно добротное, дорогое, пуговицы с гербами тускло поблескивают в полумраке.

Я на секунду задумался. На улице в таком не походишь — сразу заметут. Но материал… Материал отличный. И кивнул Коту: бери.

Он аккуратно, стараясь не звякнуть пуговицами, сгреб мундир в охапку.

Варя перешьет. Из такой шинели можно отличные куртки сделать. Копейка рубль бережет.

Серж на кровати вдруг громко всхлипнул, прервав храп, и заворочался.

Кот замер, вжав голову в плечи. Я напрягся, стиснув в кармане пузырек с хлороформом.

Но пьяница лишь что-то пробормотал, чмокнул и снова завел свою руладу, повернувшись к стене.

Выдохнув, мы бесшумно вернулись в коридор, притворив за собой дверь ровно настолько, насколько она была открыта.

Оставив Сержа наслаждаться пьяными грезами, бесшумно двинулись дальше по коридору.

Впереди, в конце полутемного туннеля, белела двустворчатая дверь, высокая, солидная, с начищенными латунными ручками.

Мы замерли перед ней.

Из-за плотных створок доносился звук, ничуть не уступающий руладам Сержа. Только если он храпел булькающе и неровно, то здесь звук был мощный, раскатистый и ритмичный, как работа поршней на пароходе. Майорша спала так же, как, видимо, командовала мужем — властно и громко.

— Ну и старуха, — одними губами шепнул Кот, и я увидел, как он нервно сглотнул.

А сам повернулся к парням. В полумраке их лица казались серыми, напряженными масками.

— Упырь, — шепнул я едва слышно. — Ты остаешься здесь. Спиной к нам. Слушаешь лестницу и коридор. Если скрипнет ступенька или входная дверь — даешь сигнал. Понял?

Он мрачно кивнул, встав у косяка, превратившись в неподвижную тень.

— Кот. — Я посмотрел на взломщика. — Инструмент готовь. Как только я дам знак — заходишь и сразу к секретеру. На старуху не смотри, она моя забота.

Кот выдохнул и сунул руку в карман, нащупывая отмычки.

— Готов.

Глубоко вздохнув, успокаивая бешено колотящееся сердце. Сейчас или никогда.

Положил ладонь на холодную латунь ручки. Медленно, миллиметр за миллиметром, нажал вниз. Механизм сработал мягко, петли не заскрипели.

Створка подалась бесшумно.

В комнате царил густой полумрак — тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты. Слева угадывались очертания огромной кровати под горой подушек, откуда и неслось то самое богатырское сопение.

Сразу перехватило дыхание. Воздух здесь был густой, как кисель. Пахло не просто спальней. Несло валерьянкой и сладковатой пудрой. И тем особым, тяжелым «мертвым» духом, который бывает в комнатах, где форточки не открывают неделями, боясь гибельных сквозняков.

Вблизи ее храп звучал иначе, чем из коридора. Я скосил глаза вправо.

Там, в глубокой тени, куда едва доставал свет, стоял он.

Массивный дубовый секретер. Темный, лакированный, с резными ножками и множеством ящичков. Он казался монолитом, вросшим в пол. Не просто мебель — сейф в деревянной шкуре.

Кот ткнул меня локтем и кивнул на секретер. В глазах напарника читалась смесь страха и профессионального азарта.

Храп действовал на нервы. Булькающий, рваный, с завываниями.

Я шагнул к изголовью кровати. Кот за моей спиной замер, перестал дышать.

Чувствуя, как по спине течет холодный пот, достал пузырек. Откупорил пробку. В нос шибануло приторной, тяжелой сладостью. Обильно, не жалея, плеснул жидкость на сложенный вчетверо платок. Ткань потемнела и стала ледяной на ощупь.

— Спи, глазок, спи, другой, — беззвучно прошептал я и поднес платок к лицу спящей.

Положил пропитанную ткань рядом с ее носом на подушку так, чтобы пары, тяжелые и вязкие, шли прямо в ноздри при каждом вдохе.

Майорша сделала глубокий, судорожный вдох. Ее дыхание изменилось.

Рваный, булькающий храп исчез. Вместо него появилось тяжелое, ритмичное, утробное сопение. Мышцы лица расслабились, обвисли.

Клиент ушел в глубокий наркоз.

Выпрямившись, я глянул на Кота. Тот смотрел на меня с суеверным ужасом и уважением. Я кивнул на секретер.

Кот понял. Вытер вспотевшие ладони о штаны, перехватил мои самодельные отмычки и шагнул к запертым ящикам.

Вблизи этот мебельный монстр казался еще внушительнее. Полированный дуб, инкрустация, замочная скважина с фигурной латунной накладкой.

Я видел, как дрожат руки Кота. Он вставил щуп-крючок.

Скри-и-ип…

В ватной тишине комнаты скрежет металла о металл прозвучал неприятно. Я невольно вздрогнул, покосившись на спящую Майоршу. Она даже не вздрогнула.

Кот замер. Выдохнул. Попробовал снова.

Прошла минута. Вторая.

Время растянулось, как та самая резина от жгута. Я слышал, как тикают ходики в одной из комнат, как стучит кровь в висках.

Кот возился, закусив губу до белизны. По его виску катилась капля пота.

Щелк. Дзынь.

Инструмент соскочил.

— Не идет, Сеня… — выдохнул он срывающимся шепотом, не оборачиваясь.

— Что значит «не идет»? — Я присел рядом.

— Там секрет какой-то… — Кот вытащил щуп и растерянно посмотрел на него. — Пружина тугая, как дьявол. И я не чувствую. Руки… руки как деревянные. Не слушаются пальцы, онемели после лопаты.

В его глазах плескалась паника.

— Дай сюда. — Я мягко, но настойчиво отстранил его плечом.

Взял инструменты. Теорию я знал. Сам их точил, понимал механику: натяг, подъем пинов, поворот цилиндра.

Вставил Г-образный вороток. Нажал. Пружина отозвалась жестким, упрямым сопротивлением. Немецкое качество. Это вам не амбарный замок Глухова. Здесь нужна чувствительность.

Я потыкал крючком. Глухо. Металл упирался в металл. Замок словно издевался над нами, храня молчание.

Тупик.

Медленно выпрямился, глядя на проклятый ящик.

Ломать? Грохот будет такой, что проснется не только Серж, но и весь дом.

Выносить целиком?

Я окинул секретер взглядом. Пудов пять, не меньше, а то и все шесть. Мы вдвоем с Котом, да еще и уставшим, его даже от пола не оторвем. А если оторвем — старый паркет под нами заскрипит так, что мертвые встанут.

Мы стояли перед сундуком с сокровищами, имея ключи от всех дверей, кроме самой главной.

— Пришлый… — прошептал Кот, и в голосе его звучало отчаяние. — Уходим. Не возьмем мы его.

Он был прав.

Я с ненавистью посмотрел на полированную дверцу.

Время утекало, как песок сквозь пальцы. С каждой секундой, проходящей в этом душном полумраке, шансы на успех таяли.

Кот стоял бледный, как полотно, сжимая бесполезные отмычки. В его взгляде читалось одно желание — бежать.

Я лихорадочно осматривал комнату.

Где? Где старая, параноидальная баба будет прятать ключ от своего главного сокровища? В вазе? В шкатулке на видном месте? Черта с два. Такие люди доверяют только себе. Только своему телу.

Мой взгляд упал на кровать. На гору взбитых подушек, в которой утопала голова хозяйки.

Пазл сложился.

— Стой здесь, — шепнул я Коту.

— Ты куда? — Его глаза округлились. — К ней⁈

Я подошел к кровати вплотную. Медленно, затаив дыхание, начал просовывать руку под нижнюю подушку. Туда, где покоилась ее тяжелая, седая голова.

Перина была мягкой, но под весом тела спрессовалась в камень. Сантиметр за сантиметром проталкивал пальцы.

Тепло. Влажно. Неприятно.

Пальцы наткнулись на наволочку, потом на что-то твердое — край матраса. Не то. Глубже. Прямо под шею.

Есть.

Кончики пальцев зацепили что-то шершавое. Тесьма. Сальная, витая веревочка. Я двинул рукой чуть дальше, следуя за шнурком.

Холодный металл.

Сердце пропустило удар. Бинго.

Я аккуратно, двумя пальцами, как хирург пинцетом, ухватил маленький металлический кругляш. Потянул на себя.

Майорша вдруг громко чмокнула губами. Ее голова дернулась, поворачиваясь на бок. Тяжелая щека навалилась на мое запястье, придавив руку к матрасу.

Я замер, превратившись в статую. Кот за спиной судорожно вздохнул.

Секунда. Две.

Хлороформ держал крепко. Старуха что-то пробормотала во сне — неразборчиво, слюняво — и снова затихла, вернувшись к ровному, тяжелому дыханию.

Медленно вытянул руку из-под ее головы.

На ладони лежал маленький, потемневший от времени медный ключик на засаленной черной тесемке.

Я повернулся к Коту и поднял добычу, чтобы он увидел.

Тот беззвучно выдохнул.

Сжимая в потной ладони теплый, сальный ключик, я шагнул к секретеру. И вставил ключ в замочную скважину. Он вошел мягко, как в масло, родной инструмент в родном гнезде.

Поворот.

К-клик.

Звук был настолько тихим и вкусным, что Кот за моей спиной даже причмокнул. Никакого скрежета, никаких мучений с пружинами. Немецкий механизм покорно капитулировал перед законным владельцем… ну, или тем, у кого был ключ.

Я потянул крышку на себя. Она откинулась вниз, открывая нутро бюро — ряды маленьких ящичков и полочек, пахнущих старым лаком и чернилами.

Сразу выдвинул центральный, самый глубокий ящик.

Кот судорожно втянул воздух.

— Мать честная… — выдохнул он едва слышно.

На дне ящика, на зеленом сукне, лежала пухлая, солидная пачка ассигнаций, перевязанная ленточкой. Даже в полумраке я различал цвета: благородный синий отлив пятерок и, что грело душу еще больше, красные всполохи десяток. А под ними, кажется, белело что-то еще более серьезное. Бумаги какие-то.

Справа лежал тугой бархатный мешочек. Небольшой, с кулак размером, но, когда я его взял, рука приятно отяжелела. Золото, украшения, или серебряные рубли. Звук монет внутри был глухим, плотным.

И, наконец, лакированная шкатулка. Я откинул крышку. Внутри на бархатной подушке тускло, но зловеще блеснули камни. Перстни, пара массивных брошей, золотая цепь.

Сгреб пачку денег и сунул ее в глубокий внутренний карман куртки. Мешочек с монетами отправился следом, приятно ударив по бедру. Шкатулку просто отдал Коту.

Аккуратно, без стука, задвинул его обратно. Поднял крышку секретера. Повернул ключ и вытащил его. Порядок должен быть во всем.

Майорша на кровати глубоко, сыто вздохнула во сне, поворачиваясь на спину. Хлороформ пока держал, но вечно это длиться не могло.

Вернувшись к ее кровати, аккуратно вернул ключ под подушку.

После чего мы скользнули к двери, за которой нас ждал Упырь.

— Есть! — Кот трясущимися руками, но с благоговейным трепетом, прижимал к груди шкатулку. — Мы богаты!

— Тише ты, — шикнул я. И направился к выходу, путь лежал через прихожую.

Кот, проходя мимо, вдруг затормозил. На массивной вешалке с оленьими рогами темнели тяжелые туши верхней одежды.

Жадность — чувство заразное. Мы уже взяли кассу, но бросать такое добро казалось преступлением. Зима близко, а мы ходим в рванье.

— Бери, — коротко кивнул я. — Шинель Сержа прихвати. В хозяйстве сгодится.

Упырь, не дожидаясь команды, сгреб шинель. Теперь мы были похожи на вьючных мулов, груженых добычей под завязку.

— Все, валим, — скомандовал я. — Через кухню и на волю.

И сделал шаг к спасительному коридорчику, ведущему к черному ходу. До свободы оставалось метров пять.

И тут время, которое мы так бездарно потратили на возню с замком, выставило нам счет.

Скррри-и-и-ип…

Звук открываемой входной двери на кухне прорезал тишину. Тяжелые, шаркающие шаги. Звон бидона.

— Паразиты окаянные… — раздался ворчливый, старческий голос Феклы, доносящийся из кухни так отчетливо, словно она стояла рядом. — Совесть потеряли совсем. Молоко-то опять разбавили, ироды! Вода водой, а дерут как за сливки…

Меня прошиб холодный пот.

Фекла вернулась.

Мы слишком долго ковырялись. Стоя в полумраке прихожей, нагруженные шмотками и деньгами. Путь через кухню был отрезан.

За дверью звякнуло ведро. Фекла, бормоча проклятия молочнику, начала возиться у печи.

— В парадное! — одними губами, но с яростным нажимом скомандовал я, тыча пальцем в противоположную сторону.

Мы развернулись на пятках. Тихо, как тени, скользнули к высокой двери парадного входа.

Кот, несмотря на шкатулку в руке, среагировал мгновенно. Прокравшись к главному входу, мы вывалились на лестничную клетку.

И замерли на мраморной площадке. Сердца колотились в горле, перебивая шум в ушах. За дверью остались спящие хозяева и ворчащая кухарка. Мы были на воле. Почти.

— Вниз, — шепнул я. — Бегом, но тихо.

Мы рванули по широким мраморным ступеням. Влетели в просторный вестибюль. Высокие потолки, лепнина, зеркала в человеческий рост, отражающие наши рожи.

Впереди, в пяти метрах, огромные двустворчатые двери с витражными стеклами вели на улицу. Спасение.

Тут интуиция заверещала.

— Стоять! — вскинул я руку.

Мы замерли, сбившись в кучу за колонной, не доходя двух шагов до стекла.

Я осторожно выглянул.

За стеклом, на крыльце, маячила фигура.

Дворник в белоснежном фартуке, с начищенной медной бляхой на груди. Он стоял, широко расставив ноги, опираясь на метлу.

Но хуже было другое.

Он оказался не один.

Рядом с ним, вальяжно заложив руки за спину, стоял городовой.

Они о чем-то мирно беседовали, перекрывая выход. Дворник что-то рассказывал, городовой кивал, лениво поглядывая по сторонам.

Меня обдало жаром.

— Пришлый… — с ужасом прошептал Кот, глядя на городового. — Это конец.