XI. УЧИТЕЛЬ МАСУМ


Третий день, одолеваемый многочисленными делами, каймакам не успевал дух перевести. А тут еще, как на грех, пришлось повозиться с двумя бестолковыми людьми, которые слова разумного не понимают!.. Первым был рябой тип по имени Ресми, который внешностью сильно смахивал на конокрада, хотя уверял, будто преподает историю и французский язык в городской гимназии в санджаке. Так вот этот ничем не похожий на учителя человек начал задавать каймакаму какие-то странные вопросы относительно землетрясения и, услышав от Халиля Хильми-эфенди в ответ неопределенное: «Благодарение богу, все обошлось», — остался очень недоволен.

Каймакам предпочел не замечать недовольство гостя, сердито кусавшего свой общипанный острый ус, ибо ему самому нужно было выведать, как в округе было встречено сообщение о землетрясении. Кроме того, Ресми должен был вернуться в санджак, и было бы небезынтересно выяснить, что он собирается там рассказывать о Сарыпынаре и его каймакаме. Тем более что этот Ресми, как явствовало из его слов, был в весьма приятельских отношениях с самим мутасаррифом, начальником округа.

Не успел Халиль Хильми-эфенди отделаться от Ресми, как к нему заявился учитель Ахмед Масум и начал канючить. У этого проходимца с блаженным восковым личиком Христа был всегда такой вид, словно он размяк от жары и вот-вот растает, а его длинные ресницы непрерывно трепетали, будто от непреодолимой робости.

Похрустывая пальцами и изгибаясь в учтивых поклонах, он заговорил умоляющим голосом:

— Только одну минутку, господин каймакам. Мне так неприятно, что я вас беспокою…

Халиль Хильми-эфенди знал по опыту: пока этот парень по ужалит пребольно, ни за что не отстанет. Поэтому он грубо ответил:

— Говорите! Будет улажено. Что там случилось?

Учитель сообщил, что городская школа «Мешрудиет», всеми забытая и давно пришедшая в негодность, теперь, после землетрясения, оказалась в аварийном состоянии. Здание дало новые трещины. Короче говоря, жизнь детей — в опасности! Инженер Кязым-бей-эфенди видел это и готов подтвердить.

Возможно, все и так, но что может сделать каймакам, даже если школа придет в еще худшее состояние? Достаточно посмотреть на верхний этаж уездной управы, чтобы убедиться, каковы возможности каймакама.

Ясно, все ясно! Ахмед Масум абсолютно согласен с уважаемым господином каймакамом. Но, вероятно, из; денег, посланных округом, можно выделить какую-то часть и для школы? Это явилось бы помощью вполне уместной и своевременной. К тому же имеются некоторые сомнения: правильно ли и по назначению ли расходует деньги комиссия, которая работает в городской управе, — ведь на нее, так сказать, оказывают определенное давление… Конечно, господин каймакам нездоров, и устал, и очень занят, однако было бы весьма жёлательно, чтобы он, как главный представитель государственной власти в городе, взял работу этой комиссии под свой контроль!..

От этих слов начальник уезда даже растерялся. Он чувствовал подвох: в просьбе Масума, словно в волшебном яйце фокусника, скрыто немало коварных вопросов. И первый из них — можно ли расходовать деньги, которые выделены специально для дострадавших от землетрясения, на другие нужды? Халиль Хильми-эфенди должен дать разъяснение на этот счет — прочесть краткую лекцию и растолковать, что подобное предложение противоречит государственным интересам и существующей финансовой системе. Вот только способен ли понять его Ахмед Масум? С другой стороны, так ли уж необходимо, чтобы его поняли? И потом, — это надо тоже учесть! — выйдя отсюда, бестолковый учитель начнет болтать всякую чепуху, искажая и перевирая объяснения каймакама… Интересно, кого именно и что именно имел в виду проклятый учителишка, когда намекал на определенное давление?.. Несомненно, Дели Кязым рассказывает ему обо всем, что делается в комиссии. И, уж конечно, Ахмеду Масуму доподлинно известно, что именно каймакам подсунул в комиссию беспутного инженера. Эх ты, Халиль Хильми! Хотел схитрить, а тебя самого провели, как маленького… Глуп ты, братец, глуп как пробка! Ну зачем тебе понадобилось всовывать в комиссию этого полоумного? Думал всю ответственность свалить на председателя городской управы, а самому в сторонке остаться да посмеиваться в кулак, — так, что ли?.. Или считал, что про тебя забудут, если разразится скандал, и не призовут тебя к ответу? Напрасно надеялся, ослиная твоя башка!

Так оно и есть; опять Ахмед Масум, словно скорпион, ужалил Халиля Хильми-эфенди и заставил несчастного каймакама корчиться в судорогах. Лучше, пожалуй, прекратить разговор на эту тему. Ведь стоит поставить вопрос ребром — и в ответ посыплются такие умопомрачительные подробности, что… Нет, пожалуй, разумнее промолчать!..

Ахмед Масум оставил комиссию в покое и перешел к софтам.

По его словам, выходило, что в медресе Чинили творятся безобразия и преступления похуже, чем у инквизиторов. Какие именно — это ведомо только господу богу да Ахмеду Масуму. А господин мюдеррис — это же настоящий Игнатий Лойола.

Из последующих слов учителя выяснилось, что этот Игнатий Лойола, жестокий католический священник, жарил на огне людей, клещами вырывал у них языки, молотом дробил кости… Конечно, бедняга мюдеррис и спесив и упрям, но куда ему до этого священника…

Халиль Хильми-эфенди, как и большинство чиновников, коим перевалило за сорок, не желал, чтобы его считали реакционером, и потому обычно снисходительно выслушивал резкие суждения молодого учителя о мюдеррисе. Однако на этот раз он не выдержал и сердито пробурчал:

— Ну, ну, это уж ты хватил через край, сын мой, право, хватил. Ни к чему.

— Ах, какой вы благородный человек, господин каймакам, — с глубоким вздохом произнес Ахмед Масум. — Как вы милостивы и добросердечны к тем, кто роет вам яму. Я не хотел говорить, но теперь вижу, что молчать нельзя. Правда — превыше всего. Знаете ли вы, какие слухи про вас распускает этот Игнатий Лойола?.. Якобы в доме Омер-бея творились всяческие безобразия, лилась водка, плясали женщины, и все это происходило в вашем благородном присутствии!.. Он утверждает, что аллах и покарал всех этих нечестивцев. Иными словами, что землетрясение произошло из-за вас!.. Вы только подумайте, сколь мерзостно сие невежество и сколь велика сия гнусность! И кем нужно быть, чтобы порочить такого человека, как вы, — само воплощение добродетели?

Что было делать Халилю Хильми-эфенди? Накричать на Ахмеда Масума, обвинить его во лжи, сказать, что он все выдумал? А ежели он фактами и свидетельскими показаниями докажет, что говорит правду? Тогда что? Ведь в наговорах таких людей, как Масум, обычно бывает девяносто пять процентов правды. Уж если эти люди кого-то обзовут вором или чью-то жену — шлюхой, все это потом обязательно подтвердится — кричи на них или но кричи!.. Взять хотя бы то, что он еказал про мюдерриса, — Хаджи Фикри-эфенди вполне способен на такое… Впрочем, пусть даже в словах учителя есть какая-то доля измышлений, все равно эти басни скоро начнут повторять все — об этом в первую очередь сам Ахмед Масум позаботится… И где еще это аукнется, и как откликнется… О, господи!..

Каймакам встретил слова Ахмеда Масума, скрепясь духом и сердцем, и ответил, в выражениях солидных и многозначительных, приблизительно так: «Для человека, занимающего официальный пост, нет и не может быть иного приговора, чем приговор собственной совести…» Но как только поганый учителишка убрался, с каймакамом тут же, прямо за столом, случился нервный припадок. Бедняга покрылся потом. Он барабанил пальцами по вискам и, выпятив губы, словно нечаянно хватил горячего, истошно вопил:

— У-у, скотина!.. Извести меня решил, двуличный карлик!

В тот вечер Халиль Хильми-эфенди долго не мог заснуть, а ночь провел отвратительно. Замучили москиты, которые словно взбесились от жары, стоявшей последние дни. Прячась от них под плотным бязевым пологом, бедный каймакам метался всю ночь, бился, будто огромная рыба, выброшенная на берег, в дурном полусне бранился с мюдеррисом и еще с кем-то, ссорился и даже дрался. А уже под самое утро ему приснился сон, будто бил он страшным боем Ахмеда Масума. И когда каймакам открыл глаза, в ушах его еще стоял шакалий голос учителя, и он огорченно воскликнул:

— Эх, жаль, что только во сне!..

Но сновидения, оказывается, обладают способностью успокаивать нервы, поэтому каймакам, улыбнувшись, пробормотал: «Бог даст, будет когда-нибудь и наяву», — и снова закрыл глаза.

Загрузка...