Мичман Болито

Глава 1. Дорога наверх

МИЧМАН РИЧАРД БОЛИТО вскинул руку к глазам, закрывая их от яркого солнечного «зайчика», отраженного от плескавшейся у борта воды. Он пропустил двух матросов, которые, пошатываясь, прошли мимо него, наполовину неся, наполовину волоча какие-то завернутые в парусину громоздкие предметы к трапу, ведущему на залитую солнечным светом открытую палубу. После полумрака межпалубного пространства «Горгоны» это только усиливало ощущение нереальности происходящего.

Он успокоил себя. Еще один обычный день. Во всяком случае, для большинства людей.

Он взглянул на свою форменную одежду, лучшую из того, что имелось у него. Ему захотелось улыбнуться. Это была единственная форма, которая могла выдержать проверку и не вызвать критики. Он стряхнул несколько волокон пакли, которые собрал где-то по пути с «петушиной ямы» — кокпита, мичманского дома на «Горгоне», где он жил последние полтора года.

Неужели это все? Он еще раз глубоко вздохнул. Он был готов, и это был не просто еще один обычный день.

Он вышел на главную палубу, привыкая к шуму и внешней неразберихе корабля, проходящего крайне необходимый капитальный ремонт. Долота и ручные пилы, постоянный стук молотков в глубине корпуса, а в то же время высоко над палубами копошились, словно обезьяны, люди, ремонтируя мили стоячего и бегучего такелажа, который давал жизнь боевому кораблю и приводил его в движение парусами. И вот теперь все было почти закончено. Тошнотворный запах смолы и краски, кучи ненужных снастей и деревянных обломков скоро станут проклятым воспоминанием. До следующего раза.

Он окинул взглядом ближайшие восемнадцатифунтовые пушки — элегантные, презирающие царящий вокруг беспорядок, — черные дула которых уткнулись в крышки портов. Потом перевел взгляд дальше — на окрестности, четко очерченные в утреннем свете: крыши и башни старого Плимута, изредка блестевшие на солнце стекла. А за ними — знакомые холмы, в этот час скорее голубые, чем зеленые.

Он старался не ускорять шаг, боясь показать, что все изменилось только из-за этого конкретного дня. Новый 1774 год наступил всего несколько дней назад.

Но все было действительно по-другому.

Он прошел мимо нескольких матросов, укладывавших в бухты фалы. Ричард знал их достаточно хорошо, но теперь они казались ему чужими. Он подошел к парадному входному порту, по которому капитан под звуки боцманских свистков покидал корабль и возвращался на него, а важных гостей встречали со всеми церемониями, положенными королевскому кораблю. Сюда допускались и офицеры, вхожие в кают-компанию, а мичманы только тогда, когда они несли службу на этом посту.

Ричарду Болито еще не исполнилось восемнадцати, и ему хотелось смеяться, кричать, разделить свое состояние с кем-то, кто был свободен от сомнений или зависти. Как гром среди ясного неба, всего за несколько дней до этого поступило известие: назначен экзамен, который, как знал каждый мичман, был неизбежным. Нетерпение, испуг, даже боязнь: он мог принять его со всеми этими эмоциями или совсем без них. Его судьбу будут решать другие. Пройдя испытание, он подчинится их решению, и в случае успеха получит королевский патент и совершит грандиозный шаг от мичмана до лейтенанта.

Ричард бросил взгляд на шхуну, проходившую примерно в полукабельтове от их траверза. Ее паруса были полны ветра, и, хотя воды Плимут-Саунда были еще спокойны, крупная зыбь с моря поднимала стройное судно, словно оно было игрушечным.

— А, вот и вы, мистер Болито.

Это был Верлинг, первый лейтенант.

Возможно, он собирался сесть в шлюпку, выполняя какое-то поручение капитана — маловероятно, чтобы он покинул корабль по какой-либо другой причине в такое время, как это. С рассвета и до заката он всегда был востребован, руководил рабочими группами, ежедневно, даже ежечасно проверял ход работ на верхней и нижних палубах, ничего не упуская. Он был первым лейтенантом, и об этом не следовало забывать.

Болито прикоснулся к шляпе:

— Есть, сэр.

Он пришел раньше назначенного времени, и Верлинг этого ожидал. Он был высоким и худощавым, с крупным крючковатым носом, который, казалось, направлял его безжалостный взгляд прямо на любой недостаток или проступок в окружающем мире. Его мире.

Но сейчас его появление было неожиданным и несколько нервировало.

Верлинг повернулся спиной к горстке несущих повседневную вахту у входного люка: морским пехотинцам в их алых мундирах и белых перевязях через плечо, помощнику боцмана с серебряной дудкой, готовому немедленно подать сигнал или отдать любую команду по первому приказу. Юнги-фалрепные, нарядные в своих клетчатых рубашках, были достаточно проворны, чтобы спрыгнуть вниз и помочь любой шлюпке, подходящей к борту. И вахтенный офицер, который сосредоточенно изучал журнал убытий и прибытий и хмурился — без сомнения, ради Верлинга.

Болито понимал, что его мнение несправедливо, но ничего не мог с собой поделать. Лейтенант был новичком на корабле, и свое звание получил недавно. Он был мичманом всего несколько месяцев назад, но по его поведению этого никак нельзя было сказать. Его звали Эгмонт, и его уже люто ненавидели.

Верлинг сказал:

— Запомните то, что я вам скажу. Это не соревнование и не официальное подтверждение вашей общей эффективности. Об этом будет сказано в рапорте капитана. Все гораздо серьезнее, намного серьезнее. — Его взгляд на мгновение скользнул по лицу Болито, но, казалось, охватил его целиком. — Решение примет Комиссия, и это решение окончательное. — Он едва заметно пожал плечами. — По крайней мере, в этот раз.

Он дотронулся до брелока от часов, свисавшего из кармана брюк, но не взглянул на него. Он изложил свою точку зрения.

— О, значит, и вы не забыли, мистер Дансер. Я рад это видеть, сэр.

Словно в подтверждение, на баке пробили восемь склянок.

— Внимание на верхней палубе! Равнение на корму!

Раздались трели боцманской дудки, а со стороны донесся размеренный рев трубы. Поднимались флаги, с берега и с флагманского корабля наблюдали в подзорные трубы, желая убедиться, что никто и ни одно судно не застигнуто врасплох.

Мичман Мартин Дансер медленно выдохнул и кивнул своему другу:

— Пришлось вернуться в кокпит, Дик. Забыл о своем талисмане именно сегодня!

Это была маленькая, гротескная фигурка, больше похожая на демона, чем на символ удачи, но Дансер никогда не расставался с ней. Болито впервые увидел ее после стычки с контрабандистами. У Дансера все еще не сошли синяки, но он утверждал, что его «защитник» спас его от гораздо худшего.

Верлинг добавил:

— Желаю вам всего наилучшего. Мы все желаем. И помните об этом, вы оба. Вы выступаете за себя лично, но в то же время вы представляете этот корабль. — Он позволил себе слегка улыбнуться. — Вперед!

— Катер у борта, сэр!

Болито улыбнулся другу. Было совершенно справедливо — после всего того, что произошло, — что они сегодня были вместе.

Лейтенант Монтегю Верлинг наблюдал, как они спускаются на стоявший под трапом катер. Интересно, неужели и он был когда-то таким?

— Отдать фалинь! Оттолкнуть нос!

Катер, подхваченный течением, отвалил от борта большого двухдечника: весла двумя рядами стоят вертикально лопастями вверх, старшина шлюпки вцепился в румпель, подгадывая подходящий момент.

Верлинг все еще наблюдал за ними. Это было на него не похоже, и он сам был немного удивлен. Тиммерман и боцман, должно быть, ждали его с очередными списками, работа должна была продвигаться, припасы и снасти еще не доставлены, или, если доставлены, то не того качества. Потому что он был первым лейтенантом — старшим офицером на корабле после капитана. Прямо на юте, под большим флагом, который плавно вытягивался в юго-западном направлении, капитан находился в своей каюте, уверенный в том, что ремонт будет завершен вовремя. Это доставит удовольствие адмиралу и так далее, по цепочке командования.

Верлинг увидел, как весла раскрылись веером по бортам катера, словно крылья, а гребцы наклонилась к корме, чтобы начать греблю.

Возможно, каким-то новым днем...

— Весла… На воду!

Он обернулся и увидел, что новый лейтенант пытается поймать его взгляд. Нет, все же неправильно питать личную неприязнь к офицеру своей кают-компании.

Он вновь взглянул на голубеющую воду, но катер уже скрылся из виду среди других кораблей, стоявших на якоре. Внезапно он обрадовался, что решил присутствовать при сходе мичманов, независимо от результатов их сегодняшних экзаменов.

Он придал своему лицу властное выражение и направился к группе матросов, которые боролись с очередным грузом дерева.

— Эй, ты, Перкинс! Поворачивайся! Живей, парень!

Первый лейтенант вернулся.

Несмотря на крупную зыбь, катер «Горгоны» вскоре набрал ход, оторвавшись от борта двухпалубного корабля. Четырнадцать вальковых весел, действуя мощными, но неторопливыми гребками, с очевидной легкостью пронесли его мимо других военных судов, стоявших на якоре. Старшина катера, крепкий и опытный моряк, был спокоен. Корабль так долго стоял на якоре во время капитального ремонта, что он привык к наличию множества других судов и к мельтешению их шлюпок, выполнявших бесконечные поручения офицеров эскадры. Человека, чей флаг развевался над мощным трехпалубником — флагманским кораблем, — он, как и большинство его товарищей, никогда не видел. Но адмирал был здесь, он присутствовал, и этого было достаточно.

Болито поплотнее натянул треуголку на лоб. Он дрожал и крепче сжал пальцами банку, жесткую и влажную под его ягодицами. Но дело было не в холоде и не в том, что с форштевня время от времени долетали брызги. Конечно, они все это обсуждали — как что-то далекое, смутное, нереальное. Он взглянул на товарища. Даже это, казалось, было нереальным. Что же в первую очередь привлекло их друг к другу? И встретятся ли они когда-нибудь снова после сегодняшнего дня? Флот, как некоторые описывали его, был похож на семью. Но для настоящей дружбы он был испытанием.

Они были ровесниками, с разницей всего в месяц, но такими разными. Они прибыли на «Горгону» одновременно. Мартин Дансер был переведен с другого корабля, который в тот момент становился в док для полного переоборудования. Это было около шестнадцати месяцев назад. До этого он, по его собственным словам, прослужил «всего три месяца и два дня» на службе его британского величества.

Болито вспоминал то, с чего начинал сам. Он поступил на флот «юным джентльменом» в нежном двенадцатилетнем возрасте. Он вспомнил Фалмут, лица, наблюдавшие за ним с портретов, висевших в длинных коридорах и в кабинете. История семьи Болито могла бы стать историей самого Королевского флота.

Он также подумал о своем брате Хью, который временно командовал таможенным куттером «Мститель». Это было меньше двух месяцев назад. Им с Мартином было приказано присоединиться к нему. Странный и дерзкий опыт. Неожиданным стало и то, что Хью, его единственный брат, показал свою незнакомую сторону.

Он повернулся, чтобы посмотреть на флагманский корабль. Теперь он был ближе, его свернутые марсели и брамсели казались почти белыми в ярком свете, флаг вице-адмирала развевался на фок-мачте, словно кровавое пятно.[8] Это и был предыдущий корабль Мартина, единственный до «Горгоны». Три месяца и два дня. Но сегодня он, как и я, был здесь на экзамене. Болито же прослужил пять лет. Сегодня здесь будут и другие, которые собираются с силами, оценивают шансы. Оглядывались ли когда-нибудь закаленные и опытные офицеры, такие как Верлинг, на прошлое и испытывали ли они сомнения?

Он смотрел на высокие мачты, на переплетение казавшихся черными снастей и вант. Вблизи корабль производил еще большее впечатление — линейный корабль второго ранга с девяноста пушками и экипажем из примерно восьмисот офицеров, матросов и морских пехотинцев. Это был особый мир. Первый корабль Болито тоже был большим трехпалубным, и даже после четырех лет, проведенных на борту в этом тесном и оживленном пространстве, он встречал людей, которых до этого не видел ни разу.

Корпус корабля возвышался над ними, длинный бушприт и утлегарь торчали, словно копья. А на носу красовалась фигура Посейдона, греческого бога морей, сверкающая новой позолоченной краской, которая, должно быть, стоила месячного жалованья. Моряки называли это «позолотой на прянике».

Старшина катера скомандовал:

— Приготовиться! Баковые!

Оба баковых встали и стукнулись отпорниками, давая сигнал команде быть наготове. О судне судят по его шлюпкам...

Под выстрелами и русленями стояли шлюпки с других кораблей. Болито увидел лейтенанта, жестами передающему команды катеру, услышал, как старшина пробормотал:

— Да вижу я вас, сэр!

Мартин тронул Ричарда за рукав.

— Ну вот мы и здесь, Дик. — Их взгляды встретились. — Мы им покажем, да?

Как в те давние времена. Никакого высокомерия или самомнения, спокойная уверенность. Он убедился в этом и в жестких схватках мичманов в «петушиной яме», и потом перед лицом реальной, леденящей душу опасности. И за такой короткий промежуток времени они стали как братья.

— Береги весла!

Катер накренился, ударившись о кранцы, и старшина встал у румпеля, держа шляпу в одной руке. Он посмотрел на мичманов. Однажды они будут похожи на того чертова лейтенанта, который размахивал руками там, у поручней. Но он сказал только: «Удачи!»

Теперь они были предоставлены самим себе.

Вахтенный офицер сверил их имена с потрепанным списком и окинул вновь прибывших холодным взглядом, словно желая убедиться, что они достаточно презентабельны для того, чтобы их пропустили дальше.

Он взглянул на кожаную портупею Дансера.

— Затяните ее получше. — Он критически посмотрел, как Дансер пристегивает кортик, и добавил: — Это флагманский корабль, так что не забывайте об этом. — Офицер подал знак молодому рассыльному. — Он отведет вас к капитанскому клерку и покажет, где вам следует подождать.

Болито спросил:

— Много ли сегодня желающих поучаствовать в экзаменах, сэр?

Лейтенант задумался:

— Они не теряют время, могу сказать это за них наверняка. — Он немного смягчился. — Сегодня вы будете последними.

Он повернулся, подзывая другого моряка, и Дансер тихо сказал:

— Надеюсь, мы сможем что-нибудь перекусить, пока ждем!

Болито улыбнулся и почувствовал, как его охватывает неподдельное веселье. Как будто прорвало плотину. Дансер всегда мог такое сделать, какой бы напряженной ни была ситуация.

Они последовали за рассыльным, погрузившись в мир, населенный множеством людей, разделенных только невидимыми границами статуса или звания. Когда он был всего лишь мальчишкой, его как бы несло волной, со всеми ушибами и царапинами, как духовными, так и физическими, которые можно было ожидать на этом пути. И на нем встречались персонажи, хорошие и плохие, те, кому ты доверяешь с первого взгляда, и те, к кому ты никогда не повернешься спиной, не подвергаясь риску.

И мир всегда занятый, в один момент — торжественный, а в следующий — пронизанный атмосферой военного трибунала. Он снова почувствовал улыбку на губах — и всегда голодный.

Капитанский клерк Колчестер был бледным, серьезным человеком, который в более подходящей обстановке на берегу сошел бы за священника. Его каюта находилась рядом с помещениями морских пехотинцев, «казармами», как они их называли, и громче других корабельных звуков слышался лязг оружия и топот тяжелых ботинок.

Клерк, казалось, не замечал ничего, кроме своей работы и положения, которое отделяло его от окружающего многолюдного мира.

Он подождал, пока мичманы усядутся на скамью, наполовину заваленную документами, аккуратно перевязанными голубой лентой. Все выглядело хаотично, но у Болито возникло ощущение, что Колчестер сразу поймет, если хоть один предмет окажется не на своем месте.

Он посмотрел на них с выражением, которое могло означать терпение или скуку.

— Сегодня комиссия состоит из трех капитанов, в отличие от более обычной практики, когда в нее входит один капитан и два младших офицера. — Он прочистил горло, и в заполненной бумагами каюте этот звук прозвучал как выстрел.

Три капитана. Дансер рассказал ему, чего ожидать, этим самым утром, когда они одевались и пытались морально подготовиться среди шума и суматохи кокпита. Обстановка казалась хуже, чем обычно, и места для мичманов стало еще меньше за счет припасов и госпитальных принадлежностей.

Как Дансер узнал о членах Комиссии?

Казалось, его это не беспокоило, но таков был Дансер. Его путь, его щит. Неудивительно, что он завоевал некоторое уважение даже у кое-кого из крутых парней экипажа «Горгоны».

И у сестры Болито, Нэнси, за то короткое время, что Дансер прожил в их доме в Фалмуте. Ей было всего шестнадцать, и Болито было трудно воспринимать ее как женщину. Она больше привыкла к молодежи из Фалмута, сыновьям фермеров и неопытным юнцам, которые составляли большинство офицеров в гарнизонах в Пенденнисе и Труро. Но ему казалось, что она и Дансер были созданы друг для друга. И это не было простой игрой его воображения.

Три капитана. Не было смысла гадать, почему. Внезапное ощущение срочности? Вряд ли. Слишком много офицеров оказались без перспектив на продвижение по службе. Только война увеличивала спрос и расчищала им дорогу в Списке флотских офицеров.

Или, возможно, это была идея адмирала...

Он посмотрел на Дансера, который, казалось, ничего не замечал.

Колчестер сказал:

— Вам надлежит ждать здесь, пока вас не позовут. — Он медленно поднялся на ноги, его гладкие волосы коснулись подволочных бимс. — Наберитесь терпения, джентльмены. Всегда стреляйте на гребне волны...

Дансер посмотрел ему вслед и произнес:

— Если я сегодня справлюсь, Дик, то всегда буду в долгу перед тобой!

Значит, он был не таким уж уверенным. Болито отвернулся, мысли застряли у него в голове, не превратившись в слова. Он думал, что все было как раз наоборот.

Глава 2. Экзамен

ОЖИДАНИЕ БЫЛО невыносимым, хотя никто из них не признался бы в этом. Казалось, здесь они были отрезаны от судовой жизни, которая гудела и пульсировала вокруг них, над ними и под ними. Каюта клерка была отгорожена всего лишь занавесями, отделявшими ее от помещений и кладовок морских пехотинцев, и была лишена иллюминаторов; она освещалась только светом, проникавшим через вентиляционные отверстия над дверью, и двумя небольшими фонарями. Как Колчестеру удавалось здесь справляться со своими бумагами, оставалось загадкой.

Был уже полдень, и, если не считать краткого визита совсем юного мичмана — который сопровождал матроса, принесшего тарелку с печеньем и кувшин вина, — они никого не видели. Мичман, которому, по мнению Болито, было около двенадцати лет, казался слишком напуганным, чтобы разговаривать, как будто ему было приказано не общаться ни с кем, ожидающим вызова на экзамен.

Такой молодой. Должно быть, я был таким же на «Менксмене». Это был его первый корабль.

И сейчас «Посейдон» вызвал те воспоминания. Постоянная активность, как в маленьком городке. Стук каблуков, шлепанье босых ног и тяжелый топот сапог. Он склонил голову набок. Морпехи, должно быть, покинули свои «казармы», чтобы провести учения на верхней палубе. А может, какую-то особую церемонию. В конце концов, это был флагманский корабль.

Дансер вскочил, почти прижался лицом к двери.

— Я начинаю думать, что мой отец был прав, Дик. Мне следовало последовать его совету и остаться на берегу!

Они прислушались к грохоту орудийного лафета — одно из двенадцатифунтовых орудий передвигали на верхней палубе. Чтобы обучить новую орудийную обслугу, а может, для ухода за ним. В общем, что-то делали.

Дансер вздохнул и снова сел.

— Я думал сейчас о твоей сестре. — Он провел пальцами по светлым волосам — привычка, с которой Болито был уже знаком. Так он принимал решение. — Было так приятно познакомиться с ней. Нэнси... Я мог бы говорить с ней целую вечность. Мне было интересно...

Они оба обернулись, заслышав звук открываемой двери. На этот раз другой матрос в сопровождении того же мичмана. Тот стоял поодаль, белые петлицы на его воротнике ярко выделялись в солнечном свете, падавшем сквозь решетку над его головой.

— Простите, надо забрать посуду, сэр.

Матрос собрал тарелки и кувшин с вином, который оказался пуст, хотя ни один из них не помнил, как пил его содержимое.

Он полуобернулся, когда мичман за дверью заговорил с кем-то, кто проходил мимо. Был это разговор приятелей или служебный — было неясно. Но это послужило чем-то вроде отмашки.

Он быстро взглянул на Дансера, затем наклонился к Болито.

— Я служил с капитаном Джеймсом Болито, сэр. На старине «Данбаре». — Он бросил еще один взгляд на дверь — голоса там звучали по-прежнему — и тихо добавил: — Он был добр ко мне. Я сказал, что никогда этого не забуду...

Болито ждал, боясь перебить. Этот человек служил под началом его отца. «Данбар» был первым командованием Джеймса Болито. Это было до его рождения, но он был так же хорошо знаком ему, как и семейные портреты. Этот моряк не собирался просить ни о каких одолжениях. Наоборот, он хотел отплатить за проявленную доброту. А еще он был испуган, даже сейчас.

— Мой отец, да. — Он знал, что Дансер слушает, но держится на расстоянии и, возможно, с неодобрением.

— Капитан Гревилл. — Моряк наклонился ближе, и Болито почувствовал сильный запах рома. — Он командует «Одином». — Он протянул руку, как будто хотел коснуться Ричарда, но так же быстро отдернул, возможно, сожалея о том, что он начал.

Юный мичман повысил голос:

— Завтра в полдень, Джон. Я не забуду!

Болито тихо произнес:

— Скажи мне. Можешь не волноваться.

Корабль под названием «Один» был семидесятичетырехпушечным, как и «Горгона», и входил в состав той же эскадры — и это было все, что он знал, за исключением того, что это было важно для этого моряка, который когда-то служил его отцу.

Тарелки и кувшин со стуком ударились друг о друга, и тот выпалил:

— Гревилл — плохой парень, до самого нутра. — Он кивнул, подчеркивая свои слова: — До самого нутра!

Дверь приоткрылась, и молодой голос произнес:

— Давай же, Уэббер, не задерживай меня на весь день!

Дверь за моряком закрылась, и они снова остались одни. Тот вполне мог быть призраком.

Болито развел руками:

— Может, я был неправ, позволив ему так говорить. Наверное, потому, что он знал моего отца. Но все остальное...

Дансер сделал предостерегающий жест.

— Ему чего-то стоило прийти сюда. Он был напуган. Более чем напуган. — Казалось, он к чему-то прислушивался. — Одно я знаю точно. Капитан Гревилл находится в экзаменационной комиссии, здесь и сейчас. — Он пристально посмотрел на Болито, его глаза были такими же голубыми, как небо в начале дня. — Так что будь осторожен, мой друг.

Дверь распахнулась.

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Болито вышел из каюты, пытаясь вспомнить точные слова неизвестного моряка. Но вместо этого он продолжал слышать голос отца, видеть его. За долгое-долгое время они не были так близки друг к другу.

Малолетний мичман бодро бежал впереди них, словно боясь нарушить молчание, которое он хранил.

Возможно, политика флагмана заключалась в том, чтобы удерживать кандидатов от любых контактов, которые могли бы подготовить их или предостеречь от того, что их ожидало. Безусловно, они не видели здесь других «юных джентльменов», пришедших на то же испытание.

Вверх по еще одному трапу, мимо одной из орудийных палуб. Вычищенные столы и скамейки между каждой парой пушек: дом для людей, которые работали и сражались на корабле, и пушки всегда были здесь, с того момента, как боцманские дудки объявляли подъем, до захода солнца и объявления отбоя. Это было постоянным напоминанием того, что это не безопасное жилище, а военный корабль.

Дансер следовал за ним по пятам, и Болито задумался, помнит ли он эту обстановку так же хорошо после стольких месяцев отсутствия. Как и на его первом корабле: шум и запахи, люди, постоянно находящиеся в тесном контакте, готовящаяся или несвежая пища, влажная одежда, все сырое. Большинство моряков были заняты работой, но между палубами все еще было много людей, и он то тут, то там замечал взгляды, случайные или незаинтересованные — в полумраке было трудно различить. Орудийные порты, расположенные по обоим бортам, были закрыты — разумная мера предосторожности против январского холода и пронизывающего ветра, доносившегося из пролива; как и на «Горгоне», тепло давали только камбузные печи, и их топили как можно слабее, чтобы не тратить топливо впустую. Казначей уж позаботится об этом.

Теперь еще один подъем на впечатляющее пространство квартердека, где день казался поразительно ясным и светлым. Болито уставился на возвышающуюся над ним бизань-мачту со свернутыми парусами на реях и флаг, развевающийся за кормой, который он видел с катера. Прошло около семи часов, а экзаменационное испытание еще даже не началось. Они достаточно часто говорили об этом, и их предупреждали, чего ожидать даже в случае успешного прохождения сегодняшнего отборочного процесса. Успешно пройти испытание и действительно получить желанный патент на лейтенантский чин — это, как правило, две совершенно разные вещи. Знак мирного времени, когда продвижение по службе дается только счастливчикам, а грозные тучи войны еще не появились на горизонте.

У коечных сеток стоял высокий лейтенант с подзорной трубой, направленной на берег. Рядом с ним стоял боцманмат[9]. Если не считать двух матросов, полировавших медные части нактоуза магнитного компаса и большого двойного штурвала, на палубе никого не было. После тесного мира нижних палуб квартердек казался почти священным местом.

Болито посмотрел на окружающую местность. Создавалось впечатление, что холмы были окаймлены сверкающей медью. Даже и не верится, что скоро стемнеет. Возможно, экзамен отложили. Или отменили.

— Итак. Последние два. — Лейтенант пошевелился, и в его голосе звучало нетерпение. — Вы знаете, что делать. — Он едва удостоил их взглядом. — Следуйте за ним. — Он направился к срезу квартердека, на ходу поправляя мундир.

Болито засмотрелся на свежеокрашенные позолоченные поверхности, вычищенные решетки и идеально выровненные леера и фалы. Пустое помещение морских пехотинцев, плеск весел у борта — без сомнения, у парадного забортного трапа. Адмирал собирался сойти на берег или посетить другой линейный корабль, находившийся под его командованием.

Их молодой сопровождающий ускорил шаг, проходя мимо штурвала, и Болито увидел, что матросы собирают свои принадлежности для чистки. Через сходной люк было видно, что внизу палубные доски были покрыты брезентом в черно-белую клетку, поручни аккуратно выбелены трубочной глиной, а у двери большой каюты неподвижно стоит часовой-морпех. Адмиральский салон.

— Стойте!

Перед ними возникла еще одна дверь-ширма, свежевыкрашенная, похожая на белое стекло, такая же, как и та, что была прямо под ними.

Дансер толкнул его локтем, улыбаясь:

— Адмирал вышел на охоту. А я-то думал, что все это великолепие для нас!

Вестовой провел их в приемную, отделенную от капитанского салона большим количеством ширм, которые можно было поднять и прикрепить к подволоку, когда корабль готовился к бою. Здесь стояла пара удобных кресел, которые делили пространство с одним из двенадцатифунтовых орудий кормовой батареи.

Капитанский вестовой внимательно осмотрел их и указал на скамью у закрытого орудийного порта.

— Ждите, когда вас позовут.

У него было напряженное, усталое лицо человека, который повторял эту процедуру несколько раз. Их проводник-мичман исчез.

Они сидели бок о бок. Здесь, в самой высокой части корабля, было почти беззвучно. Почти прямо над ними был световой люк, и Болито мог видеть ванты бизани и часть рея, а за ними — светлое небо. Прошло столько времени, почти шесть лет его жизни на флоте, а он все еще не привык к высоте. Даже и ныне, когда паруса трещали и мачты тряслись, а боцманская дудка пронзительно свистела: «Все наверх!», ему приходилось через силу заставлять себя следовать команде.

— Когда мы вернемся на «Горгону», Дик... — Дансер пристально смотрел на дверь-ширму, — …у меня кое-что припасено по такому случаю.

Нервничаешь, не уверен? Все зашло гораздо дальше. Ричард беспечно сказал:

— У тебя все будет хорошо, Мартин. Под всеми парусами, помнишь?

Дансер странным голосом произнес:

— Никогда не знаешь, что будет, — но улыбка вернулась на его лицо: — Благослови тебя Бог!

— Мистер мичман Дансер?

Они оба, сами того не сознавая, вскочили на ноги, и вестовой придержал дверь приоткрытой, словно охраняя ее.

Времени на слова не было; возможно, и говорить-то было нечего. Они пожали руки, как два друга, расстающиеся на улице, и Болито остался один.

Ему захотелось присесть, собраться с мыслями, возможно, из духа противоречия, в одном из этих удобных кресел. Вместо этого он остановился прямо под световым люком и уставился на бизань-мачту и пустое небо, и очень медленно, дюйм за дюймом, заставил свой разум и тело расслабиться, смириться с этим моментом. Они даже шутили по этому поводу. Иногда он смотрел на лейтенантов и задавался вопросом, испытывали ли они когда-нибудь угрызения совести, и, в некоторых случаях, как они проходили экзамены. И снова перед глазами возникало лицо и слова моряка. Ему следовало тогда остановить его немедленно. Всем им достаточно часто говорили никогда не прислушиваться к сплетням и не потворствовать им. В перенаселенном мире военного корабля это могло закончиться прямым столкновением, неподчинением или еще чем похуже.

Он сосредоточился на двери-ширме. Капитанский салон был частью этого огромного трехпалубного судна, но в то же время совершенно отделен от него. Здесь капитан мог принимать своих близких друзей и избранных подчиненных, даже самых младших, если это его устраивало. Самого Болито дважды приглашали в капитанский салон на борту «Горгоны»: один раз на день рождения короля, когда от него, как от самого юного из присутствующих, требовалось произнести Тост Верности, а другой раз — прислуживать некоторым гостям женского пола и следить за тем, чтобы они не споткнулись на трапах между палубами или не путались в платьях, когда они поднимались и спускались по трапу в шлюпку.

Он снова подумал о Дансере. Он всегда был таким непринужденным с женщинами, во всяком случае, внешне. В этом не было ничего фальшивого или деланного для пущего эффекта; Болито знал немало таких людей. Мартин Дансер был другой породы, это он заметил еще при их первой встрече. Его отец был богатым, искушенным в жизни человеком, обладавшим влиянием и авторитетом, который с самого начала дал понять, что он против сыновнего выбора профессии. Выбрасывать свой ум на ветер, как он не раз выражался.

И он видел это в глазах своей сестры, когда они с Мартином разговаривали и смеялись вместе, и в настороженных взглядах своей матери.

Он прошел в противоположный конец приемной и взглянул сквозь иллюминатор на большой двойной штурвал, на вычищенные решетки, на которых обычно стояли два или более рулевых, когда судно находилось на ходу. Еще одна решетка была прислонена к бизани, вероятно, для просушки, но внезапно напомнила о тех далеких днях на «Менксмене» и о первой порке, свидетелем которой он стал. С этим приходилось смириться, это было необходимо для поддержания дисциплины. Что еще могло обуздать злостного нарушителя?

Возможно, надо было смириться, но Болито так и не привык к этому. И тем не менее он видел, как некоторые из старых матросов обнажали спины и хвастались своей кошачьей выносливостью, как будто ужасные шрамы были чем-то таким, что можно было носить с гордостью.

Он все еще помнил, как стоял вместе с другими мичманами, когда в первый раз услышал звук боцманской дудки, означавший: всей команде собраться на кормовой части шкафута, чтобы стать свидетелями наказания!

Он обнаружил, что сжимает руку другого мичманка, и все его тело сотрясалось от каждого удара плети по разорванной коже.

И еще одно яркое и жестокое воспоминание, которое никогда полностью не покидало его, спустя месяцы или даже год после этого, когда он оказался лицом к лицу с врагом, неумелым и отчаявшимся. Его буквально вынесло на палубу другого судна потоком абордажников, рвущихся вперед с топотом и проклятиями. Пираты, контрабандисты, мятежники... Они были врагами. Сабли, пики и абордажные топоры, на лицах — маски ненависти и гнева. Моряки, которых он знал, или думал, что знает, кололи и рубили, не обращая внимания на крики, на падающих людей, на голоса, подгоняющие их вперед.

А потом появилось чье-то лицо, так близко, что он чувствовал запах пота и смрад дыхания, и глаза, которые, казалось, заполнили лицо целиком. Он помнил лезвие, похожее на абордажную саблю, и рукоять, которую он сжимал так, словно держался за саму жизнь. От отдачи плечо онемело еще до того, как у того началась агония. Но глаза все еще смотрели на него, застывшие в шоке или неверии. А затем тот упал, и тяжесть его тела почти вырвала клинок из руки Болито.

И резкий голос почти у самого его уха; он так и не узнал, чей именно.

— Оставь его! С ним покончено!

Покончено. Он кого-то убил. Целую жизнь назад.

Он все еще чувствовал, как лезвие дернулось в его руке, словно его только что призвали к действию, и увидел, как человек падает от его удара.

Он обернулся и увидел, что вестовой наблюдает за ним. Ни звука, ни единого слова; он потерял счет времени.

— Пойдемте, сэр.

Но ведь было еще слишком рано. Где же Мартин? Но дверь в салон была открыта. И ждала его.

Внезапно он вспомнил слова лейтенанта Верлинга, сказанные им сегодня утром.

Это не соревнование.

Он прошел мимо вестового и услышал, как за ним закрылась дверь.

В просторном салоне стояли поставленные вплотную друг к другу два стола, за которыми сидели три капитана, члены комиссии. Это было похоже на выход на сцену, где не было зрителей, только три неподвижные фигуры на фоне двери капитанского приватного кабинета. Сквозь кормовые окна и бортовые иллюминаторы проникал свет, отражавшийся от воды за бортом и пронизывавший сгущавшуюся фиолетовую дымку на главной якорной стоянке. В салоне уже горели свечи, так что три фигуры по другую сторону стола были почти в тени.

Напротив них стоял один высокий стул. Если у новоприбывшего и оставались какие-то сомнения, они быстро развеялись: поперек него лежала абордажная сабля вместе с ремнем.

Болито встал рядом с креслом и доложил:

— Мичман Ричард Болито, сэр!

Даже свой голос прозвучал незнакомо.

Он мимолетно подумал о Дансере. Как он себя показал перед этим столом? Не хватало только, чтобы на нем лежала сабля острием к нему, и это было бы больше похоже на военный трибунал, чем на собеседование, которое могло бы привести к карьерному росту.

— Расслабьтесь, мистер Болито. Сегодня вы здесь, потому что другие готовы порекомендовать вас. Будьте правдивы и откровенны с нами, и я и мои товарищи-офицеры будем такими же.

Капитан флагманского корабля сэр Уильям Проби не потрудился представиться — в этом не было необходимости. Неортодоксальный, по мнению некоторых, даже эксцентричный офицер, отличившийся в Семилетней войне и в двух кампаниях на Карибах, он до недавнего времени исполнял обязанности коммодора флота Ла-Манша. Ходили слухи, что он был следующим в очереди на звание флагмана.

Болито несколько раз видел его, доставляя донесения со своего прежнего корабля «Сцилла», тоже семидесятичетырехпушечника, как и «Горгона», но вдвое моложе ее.

Офицера, сидевшего справа, он тоже знал. Капитан Роберт Мод был сравнительно молод, с живым, интеллигентным лицом, он командовал «Кондором», изящным тридцатидвухпушечным фрегатом, и, несомненно, многие ему завидовали. «Кондор» редко подолгу стоял на якоре; даже сейчас Мод поглядывал через иллюминаторы на тени на воде или на маленькую лодку, проходящую мимо флагманского корабля и освещенную одиноким фонарем.

Третий член комиссии сидел, облокотившись одной рукой на стол, а его другая рука покоилась на каких-то сертификатах. И мичманском журнале.

Моем журнале.

Хотя он никогда не встречался с неизвестным моряком и не разговаривал с ним, ему показалось, что он узнал капитана Джона Гревилла с «Одина». Он все еще слышал голос: Гревилл плохой. До самого нутра.

Узкое, заостренное лицо, похожее на лицо Верлинга, но с плотно сжатыми губами, очень сдержанное. Глаза были в тени.

Проби сказал:

— По вопросам морской практики ваши рекомендации благоприятны. Похоже, вы страдаете острой неприязнью к высоте, но вы преодолели это. — Намек на улыбку. — Внешне, по крайней мере. Взяв на себя командование десантной партией на корабельных шлюпках, какое прикрытие вы бы подготовили, ожидая сопротивление?

— Стрельба ядрами, если имеется орудийная поддержка, сэр. Чтобы дать моим людям время занять позиции.

Проби открыл рот, собираясь ответить, и нахмурился, когда капитан Гревилл резко сказал:

— Я бы подумал, что картечь была бы гораздо эффективнее.

— Возможно, позже, сэр. Но ее использование сопряжено со слишком большим риском задеть моих людей.

Гревилл взъерошил уголки бумаг.

— Приходится разбивать яйца, чтобы приготовить яичницу, Болито!

Проби постучал по столу.

— Это люди, Джон, а не яйца.

Но повернувшись в другую сторону, он улыбнулся.

— У вас есть вопросы по артиллерии, Мод? Раз уж мы затронули эту тему.

Вежливо, но отчужденно.

Мод наклонился вперед, и Болито подумал, что он очень высок. На фрегате под палубой это большое неудобство.

— На большом линейном корабле, на трехпалубном, — он повел рукой, — например, на этом. Только что была объявлена боевая тревога, и команда готовит корабль к бою. Вы находитесь на нижней орудийной палубе и командуете батареей. Какие меры предосторожности вы собираетесь предпринять? — Рука снова пошевелилась. — Подумайте над этим.

Он откинулся на спинку стула, слегка склонив голову набок, как будто полностью расслабился, и Болито почувствовал, как его собственное напряжение также спадает. Голос Мода или, возможно, его манеры, казалось, исключали вмешательство других. Это было почти как разговор со старым другом.

Ричард приступил к ответу:

— Нижняя орудийная палуба, тридцатидвухфунтовые орудия — «Длинные девятки». — Рука чуть заметно дернулась, и он продолжил: — Девять футов в длину, сэр. — Он увидел, как тот кивнул, словно подбадривая его. — В каждом орудийном расчете по семь человек, канонир распределяет обязанности обслуги орудия и присваивает каждому номер. Чем меньше номер, тем выше мастерство.

Проби громко прочистил горло:

— Предположим, что корабль собирается вступить в бой с противником, находящимся с наветренной стороны. Так как борт возвышен, как семь человек смогут выкатить орудие к порту? Я бы сказал, что «Длинная девятка» весит немало.

Болито захотелось облизать пересохшие губы. Сказать хоть что-нибудь. Он ответил:

— Три тонны, сэр. — Он помедлил, но никто ничего не сказал. — Я бы взял людей от орудия на противоположном борту. С теми же предосторожностями, чтобы не повредить руки и ноги при отдаче после выстрела. Но бинты всегда должны быть под рукой.

— Похоже, вы очень заботитесь об их благополучии, Болито. Но выполнение обязанностей всегда должно быть на первом месте.

Болито почувствовал, как его пальцы расслабились. Он и не подозревал, что его руки были так крепко сжаты. Это был Гревилл. Каким-то странным образом вызов стал для него почти облегчением.

Он ответил:

— Покалеченные люди не смогут эффективно выполнять свои обязанности, сэр. Это повлияет на дальнейшую стрельбу.

— Теперь битва началась. — Это снова был Мод. — Заряжаем, стреляем и снова выкатываем. При условии, конечно, что у вас достаточно людей. Есть ли еще что-нибудь, чего вам следует остерегаться?

- После каждого третьего выстрела прочищаем ствол по всей длине с помощью клоца, а затем банником удаляем тлеющие остатки. Это для того, чтобы избежать осечки при досылании нового заряда.

Мод кивнул:

— Дисциплина - это все в артиллерийском деле, как и в большинстве других дел нашей службы. Все приказы должны выполняться беспрекословно. Полагаю, вы слышали это несколько сотен раз с тех пор, как надели королевский мундир?

Болито посмотрел на него. Сильное, гордое лицо, похожее на портрет капитана Джеймса Кука, который он видел в «Газетт», сопровождавший рассказы о его последних плаваниях. Человек, под командованием которого вы охотно служили бы, несмотря ни на что.

Он сказал:

— Погонять гораздо легче, чем руководить, сэр. Но я считаю, что доверие важнее всего. С обеих сторон.

Мод скрестил руки на груди:

— Только тогда вы обретете преданность, когда обстоятельства будут против вас.

Проби взглянул на него.

— Это все, Мод? — и тут же резко развернулся на стуле. — Какого черта! Я отдал строгий приказ!

Но все три капитана уже были на ногах, и в воздухе внезапно повеяло холодом извне. Слышались только скрип снастей и редкие крики чаек, кружащих над возвращавшимися с моря рыбаками.

Болито захотелось обернуться и посмотреть на вновь прибывшего, который без приглашения неожиданно ворвался на это собрание.

Он подумал, что это похоже на пробуждение от дурного сна, кошмара: три капитана застыли за столом, а высокий рост Мода действительно вынуждал его сгибаться под подволочными бимсами.

— Прошу простить меня за несвоевременное вмешательство, джентльмены. Мой катер уже у борта, и мне не хотелось бы заставлять слишком долго ждать моего старшину. Но я решил попрощаться с вами и поблагодарить за безупречную службу, от которой мы все в свое время только выиграем.

Болито вздрогнул, когда чья-то рука коснулась его рукава.

— А это кто? Меня заверили, что вы на сегодня закончили.

Это прозвучало скорее как обвинение, чем как извинение.

Болито повернулся и посмотрел на него. До этого он видел его только однажды, когда его шлюпка, проходя мимо адмиральского катера, приветствовала его постановкой весел на валек, и он мельком увидел великого человека — вице-адмирала сэра Джеймса Гамильтона собственной персоной. Его мундир и кружева поблескивали в отраженном свете, треуголку он небрежно держал в другой руке. Теперь он слегка улыбался.

— Корнуоллец, да?

Он знал, что его губы шевельнулись и он что-то сказал, но ему казалось, что кто-то другой произносит его имя.

Адмирал пристально смотрел на него. Ричард почувствовал себя так, словно его раздевали догола.

Затем адмирал кивнул, как будто какая-то мысль пришла ему в голову, как будто он сделал какой-то внутренний вывод.

— Я надеюсь, что будущее будет благосклонно к вам, Болито. — Он отвернулся, и контакт прервался. — Я сейчас должен покинуть вас. У меня есть дела на берегу. Надвигаются некие события.

Он подошел к двери, и Болито увидел, что капитан флагмана стоит рядом с адмиралом, аккуратно держа в руках плащ-дождевик.

Долгое время, как ему показалось, все они стояли молча, лишь изредка покачиваясь, когда корабль дергался на якорном канате.

Болито внезапно заметил, что сэр Уильям Проби, на лице которого отразилась смесь изумления и облегчения, снова сидит на своем месте.

— Непредвиденное вмешательство, джентльмены.

Он замолчал, прислушиваясь к доносящимся издалека окликам, за которыми следовали приглушенные команды. Адмиральский катер отваливал от борта.

— Если у вас больше нет вопросов… — Он, по-видимому, и не ожидал, что у них возникнут какие-либо вопросы. Он посмотрел на Болито. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Болито уставился на одинокий стул. Меч исчез.

Проби провел пером по сертификату и сказал:

— От имени Комиссии, мистер Болито, я поздравляю вас.

Он обошел стол прежде, чем Болито успел подняться со стула. Проби обладал внушительной фигурой, но Ричард едва ли увидел, как тот двигался.

Наконец он поднялся на ноги, и Проби пожал ему руку со словами:

— Мы желаем вам скорейшего продвижения по службе!

Затем настала очередь Мода. Он резко пожал ему руку и посмотрел на него сверху вниз с улыбкой, которую мичман запомнил навсегда. Он прошел испытание. Возможно, пройдет еще месяц, а может, и год, прежде чем он действительно получит звание лейтенанта. Но он прошел. Вестовой расставлял на подносе прекрасные бокалы. Но их было всего три. Ричард глубоко-глубоко вздохнул, желая рассмеяться или заплакать.

Все закончилось. За кормовыми окнами стемнело. Он взял шляпу и направился к двери, почти ожидая, что ноги его подведут. Все закончилось. Он должен найти Мартина, убедиться, что... Он задержался и оглянулся на салон, где руки тянулись за наполненными бокалами. Завтра они забудут о нем, забудут обо всем. Это был всего лишь очередной экзамен.

Капитан Гревилл не пожал ему руку. И Болито был рад этому.

В приемной он увидел скамейку, на которой они ждали вызова. Пути назад не было. Несмотря ни на что.

Я королевский офицер. Почти. Затем он все-таки прикоснулся к глазам.

Глава 3. Просьба капитана

ЛЕЙТЕНАНТ МОНТЕГЮ ВЕРЛИНГ стоял у поручней среза квартердека «Горгоны», уперев руки в бока, и наблюдал за группой моряков, ползавшим перед ним по рострам спардека. Один из двух корабельных катеров раскачивался под грузовым гаком, как неуклюжий кит, боцман Хоггетт размахивал кулаком, а его голос легко перекрывал шум других работ и лязг такелажных блоков.

— Это не займет много времени.

Верлинг тихо выругался, когда один из моряков поскользнулся и упал на мокрый настил. Всю ночь шел дождь, и теперь, после пасмурного полудня, погода практически не улучшилась. Плимут был почти скрыт туманом, то тут, то там виднелись шпили или крыши, похожие на выступающие над водой рифы.

Болито также наблюдал за катером, который устанавливали на кильблоки. Наконец-то все расставили по своим местам, и большая часть мусора, оставшегося после ремонта, исчезла. Оставалось еще кое-что закрепить и натянуть брезентовые навесы, чтобы защитить от дождя лакокрасочные покрытия и свежую смолу. Порядок на палубах уже был наведен, припасы и запасное оборудование разложены по кладовым, с палуб убрали хлам и то снаряжение, которому было место в других частях корпуса.

Он попытался подавить зевок, удивленный тем, что смог заставить себя проснуться и выйти на палубу при звоне корабельной рынды. Он повернулся, выглянул поверх коечной сетки с аккуратно свернутыми гамаками, и холодный воздух обдал его лицо влагой. Даже это не оживило его, и он испытывал болезненный спазм в шее. В дальнем конце якорной стоянки сквозь туман виднелись мачты большого трехпалубного судна. Это был флагманский корабль; он мог даже смутно разглядеть цветовую гамму его флага. Но основная часть корпуса корабля оставалась скрытой в тумане. Он вздрогнул при воспоминании о вчерашнем, но быстро воспрял духом. Неужели это было только вчера? Возможно ли такое?

— Майна помалу! Аккуратней там! — Голос Хоггетта казался еще громче в это сырое утро.

Катер начал опускаться, люди на талях напряглись, ноги каким-то образом держались на скользком настиле.

— Стоп травить!

Он услышал, как Дэнсер застонал.

— Моя голова, Дик. Мне так паршиво!

Даже воспоминание об экзамене блекло в памяти, как быстро исчезающий сон. Только некоторые моменты оставались ясными: три фигуры за столом. Пустой стул. И внезапное, ошеломляющее появление адмирала. Пожалуй, самыми яркими в памяти остались рукопожатия. Желаем вам скорейшего продвижения по службе!

Потом возвращение на «Горгону», встреча со шлюпкой, полной пьяными — судя по доносившимся голосам — матросами с какого-то торгового судна. Они с Дансером не могли удержаться от смеха, слушая ругательства, которыми осыпал их рулевой.

Затем полная тишина «петушиной ямы» — кто-то склонялся над тетрадями, изучая (или делая вид, что изучает) записи, кто-то спал или делал вид, что спал — нарушилась, когда все они вскочили на ноги: традиционное мичманское приветствие любому успешному кандидату на продвижение по службе. Появились припасенные напитки, которые варьировались от дешевого портвейна до приличного коньяка, дополненные пивом из общего бочонка, а в завершение праздника был устроен шуточный бой под названием «На абордаж!». Пришлось прибегнуть к угрозам физической расправы со стороны констапельской, чтобы утихомирить празднование.

Болито откашлялся, или попытался это сделать. Ему передали распоряжение капитана явиться в капитанский салон.

Верлинг махнул боцману, когда катер аккуратно сел на кильблоки. На новой краске не было ни малейшего следа.

Он обратился к мичманам:

— Капитан скоро отправится на «Посейдон». Адмирал созвал всех старших капитанов на совещание. Что-то вот-вот произойдет. — Он критически оглядел мичманов. — В данных обстоятельствах, я полагаю... — Он не договорил.

Болито снова подумал об адмирале, о его руке на плече. У меня есть дела на берегу. Надвигаются некие события. Было ли это настоящей причиной, по которой он прервал экзамен?

Что могло произойти? Он вспомнил сарказм Гревилла, его отказ пожать ему руку.

Он упомянул об этом Дансеру, но тот отмахнулся, сказав: «Гревилл пожал мне руку, но я мог бы обойтись и без этого! Я до сих пор не помню и половины из того, что я им сказал. Я был как в тумане». В конце концов, у них это было действительно общее. Они обнялись, радуясь друг за друга.

И вот теперь им предстояло встретиться с капитаном. Прошло столько времени, а он оставался далеким, почти неизвестным. И все же без него, без его присутствия ничто не имело смысла. На любой церемонии или учениях с парусами и пушками он всегда находился на квартердеке, обычно рядом с Верлингом, который был как бы продолжением его самого. Он был там, чтобы объявить о любом достижении корабля или даже отдельного индивидуума, он зачитывал Военные Артикулы[10] перед назначением наказания.

Болито однажды слышал, как друг его отца говорил, что, когда королевский корабль находится вдали от флота и адмиральских шеврон, все, что отделяет капитана от хаоса — это Артикулы и шеренга морских пехотинцев перед офицерскими помещениями. И еще он помнил быстрое возражение своего отца: «Все будет зависеть от личности капитана!»

Только вчера... и все же он почувствовал перемену в себе, почувствовал пристальное внимание младших мичманов. Как будто он олицетворял что-то, какую-то возможность, которая больше не казалась им недоступной. Каково это — быть одним из них? Он все еще боролся со своими эмоциями и стремился постигнуть перспективу нового будущего.

Верлинг вытащил часы.

— Я отведу вас в командирский салон. — Он снова осмотрел их. — Вчера кое-кто не смог удовлетворить Всевышнего. — Он был серьезен. — Не уверен, какое я принял бы решение!

Они последовали за ним, не совсем успокоенные.

Капитан Бивс Конвей стоял у небольшого письменного стола, застегивая манжеты рубашки. Его парадный мундир висел на спинке стула, шляпа лежала рядом. Он готовился к встрече с адмиралом.

На входе в приемную они миновали вышедшего от капитана хирурга «Горгоны» — сутулой фигуры неопределенного возраста с тонким, почти безгубым ртом. Болито слышал, как некоторые старые матросы говорили, что, если ты попадешь к нему в руки, он скорее похоронит тебя, чем вылечит, но так говорили о большинстве хирургов. Он задумался, что же тот делал у капитана. Было заметно, что Конвей иногда напрягал одно плечо, как сейчас, когда он натягивал пальто. Ричард слышал, что Конвей получил ранение во время карибской кампании против французов, хотя кое-кто намекал на дуэль, конечно же, из-за дамы.

Он заметил, что в салоне есть еще один человек, примостившийся на рундуке у двери — старшина капитанского катера. Крупный, властный мужчина, всегда подтянутый и сразу узнаваемый в своем сюртуке с золотыми пуговицами и нанковых бриджах, он, казалось, приходил и уходил, когда ему заблагорассудится. Скорее как надежный товарищ, чем как подчиненный.

Он держал в руках обнаженную абордажную саблю, медленно проводя тряпкой вверх и вниз по лезвию, и коротко взглянул на мичманов, но не более того. Он был своим. Они были просто посетителями.

Конвей улыбнулся:

— Вы хорошо справились, оба. Не уронили честь корабля.

— Я вернусь, как только понадоблюсь, сэр, — сказал Верлинг.

Дверь за ним закрылась. Болито заметил, что, когда они входили в приемную, он обратился к часовому-морпеху по имени. Хорошее расположение или продуманная тактика? Узнать наверняка было невозможно, но Болито предположил, что это достаточно редкое явление. Он знал нескольких офицеров, которые никогда даже не задумывались о том, чтобы запомнить имя и сопоставить его с лицом нижнего чина.

Он слышал, как Верлинг тихо упрекал одного из старших мичманов, который потом перешел на другой корабль: «Они люди из плоти и крови. Помните об этом, хорошо?»

Болито задавался вопросом, прошел ли он экзамен Верлинга или провалил его.

Внезапно капитан произнес:

— Минутку, — и поманил мичманов к себе. — Подойдите и посмотрите, как «Кондор» расправляет паруса — зрелище, которое никогда не оставит равнодушным ни одного настоящего моряка!

Они последовали за ним к кормовым окнам, которые простирались от борта до борта, и панорама кораблей на якорной стоянки виделась сквозь покрытые солью стёкла как незаконченная картина.

И на ней — фрегат «Кондор», марсели и стаксели уже поставлены и наполняются ветром, который разгоняет морской туман, его флаг и вымпел на флагштоке расправлены и блестят, как металл, на фоне облаков.

Вчера. Капитан флагманского корабля нетерпеливо крутился в кресле в своем салоне, оценивая море и погоду. Ему не терпелось выйти в море. И неудивительно.

Он вздрогнул, когда Конвей спросил:

— Вы представляете себя ставшим однажды командиром фрегата, Болито?

— Если мне представится шанс, сэр... — Он не договорил.

Конвей подошел ближе, наблюдая, как сокращаются очертания «Кондора», когда он меняет курс в сторону открытого моря, и проронил:

— Не ждите, пока вам представится шанс. Возьмите сами. Или это сделают другие.

Он резко повернулся и зашагал по каюте. Болито хотелось запомнить этот момент, дорожить им. Это был капитан, которого он, возможно, больше никогда не увидит. Возможно, он был старше, чем ему казалось, но мужественный и энергичный, чего не могли испортить ни седые пряди на висках, ни «гусиные лапки» вокруг глаз.

Конвей сказал:

— Слава Богу, этот чертов ремонт почти закончен. — Он оглядел каюту, возможно, не замечая ее, или видя так, как они еще не могли понять. — Наша леди снова будет в форме и готова к выходу в море, когда я и первый лейтенант выскажемся по этому поводу. После этого... — Он коснулся стула, засмотревшись на постоянно меняющуюся панораму. — Кто знает?

Выражение его лица изменилось, теперь оно казалось сердитым и смущенным. Он сказал почти резко:

— Я хочу попросить вас об одолжении. Я и так отнял достаточно как вашего времени, так и служебного.

Болито увидел, как Дансер вцепился в складки своего мундира — еще одна привычка, которую он уже знал, а иногда и понимал. Это случалось, когда тот был удивлен или тронут чем-то, чего не ожидал.

Капитан Бивс Конвей, опытный пост-кэптен, который участвовал в боевых действиях и служил во многих водах, где «Юнион Джек» вызывал уважение, хотел попросить мичманов об одолжении?

Внутри массивных шпангоутов остальной корабельный мир продолжал функционировать без изменений. Трели боцманской дудки и выкрикиваемые команды, слишком приглушенные, чтобы их можно было различить. Скрежет снастей, когда на борт поднимали очередную партию припасов или оборудования. Корабль готовился к выходу в море. Это было то, о чем Конвей заботился больше всего. Возможно, это было все, о чем он заботился.

Он сказал:

— Вскоре вы покинете «Горгону» для выполнения краткосрочного задания. — На его лице появилось подобие улыбки. — Это не будет похоже на ваше дерзкое приключение с таможенной службой, Болито. Полагаю, что в тот раз командовал ваш собственный брат. Казалось бы, семейное дело. — Улыбка исчезла с его лица. — Но это сослужит вам хорошую службу, когда вы, наконец, получите повышение. Мистер Верлинг ознакомит вас с деталями.

Неожиданная мысль пришла как внезапный удар, прилетевший непонятно откуда. Неужели Конвей покидает корабль, отказывается от командования? Ведь это было все, чем он жил.

— Завтра утром к нам присоединится новый мичман. Его зовут Эндрю Сьюэлл, ему пятнадцать лет. — Он перевел взгляд с одного на другого и внезапно расслабился, как будто с него свалился какой-то груз. — Просто мальчишка по сравнению с вами, бывалыми моряками. Ему есть чему поучиться, и самым заветным желанием его отца было, чтобы он последовал традициям своей семьи и стал морским офицером. Его отец был моим большим другом, возможно, лучшим из моих друзей, но, увы, теперь он мертв... Просто протяните ему руку помощи, когда это потребуется. Вы сделаете это? — Это прозвучало как вызов. — Ради меня?

Болито вздрогнул, когда Дансер спросил:

— Это его первый корабль, сэр?

— Нет, не первый. Он прослужил два месяца на «Одине», у капитана Гревилла, а до этого — на «Рамиллисе», в составе Дуврской эскадры.

Он переводил взгляд с одного на другого.

— Судя по рапортам о вашем поведении, а также по тому, что я видел лично, я знаю, что вы хорошо подходите для своей профессии. Возможно, потому, что вы из совершенно разных слоев общества, или вопреки этому. Можно сказать, что молодой Эндрю Сьюэлл совершенно неподходящий человек, жертва обстоятельств.

Он пожал плечами, и Болито заметил, как на его лице отразилась боль.

За дверью морпех топнул ногой. Должно быть, вернулся Верлинг.

Конвей сказал:

— Мой старый друг мертв. Это последнее, что я могу для него сделать, и, возможно, самое малое.

Появился старшина его шлюпки со шляпой под мышкой и саблей Конвея в руке. Без слов, словно между ними было взаимопонимание.

Дансер уточнил:

— Мой отец был категорически против моего поступления на морскую службу, сэр.

Болито добавил:

— А у меня не было выбора, сэр.

Конвей поднял руки, и старшина ловко закрепил саблю на поясе.

— Да будет так, и я благодарю вас. Юный Эндрю должен усвоить, что необязательно покидать свою среду, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. — Он серьезно пожал руки им обоим. — Да сопутствует вам удача.

Он полуобернулся, словно не желая уходить. Старшина уже ушел, и на полотняной двери застыла тень Верлинга.

— Когда вернетесь на корабль, вас, возможно, будут ждать новые приказы. Если нет, то наберитесь терпения.

Он приподнял шляпу и заметно расправил плечи. Он снова был командиром.

Двое мичманов молча ждали, прислушиваясь к выкрикиваемым командам и, наконец, послышался сигнал, который означал, что катер Конвея отвалил от борта. Затем Дансер пробормотал:

— Куда бы меня ни послали, я никогда его не забуду.

Они молча покинули капитанский салон, миновали того же часового-морпеха, забыв об усталости, головных болях и больного горла.

Болито подумал о том, что им предстоит сделать на переходе, о котором упоминал Конвей. Вероятно, помочь перевести какое-то судно на другую стоянку для переоборудования или капитального ремонта. И после этого... — он взглянул на Дансера — им предстояло расстаться. Такова была флотская судьба.

Как и Конвею. Прощаться — самая тяжелая обязанность из всех.

Глава 4. «Забияка»

МАРТИН ДАНСЕР УХВАТИЛСЯ за планширь катера и протянул руку, указывая в направлении слева по носу.

— Вот она, Дик! «Забияка»! Мне не захочется расставаться с этой красавицей, когда закончим перегон!

Возбуждение или просто удовольствие: Болито никогда раньше не видел его таким. Возможно, напряжение и неуверенность, которые Мартину всегда удавалось скрывать, наконец-то давали о себе знать.

Болито тоже это почувствовал. «Забияка», о которой до сегодняшнего дня даже не упоминали, словно это был строжайший секрет, была марсельной шхуной, маленькой по сравнению с любым фрегатом или бригом, но ее стиль и обводы сразу привлекли бы внимание любого настоящего моряка.

Она стояла на якоре и плавно покачивалась на волнах, демонстрируя медную обшивку, блестевшую на утреннем солнце, и грациозный наклон ее двух мачт. Безупречное судно, о котором говорили, что оно еще не испытано морем, прямиком с постройки.

Но флаг, развевающийся на гафеле, и несколько человек, расхаживающих по палубе в форме, идентичной той, что они оставили за кормой на «Горгоне» (и на всех других военных кораблях, стоявших в Плимуте), указывали, что это был королевский корабль.

Было трудно смириться с быстротой событий, которые привели их сюда. С того момента, как доложились первому лейтенанту, они до сих пор почти не останавливались.

Верлинг объяснил им задачу весьма кратко. Они должны были войти в состав перегонного экипажа, но не для того, чтобы перегонять какую-нибудь развалюху или судно, ожидающее ремонта, а для того, чтобы доставить «Забияку» властям Гернси в качестве замены более старого судна, используемого в водах вокруг Нормандских островов для патрулирования и лоцманской проводки. Для них это был другой мир.

И после всех ожиданий и сомнений — вчерашняя кульминация, а затем — нынешняя перемена... Он снова почувствовал, как его охватывает радостное возбуждение, как и его друга, стоявшего рядом с ним. Дансер снова указывал на шхуну, что-то крича старшине катера. И это были тот самый старшина и та команда, которые доставляла их на флагманский корабль. Он услышал смех Дансера и резко толкнул его локтем. Это чувство беззаботной свободы и возбуждения не могло пройти незамеченным Верлингом, который молча и с прямой спиной сидел на кормовой банке. Первый лейтенант всегда был очень строг, когда дело касалось поведения на шлюпках, и утверждал, что о судне будут судить соответственно, в чем вскоре убеждался каждый мичман, когда попадал под этот неодобрительный взгляд.

Но сейчас даже Верлинг казался другим. Это что-то витало в воздухе с самого начала рабочего дня, когда раздался сигнал к подъему и уборке подвесных коек.

Болито видел, как капитан разговаривал с ним как раз перед тем, как катер отчалил. Может быть, это было только в его воображении, но Конвей тоже казался изменившимся, отличным от той короткой аудиенции в капитанском салоне; настроение поражения, почти прощания, исчезло, и вернулся прежний Конвей. Болито видел, как он хлопал Верлинга по плечу этим утром, даже слышал, как тот смеялся.

Конечно, ходили самые разные слухи. На корабле, набитом примерно шестью сотнями моряков и морских пехотинцев, такие слухи неизбежны. Но на этот раз они имели под собой надежное основание, которое, как говорили, послужило поводом для совещания капитанов. В колониях, особенно в Бостоне, штат Массачусетс, снова начались беспорядки. Беспорядки, вызванные повышением налогов и репрессивным законодательством Лондона, приняли более агрессивную форму, слишком часто вступая в столкновения с местной администрацией и, в конечном счете, с военными. Хотя британцы были привычны к войнам и угрозам восстаний, печальная память о том, что впоследствии получило название Бостонской резни, оставила гораздо более глубокий след в общественном сознании, чем можно было ожидать. Радикальная пресса позаботилась об этом. Болито все еще служил на «Манксмене», когда это случилось, и помнил, как много внимания уделялось этому событию в газетах. Толпа молодых людей, нарушающих покой зимней ночью и сталкивающихся лицом к лицу с солдатами из местного гарнизона — довольно обычное дело здесь, в Англии, но более тревожное там, в колонии, недовольной несправедливым, по ее мнению, налогообложением и стремящейся громче заявить о себе и своих делах. Возможно, другой человек смог бы разрядить обстановку, но присутствовавший при этом офицер был убежден, что только демонстрацией силы можно разогнать толпу, и в результате последовавшего за этим залпа было убито с полдюжины нарушителей спокойствия. Вряд ли это можно было назвать резней, но все же это было кровопролитие, и с тех пор отголоски мушкетных выстрелов так и не затихли.

Но для тех, кто жил и слишком часто умирал в море, это означало нечто иное: необходимость быть наготове. Корабли нужно было выводить из доков и резерва, набирать людей в экипажи и, если потребуется, заставлять их силой. И, возможно, достойные офицеры и опытные капитаны, такие как Конвей, будут рассматривать любые беспорядки в Америке как новый шанс на личное благо. Болито слышал, как его собственный брат Хью говорил то же самое, когда они вместе служили на таможенном куттере «Мститель». Это было всего несколько недель назад, а казалось, что прошла целая вечность.

Его брат был замкнутым, почти неузнаваемым, и не только потому, что он был временным командиром. Ричард взглянул на Дансера. Странно: он слышал, как Хью несколько раз серьезно и сосредоточенно разговаривал с ним, когда они вместе несли вахту. Два человека, у которых вряд ли было много общего. И все же...

— Наконец-то они нас заметили! Я думаю, они так долго стояли на якоре, что забыли, ради чего они служат!

Это подал голос другой пассажир катера, «Тинкер» Торн, старший боцманмат «Горгоны». Не было таких россказней о нем, которые не могли бы оказаться правдой. Определить его возраст было невозможно, хотя Болито слышал, что Тинкер прослужил на том или ином корабле двадцать пять лет. Он был родом из Дублина, патландер, как прозывали всех ирландцев на нижних палубах; поговаривали, что он происходил из цыганского рода и начинал свою жизнь с починки горшков и продажи рыболовных снастей на дорогах. Он был невысок ростом, но коренаст и мускулист, с кожей, похожей на старую дубленку, и кулаками, которые могли справиться как с любым жестким перлинем[11], так и со склочным моряком прежде, чем тот успевал угадать следующее действие. Он осматривал «Забияку» с веселым и слегка критичным выражением лица, на котором выделялись ярко-голубые глаза, присущие обыкновенно гораздо более молодому человеку. Восхищаться им, уважать или ненавидеть — «это твое личное дело, парень». Так он, по слухам, говорил при случае.

Он поерзал на банке и сказал:

— Пусть кто-нибудь из Джеков[12] позаботится о порядке на корабле, пока нас нет, а, сэр?

Никто другой на корабле не мог бы так бесцеремонно разговаривать с Верлингом.

Верлинг все еще смотрел за корму. Его лица не было видно, но мысли были достаточно ясны.

— Я надеюсь на это, Тинкер. Если мы что-то забыли...

— А-а, даже повар знает, что делать, сэр.

Болито с интересом наблюдал за ними. Необходимо, чтобы «Забияка» находилась в надежных руках до тех пор, пока ее не доставят по назначению; к тому же у Верлинга были с собой депеши от Конвея и, вероятно, от адмирала. Это представлялось важным и не повредило бы шансам Верлинга на продвижение по службе.

Но каждый взмах весел уводил Верлинга от корабля и той жизни, которая была ему дороже всего, и, как и брат Ричарда Хью, он становился чужим. Казалось, на его месте был незнакомец.

Он снова обратил внимание на шхуну, которая оказалась больше и тяжелее, чем ему показалось вначале, но с изяществом, которое понравилось бы любому настоящему моряку.

Тинкер Торн заметил его взгляд и ухмыльнулся:

— Старина Джон Барстоу — лучший судостроитель западных графств, это точно. Странный тип, он Богом клянется, что только однажды уплыл за пределы видимости берега. И это было, когда он попал в туман у Лизарда, если, конечно, ты поверишь в это!

Старшина, отдав команду «Весла по борту!», плавно подвел катер к шхуне, и баковый зацепился отпорником за руслень.

Верлинг ухватился за трап и сказал:

— Можете возвращаться, старшина. Внимательно следите за талями, когда будете поднимать шлюпку на ростры. Тали новые, еще не испытанные.

— Есть, сэр. Буду смотреть в оба.

Возможно, Ричард ошибся, но ему показалось, что старшина с Тинкером подмигнули друг другу. Но тут Верлинг уже обернулся, чтобы еще раз взглянуть на «Горгону».

На палубе шхуны собралась небольшая группа встречающих, вывалена за борт грузовая сетка, чтобы поднять личные вещи прибывших.

Они подождали, пока Верлинг, как старший на шлюпке, поднимется по трапу первым, и Дансер пробормотал:

— Посмотри, кто здесь, Дик. Он ведь не пойдет с нами?

Это был Эгмонт, самый младший из офицеров кают-компании «Горгоны». Он приподнял шляпу в знак приветствия, когда Верлинг перелез через планшир, в то время как остальные вытянулись по стойке смирно или попытались это сделать. Шхуна не была крупным судном, а моряки привыкли к массивному корпусу «Горгоны», а не к корпусу, который казался живым на взволнованной воде. Эгмонт чуть не потерял равновесие, но сумел выпалить:

— Добро пожаловать на борт, сэр!

Верлинг холодно ответил на приветствие и остановился, оглядывая палубу. Болито не мог видеть его лица, но догадался, что тот ничего не упустил, даже смущения и гнева молодого лейтенанта. И, как он заметил, Верлингу было нетрудно сохранять равновесие.

— Надеюсь, все под контролем, мистер Эгмонт, — сказал Верлинг. — Я вижу, шлюпки закреплены по-походному, значит, на берегу никого нет?

Эгмонт выпрямился:

— Согласно полученным распоряжениям, сэр. Готовы к выходу в море.

Болито понимал, что несправедлив к Эгмонту, но ему это показалось хвастовством, как будто тот в одиночку управлял «Забиякой» и готовил ее к походу.

Верлинг резко спросил:

— Где мистер Сьюэлл, наш новый мичман? Он должен быть здесь.

Болито взглянул на Дансера. Верлинг вернулся к своей обычной роли. Он даже вспомнил имя мичмана, хотя едва ли имел время встретиться с ним.

Эгмонт облизал губы:

— Внизу, сэр. Его тошнило.

Он снова облизал губы. Одно упоминание об этом на качающейся палубе возымело свое действие.

Верлинг тоже заметил это.

— Распустите людей. Мы пройдем на корму. Надеюсь, карты и лоции тоже готовы? — Не дожидаясь ответа, он достал часы и ногтем большого пальца открыл крышку. — Итак. Сейчас идет прилив, мы снимемся с якоря в полдень. — И, обращаясь к коренастому боцманмату, добавил: — Продолжайте, Тинкер. Вам знакомы эти люди.

— Я сам их отбирал, сэр.

Даже обращение к нему по прозвищу казалось корректным и официальным. Только Верлинг мог так выражаться.

Он задержался перед мичманами:

— Как сложите свои вещи, доложите мне. — Заметив, что Дансер оглядывается по сторонам, спокойно добавил: — Это не линейный корабль, мистер Дансер. Я надеюсь, что к тому времени, как мы снова отдадим якорь, вы будете знать каждый штаг, каждый блок и каждое рангоутное дерево!

Палуба накренилась, когда якорный канат дернул шхуну, и Дансер тихо сказал:

— Ветер усиливается. Не будем сожалеть, когда мы снимемся с якоря.

— Минутку, вы, двое! — Это был Эгмонт, который, казалось, пришел в себя после своего предыдущего выступления. — Я знаю, что вы оба только что удовлетворили Комиссию — вчера, не так ли? И вы слышали, что сказал мистер Верлинг. Запомните это хорошенько. Сдали вы экзамен или нет — неважно. Пассажиров на этой палубе не будет, уж я позабочусь об этом. А теперь разберите свои вещи и будьте наготове!

Они смотрели, как он отвернулся и стал жестикулировать каким-то морякам, но его слова унес ветер. Дансер пожал плечами:

— Ему нужен корабль побольше, хотя бы из-за его головы.

Болито рассмеялся:

— Пойдем поищем нашего подопечного мичмана. Подозреваю, что его мутит не только из-за качки!

Верлинг остановился перед кормовым трапом, его глаза оказались на уровне палубы крохотного квартердека.

Было неплохо отвлечься от бесконечного ремонта, наведения порядка и приведения корабля, его корабля, в готовность снова занять свое место в ответ на любое требование.

На «Горгоне» он все еще был первым лейтенантом. Переведенный на любой другой корабль, он был бы просто еще одним членом кают-компании, со стажем, но без будущего.

Он снова почувствовал, как содрогнулся корпус, услышал погромыхивание блоков, где снасти были чуть ослаблены. Шхуна была жива. Ей не терпелось выйти в море.

Он прикоснулся к свежевыкрашенной поверхности. Что ж, да будет так.

Как твердо заявил Тинкер Торн, все люди, отобранные в экипаж «Забияки», были умелыми и испытанными, которых будет очень не хватать на их старом двухдечнике, если ему прикажут срочно выйти в море.

Болито узнавал большинство из них и испытывал чувство сопричастности, которое было трудно понять, хотя он часто слышал, как пожилые моряки описывали его.

Первоначальная неловкость исчезла в момент подъема якоря, когда люди навалились на вымбовки, и послышалось мерное «лязг, лязг, лязг» палов кабестана. Все свободные от других обязанностей руки напрягались в такт хриплым командам Тинкера. И мичманы, и даже кок в белой куртке.

Двое матросов на штурвале, остальные ждут, когда якорь оторвется от грунта, чтобы ставить паруса. Каждый элемент такелажа присоединяется к грохоту, блоки принимают на себя нагрузку, готовые к тому, что полотнища парусов наполнятся ветром.

Верлинг стоял у нактоуза магнитного компаса, готовый к решающему моменту.

«Лязг, лязг, лязг» — теперь медленнее.

Матрос, стоявший на носу прямо над бушпритом, повернулся в сторону кормы и сложил ладони рупором. Несмотря на это, его голос был почти заглушен шумом ветра в такелаже. Он увидел толстый канат, натянутый, как струна, и направленный вертикально вниз.

— Якорь встал!

Это было то, чего Болито никогда не забудет. Да и не хотел бы забывать.

Когда канат был выбран полностью, нагрузка на кабестан ослабла, палуба накренилась так круто, что подветренные шпигаты были затоплены, а корпус продолжал крениться.

Это было захватывающе, потрясающе; даже на подверженном стремительной качке куттере «Мститель» он не видел ничего подобного. Огромные паруса трещали и наполнялись ветром, брызги стекали по ним ледяным дождем. Ноги скользили по мокрым доскам палубы, слышались вздохи и проклятия людей, согнувшихся почти вдвое в борьбе с ветром и рулем.

Болито видал множество небольших судов, которые двигались при сильном ветре. Это всегда завораживало и трогало его, как будто перед ним какая-то огромная морская птица расправляет крылья и поднимается над водой.

Даже сквозь шум он слышал отдельные команды Верлинга, мог представить его на корме у штурвала, стоящим под углом к накрененной палубе и наблюдающим одновременно и за каждым парусом, и за проплывающей мимо панорамой суши, которая из-за дождя виделась словно сквозь мокрое стекло.

И над всем этим шумом господствовал голос Тинкера Торна, убеждающий, угрожающий.

— Наложи еще один шлаг, Морган! Пошевеливайся, черт возьми!

Или:

— Что ты имеешь в виду, Аткинс: я думаю? Оставь это для моряков с мозгами!

Болито видел берег: белую башню маяка, разлетающиеся брызги прибоя, камни вдоль крутого мыса. И какое-то судно. Двигалось ли судно, стояло ли на якоре или сидело на мели — определить было невозможно. Он знал, что Верлинг выставил на носу по лотовому с каждого борта — необходимая мера предосторожности при выходе из гавани в первый раз, но потребуется нечто большее, чем просто лотовый и лотлинь, чтобы спасти их, если командир ошибется в определении расстояния на кабельтов или около того.

— Эй, там! — Снова Тинкер. — И вас это тоже касается, мистер Болито! — Он даже умудрился усмехнуться, несмотря на брызги, стекавшие по его морщинистому лицу. — Помните, что вам было сказано: никаких пассажиров!

Несмотря на крен и качку, Болито обнаружил, что может улыбаться и даже смеяться, несмотря на брызги. Палуба стала устойчивее, фалы и брасы были обтянуты втугую, и каждый большой парус бледно отражался в бурлящей вдоль борта воде.

— Так держать! — Верлинг внимательно наблюдал за крайней точкой мыса. — Пенли-Пойнт пройден.

Ричард чуть не поскользнулся, но откуда-то протянулась чья-то рука и поддержала его. Это лицо ему было знакомо, но все, что он смог выдавить из себя, было: — Благодарю!

Матрос пригнулся, чтобы уклониться от еще одной порции брызг и пены, и ухмыльнулся:

— Сделайте то же самое для меня! — Улыбка стала еще шире. — Сэр!

Небо за вантами и брезентом парусов становилось более ясным, качка оставалась, но понемногу уменьшалась. Люди делали перерыв, чтобы передохнуть, переглянуться с товарищем, на их лицах читалась смесь облегчения и гордости за проделанную работу. За кормой мыс исчезал из виду и терял свою угрозу. По крайней мере, в этот раз.

Болито ухватился за бакштаг и глубоко вздохнул.

Впереди, за натянутыми кливером и стакселями виднелось открытое пространство — Канал[13]. Он почувствовал, как Дансер встал рядом, положив руку ему на плечо.

Вчерашний день казался таким далеким. Они почувствовали себя свободными.

Глава 5. Зависть

БОЛИТО ВЫБРАЛСЯ ЧЕРЕЗ главный люк и, ухватившись за леерную стойку, подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Ночь была непроглядно черной, воздух и брызги обжигали щеки, прогоняя все мысли о сне. И что самое странное, он все еще не спал. Было двадцать ноль-ноль, и прошло целых восемь часов с тех пор, как «Забияка» снялась с якоря и направилась на юг, в пролив Ла-Манш. Волнение и растерянность, вызванные поиском незнакомых снастей и привыканием к поведению шхуны при резком северо-западном ветре, перешли в образцовый порядок и целеустремленность.

Они были разделены на две вахты, четыре часа на вахте, четыре часа отдыха. Собачьи вахты[14] давали короткую передышку, чтобы подкрепиться горячей пищей и глотнуть рома. Все это помогало.

Верлинг как раз передавал вахту, и его высокая фигура едва виднелась на фоне полоски пены за подветренным фальшбортом.

— Курс зюйд-ост-тен-зюйд, мистер Эгмонт. Гаф-топсели работают надежно, судно хорошо держится на курсе. — Небольшая пауза, и Болито представил, как он пристально смотрит на младшего лейтенанта, чтобы убедиться, что тому все понятно. — Вызывайте меня немедленно, если усилится волнение, или произойдет что-нибудь такое, о чем я должен знать.

Болито подошел поближе к штурвалу. Он увидел босые ноги одного из двух рулевых, бледные на фоне мокрых досок. Во время первой собачьей вахты он видел, как тот же самый матрос дышал на свои пальцы, чтобы согреть их, но теперь он стоял босиком и не выказывал никакого дискомфорта. Должно быть, подошвы у него были задубевшими.

За штурвалом промелькнула еще одна тень, и он увидел лицо, на которое упал отсвет от компаса: Эндрю Сьюэлл, новый мичман. Они почти не разговаривали с тех пор, как поднялись на борт шхуны; Эгмонт позаботился об этом. Капитан Конвей сказал, что ему пятнадцать лет, но выглядел он моложе. Нервный, застенчивый, а возможно, и то и другое вместе, он был молодым человеком с приятным лицом, светлой кожей и карими глазами, с короткой улыбкой, которая, однако, редко появлялась. Он помог Болито составить карточки судового расписания в точности так, как требовал Верлинг. Именно тогда, при слабом освещении кают-компании, Болито увидел руки Сьюэлла, покрытые шрамами, ссадинами и сильными ушибами. Видимо, он так и не смог приспособиться к повседневности морской службы. Наиболее вероятным объяснением казалось сознательное третирование; это было нередким даже в нынешнем флоте. Он вспомнил очевидную заботу капитана о нем; возможно, не только в память о его покойном отце.

Болито импульсивно потянулся к нему и коснулся его локтя.

— Давай сюда, Эндрю! Здесь чуть более защищенное место! — Он почувствовал, что тот попытался отстраниться, и добавил: — Спокойно.

Сьюэлл расслабился:

— Меня только что снова травило, мистер...

— Дик будет нормально.

Он ждал, чувствуя опасение, сомнение. Сьюэлл здесь был не на своем месте. Возможно, я так же чувствовал себя, когда меня отправили в море на «Манксмене».

Он поднял глаза и увидел изящный изгиб огромного паруса над ними. Он казался бледно-голубым в свете луны, которая показалась между грядами быстро бегущих облаков. И море, вздымающееся и опускающееся, простиралось во все стороны от них. Оно казалось бесконечным, не имеющим предела.

Болито оттянул от шеи воротник грубой брезентовой куртки. Тот до крови натер ему кожу, но он этого не заметил.

Он сказал:

— Может показаться, что мы в середине Атлантики или какого-нибудь другого океана! И мы одни плывем в нем, только подумай об этом.

Сьюэлл спросил:

— Ты серьезно, Дик? — и, поколебавшись, добавил: — Как ты на самом деле это видишь?

— Полагаю, что да, серьезно. Я не могу объяснить...

Что-то заставило его остановиться, какое-то предчувствие, когда он заметил, что Сьюэлл слегка отодвинулся.

— Что, нечего делать? — Это был Эгмонт, почти невидимый в черном плаще-дождевике на фоне черной воды и низких туч. — Мне нужно, чтобы вахта неслась бдительно в любое время. Вы проверили шканечный журнал и какой курс держат рулевые?

Болито ответил:

— Зюйд-ост-тен-зюйд, сэр. Рулевое управление в порядке.

Эгмонт повернулся к Сьюэллу:

- Я слышал, тебя опять рвало? Боже, помоги нам всем! Поручаю тебе следить за склянками[15]. Прежде чем переворачивать, дай каждой песчинке вытечь, понял? Я не хочу, чтобы ты каждый раз переворачивал немного раньше для того, чтобы скорее сбежать вниз и завалиться в койку. Делай как следует!

Штурвал скрипнул, и он обратил внимание на рулевого.

— Не зевай на руле, парень! Держи курс внимательно, будь начеку! — Он повернулся, дождевик взмахнул полами как крыльями. — Как тебя зовут? Я послежу за тобой!

Моряк переступил босыми ногами с ноги на ногу.

— Арчер.

Эгмонт перевел взгляд на Болито.

— Я спущусь вниз, проконсультируюсь с картой. Следи за штурвалом и позови меня, если тебе понадобится совет.

И, глянув на рулевого:

— Арчер, в следующий раз, обращаясь к офицеру, добавляй «сэр»!

Он шагнул к люку.

Болито сжал кулаки.

Тогда постарайся вести себя соответственно!

Он услышал, что Сьюэлл ахнул — от удивления или недоверия, и понял, что произнес это вслух.

Но он улыбнулся, радуясь, что умеет держать себя в руках.

— Вот еще урок, который вы получили на «Забияке», мистер Сьюэлл! Не выходите из себя так легко!

Эндрю Сьюэлл, пятнадцати лет, единственный сын героя, ничего не сказал. Сказанное походило на протянутую руку, и он больше не боялся за нее ухватиться.

Рулевой по имени Арчер крикнул:

— Ветер поднимается, сэр!

Он дернулся, когда мокрый брезент громко затрещал над ними.

Болито кивнул:

— Передайте мое почтение мистеру Эгмонту... — Он прервал себя. У него все еще было приподнятое настроение. — Нет. Я сам ему скажу.

Усталый, возбужденный, злой? Моряки часто винят в этом ветер.

Он подошел к люку и крикнул назад:

— Помните! Пассажиров нет!

Штурвал резко дернулся, и оба рулевых налегли на рукояти всем весом, но тот, кого звали Арчер, умудрился рассмеяться.

— Полегче, Том. У нашего парня кровь закипела в жилах. Он видит нас правильно!

Неясные фигуры двигались к каждой мачте, вахтенные на палубе были готовы к шторму.

Эндрю Сьюэлл услышал быстрый обмен репликами между двумя матросами у штурвала и почувствовал что-то совершенно незнакомое ему. Это была зависть.

Следующие несколько часов вряд ли забудут даже старые матросы. Яростная череда шквалов превратилась в сильный ветер, с каждым натиском которого сражались все матросы, побитые и ослепленные ледяными брызгами. Волны переваливались через фальшборт и захлестывали шпигаты, словно в наводнение. Всю среднюю вахту[16] шторм продолжал свое неистовство, так что люди устали изрыгать даже самые громкие проклятия.

Но когда облака, наконец, рассеялись, и первый намек на рассвет показался на топах мачт, оказалось, что «Забияка» показала себя в лучшем виде, не сломав ни одного рангоутного дерева и не оборвав ни одной снасти.

Болито помнил, как восхищался Тинкер Торн ее строителем, старым Джоном Барстоу, лучшим в западных графствах; он не раз повторял эти слова ночью, когда море так кидало корпус судна, что люди валились как тряпичные куклы.

Голос Тинкера редко звучал тихо, и его крепкая фигура появлялась повсюду — снимая человека с одной работы и перемещая на другую, направляя лишнюю пару рук на фалы или брасы, или заставляя кого-то, слишком ошеломленного, чтобы ясно мыслить, качать рукояти насоса, отливавшего воду из трюма судна.

И Верлинг всегда был рядом. Стоя на корме, держась прямо, он наблюдал за ожесточенной битвой волн с рулем и ветра с парусом.

Несколько человек были ранены, но никто серьезно — порезы, ушибы и содранная кожа от снастей, когда руки не могли удержать их и они скользили в ладонях.

И так же внезапно, как и начался, ветер стих, и можно было безопасно передвигаться по палубе.

Болито услышал, как Верлинг сказал:

— Еще час, мистер Эгмонт, и мы поставим марсель. Ветер заходит. Не хочу, чтобы мы увидели французский берег вместо берега Гернси! — Сказано было спокойно, и видно было, что он не шутил. — Проверьте и сообщите о любых повреждениях. И о пострадавших тоже. Мне это понадобится для отчета. — Он похлопал по нактоузу. — Неплохо для юного офицера, а?

Эгмонт поспешил вперед. При слабом освещении было трудно оценить его реакцию на шторм.

— Возьмите, сэр. — Болито почувствовал, как в его замерзшие пальцы вложили кружку. — Пусть кровь быстрее побежит по жилам!

Ром, коньяк — это могло быть что угодно, но подействовало мгновенно.

— Спасибо, Друри, как раз вовремя!

Матрос рассмеялся. Как и Болито, он, наверно, был удивлен, что тот запомнил его имя.

Дансер подошел к нему у фок-мачты и хлопнул по плечу:

— Ну вот, все и закончилось, Дик! — Его улыбка казалась ослепительно белой на фоне обветренного лица. — До следующего раза!

Они оба посмотрели вверх. Вымпел над клотиком грот-мачты был едва виден на фоне низких облаков, он мотался как кнут кучера, но уже не так туго, как, должно быть, было последние несколько часов.

Дансер сказал:

— Я не буду жаловаться, если вдруг снова выглянет солнце!

— Здесь? В январе?

Они оба рассмеялись, а матрос, который сидел на корточках у переднего люка, где ему перевязывали ногу, посмотрел на них и ухмыльнулся.

Тинкер слышал слова Верлинга, обращенные к Эгмонту, и Болито увидел, что он уже собирает марсовых, готовясь ставить марсель. Когда это будет сделано, «Забияка» взлетит. Как огромная морская птица из его воображения.

— Спуститесь вниз, кто-нибудь из вас, и принесите мою подзорную трубу!

Болито крикнул: «Есть, сэр!», и толкнул локтем друга:

— А ты оставайся и следи за солнцем!

Мундир Дансера был мокрый от налетающих брызг.

Дансер увидел вопрос в глазах друга и пожал плечами:

— Я накрыл своим плащом одного из раненых.

Болито сказал:

— Это похоже на тебя!

На нижней палубе было пусто, но из трюма до него доносились голоса матросов, которые, перекрикиваясь, заводили дополнительные крепления на некоторых припасах, которые «Забияка» несла в качестве дополнительного балласта. Он остановился, прислушиваясь к шуму моря, плеску и глухим ударам волн о корпус. Теперь оно стало тише, но по-прежнему грозно, демонстрируя свою мощь.

Он нашел подзорную трубу Верлинга прямо в крошечной каюте, которая должна была стать салоном нового шкипера и, при необходимости, местом отдыха.

Мундир Верлинга висел на крючке, мотаясь на качке, как суетливый призрак. Когда «Забияка» прибудет в порт назначения, он сойдет на берег как хорошо одетый морской офицер, а не как выживший в катастрофе. Невозможно было представить его в ином свете.

Он застыл, удивленный тем, что не услышал этого сразу. Голос Сьюэлла, хриплый, даже испуганный.

— Я этого не делал, сэр. Я только пытался...

Он не договорил, его прервал Эгмонт, злой, ехидный, саркастичный.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что ничего не мог с собой поделать? Меня от тебя тошнит, и ты все еще веришь, что кто-нибудь когда-нибудь произведет тебя в офицеры? — Он засмеялся; Болито представил его в своем воображении. Тот сам едва выбрался из «петушиной ямы», а вел себя как тиран.

— Я наблюдал за тобой, и ты думаешь, я не догадался, что ты пытаешься сделать? — Раздался еще один звук. Пощечина. — И если я увижу тебя снова...

Болито не заметил, как подошел ближе. Виденное им было похоже на уличных актеров на площади в Фалмуте; будучи детьми, они наблюдали за ними, подбадривали или свистели, подражая мимике и позам.

Эгмонт резко обернулся и посмотрел на него с полуоткрытым ртом, прервав свое действие, одна рука повисла в воздухе, то ли после удара, то ли готовясь к следующему. Сьюэлл, прислонившийся к изогнутому шпангоуту, прикрывал рукой лицо, не сводя глаз с Болито.

— Какого черта вы здесь делаете?

Ему как будто померещилась предыдущая сцена; Эгмонт стоял, совершенно спокоен, руки по швам, покачиваясь в такт крену — держит себя в руках. И юный мичманок, молчащий с настороженным, ничего не выражающим лицом. Только красный след на щеке в качестве доказательства.

Болито ответил:

— Я пришел за подзорной трубой первого лейтенанта. — Это звучало так, как будто говорил кто-то другой. Отрывисто, холодно. Как Хью.

— Ну, и нечего тут стоять! Берите и уходите!

Болито смотрел мимо него:

— С тобой все в порядке, Эндрю?

Сьюэлл сглотнул и, казалось, не мог вымолвить ни слова. Затем он кивнул и воскликнул:

— Да, конечно. Ничего особенного, как видишь...

Эгмонт рявкнул:

— Придержи язык! — и снова повернулся к Болито. — Занимайся своими обязанностями. На этот раз я прощу твою дерзость, но... — Он не договорил, развернулся и вышел из каюты.

Они стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова и не двигаясь, шумы от волн и снастей были далекими и ненавязчивыми.

— Скажи мне, Эндрю… — Болито потянулся, чтобы взять его за руку, и увидел, как тот вздрогнул, словно ожидая еще одного удара. — Он ударил тебя, а незадолго до этого...

Он не договорил.

— Нет. Будет еще хуже. Ты думаешь, я не знаю, каково это — на самом деле каково?

Болито почувствовал, как гнев разгорается в нем, как огонь. Потрясение Эгмонта, когда он ворвался в эту каюту, а затем быстрое восстановление и высокомерие. Он чувствовал дрожь руки Сьюэлла. Страх? Это было нечто большее.

Он сказал:

— Я сейчас же поднимусь с тобой на корму. Мистер Верлинг выслушает. Он должен выслушать. И в любом случае...

Но Сьюэлл покачал головой.

— Нет. — Он впервые посмотрел Ричарду прямо в глаза. — Это не поможет. — Он решительно оторвал пальцы Болито от своей руки. — Он бы все отрицал. И... я бы тоже.

Наверху раздавались крики, над головой стучали шаги. В другой руке он все еще держал подзорную трубу Верлинга. Ничего не имело смысла.

Сьюэлл возился со своим мундиром, пытаясь застегнуть пуговицы, но теперь уже не смотрел на него.

— Ты будешь хорошим офицером, Дик, замечательным. Я вижу, как они уважают тебя, и как ты им нравишься. Я всегда надеялся...

Он резко направился к выходу и поднялся по трапу.

Болито стоял неподвижно, его гнев уступил место чувству полного поражения. Из-за того, что он только что увидел и услышал, и потому, что это имело значение.

Раздались новые крики, и он оказался на трапе, как будто спасался бегством от проблемы. Но он продолжал видеть лицо Сьюэлла и его страх. Ему нужна была помощь. И я подвел его.

На палубе не было ничего необычного, началась повседневная рутина, и моряки занимали свои посты, чтобы поставить побольше парусов. «Забияка» снова изменила курс, брезент затрещал, трисели и гаф-топсели накренились над фальшбортом, отбрасывая на воду неровные блики.

— Распустить марсель! Живо!

— Дай-ка ее мне! — крикнул Верлинг, увидев Ричарда. Он схватил подзорную трубу и навел ее на наветренную сторону. — Я думал, ты выпал за борт. Где, черт возьми, ты был?

Он не стал дожидаться ответа или сделал вид, что не ожидает его, и уже обращался к матросам на фок-мачте.

Эгмонт стоял рядом со штурвалом и, прикрыв глаза рукой, уставился на марса-рей. Он лишь мельком взглянул на Болито, прежде чем вернуть свое внимание к только что распущенному парусу, который наполнялся ветром, пока крепили его снасти. С равнодушным видом. Болито снова услышал голос Сьюэлла: «Он будет все отрицать. И я тоже».

— Марсель поставлен, шкоты закреплены, сэр!

Это был Тинкер, его глаза превратились в щелочки, которыми он смотрел на маленькие фигурки на марса-рее, ощупью пробиравшиеся обратно вниз, в безопасность.

Большая часть поверхности моря все еще была скрыта тьмой, но небо посветлело, и за короткое время судно обрело очертания и вновь обрело свою индивидуальность, возвышаясь над людьми, лица которых проявлялись из тени.

Болито почувствовал, как шхуна под ним задрожала, зарывшись носом в волну, словно она было диким животным, стремящимся неудержимо вперед. «Забияка» даже при таком слабом освещении представляла собой прекрасное и грациозное зрелище: все паруса были поставлены и надуты, реи сгибались, как луки, от напряжения.

— Вот это нечто, Дик! — Это был Дансер, без шляпы, его светлые волосы, прилипшие ко лбу, блестели от брызг.

Верлинг приказал:

— Отправьте половину матросов вниз, мистер Эгмонт. Дайте им время принять пищу. И не задерживайтесь надолго. — Он продолжил почти без перерыва. — Выделите двух хороших наблюдателей на салинг. — Должно быть, почувствовав вопрос, он пояснил: — Человек, оставленный надолго в одиночестве, видит только то, что он ожидает.

Он протянул руку к мичманам:

— Мистер Болито, будьте готовы. Сегодня утром мне понадобятся зоркие глаза! — Он, кажется, даже улыбнулся. — Здесь не двухдечник!

Болито почувствовал, как напряглись мышцы живота. Даже упоминание о подъеме на высоту все еще вызывало у него мурашки по коже.

Верлинг продолжил:

— Возьмете с собой мою подзорную трубу. Я подскажу, чего следует высматривать в первую очередь.

Дансер произнес еле слышно:

— Надеюсь, я буду так же уверен в себе, как и он, когда мне прикажут провести корабль от одного точки на карте к другой. Никогда и ничего его не беспокоит.

Они спустились вниз, и вдруг он схватил Болито за рукав и прижал к переборке камбуза.

— Я тут подумал. Ты помнишь, что сказал капитан Конвей об опыте молодого Сьюэлла на предыдущих кораблях? Одним из них был «Рамиллис», не так ли, из Дуврской эскадры? Когда все начало складываться против него.

Болито молчал, выжидая. Выглядело так, словно Дансер был с ним внизу перед этим. Затем он осторожно спросил:

— Так что с «Рамиллисом»?

— То, что я услышал минуту назад, заставило меня задуматься. Странно, что Конвей не знал этого. — Он прервался, ожидая, когда кто-то торопливо проходил мимо. — Наш мистер Эгмонт был мичманом на нем в то же время, что и Сьюэлл. Уже тогда, судя по всему, он преследовал мальчишку.

Все больше людей с грохотом скатывались по трапу, толкали друг друга и смеялись, забыв об усталости и травмах до следующего аврала.

Болито сказал:

— А я только что нажил себе врага, — и рассказал другу то, что произошло.

Кто-то просунул голову в люк. Болито отчетливо видел его лицо, несмотря на полумрак, царивший между палубами.

— В чем дело?

— Мистер Верлинг просит вас подняться на палубу, сэр. — Короткая ухмылка. — Побыстрей, если вы не против, сказал он.

В наступившей тишине Дансер небрежно произнес:

— Что ж, к сожалению, я вынужден сообщить, что у Эгмонта появился еще один враг. Похоже, у него талант к этому.

Они вместе поднялись на верхнюю палубу. Облаков стало больше, чем раньше, и шел дождь.

Дансер воскликнул:

— Гремит гром! Надеюсь, не предвестник близкого шторма.

Болито бросил на него быстрый взгляд. Связь между ними становилась все крепче.

— Надежда тебя не подвела, Мартин. Это был пушечный выстрел!

Глава 6. Без пощады

ПАЛУБА КАЗАЛАСЬ НЕОБЫЧАЙНО ПЕРЕПОЛНЕННОЙ, все мысли об отдыхе и еде были забыты. Кое-кто находился на носу, вглядывался вперед или, жестикулируя, перекликался друг с другом, так как ветер уносил их голоса. Другие забрались на ванты, но море по-прежнему было темным и пустынным. И выстрелов больше не было слышно.

Верлинг сказал:

— Это к югу от нас. — Взглянув на компас, он насторожился. — Прямо по курсу, если я не ошибаюсь.

— По крайней мере, мы сможем убежать от них, сэр.

Это был Тинкер.

— Мы не на войне, старшина! — резко оборвал его Эгмонт.

Верлинг взглянул на него:

— Мы не собираемся рисковать, мистер Эгмонт. Но сегодняшнее рукопожатие может легко превратиться в завтрашний обмен залпами.

Дансер пробормотал:

— Как ты думаешь, Дик? Орудия тяжелые?

Болито покачал головой:

— Достаточно мощные. Ответного огня не было.

Корабли могли встретиться случайно, в темноте и плохую погоду ошибочно идентифицировали друг друга. Это были оживленные торговые пути, на которых можно было увидеть практически любой флаг. И в возможность войны никогда не следовало забывать. Стреляй первым — зачастую это было основным правилом. Контрабандисты, приватиры или местные пираты — каждый торговый моряк мог наткнуться на кого-нибудь из них.

Болито посмотрел на Верлинга и попытался представить ситуацию так, как тот видел ее. Оказавшись лицом к лицу с неизвестной угрозой, осознавая свою ответственность... Ответственный офицер… Он слышал это слишком часто. Поступи неправильно, и вина ляжет на тебя. Поступи правильно, и, если ты слишком молод, другие пожнут плоды успеха.

Доставьте «Забияку» ее новому командованию и возвращайтесь в Плимут без ненужных задержек. Приказ был достаточно ясным. Возможно, Верлинг взвешивал возможные варианты, которые могли его ожидать. Сражайся или беги, как предложил Тинкер. На борту «Забияки» было два небольших шестифунтовых орудия, которых вполне хватало, чтобы справиться с неприятностями в своих прибрежных водах. Но на борту не было ни одного снаряда. А четыре поворотных пушчонки были бесполезны в любом серьезном бою.

Верлинг принял решение:

— Приготовьтесь убавить паруса: марсель зарифить, а гаф-топсель убрать.

Он еще раз взглянул на компас. Теперь Болито мог видеть его лицо без подсветки от фонаря. Небо прояснилось, и на горизонте, который стал видимым, показались пурпурные облака.

Ричард услышал, как Эгмонт спросил:

— Будем вступать в бой, сэр?

Верлинг жестом подозвал Дансера.

— Принесите мой походный журнал, затем станьте рядом со мной. — Казалось, он вспомнил заданный вопрос. — К сожалению, на борту нет морпехов, которые могли бы нас поддержать. Вскройте оружейный ящик, — сказал он, не повышая голоса, затем вновь обратился к Болито. — Поднимитесь наверх. Особое внимание на юго-восток. Не суетитесь, вспомните, что видели на карте.

Впоследствии Болито вспоминал, как Верлинг методично позволял каждому пункту оседать в его голове, обретать форму. Он говорил спокойно, хотя все его существо, должно быть, стремилось схватить подзорную трубу и самому взобраться наверх. Проверить, не ошибся ли он. Когда Болито и другие мичманы собирались у штурмана «Горгоны», старого Тернбулла, для регулярных занятий по навигации и лоции или для изучения секстана, их часто предупреждали о том, что земля может показаться внезапно. Тернбулл напоминал своей юной аудитории: «Ошибка в суждении не является оправданием перед военным трибуналом!»

Он подошел к вантам фок-мачты, когда Верлинг крикнул:

— Убавить паруса!

Люди уже были на своих местах, управляясь со снастями и блоками так, словно служили на «Забияке» несколько месяцев, а не дней.

Болито карабкался уверенно, но неторопливо, удостоверяясь, что ноги надежно стоят на выбленках, когда он перехватывал руками вантины. При этом тяжелая подзорная труба Верлинга больно ударяла его по спине. Он услышал, как Тинкер крикнул ему вслед: «Не урони ее, сынок, а то небо обрушится на тебя!»

Удивительно, как тот мог находить время шутить по любому поводу. Тинкер был везде и одновременно. Готовый помочь или пригрозить без колебаний. Его давно следовало бы повысить в звании до уоррент-офицера — не было ни одного конца или полоски паруса, с которыми он не смог бы управляться. Но за двадцать пять лет, проведенных в море, он так и не научился ни читать, ни писать.

Болито поднялся на салинг, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Слишком долго пробыл в гавани. Размяк...

Впередсмотрящий, который уже был там, повернулся, держась одной рукой за штаг, и посмотрел на него.

— Доброе утро, сэр! — Он указал пальцем. — Берег, слева по носу!

Болито сглотнул и заставил себя посмотреть. Море и дымка, бесконечное пространство с зыбкими белыми гребнями волн. Но берега не увидел.

Впередсмотрящий был одним из фор-марсовых «Горгоны» и был выбран Тинкером в перегонную команду.

Ричард выдохнул:

— Доложи вниз, Кевет! Дай мне отдышаться!

Он осторожно потянул подзорную трубу и зажал ее подмышкой, в то время как впередсмотрящий что-то кричал маленьким фигуркам внизу. С таким именем он, должно быть, тоже походит из Корнуолла. Два мародера[17] здесь, наверху, вместе...

Он с большой осторожностью потянул подзорную трубу, реагируя на каждый крен и удары волн, которые заставляли «Забияку» вибрировать от киля до клотика.

Это берег, несомненно. Еще один осторожный вдох, ловящий момент. Волны разбивались о берег; он чувствовал их силу и высоту, но, когда опустил подзорную трубу, чтобы дать отдохнуть глазам, там ничего не было видно. Однако он там был. Четко выраженные очертания холмов, склоны которых спускались до того места, где они словно бросали вызов волнам. Как на маленькой зарисовке в походном журнале Верлинга.

Мыс Джербур. Кто или что такое «Джербур», подумал Ричард.

Он спустился на палубу и поспешил на корму, поскользнулся и чуть не упал, у него кружилась голова, как у пьяного или больного лихорадкой.

Верлинг слушал доклад мичмана обо всем, что тот видел. Пока Ричард описывал показавшийся берег, он буквально ощущал, как его пронизывает спокойный, внимательный взгляд лейтенанта. Все, что тот сказал, было: «Отличная работа».

Эгмонт громко произнес:

— Я занесу это в шканечный журнал, сэр.

Болито добавил:

— Впередсмотрящий, Кевет. Он заметил берег первым, сэр. Без всякой оптики!

Верлинг взглянул на них обоих, как обычно, ничего не упустив.

— Он хороший моряк. И стреляет он метко, когда предоставляется шанс. — Намек на улыбку. — Так и должно быть. Он был браконьером, прежде чем добровольно стал рекрутом. Я нисколько не удивлюсь, если он этим спасался от неминуемой виселицы.

— Эй, на палубе! — снова донеслось с верхушки мачты. Браконьер. — Впереди слева по носу обломки!

Верлинг не колебался. Как будто он ожидал этого, как будто знал.

— Приготовить шлюпку к спуску! Двух лотовых на руслени! — Он протянул руку. — Самых толковых, Тинкер. Этот берег не для ротозеев.

— Вам знаком Гернси, сэр? — спросил Эгмонт.

— Да, мне приходилось бывать в этом районе. — Он посмотрел в сторону берега, которого все еще не было видно. — Этого было достаточно.

Он подошел к люку.

— Обломки. Ветер и прилив сами приводят нас к берегу, не так ли?

Дансер тихо прокомментировал:

— Бог мой, как он хладнокровен! — Он сжал руку Болито. — Как еще один Старый Мореход[18] неподалеку!

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дрейфующие обломки крушения стали отчетливо видны. Они стали более разбросанными и тянулись по обе стороны от носа. Наступила абсолютная тишина, моряки отчетливо осознавали свое родство с этими жалкими останками, которые когда-то были живым судном.

Верлинг снова был на палубе и стоял, скрестив руки на груди, наблюдая за морем и приближающейся полосой берега, о котором все почти забыли.

«Забияка» снова уменьшила парусность, и царившая вокруг тишина нарушалась только скрипом и лязгом снастей и блоков, а также стонами руля и шорохом штуртроса, когда рулевые старались удержать судно на курсе.

Верлинг произнес:

— Я думаю, нам понадобятся обе шлюпки. Это сэкономит время. Не то чтобы там было на что посмотреть... — Он размышлял вслух, словно подвергая сомнению каждую мысль, которая приходила ему в голову.

Даже голос Тинкера казался приглушенным, когда он наблюдал, как поднимают первую шлюпку и вываливают ее за борт.

Верлинг приказал:

— Возглавьте первую шлюпку, мистер Эгмонт. Посмотрим, что вы сможете обнаружить. Я бы сказал, что это довольно небольшое судно.

Эгмонт перегнулся через борт, наблюдая, как несколько крупных обломков дерева ударились о борт «Забияки».

Болито почувствовал, как по телу пробежал холодок. Насколько он мог судить, это был когда-то куттер. Такой, как «Мститель»... Вот проплывала часть мачты, за которой волочился наполовину погруженный в воду кусок паруса, напоминающий саван.

Первая шлюпка отвалила от борта с Эгмонтом на носу, передававшим жестами команды старшине шлюпки, управляющему румпелем.

Верлинг крикнул:

— Ваша очередь, Болито. — Он снова поднес к глазам подзорную трубу, но теперь смотрел на едва виднеющийся берег, а не на плавающие на воде обломки. — Возьмите с собой Сьюэлла. Держитесь по возможности с наветра.

Как только фалинь был отдан, Ричард почувствовал себя отрезанным от всего мира.

— Весла… на воду! — Он сам взялся за румпель, наблюдая, как матросы начали грести. Каждый из них чувствовал настроение моря, стараясь не смотреть, как шхуна все дальше и дальше отдалялась за кормой.

По крайней мере, ветер ослаб. Болито ощущал на губах соль брызг, срывавшихся с лопастей весел. Сьюэлл сел рядом с ним, повернувшись вполоборота; невозможно было ни увидеть, ни понять, о чем он думает. Трудно было поверить, что стычка в каюте вообще произошла. Но она на самом деле была.

Он вздрогнул, когда шлюпка резко накренилась и куча брызг прилетела в лицо. Все же эта шлюпка не очень годилась для открытого моря.

— Смотрите! — Сьюэлл вытянул руку. — О боже, это один из них!

Болито встал, крепко держась за румпель, чтобы сохранить равновесие.

— Баковый! Взять отпорник!

Матрос втянул в шлюпку свое весло и встал на самом носу, напоминая гарпунщика. На гребне волны показалась масса обломков.

— На веслах! Отталкивайте их, парни!

Это было похоже на то, как если бы целая секция затонувшего судна внезапно и яростно поднялась из глубин, словно в знак возмездия или злобы.

Лопасть одного из весел раскололась, и матрос завалился на банку, все еще сжимая в руках валек весла. Удивительно, но никто не вскрикнул и не выказал ни малейшего признака страха. Все произошло слишком быстро, слишком резко. Они увидели не один труп, а пять или шесть, запутавшихся в мешанине из разорванного брезента, снастей и деревянных обломков.

Это продолжалось всего несколько секунд, затем эта куча снова исчезла под поверхностью воды.

Всего несколько секунд, но, пока они боролись за то, чтобы удержать свою шлюпку от столкновения, мрачная картина запечатлелась в памяти. Вытаращенные глаза, оскаленные зубы, зияющие раны, черные в дневном свете. И запах пороха, осколки и ожоги: по ним стреляли в упор.

Болито крепко вцепился в румпель:

— Правая табань!

Он почувствовал, как вода плещется под ногами, как будто шлюпку затопило, и она шла ко дну.

Он услышал, как Сьюэлл закричал: «Еще обломки!» Тот протиснулся между гребцами и перекинул ноги через планширь, чтобы оттолкнуть очередной обломок дерева. Затем он, должно быть, потерял равновесие и соскользнул за борт с исказившимся от боли лицом.

Матрос, находившийся на носу, перегнулся через борт и схватил его за руку как раз в тот момент, когда Болито сумел восстановить контроль над шлюпкой.

Никто не произнес ни слова; все силы были отданы гребле, когда они возобновили медленные, равномерные взмахи весел. Только потом они осмотрелись, глядя друг на друга, скорее хватая ртом воздух, чем улыбаясь, но осознавая, что на этот раз они избежали гибели.

Болито очень медленно разжимал хватку румпеля, ощущая усилие каждого взмаха, зная, что они контролируют ситуацию.

Сьюэлл лежал на кормовом сидении, его ноги упирались в залитые водой пайолы, нижняя губа кровоточила в том месте, где он ее прокусил. Болито наклонился и распахнул мундир. Бриджи были порваны — должно быть, это произошло, когда он отталкивал обеими ногами последний обломок. По его ногам текла кровь, много крови — сорванная кожа, поврежденные мышцы. Если бы не его быстрые действия, обломки могли повредить обшивку, и шлюпка могла бы пойти ко дну.

Ричард воскликнул:

— Ты сумасшедший маленький шельмец!

От боли, шока и пронизывающего холода Сьюэлл едва мог выговорить слова.

— Я т-тонул... я не мог уд-держаться. Моя вина...

Он вскрикнул, когда Болито обвязал его ноги куском мокрой тряпки, на которой проступала кровь — странно яркая в сером свете.

Болито накрыл его брезентом и закричал:

— Ты спас шлюпку! Думал, мы просто так тебя бросим?

Он сжал его плечо, словно пытаясь заставить его проникнуться произносимыми словами.

— Я просто хотел... — Сьюэлл потерял сознание.

Румпель ударил Ричарда в грудь, и он очнулся от этого удара.

— Навались, парни! И-и-и… раз!

Шлюпка, идя быстрее, сильнее билась о волны. Болито, вцепившись в промокший мундир Сьюэлла, придерживал его при внезапных толчках.

Он пробормотал себе под нос: «Я знаю, чего ты хотел! И напомню тебе, когда мы вернемся на борт!»

Кто-то крикнул:

— Вон «Забияка», сэр! На левом траверзе!

Болито вытер запястьем мокрое лицо, глаза слезились от соли. Размытый силуэт, похожий на набросок на грифельной доске, нереальный. Он потянул Сьюэлла за мундир и выдохнул: «Видишь? Мы нашли ее!»

Все остальное было как в тумане: блестящий борт шхуны, возвышающийся над ними подобно волнорезу, приглушенные крики и фигуры, прыгающие вниз, чтобы закрепить тали для подъема шлюпки туда, что внезапно показалось им надежнейшим убежищем. Он почувствовал, как чья-то рука хлопнула его по плечу, услышал знакомый резкий голос Тинкера.

— Молодец, мой мальчик! Чертовски хорошо сработано!

Затем Ричард чуть не поперхнулся, глотнув крепкого алкоголя. Ром, коньяк — это могло быть чем угодно. Но это сработало. Он чувствовал каждую царапину и ушиб, но в голове у него прояснилось, подобно тому, как туман рассеивается над поверхностью моря.

И Верлинг. Спокойный, уравновешенный, теперь уже более настойчивый.

— Что вы обнаружили?

Внезапно все обострилось, почувствовался ужас произошедшего.... Как при конце ночного кошмара. Даже звуки моря и ветра казались приглушенными, даже судно затаило дыхание.

— Они все были мертвы, сэр. Убиты. Стреляли в упор. — Он как будто слушал кого-то другого, голос был ровным и сдержанным. — У них не было шансов. Очевидно, были застигнуты врасплох. — У него перед глазами стояла картина страшных ран и вытаращенных глаз. Не было видно ни обнаженного клинка, ни другого оружия. Короче. — Картечь.

Он замолчал, закашлявшись, и чья-то рука прижала тряпку к его рту. Всего лишь кусок тряпки, но он показался ему странно теплым, внушающим доверие.

Он знал, что это Дансер.

И снова Верлинг:

— Что-нибудь еще?

Болито облизал пересохшие губы:

— Там были два офицера. Я видел их одежду. — Картина медленно расплывалась. — Их пуговицы. Офицеры.

Верлинг приказал:

— Отведите его вниз.

Его рука на мгновение коснулась руки Болито:

— Вы проявили себя блестяще. Если у вас есть еще что-нибудь доложить... -

Он уже отворачивался, обдумывая другие вопросы. Болито еле держался на ногах.

— Сьюэлл спас шлюпку, сэр. Он мог погибнуть.

Верлинг остановился и уставился на него сверху вниз, его лицо в тени на фоне быстро бегущих облаков.

— А вы, конечно, ничего не сделали.

Кто-то даже рассмеялся.

Болито уже твердо держался на ногах. Он чувствовал палубу. Он снова был жив. Не было ни дрожи, ни пошатываний.

Дансер произнес:

— Когда я увидел шлюпку, я подумал...

Он не стал продолжать. Не мог.

Болито держался за бакштаг и смотрел на море. Шла крупная зыбь, и почти не было белых гребешков. Не было видно никаких обломков, даже щепок, и ничто не выдавали того, что произошло.

И темный клин берега, не ставший ближе — по крайней мере, так казалось. Он тянулся по обе стороны от форштевня «Забияки», приподнимаясь и опускаясь на фоне стоячего и бегучего такелажа, как будто это он двигался, а не шхуна.

Дансер сказал:

— Молодой Сьюэлл, похоже, держится молодцом. Я слышал, ребята говорили, что вы спасли его шкуру, или большую ее часть. Держу пари, он никогда не забудет этот день! — И едко добавил: — Конечно, шлюпка Эгмонта ничего не нашла!

Они стояли в кают-компании, хотя Болито не помнил, как спускался по трапу. Здесь шум, издаваемый шхуной, был громче и ближе. Скрипы и дребезжание, удары волн, бьющихся о корпус.

Болито повернулся и уставился на своего друга, словно увидел его впервые с тех пор, как поднялся на борт.

— Мы могли бы ничего не узнать, если бы не выстрелы. Это была чистая случайность. — Он поднял руку и увидел, что рукав разорван от запястья до локтя. А он ничего не почувствовал. — Мы не можем просто пройти мимо и забыть об этом, как будто ничего не случилось!

Дансер покачал головой. мрачно смотря на него:

— Это зависит от первого лейтенанта, Дик. Я только что наблюдал за ним. Он не отвернется от этого. Он не может. Даже если бы захотел.

Кто-то окликнул его по имени, и он сказал:

— Скоро мы узнаем. Я просто рад, что ты все еще цел. — Он попытался улыбнуться, но улыбки не получилось. Вместо этого он легонько ударил по порванному рукаву. — Теперь юному Энди Сьюэллу есть на кого равняться! — Он отвернулся посмотреть, кто его позвал. — Это касается нас обоих!

Болито стоял у двери каюты и пытался успокоиться, привести мысли в порядок. Страх, гнев, облегчение. И что-то еще. Это была гордость.

— А, вот и вы, сэр! — Это был Тинкер, почти заполнивший собой все пространство. Под мышкой у него была абордажная сабля, а в другой руке он держал кортик с тонким лезвием. — Думаю, это вам больше понравится. — Он ухмылялся, при этом внимательно наблюдая за Ричардом. — Приказ мистера Верлинга. Похоже, мы идем за этими ублюдками!

За кем? Куда? С чем? Это не вызывало никаких вопросов.

Над головой раздался топот ног, и Болито услышал раздражительный скрип блоков, хлопанье парусов на ветру. «Забияка» снова была на ходу.

Решение Верлинга, правильное или неправильное. У него не было другого выбора.

Тинкер медленно кивнул, словно прочитав его мысли:

— Вы готовы?

Болито слышал голос Верлинга, а также Эгмонта. Но он думал о застывших в воде лицах мертвецов.

Он застегнул на поясе ремень и вложил в ножны кортик.

Завтрашний враг.

— Да. Да будет так.

Глава 7. Решение командира

ЛЕЙТЕНАНТ МОНТЕГЮ ВЕРЛИНГ стоял в кают-компании, слегка наклонив голову между палубными бимсами, его лицо было в тени. Пальцами левой руки он слегка касался стола, а тело покачивалось в такт болтанки шхуны. Качка уменьшалась — сказывалась близость берега. Снаружи небо, как и море, оставалось серым, а ветер, хотя и оставался устойчивым, ослабел. Паруса отяжелели от дождя и соленых брызг.

Здесь, в кают-компании, освещение было не лучше, несмотря на пару ламп. Карта Верлинга лежала на столе почти прямо под небольшим световым люком в подволоке каюты, на удивление четко видимая, медленно перемещаясь от края к краю стола при каждом очередном крене.

Болито смотрел, как Верлинг что-то измерял на карте латунным измерителем. Возможно, тот обдумывал ситуацию, чтобы убедиться, что ничего не забыл, сопоставляя факты и домыслы.

Болито взглянул на Дансера. Перо в его руке замерло, занесенное над записью событий в журнале, которые он вел для Верлинга. Запечатлеет успех или защиту при расследовании — это будет зависеть от следующих нескольких часов.

Верлинг слегка повернулся, и лицо его вышло из тени. Он выглядел спокойным и внимательным, как будто был здесь совершенно один, и это был всего лишь обычный день.

Болито захотелось обернуться и еще раз оглядеть кают-компанию, запечатлеть в памяти образы тех, кто разделял с ним этот момент. Дансер сидел напротив с открытым журналом; чернила на странице уже высохли, почерк, который он так хорошо знал, был четким, с наклоном. Он мог представить его капитаном, возможно, даже адмиралом, делающим комментарии для потомков по поводу какой-нибудь великой битвы на море. Рядом с Дансером, почти не отрывая взгляда от карты, стоял лейтенант Эгмонт, уголки его рта были опущены. О чем он думал, что чувствовал? Нетерпение, сомнение или страх?

И мичман Эндрю Сьюэлл лежал на скамье, вытянув забинтованные ноги и крепко зажмурив глаза. Когда он очнется от забытья, вызванного болью и ромом, он будет другим, почувствует себя по-другому. Его ждал еще один шанс. Возможно, он даже смирится с жизнью, которую не выбирал, хотя и жил, должно быть, в тени своего отца.

Дверь скрипнула, и, даже не оборачиваясь, Болито понял, что это Тинкер Торн загораживает проход, участвуя в совещании, но, как всегда, прислушиваясь к судну: звуки моря, ветра и такелажа были для него яснее, чем любая карта или военный совет.

Болито дотронулся до кортика, который свисал с пояса, прижимаясь к его бедру. Ведь они не были в состоянии войны. Должно быть, именно это сейчас занимало Верлинга больше всего. Он поднял глаза и понял, что Верлинг смотрит прямо на него, но когда тот заговорил, то обращался ко всем присутствующим. И к шхуне, которая должна была быть доставлена в порт Сент-Питер на восточном побережье Гернси сегодня, как указано в инструкции.

— Очевидно, что судно, ответственное за столь безжалостное и неспровоцированное нападение на куттер, уже выполняло какую-то незаконную миссию. Контрабанда — обычное явление между этими островами и материком и может спровоцировать такое нападение с убийством неготовых матросов и офицеров.

Эгмонт сказал:

— Я их не видел, сэр. Но если мистер Болито утверждает обратное...

Верлинг прервал его:

— То что вы сделаете?

В наступившей тишине он постучал измерителем по карте.

— Нет нужды повторять вам, что это опасные воды. Среди этих рифов и мелей лоцманская проводка часто является насущной необходимостью даже для тех, кто знаком с этим побережьем. — Его взгляд вернулся к Болито. — Те люди, которые были убиты — они не готовились к сражению или отражению атаки, так ведь?

Перо Дансера снова задвигалась, царапанье было отчетливо слышно сквозь шум корпуса и моря.

— Совершенно верно, сэр.

Верлинг кивнул:

— Вот почему они были убиты — потому что узнали другое судно.

— Местные контрабандисты, сэр? — Лейтенант покачал головой. — Тогда к чему применение оружия, стрельба в упор?

Эгмонт прочистил горло и произнес натянуто:

— Возможно, его ошибочно опознали, сэр? — Когда Верлинг не ответил, он поспешил продолжить: — Мы можем отправиться в Сент-Питер и передать «Забияку», как и планировалось. Предупредить гарнизон — они могут отправить солдат по суше, или, возможно, там будет какое-нибудь местное патрульное судно, вооруженное и готовое разобраться с этим нарушителем. — Его взгляд скользнул по Болито. — Контрабандистом или кем-то другим.

Дансер отложил перо и тихо сказал:

— Я довольно много знаю о местной торговле, сэр. Мой отец часто инструктировал меня по этому вопросу. Джин из Роттердама, бренди из Франции и Испании, ром из Вест-Индии. Ежегодно импортировалось от пяти до шести миллионов галлонов. — Он посмотрел на Верлинга ясными синими глазами. — И табак из Вирджинии. Все это предназначалось для продажи нашим торговцам… — он помедлил — и контрабандистам. Это сделало Сент-Питер богатым. Предприимчивым.

Эгмонт презрительно сказал:

— Я не вижу, чтобы твои детские уроки «местной торговли» могли представлять здесь какой-то интерес!

Дансер не обратил на него внимания; он обращался только к Верлингу.

— Мой отец также имел дело со многими судами, которые были задействованы в торговле чаем.

Эгмонт выглядел так, словно вот-вот разразится смехом, но тут же подавил его, когда Верлинг сказал:

— У вас хорошие мозги, мистер Дансер. Теперь я понимаю, почему ваш отец желал для вас совсем другое занятие. — Он стукнул костяшками пальцев по столу. — Суда, знакомые с этими водами, но подходящие и для плавания в океане. И достаточно большие, чтобы нести мощное оружие для самообороны, — он оглядел каюту, — или убийства.

Он отстранился от стола.

— Объявите аврал. Мы немедленно ляжем на другой галс. Затем прикажите людям собраться на корме. Они должны услышать, что мы собираемся делать и что я намерен предпринять!

Он прошел в прилегающую каюту и закрыл дверь.

Опасный, безрассудный; многие назвали бы его безответственным.

Болито посмотрел на Дансера, закрывавшего журнал.

Безусловно, самый храбрый.

Болито потуже затянул шейный платок и поморщился от воды, стекавшей по его коже и промочившей плечи. Дождь или морские брызги, сейчас это не имело значения. Он посмотрел поверх сверкающей палубы сквозь такелаж фок-мачты на берег, неровные очертания которого тянулись по обе стороны от форштевня. Вид его был размыт из-за более плотной полосы дождя, расположившейся между ними.

Верлинг не стал рисковать понапрасну, установив минимум парусов и выставив лотовых на фор-русленях с обоих бортов.

Послышался возглас одного из них: «Пронос, сэр!»

Достаточно пространства для любой смены галса. Пока что. Но, изучив карту, он знал, как быстро все может измениться. На расстоянии около мили виднелись песчаные отмели и разорванное ожерелье рифов.

Сощурив глаза из-за льющегося дождя, Ричард оглянулся на рулевых, уставившихся на вздрагивавшую шкаторину паруса и смутную тень вымпела над клотиком, едва колышущегося на ветру. Верлинг стоял рядом, заложив руки за спину и низко надвинув на лоб шляпу.

О чем он сейчас думает? Моряки на своих постах, мокрые и продрогшие, вероятно, ненавидели его, хотя час назад, а то и меньше, некоторые из них одобрительно кивали, а парочка даже кричала «ура». Вид мрачных останков куттера и его команды запечатлелся в памяти каждого человека.

Сейчас все было по-другому. Моряки, конечно, рисковали каждый день, хотя немногие признавали это. Они подчинялись приказам, это была их жизнь. Но что, если Верлинг ошибся и неоправданно рисковал «Забиякой» и жизнью каждого человека на борту?

Ричард наблюдал, как Верлинг неторопливо идет к наветренному фальшборту и обратно к нактоузу.

Однажды на его месте могу оказаться и я. Смогу ли я это сделать?

Он скорее почувствовал, чем увидел, как Дансер направился к нему по скользкому настилу.

— Ты полагаешь, мы опоздали?

Дансер подошел ближе, его голос был достаточно громким, чтобы можно было расслышать его сквозь ливень и «пение» снастей.

— Нет, если только они не убежали сразу после нападения. Но они, должно быть, хорошо знают эти воды. — Он смотрел в сторону берега, где на темном фоне высокий фонтан прибоя поднимался, а затем медленно опускался. Беззвучно, как гигантский призрак. — Иначе они не продержались бы здесь и собачьей вахты!

Болито поежился, но нашел странное утешение в словах друга.

Дансер оглянулся на звук голоса Эгмонта, перекрывшего все остальные звуки. Люди уже бежали выполнять его распоряжения.

— Возможно, в конце окажется, что он был прав.

Мартин прикусил губу, когда с русленей снова донесся крик:

— Десять саженей, сэр!

Болито представил, как лотовый лихорадочно сматывает мокрый лотлинь и готовится к новому броску. Он попытался представить, как киль «Забияки» опускается и поднимается в пучине сумрачного моря. Десять морских саженей. Шестьдесят футов. Достаточно безопасно. Пока что...

— Пронос, сэр!

Он вздохнул с облегчением. Неудивительно, что опытные моряки относились к Нормандским островам с таким уважением и опаской.

Верлинг прошагал мимо них, прикрыв рукой объектив подзорной трубы. Возможно, он передумал. Когда завтра будут вспоминать в порту Сент-Питер, это может показаться безрассудным поступком.

— Мистер Эгмонт, к повороту! Мы немедленно приводимся к ветру. Якорную команду на бак!

Он не передумал.

— Семь саженей, сэр!

Верлинг навел подзорную трубу на край мыса и, расставив ноги, оценивал расстояние и направление. Болито увидел выражение его лица, когда он повернулся, чтобы посмотреть на матросов, склонившихся на баке над кат-балкой. «Забияка» уже разворачивалась против ветра, паруса захлопали и, наконец, обстенились.

— Отдать якорь!

Болито попытался мысленно воспроизвести карту; они с Дансером корпели над ней и просматривали заметки Верлинга до тех пор, пока не выучили их почти наизусть.

Канат продолжал вытравливаться, опуская якорь глубже и глубже. Здесь было песчаное дно, защищенное тем рифом, на который время от времени накатывала гигантская волна.

Несколько человек крепили шкоты и брасы. Палубу сильно качнуло, когда якорь забрал грунт и канат натянулся, приняв на себя нагрузку.

Дансер прижал ко рту ладонь. Перед этим он порезал ее, но уже бежал, чтобы присоединиться к остальным.

Тинкер сложил ладони рупором:

— Все в порядке, сэр!

«Забияка» вышла на канат, ее мачты покачивались на фоне мрачных облаков. Даже ветер стих, или, по крайней мере, так казалось. Болито посмотрел на берег. Когда-то это был всего лишь карандашный крестик на карте Верлинга, а теперь — размытая реальность в объективе подзорной трубы.

Он протер глаза от жгучих брызг. В это трудно поверить. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он впервые увидел «Забияку» и услышал слова Дансера: «Когда придет время, мне не захочется покидать эту красотку!»

Теперь осталось не много времени, даже если их задержит какая-нибудь необходимость. Возвращение не за горами.

Ричард слышал, как Эгмонт выкрикивает имена, видел, как Тинкер, стоявший рядом с ним, кивает или отпускает какое-нибудь ободряющее замечание, когда очередной матрос откликался и получал саблю или мушкет.

Он уже видел все это раньше и должен был привыкнуть к такому. Глаза искали знакомые лица тех, вместе с кем сражался в рукопашной схватке. Но он все еще не привык к такому и в душе был тронут этим моментом. Возможно, он был не одинок, и другие тоже это чувствовали, но скрывали это.

Кто-то пробормотал:

— Держу пари, что эти ублюдки наблюдают за нами прямо сейчас!

Другой засмеялся:

— Нет, это я первым увижу этих подонков!

И этого оказалось достаточно?

И вдруг времени больше не осталось. Шлюпка стояла у самого борта, покачиваясь на волне, люди спокойно спускались вниз, как будто это было частью учений.

Верлинг стоял спиной к морю, словно не желая их отпускать.

Он сказал:

— Выясните все, что сможете. — Он смотрел на Эгмонта так, словно они были одни на палубе. — Я должен знать силы и расположение противника. Но помните, никакого геройства. Если вы не сможете найти другое судно, оставайтесь на месте, пока я не пришлю помощь или не отзову вас. — Его взгляд на мгновение переместился на Болито. — Это важно. Так что будьте осторожны.

Эгмонт полуобернулся и посмотрел на берег:

— На то, чтобы добраться до якорной стоянки, сэр, могут уйти часы.

— Я знаю. Другого выхода нет. — Верлинг потянулся, как будто хотел коснуться руки лейтенанта, но передумал. — Я буду здесь. Спрячьте шлюпку, как только сойдете на берег. — Он увидел матроса, подающего сигнал с фальшборта, и коротко бросил: — Выполняйте.

Болито начал спускаться в шлюпку, но приостановился, когда Дансер наклонился к нему, и его лицо оказалось всего в нескольких дюймах.

— Полегче там, Дик. Слава может подождать, — он попытался улыбнуться, — пока я не буду рядом с тобой!

И вот Болито оказался в шлюпке, притиснутый к румпелю, Эгмонт рядом с ним. Шлюпка была переполнена, по два человека на весло, пайолы было завалено оружием и наспех упакованными припасами.

Он услышал крик Тинкера:

— Отваливай! С Богом, парни!

Он оставался на борту, ненавидя это. Но у Верлинга не хватало рук, и если бы их застиг очередной шквал или «Забияке» по какой-то причине понадобилось бы сняться с якоря, Тинкер стал бы ключевой фигурой к выживанию.

Весла поднимались и опускались медленно, но равномерно. Гребля обещала быть тяжелой.

Эгмонт крикнул:

— Следите за загребным, черт бы вас побрал! Теперь разом!

Болито оглянулся через плечо. «Забияка» была уже вне досягаемости.

Эгмонт сказал:

— Возьмите румпель на себя, ладно? Держите на риф. — Он тихо выругался, когда брызги из-под форштевня долетели до кормы. Вода была ледяной. — Из всех чертовски глупых идей... — Он не договорил.

Болито вспоминал запечатленный в памяти образ береговой линии.

Он крикнул:

— На баке, приготовить лотлинь, — и замолчал, вспоминая имя бакового. — Прайс, не так ли?

— Именно так, сэр! Я готов! — Он произнес так, словно это была шутка, и его валлийский акцент был очень заметен.

Он услышал, как Эгмонт что-то пробормотал. Гневно или встревожено — не разобрать. Тот был незнакомцем и навсегда останется таким.

А Верлинг, не передумал ли он теперь, когда привел свой план в действие? Предположим, что там не было никакого другого судна, никакого «врага»? Он получил бы выговор за то, что без всякой цели подверг «Забияку» опасности. А если он отправил десантную партию в реальную опасность, то неизбежно понесет наказание. Он вспомнил лицо Верлинга, когда тот повернулся, чтобы посмотреть на «Горгону», когда они снимались с якоря в Плимуте. Как будто что-то предупредило его, но слишком поздно.

С носа шлюпки бросили лот.

— Три сажени, сэр! — Пауза. — Песчаное дно!

Эгмонт ничего не ответил, и Болито скомандовал:

— Суши весла!

Лопасти замерли, как крылья, и шлюпка продолжила движение вперед по инерции; гребцы уставились на двух мужчин в форме, сидевших на кормовой банке у румпеля.

Здесь было темнее, и это больше походило на закат, чем на полдень. Только тени, облака, суша и море, похожие на пустошь.

Болито напрягся и наклонился вперед, приложив руку к уху.

Эгмонт рявкнул:

— Что такое?

Сколько раз случалось подобное?

Ричард почувствовал, что загребной наблюдает за ним, обеими руками сжимая валек весла.

Тихий, ровный плеск воды о песок.

Он произнес:

— Весла на воду! Легче гресть! — Затем, обращаясь к Эгмонту, добавил: — Пляж, сэр.

И вот уже берег стал реальным — правильный полукруг твердого мокрого песка и спутанная масса деревьев, почти черных в тусклом свете. Почти как карта Верлинга и нацарапанные им заметки, собранные неизвестно откуда.

— Одна сажень, сэр!

Болито почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Весла убрать! Приготовиться к высадке!

Шум воды стал громче, и он мог видеть яркое свечение, исходящее от лопастей, когда они бесшумно скользили по мелководью.

Затем люди стали перепрыгивать через борта, чтобы удержать корпус, когда он коснется плотно утрамбованного песка; другие побежали по пляжу к деревьям, один из них опустился на колено, прижав мушкет к плечу.

Ни криков вызова, ни внезапного грохота выстрелов — звуков поражения и смерти.

Только плеск воды о корпус шлюпки, севшей на мель, и шелест ветра в голых ветвях деревьях.

Болито пробормотал про себя:

— Мы сделали это, Мартин!

Он обратился к Эгмонту:

— Замаскируем шлюпку, сэр?

— Пока нет. Мы не знаем, может ли... — Он, казалось, уставился за пределы шлюпки, сидевшей на мели, за пределы пляжа, как будто ожидал увидеть «Забияку». Но там была только темнота.

Затем он, казалось, вышел из транса и сказал отрывисто:

— Мы должны занять позицию на гребне, если таковой здесь имеется. Оттуда мы сможем наблюдать за бухтой. — Он уставился на Болито. — Ну что?

— Мы могли бы выслать вперед разведчиков, сэр. Тинкер подобрал нескольких толковых. К тому же они отличные стрелки.

Эгмонт сказал:

— Бог даст, до этого не дойдет. У нас двенадцать моряков, а не взвод морской пехоты!

Он прижал пистолет к бедру, собираясь с мыслями.

— Мы отправляемся прямо сейчас. Эти разведчики — подберите их. И мне нужно передвинуть шлюпку поближе к деревьям и хорошенько замаскировать. — Он крикнул Ричарду вслед: — И проверь припасы! — Он раздраженно пнул ногой песок: — Я не могу делать все сам!

Деревья, казалось, раздвинулись и окружили их. Моряки не отставали от Болито, ступая по твердой почве, и шум волн на пляже постепенно становился неслышным. Топот ног и случайный лязг оружия казались оглушительными, но он знал, что это всего лишь игра воображения. Возможно, они держались слишком близко друг к другу — по привычке моряков, выброшенных на берег, вдали от своей тесной среды обитания. Так они привыкли.

Он подумал о короткой стычке на борту флагманского корабля. Целую вечность тому... И о внезапном понимании этого слова: Доверие.

Он ускорил шаг и почувствовал, что остальные следуют его примеру по обе стороны от него. Так или иначе, но они были с ним.

Глава 8. Рука помощи

— МЫ ДОСТАТОЧНО ДАЛЕКО ПРОДВИНУЛИСЬ. Остановимся и сориентируемся.

Лейтенант стоял у поваленного дерева, и узор на его пуговицах до странности ярко выделялся во мраке. Болито вспомнил трупы, которые он видел среди затопленных обломков. Леденящее душу воспоминание.

Эгмонт язвительно добавил:

— И заставь их замолчать! Они похожи на стадо чертовых коров!

Болито посмотрел на небо: облака двигались неуклонно, но теперь медленнее и на этой высоте над морем, на гребне горного отрога, казалось, что они спустились ниже. Ему хотелось потоптаться на месте, так как ноги сильно замерзли, несмотря на долгий путь по пересеченной местности, большую часть которого они шли в гору после того, как спрятали шлюпку. Было тихо, шума прибоя больше не было слышно, только ветер и шелест опавших листьев, случайный звон металла или приглушенное проклятие, исходящее от одной из крадущихся теней.

Он понял, что Эгмонт совсем рядом, мог видеть овал его лица, слышать его дыхание. Тот был достаточно спокоен, ничем не выдающий себя.

Эгмонт сказал:

— Противоположный склон более крутой. Он ведет прямо к бухте.

Говоря это, он отряхивал одной рукой полы своего пальто, к которому прилипло несколько сухих веточек. Он всегда был таким аккуратным, в нем не было ни одной лишней детали. Так было, потому что он был новичком в этой должности или потому, что ему все еще нужно было что-то доказывать? Это так отличалось от неожиданных вспышек гнева или враждебности, которые он проявил тогда в каюте. Когда он ударил Сьюэлла по лицу.

— Вы сказали мне, что выделили двух человек в разведчики? Вы можете поручиться за них?

— Кевет и Хукер, сэр. Тинкер выбрал их...

Эгмонт резко прервал его:

— Неважно, что сказал Тинкер Торн. Что вы думаете?

Болито прижал пальцы к бедру, унимая раздражение.

— Я бы доверился им, сэр. Хукер, как и Кевет, вырос в сельской местности, прежде чем записаться добровольцем.

Эгмонт явно ухмыльнулся:

— И он, полагаю, тоже из Корнуолла? Больше ни слова. — Он подошел к краю ухабистой тропы, оглядываясь на море. — Скоро мы спустимся к бухте. Эти двое пойдут на разведку впереди. Не проси их, Болито. Прикажи им. Возможно, это пустая трата времени, а может, и нет. И я не потерплю никакой расслабленности, это ясно?

Болито резко обернулся, когда несколько голосов дружно ахнули — кто удивленно, а кто тревожно.

На темном фоне моря и неба появился движущийся огонек. Крошечный, как булавочный укол, но в атмосфере скрытности и запаха опасности он казался маяком.

Эгмонт рявкнул:

— Заткнулись все! — Он ощупал карман, как будто искал часы. — «Забияка» зажгла якорный огонь, чтобы показать, что мы здесь на законных основаниях, тем, у кого хватает глупости оказаться чужаком здесь и в это время!

Кто-то пробормотал:

— Все чертово окружение к этому времени уже знает!

Эгмонт повернулся к группе:

— Запишите имя этого человека! Еще одна дерзость, и я увижу его обнаженную спину распятой на решетке у трапа, когда мы вернемся на «Горгону»!

Болито последовал за ним по тропе. Они спускались по склону, прикрывающему маленькую бухту, которую он видел на карте. Когда он оглянулся, крошечный огонек «Забияки» уже исчез за складкой горного хребта. Словно оборвался канат, последняя ниточка, связывавшая их с тем маленьким, личным существованием, к которому они привыкли. Полагаясь на веру моряка в свой корабль.

Эгмонт произнес:

— Следите за оружием! Будьте наготове!

Кевет, зоркий марсовый, начинавший жизнь браконьером, пробормотал:

— Когда и вы будете готовы, сэр.

Второй мужчина, Хукер, один из канониров «Горгоны», поднял кулак:

— Будем действовать не спеша ради вас, сэр!

Болито разглядел в темноте блеск его зубов. Как будто тот произнес какую-то личную шутку, в чем-то убеждая его.

Они прошли несколько ярдов и оказались совершенно одни. Кевет повернулся и тихо сказал:

— Теперь мы одни, видишь? — Он провел пальцем по своему горлу. — Кто-нибудь еще мог это услышать!

Как долго, как далеко они прошли, Болито сбился со счета. Он слышал шум моря, медленный и тяжелый, как дыхание, и слабый плеск воды, набегающей на камни.

Кевет сказал:

— Билл Хукер отправился разнюхать окрестности. Толковый парень.

Болито заставил каждый мускул расслабиться. Двое корнуольцев на этом богом забытом клочке побережья, который так сильно напоминал о доме. Если Кевету взбредет в голову оставить его, он может запросто раствориться в окружающем ландшафте.

— Я вот о чем подумал, сэр. Когда вы получите свой корабль... — Кевет все еще стоял рядом с ним.

Болито улыбнулся:

— У меня его еще нет.

- Да, но когда вы его получите... — Он прервался, его рука скользнула по листьям мокрого дрока, как змея. — Замри!

Но это был Хукер, согнувшийся пополам и ухмыляющийся, когда понял, что нашел их.

Кевет сказал:

— Я думал, ты поплыл обратно к кораблю, сынок!

Болито увидел блеск лезвия кинжала, прежде чем его спрятали обратно под одежду.

Хукер сделал глубокий вздох и опустился на землю.

— Я видел его, сэр! — Он кивнул, как будто хотел убедить и самого себя. — Я спустился к пляжу. В облаках появился просвет, и там стоял он.

Кевет воскликнул:

— Чертов болван! Кто-нибудь мог тебя увидеть!

— Я и подумал, что они увидели меня. Двое из них чуть не наступили на меня! — Он неуверенно рассмеялся. — Чуть не попался!

Болито потянулся и схватил его за руку. Он почувствовал, что тот дрожит.

— Расскажи, как все было на самом деле. Что ты видел, а может, и слышал. Потом мы вернемся и расскажем остальным. — Он подождал, успокаивая дыхание, и продолжил: — Ты молодец. Я прослежу, чтобы это не было забыто.

Кевет пробормотал:

— Он на самом деле это сделает, Билл.

— Я держался поближе к тем скалам, как вы и говорили. — Он смотрел на своего друга, но говорил для Болито. — Было темно, как в колодце, а потом на норд-весте в облаках появился просвет, и я даже увидел несколько ранних звезд. Потом все исчезло.

Болито почувствовал раздражение Кевета.

— Что это за судно? С прямым вооружением, или косым? Не торопись.

Было трудно сохранять спокойствие, сдержанность, но любой признак нетерпения или сомнения рассеивал воспоминания Хукера. Он подумал об Эгмонте, оставшемся там, в темноте, несомненно, кипящим от разочарования и проклинающим Верлинга за то, что тот отправил его на это бессмысленное задание. Пустая трата времени. То, что сейчас скажет Хукер, изменит все.

Хукер сказал с расстановкой:

— Это бриг. Готов поклясться в этом, сэр. Я бы сказал, что все паруса свернуты на ночь. Но он стоит на якоре далековато, так что трудно быть уверенным.

Кевет подтолкнула его локтем:

— Продолжай, Билл. Ты молодец.

Хукер, казалось, не слышал его. Он продолжал тем же бесстрастным тоном, переживая заново опасность нахождения на пляже в одиночку.

— Две шлюпки вытащены на песок, еще одна стоит на плаву на мелководье. Больше других, парусная, одномачтовая. — Он хлопнул ладонью по земле. — Я почти уверен, что со шверцами[19]. — Еще один кивок самому себе. — Небольшое каботажное судно, я полагаю. Люггер.

Как раз то, что нужно для потайных встреч. И таких суденышек сотни вокруг островов и вдоль французского побережья.

Хукер продолжил:

— Они спорили, понимаете, сэр? Иногда кричали. Я подумал, что они вот-вот прибегнут к кулакам или к чему похуже.

Кевет подсказал, почти деликатно:

— Англичане?

Хукер уставился на него, как будто ему это и в голову не приходило.

— Некоторые ими были, ты прав. Другие могли быть французами. Я не уверен. Но те, которые были с каботажника, проклинали команду брига. Один из них стоял на якоре слишком далеко, и кричал очень громко.

Болито поднялся на ноги. Это должно было быть ключом к разгадке. Слишком далеко. Что бы тут ни продавалось незаконно или перегружалось, оно стоило хладнокровного убийства, и должно было быть перенесено немедленно.

Он сказал:

— Рискованно это или нет, но у них нет выбора.

При этом он подумал об одиноком фонаре «Забияки». И о Верлинге.

Ричард посмотрел на Кевета, который тоже встал, перекинув через плечо тщательно завернутый мушкет.

— Я сменю тебя при первой возможности. Мы же вернемся к нашим.

Кевет заколебался, как будто у него на языке вертелся какой-то резкий комментарий. Но он сказал:

— Я буду здесь, сэр. Думаю, лейтенанту понадобится команда для шлюпки. — Он твердо добавил: — Я бы хотел остаться с вами, — и, вытерев грязный подбородок тыльной стороной ладони, добавил: — Сэр!

Они нашли отряд спустя совсем короткое время, но его было достаточно, чтобы ему стали ясны необходимые действия.

Требовалось безотлагательно послать шлюпку. Верлинг должен знать об этом, какие бы сомнения его ни беспокоили. Если он станет дожидаться рассвета, таинственный корабль отплывет, несмотря на опасность этих мелководных пространств. Иначе альтернативой ему будет пеньковая петля.

И что за контрабандный груз, который добрался так далеко? Он вспомнил спокойные рассуждения Дансера. Это определенно был не ром и не чай.

Эгмонт подождал, пока Болито подойдет к нему.

— Ну?

Нетерпеливо, встревоженно, может, возбужденно? Нет, на этот раз он скрывал свои эмоции.

— Хукер кое-что разведал, сэр. На якоре поодаль от берега стоит бриг.

Эгмонт взглянул на матроса, о котором шла речь.

— Что-нибудь еще? Язык-то есть у тебя, а?

Хукер с трудом сглотнул:

— На пляже находятся люди, в том числе и на шлюпках.

Эгмонт не прерывал его, и он продолжил со своим деревенским акцентом, но в его докладе не было ничего туповатого. Болито наблюдал за ним на многочисленных учениях на борту «Горгоны» в качестве командира одного из ее длинных восемнадцатифунтовых орудий; его мозг был достаточно быстр.

Эгмонт помолчал загадочно, а затем спросил:

— Ты думаешь, некоторые из них были французами?

Хукер пожал плечами:

— Так я считаю, сэр.

Эгмонт посмотрел на небо:

— Вероятно, местные жители. Они говорят на нормандско-французском диалекте. Нет лучшей среды для контрабанды по-крупному. — Он замолчал, словно удивляясь самому себе за то, что поделился своим мнением, и холодно посмотрел на Болито. — Если судно стоит на якоре подальше от берега, а в этих водах это кажется разумным, то это означает, что они должны начать перегрузку своей контрабанды немедленно. Нельзя терять ни минуты. Вы говорите, две шлюпки?

Хукер развел руками:

— И каботажное судно.

Эгмонт скрестил руки на груди, и тут же опустил их:

— На бриге будет еще одна, может быть, две. Все равно...

Болито сказал:

— Даже и так, это долгая работа.

Эгмонт смотрел мимо него, наблюдая или прислушиваясь к деревьям.

— Ветер стал сильнее. На борту «Забияки» этого могли и не заметить. За мысом более защищено.

Болито произнес:

— Мистер Верлинг, должно быть, отдал строгие распоряжения... — Он не стал продолжать.

— Я знаю это, черт побери! Но он не имеет ни малейшего представления о временном факторе. Я разберусь с этим немедленно.

Он обернулся и посмотрел на кучку темных фигур, скорчившихся на холодной земле в укрытии под несколькими изъеденными солью деревьями. — Мне срочно нужна команда для шлюпки. Хукер, ты пойдешь на ней. Повторишь мистеру Верлингу то, что сказал мне. — Он остановил того движением руки. — И постарайся все сделать правильно, приятель! Это будет на твоей совести!

Болито почувствовал, как в нем закипает гнев. Ни слова похвалы или благодарности, только угроза. Он вспомнил слова Кевета: «Я бы хотел остаться с вами». Он уже догадывался, даже был уверен, что Эгмонт вернется на «Забияку». Как можно скорее. Это имело смысл. И все же...

Эгмонт снова посмотрел на небо.

— Принимайте командование до получения дальнейших распоряжений. Наблюдайте за их передвижениями, но оставайтесь вне их поля зрения. — Он отвернулся. — Выберите пять человек, которые останутся с вами. Я разберусь с остальной частью отряда.

Кто-то пробормотал:

— Готово, сэр. Я подобрал наших парней.

Болито заставил себя сосредоточиться, чтобы не обращать внимания на вопиющую несправедливость. Он оставлен здесь всего с пятью матросами. Кевет знал об этом, как, вероятно, и Хукер.

Голос, раздавшийся рядом с ним, принадлежал Прайсу, рослому валлийцу, который был лотовым на шлюпке, когда они направлялись к берегу. Он был известен грубым и неуемным чувством юмора, которое боцманмат Тинкер не всегда приветствовал.

Эгмонт наблюдал за тем, как небольшая горстка людей распадается на две группы: здесь пара улыбок и коротких слов, там только краткое похлопывание по плечу приятеля.

— Не тяните время, быстрее!

Хукер на секунду задержался возле Болито:

— Я передам сообщение мистеру Дансеру, сэр.

На этом все. Этого было достаточно.

Люди Эгмонта уже отступали под деревья у подножия холма. Через два часа он будет в шлюпке, а еще часа через три — на борту «Забияки».

Он ушел, даже не оглянувшись. Так и должно было быть?

Можно ли ожидать, что я буду вести себя подобным образом, когда — если — мне представится шанс?

Прайс все еще стоял рядом с ним.

— Ну, вот, видите: сливки всегда оказываются наверху!

Кто-то из присутствующих даже рассмеялся.

Болито сказал:

— Давайте найдем чем-нибудь укрыться, а то похоже, что дождь усилился. Именно это мы и сделаем в первую очередь.

На мгновение ему показалось, что он просто вообразил это. Но нет. Он действительно стал командиром.

И он был готов.

Глава 9. Во имя короля

РИЧАРД БОЛИТО расклинился между двумя огромными камнями, обточенными морем, давая отдых натруженным до боли ногам. Он слышал плеск воды где-то под его ненадежным насестом, который словно предупреждал: не расслабляйся. Вот-вот должен был начаться прилив. Это означало бы подняться выше, потерять возможность наблюдения или, что еще хуже, удобное укрытие, которое получил он со своим маленьким отрядом.

Он снова потянулся вперед, выглядывая из-за камня. Он уже сбился со счета, сколько раз повторял это движение, вглядываясь в едва заметный изгиб берега и очертания неуклюжего корпуса люггера, описанного Хукером, который беспокойно дергался на якоре, не дававшем ему приблизиться к этому коварному берегу.

Ричард закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Сначала, когда Кевет подвел его к этому месту, он опасался немедленного разоблачения. Каждый отброшенный камешек или шлепанье ног по мокрому песку казались грохотом оползня или шумом стада крупного рогатого скота, как презрительно называл их Эгмонт. Но темные, суетящиеся фигуры не отвлекались от работы, сопровождаемой редкими криками наставлений или ругательств. Оба баркаса были загружены и быстро отошли от берега. Чтобы завершить передачу груза, потребуется несколько рейсов. Вероятно, первоначально они намеревались ошвартоваться друг к другу. Слишком далеко.

Эта деятельность была очень важна для них. Настолько важна, что можно было убить за нее.

Он напрягся, когда послышался шорох песка, и не заметил, как клинок уже наполовину вышел из ножен, а эфес холодит ладонь. Но это был Кевет, а Ричард не заметил его, пока тот не оказался рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Кевет посмотрел вниз, на пляж, и сказал:

— Одна из шлюпок возвращается. — Он дышал ровно и был, по-видимому, вполне спокоен. — Следующий груз будет готов к отправке немедленно. Без сомнения, это тяжелая работа!

Болито услышал скрип весел; люди выпрыгивали из лодки, чтобы на мелководье подтянуть ее к пляжу; кто-то выкрикивал приказы. Язык было не разобрать.

— Ты увидел, что они носят?

Кевет взглянул на него; он почти физически ощущал его взгляд.

— Оружие. — Он снова уставился на пляж. — Я знаю, как тяжелы эти ящики. Я и раньше видел мушкеты, уложенные подобным образом. — Он подождал, пока его слова дойдут до сознания. — Новые, во всяком случае.

Болито вглядывался в темноту; казалось, кровь стучит у него в ушах, как море за этими скалами. Неудивительно, что награда стоила риска. Стоила человеческих жизней.

И все же совсем рядом должны быть дома, возможно, фермы...

Кевет, должно быть, прочитал его мысли.

— Ну, вы-то знаете, каково у нас там, дома. Никто ничего не видит, когда Братство покидает дом.

Но Болито мог думать только о поставке оружия. Куда направляется? И для чьих рук оно предназначено?

Ходили разные слухи. Наиболее радикальные газеты открыто использовали слово «восстание» после Бостонской резни в американских колониях. А всего несколько дней назад один из лейтенантов «Горгоны» заявил, что это было темой совещания у адмирала. Даже капитан Конвей упоминал об этом.

Это казалось таким далеким, таким расплывчатым. Еще один шепот на квартердеке. Но если это правда... старый враг, находящийся неподалеку через пролив, быстро поддержит любое подобное восстание.

Кевет, стоя на коленях, снова вглядывался в берег.

— Еще одна шлюпка идет. Должно быть, там полно мушкетов. Грузовая ватерлиния люггера поднялась значительно выше над водой.

Болито взглянул на небо. Хукер видел первые звезды, а теперь их стало больше, и рваные облака, казалось, набирали скорость. Он подумал об якорном огне «Забияки», невидимым за хребтом. И об Эгмонте, стряхивающем сухие листья со своего пальто. Однажды он услышал от кого-то, что отец Эгмонта раньше был портным в одном из военно-морских портов. Это могло бы объяснить...

Он отбросил от себя лишние мысли и сказал:

— Нам пора действовать. — Он попытался заглушить внутренний голос: тебе, это тебе пора. — Начинается прилив. Мы и оглянуться не успеем, как они поднимут якорь.

Кевет откликнулся:

— Я не очень разбираюсь в таких вещах, но нам, рядовым, этого знать не положено. Бунт или свобода — мы подчиняемся приказам, и это все, что от нас требуется. По какую сторону ствола ты стоишь — вот что в конечном счете важно!

Опершись рукой о камень, Болито резко встал, чтобы не передумать. Он чувствовал, как сердце колотится о ребра.

— Надо подойти ближе.

Он думал, что Кевет будет протестовать. Сейчас, пока еще есть время. Он был достаточно откровенен, и доказал, что его ум такой же острый и ясный, как зрение впередсмотрящего с салинга. Пятеро моряков, которые могли с такой же легкостью отвернуться, как и подчиниться прямому приказу, который мог закончиться гибелью. И кто узнает? Да и кому будет дело до этого?

Кевет молча посмотрел на него, и Болито подумал, что тот не расслышал. Затем он быстро протянул руку к лицу Болито, словно собираясь ударить его. Но он лишь коснулся одной из белых петлиц на лацкане мундира Болито.

— Лучше спрячь свои мичманские нашивки. Выделяешься, как священник в борделе. — Он ловко застегнул воротник. — Пора идти.

Болито почувствовал, как тот поддержал его за локоть, когда они спускались со скал: необычно и странно трогательно. И тот ни разу не назвал его «сэр». Что придавало еще большее значение всему этому.

Возможно, поступать так было безумием, но было уже слишком поздно.

И сквозь все это он слышал слова Мартина, произнесенные непосредственно перед тем, как он спустился в шлюпку и отвалил от «Забияки» тысячу лет назад: Слава может подождать. До тех пор, когда мы будем вместе.

Он встряхнулся и присоединился к марсовому, который когда-то был браконьером, и они вместе уставились на лежавшие на песке ящики, похожие на гробы.

Даже под прикрытием скал он чувствовал усиливающийся ветер. Долгая и тяжелая работа для гребцов в шлюпках, даже с дополнительными помощниками.

Кевет протянул руку:

— Еще один ящик.

Болито увидел, как неясный силуэт спускают за борт люггера, услышал скрип блоков и талей и более громкие всплески - это люди пробирались по ледяной воде со следующей партией мушкетов. На этот раз никаких криков или проклятий. Вероятно, они устали.

Он спросил:

— Как ты думаешь, сколько человек еще осталось на борту?

— Трое или четверо. Достаточно для лебедки, а также для присмотра за якорным канатом. Если он лопнет...

Он пригнулся, услышав чей-то крик, но больше ничего не произошло. Ящик протащили дальше по пляжу, на более твердый песок. На обратном пути, когда они пойдут за следующей партией, ветер будет встречным.

Болито откинул волосы с лица. Возможно, это был последний.

Он сказал:

— Ну что, пришло время действовать.

Он вспомнил слова Эгмонта, сказанные во время высадки: Не проси их. Прикажи им!

Он попытался прикинуть расстояние от скал до стоявшего люггера. Им придется пробираться по воде вброд большее расстояние, чем он думал прежде, обманывая себя. Уже начался прилив, и было более шумно с ветром, дующим в лицо.

— Когда другая шлюпка отвалит... — Он коснулся руки Кевета. Рука не дрогнула. — Мы поднимемся на борт.

Он увидел, как еще один бледный силуэт медленно спускался по борту вниз. Хукер наверняка точно передал все это Верлингу. Что подумал первый лейтенант? Если бы он послушался Эгмонта, «Забияка» сейчас уютно устроилась бы в Сент-Питер-Порте, и ответственность за здесь происходящее нес бы кто-нибудь другой, кто пожинал бы похвалу или порицание.

Болито оглядел остальных членов своей небольшой группы. Прайс был твердым, надежным человеком, несмотря на насмешки, которые часто адресовались его начальникам. Остальных троих он знал только в лицо и по повседневной работе, а за последние несколько недель почти и не видел. Он подумал о своем брате Хью, временно возглавлявшим таможенный куттер «Мститель». Незнакомый человек. И все же Дансер проводил с ним много времени. Казалось, они прекрасно ладили.

Не проси их. Прикажи им. Даже это было похоже на Хью.

Он спросил:

— Вы со мной?

Кевет не ответил прямо, а повернулся посмотреть, как вторую шлюпку сталкивают на воду. Затем он снял с плеча тщательно завернутый мушкет и сказал:

— Нашлась, наконец, работа для Старины Тома! — И, повернувшись к мичману: — До самого конца, сэр.

Время пришло.

Болито чувствовал остальных, столпившихся вокруг него, чувствовал их дыхание и даже их сомнения.

— Мы поднимемся на борт прямо сейчас, пока шлюпки не вернулись. Этот ветер понесет нас прочь от берега. Затем мы сможем держаться подальше и ждать «Забияку».

— А что, если прилив нарушит ваши планы, сэр?

Болито повернул голову к говорящему. Перри, опытный моряк, который был с ним, когда они нашли людей с погибшего судна. Жесткий, замкнутый в себе. Но наблюдательный. Если ветер стихнет, люггер сядет на мель, как только они перережут якорный кабель.

Тут подал голос Прайс:

— Я уже видел суденышки, похожие на это, сэр. О киле на них и говорить не приходится — они пользуются шверцами, когда надо уменьшить боковой дрейф. Когда я был на «Медуэе», я видел голландцев, которые пересекали Канал.

Другой голос. Его звали Стайлс. Более молодой и агрессивный, он, по слухам, был профессиональным бойцом без правил на рынках, пока не решил поступить на службу. В спешке, как считали многие.

— Будет ли награда?

Ричарду в лицо пахнуло холодом, а мокрый песок обдал ноги жаром. В любой момент шанс на успех мог ускользнуть из рук. В лучшем случае они смогут отойти подальше от берега, дожидаясь появления «Забияки». Люггер станет достаточным предлогом для любых дальнейших действий.

Он прямо сказал:

— Это наш долг! — и почти ожидал, что матрос рассмеется.

Однако Стайлс ответил:

— В таком случае, мы сделаем это!

Пятого матроса звали Друри, он был таким же толковым марсовым, как и Кевет. Его как-то выпороли за дерзость, и Болито однажды видел старые шрамы на его спине, когда тот работал на вантах на борту «Горгоны». Любопытно, что он был одним из первых, кого Тинкер отобрал в перегонную команду. Будучи боцманматом, Тинкер, возможно, сам и назначил наказание.

Друри задумчиво произнес:

— Если начнем действовать прямо сейчас, то, может, найдем там чем-нибудь согреться.

Болито почувствовал, как кто-то толкнул его локтем. Это был Кевет.

— Видите, сэр? Золотые парни, если им доходчиво все объяснить.

Болито повернулся лицом к морю и постарался не слышать шипения брызг прибоя. Затем они хлестнули его по ногам, увлекая за собой, словно какая-то человеческая сила, и он зашагал в сторону люггера.

Они могут отступить, оставив его умирать из-за его собственной глупой решимости. И ради чего?

Это было похоже на безумный сон: ледяное море хлестало его, а люггер, казалось, сиял, несмотря на темноту, насмехаясь над ним.

Он поскользнулся, и течение утащило бы его вниз, на глубину, но чья-то рука схватила его за плечо. Пальцы были железными и заставляли его двигаться вперед. И внезапно корпус с тупыми обводами навис прямо над ним, бледный контур подветренного борта виделся именно таким, как описывал его Хукер, а грузоподъемные тали свободно раскачивались за бортом, цепляясь за набегающие гребни волн. Подобно тому, как раньше на тренировках, он карабкался по борту, цепляясь руками за жесткие, мокрые тросы талей и упираясь ногами в борт. Добравшись наверх, он почувствовал, как что-то, словно лезвие ножа, оцарапало его бедро, и чуть не вскрикнул от шока и неожиданности. Он был на палубе люггера.

— Рубите канат!

Вой ветра и плеск воды у борта, казалось, заглушали его голос. Но затем он услышал глухой удар и еще один, чьи-то проклятия, и понял, что это Прайс замахнулся абордажным топором во второй раз.

Он почувствовал, как содрогнулась палуба, и на мгновение подумал, что они сели на мель. Но корпус был устойчив, и он каким-то образом понял, что они движутся прочь от берега.

Казалось, прямо из-под палубы выросла фигура, размахивающая руками, разинутый рот как черная дыра на лице. Вопль, нереальный визг.

А затем знакомый голос, резкий, но уверенный:

— О, нет, ты не должен, приятель!

И тошнотворный звук тяжелого лезвия, врезающегося в кость.

Болито выдохнул:

— Стаксель!

Но он тут же распознал шорох мокрого брезента, начинающего наполнятся ветром.

Он, пошатываясь, направился на корму, к одинокой фигуре, державшей рукой длинный румпель. Это был Друри с абордажной саблей, заткнутой за пояс.

— Он слушается руля, сэр! — рассмеялся тот. — Почти!

Болито не заметил небольшой люк и чуть не провалился в него. Еще две фигуры, скорчившись на лестнице, кричали; возможно, они умоляли. Только тогда он осознал, что сжимает в руке кортик, а лезвие находится всего в футе от ближайшего мужчины.

Он закричал:

— Вы двое, поднимите руки! Немедленно, черт бы вас побрал!

Его слова могли затеряться в шуме ветра и хлопанье парусины, но вид обнаженного клинка был понятен на любом языке.

Прайс крикнул:

— Стаксель работает, сэр! Теперь мы займемся гротом!

Болито уставился вверх и увидел большой стаксель, покачивающийся над ним, как тень.

— Все целы?

Ему хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Это было похоже на безумие.

Кевет отозвался:

— Целее не бывает, сэр! — Послышался приглушенный всплеск, и он добавил: — Этот нас больше не побеспокоит!

Болито попытался вложить кинжал в ножны, но почувствовал, как Кевет мягко забрал его у него из рук.

— Он вам пока не понадобится, сэр. — Он ухмылялся. — Старушка в наших руках!

Болито отошел к борту и уставился на бурлящие волны внизу. Его сильно трясло, и не из-за холода. И не из-за опасности. Было трудно думать и осмысливать происходящее. Надо поставить грот и взять курс подальше от этого скалистого побережья.

С первыми лучами солнца... Но в голову ему ничего не приходило, кроме того, что «мы сделали это».

Под палубой они могут найти еще мушкеты — доказательства, которые оправдают действия «Забияки».

И наши.

Завтра... Он посмотрел на звезды. Он больше не дрожал. Завтра уже наступило.

Он услышал, как кто-то крикнул: «Опоздали, проклятые ублюдки!» — и тут же раздался выстрел из мушкета. Звуки были искажены ветром и «пением» такелажа. Послышался голос Кевета, резкий и сердитый:

— Немедленно спрячься, сукин сын, и перезаряжай оружие! Чтобы был наготове!

Послышались крики и еще один выстрел, и Болито вспомнил, что шлюпки были где-то там, затерянные в волнах, когда они шли к берегу. Еще несколько минут, и они бы возвратились, сорвав любую попытку подняться на борт люггера, и в волнах остались бы трупы, напоминающие об их безрассудстве. Он подбежал к корме и выглянул из-за румпеля. Это не было игрой воображения. Он уже мог видеть смутные очертания горного хребта на фоне неба, там, где раньше была сплошная чернота. Облака были видны, но звезды исчезли.

Кевет крикнул:

— Покажем ублюдкам! — Но он смотрел вслед тому, кто стрелял из мушкета. — Они придут за нами — им больше не куда! — Он взмахнул кулаком, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Слушайте!

Скрежет и скрип корпуса и такелажа несколько стихли, и в перерывах между порывами ветра Болито услышал медленное, размеренное «бряц, бряц, бряц» — подобное тому, как он слышал в прошлый раз, когда они покидали Плимут: бряцание пала, когда матросы выхаживали кабестан, напрягая все свои силы в борьбе с ветром и течением, чтобы поскорее сняться с якоря. Бриг собирался броситься в погоню. Те, кто был в шлюпках, даже их собственные моряки, были брошены. В братстве контрабандистов не существовало никаких правил, кроме «в первую очередь спасай свою шкуру». Ричард стукнул кулаком по планширю фальшборта, боль отрезвила его.

Жестокая правда заключалась в том, что «Забияка», возможно, все еще стоит на якоре, не желая рисковать и совершать опасные маневры из-за всего лишь гипотетической возможности встретить контрабандистов. Он вспомнил прощальные слова Верлинга: никакого героизма.

Он подошел к румпелю и оперся на него всем весом. Он телом почувствовал сильную дрожь корпуса, мощь моря и пытался угадать, как быстро они продвигаются. Не имея больше парусов и времени на то, чтобы выскочить из бухты... Он прекратил думать об «если» и «может быть». Они справились лучше, чем можно было ожидать. По крайней мере, он на это надеялся.

— Бриг снялся с якоря, сэр!

Другой голос произнес:

— Скорее перерубил канат!

В любом случае, контрабандист поднимал паруса. Если он сумеет ускользнуть от «Забияки», у его шкипера впереди будет открытое море и выбор пути отступления во многих направлениях.

И даже если под палубой еще остались какие-то свидетельства, что это будет значить? Двое съежившихся негодяев, которые молили о пощаде, несомненно, отправятся на виселицу или повиснут в цепях на окраине какого-нибудь морского порта или на обочине прибрежной дороги в качестве мрачного предупреждения другим. Но подобная торговля никогда не прекратится, пока у покупателей есть золото, которое они могут предложить. Личная жадность или поддержка восстания — причина мало что значила для тех, кто был готов пойти на риск ради прибыли.

Он услышал крик с носа: Стайлс, бывший кулачный боец, стоял, выпрямившись и высоко подняв руку.

Болито провел рукой по лицу. Это не было игрой света или воображения. Он видел силуэт молодого моряка на фоне взлетающей фонтаном воды, рассыпающейся кучами брызг, а вокруг бесконечный блеклый фон моря и неба.

Затем он услышал голос Стайлса, четкий и резкий:

— Буруны по курсу!

— Руль под ветер!

Он увидел, как один из захваченных контрабандистов бросился к Друри, чтобы помочь тому повернуть румпель.

Болито заметил, что Кевет пристально смотрит на него, словно пытаясь что-то сказать, но все, о чем он мог думать, — это о том, что он видит каждую черточку лица боцманмата и что на плече у того все еще висит мушкет «Старина Том». Как будто время остановилось, и только этот момент что-то значил.

Стайлс спустился с банкетки на носу, продолжая наблюдать за морем и бурунами. Это был не риф, а песчаная коса, и при полной воде здесь было бы мелководье. Но для неудачи и этого хватило.

А вот и бриг, его нижние паруса и фор-марсель были уже поставлены и наполнялись ветром, даже у форштевня появилась небольшая волна. Поверхность воды уже посерела, но его корпус все еще был темным пятном. Он выглядел словно сторонний наблюдатель. Безучастный.

— Слушать всем! Приготовиться к толчку!

Это мог быть не его, а чей-то чужой голос.

Удар корпуса о грунт был едва заметен, и больше всего шума исходило от хлопающего паруса. Матросы побежали ослабить снасти.

Они выскочили на мель, почти не вздрогнув. В следующую полную воду судно сойдет легко и без повреждений.

Болито прошел на корму и стал наблюдать за бригом, который слегка накренился, меняя курс. Его паруса были полны ветром, клотиковый вымпел вытянулся по ветру как копье.

Матрос по имени Перри потряс кулаком:

— Мы сделали все, что могли, черт бы их побрал!

— Но недостаточно...

Болито вздрогнул, когда кто-то схватил его за руку.

— Что?

И увидел выражение лица Кевета — человека, которого уже ничто не могло застать врасплох.

Он тихо сказал:

— Взгляните на это зрелище, сэр. Вы его надолго запомните.

Это была «Забияка», она шла круто к ветру, отбрасывая свою тень на гребни волн. Она огибала мыс так близко, что, казалось, оседлала его.

Кевет резко обернулся:

— Подождите, сэр! Что вы делаете?

Он уставился на Болито, который отбежал и стал взбираться по вантам.

— Надо дать знать!

Ричард расстегивал зюйд-вестку, пока не стали отчетливо видны белые мичманские нашивки. — Передай мне мою шляпу!

Он наклонился и взял ее, не выпуская бриг из виду. Верлинг увидит его и поймет, что здесь происходит. Что, в конце концов, этот бой не был таким уж неравным. Что его доверие было не напрасным.

Но кого он в действительности имел в виду? Надо дать знать.

— Шлюпка! Слева по корме!

Прайс отозвался:

— Спокойно, Тед! Это наши ребята!

Он взглянул на мичмана, стоящего на вантах, одной рукой придерживавшего шляпу, чтобы не сорвал ветер. Со стороны это могло бы выглядеть как приветствие. Они не разберут издалека, что его форма порвана и испачкана. Но они увидят его. И они не забудут.

Болито не обращал внимания на окружающее, наблюдая за двумя парами парусов. Они шли сходящимися курсами на фоне проносящегося за ними берега. Поверхность воды становилась яснее, на нее падал свет из едва заметной границы между морем и небом. Едва различимой. Или едва реальной.

«Забияка» являла собой прекрасное зрелище: птица, расправляющая крылья. Готовая к атаке.

Было слишком далеко, чтобы разглядеть какие-либо детали, но он мог четко видеть картину в своем воображении. Обслуга фальконетов[20], маленьких, но смертоносных на близком расстоянии, была на месте. Два погонных орудия «Забияки» были бесполезны, так как на борту к ним не было зарядов. Кто-нибудь за это ответит. Возможно, позже, когда они прочтут походный журнал Верлинга, написанный знакомым почерком Мартина.

И яркие алые пятна, словно нарисованные на холсте: Верлинг поднял два флага, чтобы не было ни ошибки, ни оправдания. «Забияка» стала военным кораблем.[21]

Он услышал, как шлюпка подошла к борту, голоса, взволнованные приветствия. Затем наступила тишина, и все повернулись, чтобы посмотреть на два корабля, почти соприкоснувшихся друг с другом, на изящный, даже хрупкий корпус «Забияки», сражающейся с противником.

Теперь в отдаленных звуках выстрелов слышались гнев и тревога, как будто кто-то небрежно постукивал пальцами по столу.

Казалось, следуя этим курсом, «Забияка» могла проткнуть своим утлегарем ванты фок-мачты брига. Но она вовремя изменила курс и привела противника на траверз.

Затем последовала короткая яркая вспышка, а через несколько секунд донесся резкий, звучный выстрел фальконета.

Моряки вокруг него внезапно притихли, каждый своими мыслями устремился туда, где были их друзья и приятели. Они чувствовали себя беспомощными, отрезанными от того единственного мира, который им был знаком до малейших подробностей.

Кевет произнес:

— Какого черта! Если только...

Два судна дрейфовали вместе, паруса были в беспорядке, и как будто на обоих никого не было у руля.

Раздался громкий вздох, переросший в рычание, вырвавшееся из глубин их душ. Они увидели маленькую алую полоску, медленно поднимающуюся на нок грота-рея брига и развевающуюся на ветру. Точно такую же, как те два флага на мачтах «Забияки».

Болито не сводил глаз с этого зрелища, и его не могли отвлечь ни бурные аплодисменты, ни крепкие хлопки по плечам.

— Наши им показали!

— Заставили прыгать этих кровожадных ублюдков!

Один из матросов, сидевший на корме шлюпки, пытался перекричать окружающих:

— Я должен взять вас на борт, сэр! Это приказ мистера Верлинга!

Болито схватил Кевета за руку и сказал:

— Остаешься за главного, пока не пришлют кого-нибудь на смену. — Он легонько встряхнул ее. — Я не забуду, что ты сделал, поверь мне.

Он направился было к шлюпке, но остановился и оглянулся на свою маленькую группу матросов. Прайс, рослый валлиец, впервые не нашел повода для шуток; Перри, Стайлс; и Друри, который все еще стоял у неподвижного румпеля, с лицом, расплывшимся в широкой улыбке.

Затем он оказался в шлюпке, теперь более быстрой и легкой, освободившейся от тех моряков, которых прислал Верлинг для пополнения команды захваченного люггера. Поднимаясь и опускаясь на набегающих волнах, она, казалось ему, никак не приближалась к высокой пирамиде парусов. Только раз он обернулся, чтобы взглянуть на сидевший на мели люггер и небольшую группу людей на его корме.

— Баковый, приготовиться!

Он почти не помнил, как пришвартовались: только руки, протянувшиеся к нему, чтобы помочь подняться на борт — лица знакомые, но все они казались чужими.

Он все еще чувствовал, как руки моряков с люггера хлопают его по плечам, видел их улыбки, горделивое удовлетворение Кевета. Они чувствовали себя победителями.

Он огляделся по сторонам и посмотрел на корму другого судна. Штурвал был разбит вдребезги, фальшборт изрешечен единственным выстрелом картечью, выпущенного фальконетом «Забияки». Там была кровь, и он слышал, как кто-то стонал в агонии, а другой тихо всхлипывал.

Он увидел Эгмонта, стоявшего спиной к нему, с обнаженным мечом на плече, совершенно неподвижного, словно на параде.

— Сюда, сэр! — Какой-то моряк тронул его за руку.

Он видел, как некоторые из них задерживались, чтобы взглянуть на него, и заметил молодого Сьюэлла, на одной ноге которого все еще оставалась грубая повязка. Он вглядывался в Ричарда, подняв руку в знак приветствия, и лицо его было каким-то другим. Постаревшим...

Верлинг стоял рядом с нактоузом, без шляпы и сабли.

— Вы чертовски хорошо справились, — сказал он.

Но Болито не мог ни говорить, ни пошевелиться. Как будто все вокруг замерло — как в тот момент, когда над палубой брига появился алый флаг.

Он увидел, что у Верлинга на запястье повязка со следами крови. Рядом с ним на палубе были видны следы вражеских выстрелов; деревянные осколки, разбросанные тут и там, походили на птичьи перья.

Верлинг сказал:

— Если бы существовал хоть какой-то способ... — Он замолчал и резко указал на люк. — Он в каюте. Мы сделали все...

Болито не слышал остального.

Он спустился по трапу вниз и вошел в каюту. Дансер полулежал на на длинной банкетке, его голова и плечи покоились на подушках. Он наблюдал за входом в каюту, прислушиваясь к окружающему шуму. Мартин попытался протянуть руку, но она безвольно упала.

В каюте горела одна лампа, рядом с тем самым световым люком, под которым Верлинг стоял во время того последнего разговора. Пламя колебалось, когда корпус судна сталкивался с бортом захваченного судна, и, придавая блеск светлым волосам Танцора, подчеркивало бледность его кожи и выдавало затрудненное дыхание юноши. На его рубашке выделялось небольшое красное пятно.

Болито, глядя ему в глаза, взял его руку и держал ее в своих ладонях, пытаясь утихомирить боль или взять ее на себя. Как и во все те былые времена.

— Я прибыл сразу, как только смог, Мартин. Я не знал... — Он почувствовал, как рука в его руке шевельнулась, пытаясь вернуть рукопожатие.

Дансер сказал:

— Теперь ты здесь, Дик. Только это и имеет значение.

Болито склонился над ним, заслоняя лицо и глаза от света. Он едва мог расслышать слова.

Рука снова шевельнулась. Затем только одно слово:

— Вместе...

Кто-то заговорил. Болито не знал, что в каюте находился кто-то еще. Это был Тинкер.

— Лучше оставьте его, сэр. Боюсь, он ушел.

Болито нежно коснулся лица своего друга, чтобы вытереть слезы. Кожа была совершенно неподвижной. И он понял, что это его собственные слезы.

Где-то, в другом мире, он услышал трель боцманской дудки, в ответ на которую послышался топот бегущих ног.

Тинкер стоял у двери, загораживая ее. За годы, проведенные на море, он повидал и переделал почти все. На кораблях, таких же разных, как и океаны, на которых они служили, и с капитанами, столь же разными. Ты привыкаешь ко многому. Или ты идешь ко дну.

Он слышал, что на палубе началась новая суета. Сейчас он был нужен как никогда. Пленных надо занять работой, оба судна должны были снова отправиться в путь. Возможно, на бриге смастерят временное рулевое устройство, поскольку его штурвал был разбит вдребезги выстрелом «Забияки». Первый лейтенант, без сомнения, уже звал его.

Но больше всего он был нужен здесь и сейчас.

— Послушай, сынок. Скоро, может быть, очень скоро, ты вступишь в новую жизнь. Тебя уважают, и я видел, как ты это завоевал, но это только начало. У тебя появятся еще друзья, и некоторых из них ты потеряешь. Так уж заведено. Такова участь моряка.

Дудка замолчала, шаги на палубе замерли. Твердая, кожистая рука на мгновение коснулась разорванного рукава мундира Ричарда.

— Просто подумай о следующей вахте, о следующем горизонте, понимаешь?

Болито подошел к двери и обернулся. Он, должно быть, спит. Ожидая следующей вахты.

Он чувствовал, как шевелятся его губы, и слышал, как он говорит, и слова были сухими и сдержанными, а голос незнакомым.

— Я готов. Как и ты. — Он отвернулся. — Никогда не знаешь...

Впереди лежал путь. Совместный.

Эпилог

КАПИТАН БИВС КОНВЕЙ отвернулся от кормовых окон своего салона и крикнул:

— Немедленно направьте его ко мне!

Он наблюдал за прибытием в гавань тридцатидвухпушечного фрегата «Кондор», который стал на якорь без суеты и задержек. Именно этого он и ожидал от такого капитана, как Мод. Всегда занятый, всегда востребованный. Он склонил голову набок, прислушиваясь к рутинным шумам на своем корабле, и почти вздохнул с облегчением. Ремонтные работы были закончены, и пока их светлости не настаивали на проведении еще одного. Теперь постоянные приходы и уходы рабочих и специалистов верфи, а также шум, запахи и личный дискомфорт создавались на каком-то другом судне, а корабль Его Британского Величества «Горгона» мог при необходимости показать кое-что даже элегантному фрегату. Свежетированный стоячий такелаж и блестящая краска корпуса ярко сияли, несмотря на настолько холодное и туманное утро, что даже обычно беспокойные чайки оставались дрейфовать на воде, словно брошенные венки.

Дверь-ширма приоткрылась на несколько дюймов, и лейтенант сказал:

— Здесь мистер Болито, сэр. Он приносит извинения за состояние своего мундира.

В отличие от Верлинга, он произнес это без улыбки. Казалось странным видеть на его месте другого офицера. Верлинг, наверное, переживал из-за задержки. Он наверняка узнал все последние новости из колоний в порту Сент-Питер, куда зашел «Кондор» с депешами от адмирала.

Было бы хорошо, если бы он снова стал первым лейтенантом. Хотя, возможно, он отнесется к этому совсем по-другому после своего короткого, но захватывающего флирта со шхуной «Забияка».

Конвей взглянул на письма, лежащие открытыми на его столе; они были доставлены с «Кондора» через несколько минут после того, как его якорь опустился на дно.

Одно письмо было от сына его старого друга, мичмана Эндрю Сьюэлла. Он все еще был с Верлингом и перегонной командой на Гернси, но короткая, простая записка согрела его сильнее, чем он мог себе представить или на что надеялся.

Дверь открылась, и в каюту вошел Ричард Болито. Был всего лишь февраль, но многое произошло со времени их последней встречи, экзаменационной комиссии на флагманском корабле, который все еще оставался точно в том же месте, что и в тот день, когда нескольким «юным джентльменам» пришлось предстать перед своими мучителями. Им всем приходилось пройти через это, и они потом смеялись над своими страхами. По крайней мере, те, кому повезло.

Конвей шагнул ему навстречу и пожал руку:

— Так приятно видеть вас снова, мой мальчик! Я хочу услышать все о поимке контрабандистов и о контрабанде, которую ты помог захватить. Могу сказать, что это будет иметь определенный вес в глазах их светлостей и выше!

Он подвел мичмана к столу, на который вестовой уже поставил вино и лучшие бокалы.

— Это я договорился, чтобы тебя взяли на «Кондор». Надеюсь, плавание было приятным, пусть и скучным? — Он не стал дожидаться ответа, что случалось с ним крайне редко. — Я знаю, что у тебя тут будет много дел, и не стану тебя задерживать без необходимости. Мой клерк позаботится обо всем остальном.

Болито откинулся на спинку стула. Тот же корабль, то же окружение — даже погода, холодная и пасмурная, не изменилась. Дома Плимута, похожие на ряды стоящих на якоре кораблей, так же были наполовину окутаны туманом..

Но с тех пор, как это началось, прошло всего несколько дней. А казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как они поднялись на борт «Забияки».

Он взглянул на бриджи, которые ему кто-то одолжил, и на самодельные заплаты на куртке. Напоминание, такое же, как порезы и синяки на его теле.

Капитан сам разлил вино и улыбнулся, глядя на него сверху вниз.

— Я очень горжусь тобой, Ричард. Ты один из моих мичманов. — Он поднял бокал. — Нет необходимости тебя задерживать, когда этого можно избежать. Я перекинулся парой слов с флаг-капитаном. — Он снова наполнял свой бокал, хотя Болито не помнил, чтобы он пробовал вино. — И мне захотелось сделать это самому. — Он выдвинул ящик стола и достал незапечатанный конверт. — Ты можешь покинуть корабль и завершить свои приготовления.

Он наблюдал, как тот берет конверт, «клочок пергамента», как они все шутили. Впоследствии.

— Твое производство в лейтенанты, Ричард. Никто не заслужил его больше тебя!

Болито увидел, что его бокал снова наполняется. Но он по-прежнему не чувствовал вкуса.

Это было здесь и сейчас. Невозможный, немыслимый момент! Он видел, как некоторые мичмана фрегата поглядывали на него во время их недолгого пребывания вместе. Все они были такими молодыми, как Сьюэлл... хотя Сьюэлл, кажется, неожиданно повзрослел.

И вот его первое назначение. Настоящим я направляю вас и приказываю, по получению этих приказов... Остальное виделось нечетко. Сосредоточился… это был фрегат «Дестини».

Конвей сказал:

— Больше не буду тебя задерживать. — Он посмотрел на стол. — Юный Эндрю Сьюэлл рассказал мне, что ты для него сделал. Это помогло ему больше, чем можешь себе представить. Его отец был бы тебе признателен, если бы он сам был здесь и мог поблагодарить тебя.

Болито встал; в приемной салона послышались голоса. Он был благодарен за то, что их прервали; капитан, возможно, тоже.

Ричард сказал:

— Мартин Дансер оказал ему большую помощь, сэр. Они хорошо ладили друг с другом.

Конвей проводил его до двери и порывисто обнял Болито за плечи. Впоследствии вестовой обмолвился, что никогда не видел, чтобы Конвей делал что-либо подобное, и такое никогда не повторялось.

Конвей сказал:

— В таком случае, я благодарен вам обоим. — Он снова взглянул на кормовые окна. — Да пребудет с тобой Бог, когда ты встанешь под флаг «Дестини»[22]… — и добавил, — как королевский офицер.

Снаружи, на широком квартердеке, в воздухе еще висела мгла, но поверхность воды уже поблескивала, как будто сквозь нее вот-вот должно было пробиться солнце.

Он поедет в Фалмут и расскажет обо всем матери и сестре. Визит будет кратким, и он будет только рад этому.

Он обвел взглядом знакомые палубы и группы моряков и морпехов.

Это уходило в прошлое. Впереди открывался новый горизонт.