Министр и смерть

А я подумал про себя, что скорее всего у него и не было такой возможности.

— Мы прошли тропинкой до шоссе, а потом по шоссе до самого дома фру Юлленстедт и нигде никого по дороге не встретили. Помню, когда мы вошли через калитку в ее сад, у меня промелькнула мысль, как странно, что над дверью не горит лампочка. Беата всегда включала ее, когда ждала гостей.

Тут Кристер схватил меня за руку, и так крепко, что мне стало больно. «Тише! — прошептал он, и я остановилась. — Там кто-то есть! На пороге! Нет, его уже там нет... Кто-то проскользнул вдоль стены! Ты видела?» Я прислушивалась и глядела во все глаза, но видела только шевелящиеся ветви деревьев. Потом вдруг я тоже увидела. Кто-то словно бы скользнул от двери — всего только тень, но более черная, чем другие шевелящиеся. И Кристер едва не кричал, словно до этого не верил собственным глазам: «Бог мой! Ты видела? Там на самом деле кто-то был!»

Мы еще постояли там. Теперь меня охватил настоящий испуг. По шоссе сюда мы шли в сумерках, но здесь, среди деревьев, стояла почти полная тьма. И дом стоял так одиноко и... как-то угрожающе, виднелась только узкая щелочка света в окне поверх шторы.

«Это — не фру Юлленстедт, — прошептала я, пытаясь хоть что-то сообразить, — она не ходит так быстро. Да и что ей могло здесь понадобиться, в темноте?»

«Наверное, нам лучше зайти в дом вместе и посмотреть, не случилось ли там чего», — сказал Кристер.

Он и в самом деле казался очень обеспокоенным.

Наружная входная дверь была закрыта, но не заперта. Свет в маленькой прихожей не горел. Дверь в гостиную стояла открытой... Я никогда не забуду, как она глядела на нас. У нее был такой разозленный вид, словно мы против ее воли вломились к ней в дом. Хотя, можно сказать, мы действительно проникли к ней в дом без разрешения. Горела только одна лампа, стоявшая возле; свет от лампы падал на лицо, и посередине во лбу... Да, конечно, я закричала, а Кристер подошел к ней. Но уже ничего нельзя было сделать. Даже врачу. Он опустился рядом на стул с побледневшим, белым как мел лицом, и я подумала, вдруг и он упадет в обморок! Но он, слава богу, справился с собой и сказал, что нужно позвать полицию. А я сказала ему, что мы, наверное, видели убийцу, когда стояли перед домом, и Кристер вышел с карманным фонариком в сад, но, конечно, никого там не нашел. Потом он проводил меня до самого дома, я боялась идти одна. Все это было очень страшно: дырка во лбу и то ярко-красное, липкое, что стекало по ее лицу... Но мой малиновый сок вы должны попробовать обязательно!

Ярко-красная, липкая, вытекавшая из графина жидкость вызвала у меня только судорогу отвращения. Я, наверное, непроизвольно вскрикнул, увидев ее, и Ева тут же участливо спросила, не укусило ли меня какое-нибудь зловредное насекомое? Я решил не объяснять ей, что мне нехорошо, что сок вреден для моего желудка. Вместо этого, я как бы нечаянно опрокинул стакан, совершив тем самым недальновидную глупость, поскольку в графине еще оставалось сколько угодно сока. Мне налили новый стакан и предложили водянистую, бесформенную булочку. Министр, обожающий сладкое, как все дети, просто сиял: до полного счастья ему не хватало только хоботка для высасывания нектара, как у насекомого.

— Да вы, господа, не считаете ли, что сок слишком приторный?

Министр учуял, куда дует ветер, и с чрезмерным пылом заявил, что не считает ничего подобного.

— Обычно я угощаю своих гостей сидром. Но как раз в прошлом сентябре, когда я собралась снимать яблоки, буря поломала мою лучшую яблоню. Взгляните сами! — И Ева указала рукой на узловатую, обезглавленную великаншу, стоявшую прямо перед фасадом дачи. — Я оберегаю на яблонях даже самые маленькие веточки и, снимая яблоки, всегда пользуюсь моей ужасно шаткой и опасной садовой лестницей: прошлым летом я и в самом деле рухнула с нее, правда, в тот раз я красила дом — сами понимаете, при моих невеликих заработках и отсутствии счета в банке все приходится делать самой — просто чудо, что я не сломала тогда шею! Хотя нет, тут есть и моя собственная небольшая заслуга: я занимаюсь гимнастикой и довольно сносно владею своим телом. Конечно, для моих лет.

Она сделала паузу и тряхнула головой со смехом, который следовало бы назвать фривольно-вызывающим. Смех ее, однако, оставил меня безразличным: нахохлившись, я сидел над своим стаканом алого сока и безучастно наблюдал, как Министр энергично протестовал, опровергая ее последние слова, и хорошо поставленным голосом, хотя и довольно бессвязно, стал вдруг припоминать другие случаи, свидетельствовавшие в пользу уникальной гибкости хозяйки дома.

Понемногу, однако, как вода в пору отлива, воспоминания убывали. Министр допил стакан до дна и поднялся.

— Кстати, о тени в саду Беаты. Вы распознали, кто это был? И на кого тень похожа больше — на мужчину или на женщину? Высокого роста или низкого?

На загорелом лбу нашей собеседницы появились морщинки озабоченности.

— Нет, я не помню. Там было темно, и я не очень хорошо видела. Не видела ничего определенного. Это была... просто тень.

На этот раз в ее круглых голубых глазах промелькнула новая искра.

Внезапное предчувствие опасности?

— Ты думаешь, она способна на это? — спросил Министр, когда мы снова оказались на тропинке.

— Способна на что?

— Естественно, на убийство Беаты!

Все мои усилия представить себе Еву Идберг в роли хладнокровного убийцы окончились безрезультатно, о чем я и объявил ему.

Но Министр не сдавался и продолжал:

— Она вполне могла убить Беату примерно в восемь — согласно показаниям судебного врача, Беата умерла в промежутке от без четверти восемь до без четверти девять, — а потом успела бы добежать до дома, чтобы спокойно ожидать там Кристера Хаммарстрема.

— А темная фигура, выскользнувшая из дома? Кому принадлежит она, если не убийце?

— Боже мой, да кому угодно, кто проходил мимо, а теперь боится сказать об этом. Может быть, Барбру. А может, какому-нибудь мальчишке, воровавшему в саду яблоки.

— Кроме того, умеет ли Ева Идберг обращаться с ружьем?

— Умеет. Мы все участвуем в соревновании по стрельбе, которое каждый год устраивает Хюго Маттсон. Естественно, все, кроме Маргареты.

— Логично. Во всем, кроме одной детали. Конечно, самой пустяковой, ничтожной детали. Зачем понадобилось Еве убивать Беату?

Министр нахмурился.

— Да, деталь, конечно, немаловажная. Если они действительно, как она сказала, почти не знакомы друг с другом. История с письмом, во всяком случае, странная. — Министр задумался. — Как могла старая и, можно сказать, нелюдимая Беата пригласить к себе почти незнакомого ей человека, к тому же пригласить так поздно — в девять вечера! Без всяких видимых причин. Нет, наличие письма указывает, что между ними существовали какие-то отношения. Письмо, возможно, содержало в себе угрозу или своего рода предупреждение. Может, поэтому она решила разделаться с его отправителем?

— Учти, ружье у министра юстиции украли до того, как Ева получила письмо.

— Может быть, она знала, что такое письмо может прийти, и заблаговременно раздобыла оружие?

— Зачем тогда она показала письмо профессору? Если оно так опасно для нее, что заставило ее убить Беату всего через несколько часов после его получения?

— Чепуха, убийство могло произойти спонтанно и непредумышленно. Решение могло созреть в тот же день.

— Но что связывало «старую и нелюдимую», по твоим словам, Беату и молодую жизнерадостную Еву Идберг? И какая опасность могла скрываться в письме, написанном в таком вежливом и, пожалуй, даже дружелюбном тоне? Опасность такая острая, что получательница письма в тот же день срывается с места и делает дырку в голове у отправительницы?

— Об этом можно только гадать.

— Это не ответ. Попробуй, отгадай!

— Можно, например, предположить, что... что...

— Что Беата продавала Еве наркотики и пригрозила прекратить снабжение ими, если не получит более высокую плату?

— Ну конечно, не так...

— Боюсь, что в твоей теории относительно Евы Идберг слишком много крупных проколов. Она слаба и не выдерживает никакой критики.

Разгорячившись, я увлекся. Ветка, хлестнувшая по моей щеке, вернула меня к реальности.

Так, защищая Еву Идберг — естественно, по причинам сугубо принципиальным, — я шел, не обращая особого внимания, куда ведет нас тропинка. Но вот тропинка сузилась до дыры в решетчатой изгороди, а за ней приняла вид ухоженной садовой дорожки с ровно подстриженными краями. Оторвав от дорожки взгляд, я посмотрел чуть выше и обнаружил, что мы с Министром приближаемся к дому профессора Хаммарстрема. Прямо перед нами сияло свежей зеленой краской стройное и солидное здание бесспорно впечатляющих размеров, хотя еще более сильное впечатление производил разбитый вокруг здания сад, или, вернее, парк. Газоны и фасонно-подстриженные кусты на нем, правильно чередуясь, подчинялись приятному и ненавязчивому ритму: повсюду на точно выверенных расстояниях друг от друга располагались клумбы и грядки. Мы пришли на виллу в самую пышную пору цветения роз, и везде, куда бы мы ни бросали взгляд, он встречался с радужным сиянием лепестков и пламенеющими красками раскрытых и трескающихся бутонов. Но и это. было не все. От здания вниз к заливу сбегал фантастической красоты сад камней, любовно разбитый на бугристом неровном склоне.

На берегу в кресле сидел хозяин этого вертограда. Увидев нас, он с видимым усилием поднялся и двинулся навстречу. Садоводческие деяния такого, как у него, размаха, конечно, не проходят бесследно.

— Пожалуй, я впервые не застаю тебя на четвереньках! — развязно приветствовал хозяина Министр.

Четырехугольное массивное лицо профессора осветила слабая улыбка. Но глаза его были усталыми и серьезными, а кожа — натянутой на лице и бледной под загаром, как у не спавшего всю ночь человека. Несмотря на куртку и защищавшую от ветра стенку беседки, профессор ежился от холода.

— Да, работа сегодня не идет, — сказал он. Мышца в уголке его глаза подрагивала и ритмично дергалась.

— Не могу сказать, чтобы я ощущал боль потери, но все это очень грустно, — добавил он. — Я ведь привык к ней и видел ее каждое лето в эти последние годы, когда постоянно живу здесь в сезон. Но, будьте добры, присаживайтесь!

Я опустился на стул, сделанный, очевидно, из остатков корней, большая часть которых пошла на изготовление скамейки в раду Евы Идберг. Кристер Хаммарстрем и Министр со скорбными улыбками пустились в воспоминания и легко сошлись на том, что в дни своего здравия Беата Юлленстедт отличалась завидной силой воли.

— Но вчера она выглядела неважно. На кофе у Сигне, — поторопился добавить Министр, словно опасаясь, что слова его будут понять превратно.

В сказанном заключался вопрос, и врач понял его.

— А она и была плоха, очень плоха, — он немного поколебался. — Я, естественно, никому об этом не говорил — она была против — но сейчас, полагаю, нет больше никаких причин скрывать, что фру Юлленстедт страдала от рака желудка, от запущенного рака желудка в неоперируемой стадии. В любом случае, это было бы ее последнее лето на Линдо — как, впрочем, и на земле. И, конечно, она это понимала и страшилась неминуемых и бессмысленных страданий, которые ей предстояло пережить.

Я заметил, что подрагивание века у него прекратилось. Наверное, ему стало легче, когда он выговорился, теперь он выглядел менее напряженным, чем в момент нашего появления.

— Она была вашей пациенткой?

— Нет, в общем-то, нет. Но прошлой весной врач, который лечит ее в городе, попросил меня присматривать за ней, пока она на Линдо. Ему, конечно, не нравилось, что она проводит здесь лето, но старуха отличалась редким упрямством и была верна старым привычкам.

— И вчера вечером вы навестили ее, чтобы посмотреть, как она себя чувствует? — невинным тоном спросил Министр.

— Ну нет, конечно же, нет! — пылко возмутился Кристер Хаммарстрем. — Я посещал ее только в тех случаях, когда она сама об этом просила. Она не любила, чтобы с ней нянчились. Последний раз я был у нее две недели назад, на следующий день после ее 83-летия. Вчера вечером к ней меня затащила Ева Идберг. Фру Юлленстедт просила ее прийти, но по какой-то причине Ева не хотела навещать ее одна. Поэтому она попросила меня — я, наверное, первым попался ей на глаза — сопровождать ее. Я не хотел, но под конец, чтобы отвязаться, согласился. Хотя после ужина собирался наплевать на все и никуда не идти. У меня нет никакого желания носиться по округе в качестве гувернера придурковатых особ. Ровно в половине девятого — я должен был зайти за ней точно в это время — я, конечно, все-таки отправился к ней. Одна бы она не пошла, а я не мог допустить, чтобы фру Юлленстедт, больная и несчастная, сидела до полуночи и понапрасну ждала ее.

— Ты не заметил по дороге ничего подозрительного. Ни крика, ни выстрела, ни зашумевшего мотора? — Министр для наглядности продемонстрировал все эти звуки.

— Нет, не заметил ничего, но, когда мы вошли через калитку, в саду определенно кто-то был. Кто-то побежал от двери вдоль стены и пропал за углом.

— Ты видел, кто это был?

— Нет.

Ответ прозвучал быстро и уверенно.

— Было темно: деревья там стоят тесно. Тень отделилась от остальных теней. Если бы он стоял тихо и не шевелился, я бы его не заметил.

— «Он»? Ты все-таки видел, что это — мужчина?

Профессор неотрывно глядел на Министра: несколько мгновений он молчал, он как будто был сбит с толку.

— Разве я это сказал?.. Я просто предположил, часто ведь говоришь автоматически, не имея в виду чего-то определенного. Нет, рассмотреть, кто это был — мужчина или женщина, было невозможно, я видел только фигуру, тень.

— А потом вы вошли в дом? Вместе?

— Да. Я подумал, что лучше нам войти вместе, может, в доме побывал вор? Входная дверь оказалась незапертой... Остальное ты знаешь.

— В котором часу точно вы обнаружили ее, и долго ли она, как вы считаете, была мертва?

Министр с удивлением и одобрением взглянул на меня. Могу сказать в свое оправдание, что задавать вопросы — неотъемлемая часть моих служебных обязанностей.

— Она была мертва к этому времени минут пять-десять. Часы показывали одиннадцать минут десятого. Я хорошо это помню, потому что запись точного времени наступления смерти и обнаружения мертвого тела входит в кодекс действий врача, когда он оказывается в подобной ситуации.

Кристер Хаммарстрем едва ли не стыдился точности своего свидетельства.

Мы еще немного поговорили о Беате и постигшей ее судьбе, после чего разговор перешел на людей ныне здравствующих, на хрупкость их существования на земле, а с этого на переменчивость погоды и направления ветров в эту пору года. Мы поднялись, чтобы откланяться.

Но Кристер Хаммарстрем не отпустил нас.

Он пошел с нами вдоль берега и стал рассказывать о своем саде, уделяя больше внимания своим будущим планам, чем тому, что уже совершил. В момент, когда он говорил нам, что зарезервировал для работ в саду каждый свой свободный день на много лет вперед, в голосе его зазвучала одержимость идеей, настоящая страсть.

Хотя тут же его порыв угас, и перед нами снова был усталый и потерянный человек, убежденный в том, что ему никогда не осуществить свои блестящие планы.

Он вызвался проводить нас обратно до своего дома, но Министр остановил его.

— Посиди здесь, дай спине отдохнуть! Мы найдем дорогу, — заботливо заверил он, и мы одни по ухоженной садовой дорожке между двумя рядами густой обрезанной сирени направились к дому. Однако, едва мы миновали его, как Министр в три больших прыжка оказался у входной двери.

— Пошли, дверь открыта! — прошептал он мне.

— Уж не собираешься ли ты?..

— Нужно осмотреться. К чему разговоры и допросы, пора браться за настоящее дело. Если боишься пойти со мной, разбери мусор вон из того бака! — и он показал на пузатую железную бочку. Из щели между ее крышкой и корпусом, как из беззубого, не держащего слюну рта сочилась какая-то жидкость. Вокруг жужжали и носились мухи... Я содрогнулся, ощутил во рту вкус малинового сока и шагнул вслед за Министром, успев подумать, что, если бы имел подобных Министру соседей, то никогда бы не оставлял дверей дома незапертыми.

Он крался по комнатам, заглядывал во все углы, беззастенчиво открывал шкафы и ящики и даже порылся кочергой в золе камина. Свои действия он комментировал:

— Результата можно добиться только действуя - действуя быстро и решительно! Сколько же здесь пивных бутылок! То, что я сейчас делаю, называется криминально-техническим дознанием. Пойдем, я покажу тебе зал трофеев!

Несмотря на мои протесты, он повел меня вверх по лестнице.

Мы вошли в большой зал. Вдоль стен рядами стояли стеклянные ящики, заполненные кубками и медалями, а между стеллажами висели чучела звериных морд и всевозможного вида ветвистые рога. Я тут же вспомнил: в молодые годы профессор Хаммарстрем считался одним из лучших в стране мастеров стрельбы из охотничьего ружья. Впрочем, он и теперь еще сохранял очень хорошую спортивную форму.

— Твердая рука и зоркий глаз, - пробормотал Министр и похлопал по носу чучело, когда-то бывшее оленем.

После этого он исчез в стене.

Я схватился рукой за стеллаж, чувствуя, что тоже созрел для набивки и готов пополнить собой выставленную в зале коллекцию.

— Иди сюда! Ты только посмотри! — Министр высунул голову справа из хорошо замаскированной панелью двери.

Я приблизился и в нерешительности остановился у того, что, очевидно, было входом в спальню профессора. В спальне царил полумрак, фронтонное окно было занавешено темно-зеленой скатывающейся шторой.

У другого окна, выходящего на залив, стоял Министр. Согнувшись на бюро, он изымал из него пачку писем.

— Наш герой — большой педант! Он хранит всю свою переписку. Вот еще одно письмо, датированное аж 1959 годом. Чтобы разобраться в этом во всем, нужно время. Загляни пока в платяной шкаф! Черт! Как здесь темно! Будь добр, подними штору!

Пока я, оцепенев от подобной наглости, стоял и рассматривал эту живую картину, являющуюся, по моему мнению, самой доходчивой иллюстрацией к крылатым словам, гласящим, что любая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно, внизу хлопнула входная дверь.

Еще через мгновение мы услышали звук тяжелых шагов профессора, поднимавшегося по лестнице.

— Черт побери! — Министр у бюро засуетился. — Как не вовремя! Быстро под кровать! Быстрее, быстрее!

Я до сих пор не могу понять, как я все-таки на это пошел? Наверное, виной тому малиновый сок. Должно быть, это он полностью подавил все механизмы сопротивляемости моего организма — и физические и психические. Помню, ноги у меня подкосились, я опустился на пол и безвольно дал увлечь себя под кровать, где Министр уже облюбовал для себя место у стены.

Свисавшее до пола покрывало еще покачивалось, когда в комнату вошел профессор Хаммарстрем. Ругаясь и кряхтя, он снял туфли — «а спина-то, видно, побаливает», не испытывая никакого сочувствия к нему, подумал я — после чего начал ходить по комнате, как мне показалось сначала, бесцельно. Однако, скоро я понял, что он что-то разыскивает — по всей видимости, свои шлепанцы. Вот он вернулся к кровати, сунул под нее ногу и пошарил голой ступней по остававшемуся там свободному пространству. Наткнувшись на мою руку, он сначала нерешительно пнул ее, а потом отдернул, словно наступил на горячие угли. Все так же кряхтя, он опустился на колени и откинул край покрывала. Я никогда не забуду выражение его лица, вплотную приблизившегося к моему: на нем были нарисованы изумление, страх и ярость, смешанные в самой невообразимой, ужасной пропорции. И, каким бы глупым и нестерпимым ни было мое собственное положение, я профессора понял. Человек, разыскивающий под кроватью свои шлепанцы и вместо них находящий престарелого адъюнкта, за которым смутно виднеется министр внутренних дел, несомненно, имеет право на самовыражение в самом широком диапазоне. Конечно, настоящий хирург должен быть готов ко всему, однако вряд ли можно требовать от него хладнокровия в ситуации, когда он, немало потрудившись над черепушкой больного и вскрыв ее, находит внутри вместо неизвестно куда улетучившегося мозга две старые, не годные к работе селезенки.

Я молча выполз наружу. Я просто-напросто посчитал, что говорить в подобном положении какие-то слова бессмысленно. Министр, однако, обычно за словом в карман не лазящий, спокойно отряхнулся и сказал:

— Ты никогда не подметаешь под кроватью? Что мы там делали? Видишь ли, адъюнкту Перссону захотелось полюбоваться на залив из окна твой спальни, а потом его свело судорогой, и я положил его на жесткое — на пол. И, чтобы никто ему не мешал, затолкал под кровать. А потом и сам залез под нее, чтобы составить ему компанию. Как-никак он — мой гость.

— Не горячись! Конечно, он нам поверил!

Я еле тащился по Тайной тропе, тяжело опираясь на мою трость. Оптимизма Министра я не разделял. Естественно, у человека, регулярно два дня в неделю обманывающего парламент своей страны и тем не менее каждый раз побеждающего при голосовании, чувство реальности притупляется: он теряет способность правильно оценивать реакцию людей на те или иные свои действия. Профессор Хаммарстрем, конечно, не поверил нам. При поспешном отступлении через сад, оборачиваясь, я видел мелькавшее рядом со шторой в окне его перекошенное лицо: на нем было нарисовано все, что угодно, но никак не доверие.

Я был зол и подбирал подходящие слова — убийственные, глубоко разящие, ранящие слова, которые бы мучили и жгли моего зятя стыдом всю оставшуюся жизнь.

— Ничего удивительного, человек, занятый каждый день преобразованием нормального общества в социалистическое, такой человек, конечно, считает своим естественным правом врываться в чужие дома, совать свой нос в чужую переписку, кататься по чужим кроватям и... и...

Тут голос изменил мне.

— Не по кроватям! Мы лежали под! Что касается социализма, то не надо понимать его слишком буквально. Знаешь, что сказал на днях премьер-министр? Параграф о построении социализма мы оставили в программе только для молодых, штурмующих небеса радикалов и наших заслуженных ветеранов. С социализмом дело обстоит точно так же, как с товаром, на этикетке которого написано: «Со скидкой — для детей и престарелых». Как ты думаешь, может, убийца — Кристер Хаммарстрем?

Я ничего ему не ответил.

— Ладно, не сердись! Сваливать все на тебя и в самом деле было нечестно. Да и несправедливо тоже. У тебя никогда не было судорог? Не знаю, откуда это я взял? Просто меня осенило, как это бывает в риксдаге. Извини!

Я не принял протянутую мне руку.

— Обещаю в дальнейшем вести себя лучше! Я не буду больше без ордера входить в чужие дома. Конечно, за исключением тех случаев, когда это станет абсолютно необходимо!

Он остановился.

— Понимаю, тебе это неприятно, мучительно. Как называется то общество, о котором ты всегда говоришь? То самое, что не сводит концы с концами? Кажется, Историческое? Положим, что я, так сказать, в качестве примирительной жертвы выделю им деньжат? Сотни тысяч хватит? Конечно, от «спонсора, пожелавшего остаться неизвестным», чтобы их не компрометировать?

Я взглянул на него. Раскаяние, по-видимому, было чистосердечным.

— Ты не должен... Впрочем, никому от этого хуже не будет. Только не больше чем пятьдесят тысяч крон. Ни одним эре больше! Перекармливать общества так же опасно, как и людей.

— Я считаю, он вел себя, как типичный убийца, — с энтузиазмом и знанием дела заявил Министр. — Перед убийством он нервничал и помалкивал. Я наблюдал за ним у Магнуса и Сигне. А сегодня, когда дело сделано, он стал не в меру словоохотлив. Он, должно быть, застрелил Беату в половине девятого, а потом через десять минут появился у Евы Идберг, ему даже не пришлось бежать. Ты же помнишь, они договорились встретиться незадолго до половины девятого. А он-то пришел к ней без двадцати девять! О том, что Беата умерла через несколько минут после половины девятого, мы знаем только с его собственных слов. Судебный же врач дал более широкие временные рамки: по его мнению, она умерла в промежутке от без четверти восемь до без четверти девять. Конечно, нужно учесть, что он осматривал труп на час позже, чем Кристер. Если убийство совершил Кристер, то у него есть все причины отнести его на как можно более позднее время. Тогда у него есть алиби, которое готова подтвердить Ева. Тень в саду, по-видимому, вещь реальная, потому что тут показания их обоих совпадают, но тень могла оказаться человеком, попавшим туда случайно. Или, может быть, Беата пригласила к себе не одну только Еву?

— Что он от убийства выгадывает?

— Может, он — ее наследник? Старые больные дамы иногда оставляют деньги своим врачам.

— В таком случае, зачем ему убивать человека, все равно обреченного на смерть? Он ведь знал об этом.

— Или, может, роковую роль здесь сыграло письмо Беаты Еве Идберг. Кроме них двоих, Кристер, наверное, единственное лицо, о письме знавшее. Может, Беата пронюхала о Кристере что-нибудь неблаговидное, и он опасался огласки — того, что она захочет довериться Еве Идберг? Или, может, он кого-нибудь отравил и боялся разоблачения?

— Она бы доверилась врачу, подозреваемому в отравительстве?

— Как знать. Здесь на острове привередничать не приходится.

— Если она хотела о чем-то сообщить, почему она обратилась к Еве Идберг, которую едва знала, а не к племяннице, Магнусу или Сигне — своим старым друзьям?

— Но если она хотела рассказать об этом как раз постороннему человеку?

— И еще учти, ружье похитили раньше, чем профессор узнал о приглашении Евы к Беате.

— Он — предусмотрительный и методичный человек.

Я вздохнул.

— Сколько еще дачников здесь живет? Семь или восемь? Скоро ты наверняка докажешь, что каждый из них совершил убийство. И следующим летом будешь жить здесь один на пустынном берегу в компании только твоих собственных детей. Впрочем, и их общества больше чем достаточно.

— Но, если говорить серьезно, — продолжал я, — в поведении профессора в вечер убийства тебя ничто не настораживает? Подумай как следует! Он — врач-хирург. Каких бы успехов он ни достиг, ему, наверное, не раз доводилось видеть смерть под скальпелем на операционном столе. Он сам признался, что не испытывает в связи со смертью фру Юлленстедт особенного горя; заметь, кстати, он всегда называет ее фру Юлленстедт, а не тетя Беата! Тем не менее — и это самое удивительное! — смерть ее, когда он находит ее мертвой, производит на него такое сильное впечатление! Ева Идберг сказала нам, как он мертвенно побледнел, упал на стул и чуть было, по ее словам, не потерял сознания. Даже если она преувеличивает, есть все основания полагать, что он был глубоко потрясен. Чем?

Министр присвистнул:

— Ты хочешь сказать, это было убийство, совершенное из милосердия? Возможно! Кристер знал, что Беата проживет всего несколько месяцев и что они будут для нее мучительными. Может, она сама попросила его об этом?.. Мне показалось, он свободнее и легче заговорил о ней после того, как сказал, что теперь она избавлена от боли. Ты это тоже заметил? Но зачем он сказал нам, что знал о ее болезни? Правда, это все равно выплыло бы на свет божий и стало бы известно от ее врача в городе или как-то иначе. А потом, когда он опять пришел к ней на этот раз уже с Евой Идберг, он вдруг понял, что наделал и чего это будет стоить ему самому. Тут у него и происходит нервный срыв.

— Нет, — сказал я, — вряд ли дело происходило именно так. Врачу, хочешь не хочешь, приходится становиться свидетелем страданий и мук, со временем он привыкает к ним. И потом, его и Беату не связывали тесные отношения. Его реакция объясняется другим.

— Чем же?

— Может, — пробормотал я, — может, он увидел в саду не просто тень? Вспомни, он — один из лучших стрелков страны! «Твердая рука и зоркий глаз», — ты сам говорил. Я считаю: он хорошо рассмотрел человека или узнал его или ее по характерным движениям, возможно, по походке. Когда он затем обнаружил мертвую Беату, он тут же понял, кого видел несколько минут назад. Нервный срыв произошел с ним не оттого, что он обнаружил убитую, нет, он открыл для себя в этот момент, что знакомый, которого он только что видел, — убийца!

Губернатор обихаживал лопатой садовую дорожку. Работал он весьма оригинальным и бессистемным образом. Воткнув лезвие лопаты в травяную кочку, он нацеплял свое долговязое туловище на ее черенок и, сощурившись, устремлял свой взор вперед, словно выискивая вдали объект следующей атаки, что было совершенно излишне, поскольку стоял он в самой чаще разросшихся на дорожке травяных джунглей. Наметив следующую цель, он снимал туловище с лопаты, проходил несколько шагов вперед и снова принимался за работу. Естественно, садовая дорожка под его рукой постепенно приобретала вид сильно драной кошачьей шкуры.

Поприветствовав нас, губернатор с явным вздохом облегчения отбросил лопату.

— Пойдемте в дом, выпьем чашку чая! Сигне вам очень обрадуется, вот увидите... ей сегодня немного не по себе.

И Сигне в самом деле обрадовалась. Маленькая круглая дама обняла Министра, дружески похлопала меня по руке, а потом усадила нас в плетеные кресла на веранде, велев сидеть тихо и не суетиться, пока она не накроет стол к чаю.

Когда мы напились и наелись до такой степени, что при всем желании не смогли бы предаваться чревоугодию дальше, и Сигне, допросив нас с пристрастием, дважды удостоверилась в этом, она наконец оставила хозяйские хлопоты, извлекла вязание и дала волю переполнявшим ее чувствам.

— Я ужасно расстроена. Бедная тетя Беата! Сколько раз я говорила ей, что не стоит одной в ее возрасте жить в отдельном доме! Сколько раз просила ее поставить в доме телефон! Нет, она упрямилась, как все старики: что поделаешь, они хотят жить так, как жили всегда! — Сигне остановилась и чисто машинально попыталась угостить нас печеньем с пряностями, которое, по ее словам, «только лежит и сохнет». Министр, в общем-то отличающийся редким добродушием (когда его не одолевает детективная лихорадка) и никогда не изменяющим ему хорошим аппетитом, легко дал уговорить себя. Я вспомнил тем временем, что Сигне — здешняя, она выросла в крестьянской семье на Линдо. Они с Магнусом играли здесь еще в детстве и, наверное, помнили Беату с ранних лет.

Я тут же спросил ее об этом.

— Да, конечно. Мы с Магнусом помним Беату с той самой поры. Беата часто приходила в дом родителей Магнуса, и все мы, деревенские дети, знали, кто она такая и что она замужем за знаменитым писателем. Мы, конечно, считали ее старухой уже тогда, хотя в то время ей вряд ли было больше сорока. И немного побаивались ее, она всегда была такая строгая и серьезная, во всяком случае, такой она нам казалась. Так вот, потом мы выросли, я и Магнус поженились, а когда его родители умерли, стали проводить здесь каждое лето и поближе узнали ее. Это была во всех отношениях яркая личность, и характера у нее было больше, чем у ее знаменитого мужа, который характеры только выдумывал. Конечно, у нее имелись свои очень твердые взгляды на воспитание, стиль поведения, чувство ответственности и прочее, что сейчас считается старомодным. Честно говоря, мы ее не только уважали, но и немного побаивались, мы с Магнусом до сих пор считаем, что она... Правда со временем, по мере того как мы становились старше и, так сказать, догоняли ее по взрослости, она становилась понятней и ближе, и мы полюбили ее.

Сигне взглянула поверх вязанья и смущенно улыбнулась.

— Я сижу тут, разболталась, но вы, адъюнкт, наверное, этого не знали, а мне так полезно выговориться! Теперь вы понимаете, что я почувствовала, когда Ева Идберг позвонила мне вчера вечером и сказала о случившемся. Я сидела дома и вязала кофточку для внучки, на следующей неделе ей исполнится пять лет. От работы я отрывалась только один раз, когда ходила до шоссе и обратно прогуляться и глотнуть немного свежего воздуха. А Магнус, конечно, пропадал весь вечер, он, как обычно, рыбачил, — и она с бесконечной нежностью улыбнулась, кинув взгляд на своего губернатора. — Слава богу, он ничего не поймал, кроме маленького окунька, которого тут же выбросил обратно в воду, иначе ума не приложу, что бы я с ним делала.

— Ты преувеличиваешь. Я не пропадал весь вечер, — запротестовал Магнус. — Я ушел в половине седьмого и к девяти вернулся.

— Ты видел кого-нибудь?.. — Министр явно потерял способность четко формулировать свои мысли, но его поняли:

— Ни души. Я прошел тропинкой мимо пристани и дальше, ты же знаешь эти места, до Птичьего мыса. Там я обычно стою с удочкой, но вчера не клевало.

— Потом мы позвонили Барбру. Бедняжка, она еще ни о чем не знала и совсем потеряла голову! Но у меня создалось впечатление, что какие-то предчувствия у нее были: первые же ее слова звучали так напряженно и искусственно, она едва не срывалась на крик.

— Какие у нее могли быть предчувствия? — возразил Магнус. — Она, естественно, разволновалась и сильно огорчилась из-за того, как бестактно поступила с ней тетя, когда была здесь в последний раз.

— Да, да, Беата потребовала обратно свой запасной ключ! Почему, как вам кажется, она это сделала?

— Мы знаем только то, что слышали все. Отдельно с нами она об этом не говорила. Хотя мы с Магнусом, конечно, обсудили эту тему, когда остались одни. И сошлись на том, что последнее время Беата вела себя странно. Она как будто стала более подозрительной, более мнительной... Особенно я заметила это, когда была у нее в последний раз, это было в пятницу, за день до того, как случилось это ужасное. Да, да, все последнее время ее больше всех посещала я, у Магнуса свои занятия: рыбалка, сад и все прочее...

Я мысленно представил себе окунька, взглянул на запущенный сад и решил, что занятия Магнуса дают чертовски небольшую отдачу. О том же, по-видимому, подумал и он и покраснел.

— Входная дверь была, как обычно, заперта, хотя я пришла к ней примерно в полдень. Раньше она всегда кричала: «Да, да, я иду!» — как только слышала стук в дверь, хотя это и занимало иногда порядочно времени: она слышала все хуже и с трудом поднималась с кресла. Но в тот раз, в пятницу, она сказала, что откроет дверь только тогда, когда убедится, кто я такая. Мне пришлось долго стоять и кричать, прежде чем она узнала мой голос, подошла и открыла. Видимо, у нее были какие-то причины не доверять визитерам. Возможно, она заподозрила в чем-то даже Барбру, поэтому она, наверное, и потребовала, чтобы, та вернула ей ключ. Но все это только мои догадки, она ничего мне не говорила, а я ни о чем ее не спрашивала. Во всем, что касалось лично ее дел, Беата всегда отличалась крайней скрытностью.

— Могла она не доверять Кристеру Хаммарстрему?

Сигне развела свои маленькие пухлые ручки.

— Но, дорогой мой, я же ничего не знаю, она ничего мне не говорила. Возможно. Но, подожди-ка, в пятницу она что-то говорила о нем... о том, как хорошо на всякий случай иметь под рукой «милого доктора Хаммарстрема». Плохо она относилась к Стеллану Линдену, ей совсем не нравилось, что Барбру дружит с ним, это я знаю точно. Она говорила мне, что он из богемной среды, ненадежен, бездарен и много еще чего.

— У нее были враги? — неумолимо продолжал свой допрос Министр.

— Враги?!

По-видимому, сильно озадаченные, Сигне и Магнус повторили слово хором.

— Не представляю себе. А ты, Магнус? Она жила так уединенно, почти изолированно. И ни с кем не дружила из местных жителей, вряд ли у нее были среди них даже знакомые, хотя она прожила здесь много лет. В Стокгольме ее посещали несколько старых дам: они жили в одном с ней доме. И еще она поддерживала связь с некоторыми подругами молодости. Ее единственный близкий родственник — Барбру, а она живет в Упсале.

— Зачем, интересно, она пригласила к себе Еву Идберг?

— Самой хотелось бы знать. Я так сильно удивилась, когда услышала про письмо. Тетя никогда не упоминала Еву в разговоре, а когда я говорила что-нибудь о ней, она не проявляла к этой теме ни малейшего интереса.

— И наследница Беаты, конечно, — Барбру?

Супруги переглянулись.

— Да, она — наследница, — казалось, Сигне что-то встревожило. — Мы всегда считали это естественным. Она — единственная полноправная наследница, так, кажется, это называется. Но сначала раздадут все, что Беата завещала разным людям лично. Кристер Хаммарстрем получит картину кисти Бруно Лильефорса, которым он так восхищается, несколько его картин он от нее уже получил... ну, а мы... мы были ошеломлены и собственным ушам не поверили, когда полицейские сообщили нам. По-настоящему я до сих пор в это не верю, хотя нам показали выписку из завещания. Завещание составлено Беатой в прошлом году, и в нем стоит, что мы с Магнусом... Магнус и я... получаем от нее полмиллиона.

— Интересно, кто из них? — пробормотал я, шагая под зелеными сводами Тайной тропы.

— Что значит «кто из них»? Что ты хочешь этим сказать?

— Кто из них убил Беату? Или, может, они работали вместе?

Лицо Министра покраснело даже под загаром. Его густые черные волосы пришли в буйный беспорядок и приобрели определенное сходство с дорожкой в саду у Магнуса.

— Ты считаешь?.. Это невозможно! У них есть алиби, и нет мотивов, и...

— Ага, алиби? Ты, наверное, имеешь в виду окунька, которого Магнус выловил, стоя в одиночестве на безлюдном мысу в самое удобное для совершения убийства время? Может, ради алиби он и отпустил окунька? Или ты считаешь верным алиби оргию вязания, которую устроила Сигне, сидя одна дома. Но, заметь, она вязала с кратким перерывом, во время которого прогулялась до места, находящегося на полпути до дома, где произошло убийство! Ничего не скажешь, алиби вполне на уровне твоего собственного — с участием Биргит Нильссон!

— Но мотивы убийства?

— Ты закрываешь на них глаза из-за того, что Сигне и Магнус тебе дороги. Мотивы очевидные — полмиллиона! Не знаю, как в кругах, где ты вращаешься, сколько у вас дают за убийство, но я уверен, любой чиновник в стесненных материальных обстоятельствах, наделенный обычной для его сословия бессовестностью, хотя бы мысленно примерит на себя роль убийцы — если за убийство ему посулят примерно такую сумму. Тебя, извини, я в силу определенных обстоятельств из этого сословия исключаю.

— Магнус не находится в стесненных материальных обстоятельствах.

— Боюсь, что находится. Иначе он не допустил бы такого развала у себя на даче. Вспомни вчерашнее заявления Сигне — «так дальше продолжаться не может!» У них просто-напросто нет средств, чтобы дачу содержать. Знаешь, я как раз в тот момент наблюдал за Магнусом и вспомнил, что подобное лицо — такое же отчаяние под маской клоуна — уже видел. Я только не мог вспомнить, у кого? А теперь вспомнил. У моего коллеги! До полного отчаяния его довели не деньги, а дисциплина! Однажды он вернулся с урока в особенно потрепанном виде. Мы посидели с ним немного, потолковали по душам, и он рассказал — естественно, с юмором — что они над ним проделали. Я уже не помню, в чем там было дело, но вот глаза коллеги запомнил. Наутро сторож обнаружил его в подвале. Он повесился.

— Но почему Магнус не попросил помощи у меня? Мы с ним хорошие друзья, мы всегда помогали друг другу в правительстве, это я сделал его губернатором.

— Ты сейчас сам трижды ответил на свой вопрос. Впрочем, может, он и просил у тебя помощи, но ты этого не заметил. Когда дело касается денег, ты становишься удивительно толстокожим.

— Но что он выгадывал, убивая Беату? О завещании он не знал.

—...с его собственных слов и со слов Сигне. Чего они действительно не знали, так это того, что она была смертельно больна. И вряд ли речь идет об умышленном, хладнокровно подготовленном убийстве. Магнус, наверное, пошел к ней, чтобы попросить денег в долг. Она отказала ему, судя по всему, уже не в первый раз, они поругались, и он в отчаянии застрелил ее.

— Но тогда он бы пошел к ней с ружьем...

— Да, тут ты прав...

— И потом, разве оставляют деньги тем, кому не желают помочь и не дают в долг?

— Как сказать. Старики не любят расставаться с тем, чем они еще владеют и что может им пригодиться. А Беата была прижимистой старухой. Может, она сказала ему, что он должен потерпеть, покуда она не умрет... Но мы все время говорим о Магнусе. А как насчет Сигне? Она в курсе финансовых дел своей семьи. Она умеет обращаться с оружием. Может, это она отправилась к Беате, чтобы еще раз попытаться взять у нее взаймы или же чтобы решить эту проблему раз и навсегда.

Я представил себе ее руки — неутомимые, вечно занятые вязанием руки. Сильные, маленькие, привычные к любой работе, привыкшие доводить дело до конца...

— Сигне не могла убить Беату! — Министр явно разволновался. — Она не могла застрелить старую беспомощную женщину, которую знала и уважала всю жизнь. Это немыслимо, невозможно!

— Человек, доведенный до отчаяния, способен на многое. Границы дозволенного и недозволенного для него стираются. Под внешним легкомыслием и материнским добродушием Сигне скрывается сильный и волевой характер. Сигне любит своего мужа. И если бы ему грозила катастрофа, а банкротство для губернатора — настоящая катастрофа, я думаю, ради него она пошла бы на все. И она бы не сошла с ума после этого и не сломалась. Она бы считала, что поступила правильно.

Пришедшие днем газеты больше никого не интересовали и лежали на полу беспорядочной грудой. Из-за вчерашнего происшествия, кроме утренних газет, которые получали по подписке, были закуплены еще и вечерние. С недобрыми предчувствиями я приступил к чтению.

В утренних изданиях материал излагался трезво и фактологически, в вечерних — менее трезво.

УБИЙСТВО ВДОВЫ НОБЕЛЕВСКОГО ЛАУРЕАТА — успела крикнуть мне «Афтонбладет» прежде, чем Министр выхватил ее у меня из рук.

МИНИСТР И УБИЙСТВО - протрубила «Экспрессен», успешно демонстрируя, как количество может переходить в качество. Чуть ниже была помещена фотография, подбирал которую не иначе как злой гений или же за неимением такового — редактор вечерней газеты. Министра сфотографировали в момент, когда он проходил через калитку на дачу Беаты Юлленстедт. Я хорошо помню, как полицейский отдал Министру честь, а он, отвечая на приветствие, снял шляпу. Фотограф запечатлел на снимке как раз тот миг, когда рука с шляпой находилась на полпути, поэтому читатель видел перед собой человека, прячущего за шляпой свое лицо, и полицейского, протянувшего мощную длань то ли для того, чтобы преградить ему путь, то ли, наоборот, чтобы предотвратить его бегство: оба толкования были возможны, но никак не допускали третьего. Надпись под фотографией гласила: «Министр прибыл на допрос».

— Тут они ошибаются, — подумал я. — Поскольку фотографии, как известно, не лгут, значит, лжет надпись. Здесь должно бы стоять: «Министра доставили на допрос» или «Министр на месте преступления».

Ничего более вразумительного на первой странице не поместилось, а за дальнейшей информацией читатель отсылался на страницы 6, 7, 8, 9, 10 и 11 и еще к развороту в середине газеты. Невероятно, но факт: даже худенькую старую Беату им удалось размазать на целых восемь страниц. Мельком просмотрев интересующие меня материалы, я тут же твердо решил, что убить себя не дам ни за что.

Я развернул газету посередине, и она треснула, как гнилой апельсин. На одном из снимков за спиной Министра смутно просматривалась моя собственная фигура. Едва различимая на грязно-сером крупнозернистом фоне, более всего она походила на некий мрачный гибрид серого кардинала с бывшим шефом русской полиции Берия.

В поисках раздела с более-менее связным текстом я нервно перелистал газету назад. На странице десятой давался полный отчет о пресс-конференции Бенни Петтерсона. На фото, иллюстрирующем материал, Бенни восседал в центре составленного в саду белого садового гарнитура, а перед ним, как народ перед балконом диктатора, толпились газетчики и женщины.

«...На вопрос, разрабатывает ли полиция какие-то определенные версии убийства, полицейский комиссар Петтерсон ответил, что очень многое указывает на причастность к убийству лица из круга знакомых убитой на острове.

— Не подозреваете ли вы кого-нибудь конкретно?

— Вопрос о задержании пока не стоит.

— Правда ли, что у Министра нет алиби?

— Он утверждает, что с 8 до 9 часов вечера находился в расположенном на территории его дачи наружном туалете.

— Вы верите его показаниям?

— А вы?

— Есть ли надежда, что полиция в ближайшее время докопается до истины?

— Дорогие дамы и господа, как бы глубоко не пришлось копать, мы покажем работу самого высокого класса. Я лично нацелен только на успех!»

Министр оторвался от чтения газеты.

— Интересно, что думает по этому поводу премьер? Нужно позвонить в Харпсунд! —. и по лицу его побежали незнакомые мне прежде морщинки озабоченности, сразу состарившие Министра до его настоящего возраста. —Провожая нас в отпуск, он напутствовал, чтобы мы ни в коем случае не ввязывались в истории, которые могли бы повредить нам на выборах. Чтобы мы не попадали в дорожные происшествия и прочее. Об убийствах правда он ничего не говорил. Наверное, это просто не пришло ему в голову.

Я завладел выпущенной им из рук «Афтонбладет», размышления которой относительно предполагаемой преступной деятельности Министра отличались противоестественной сдержанностью, объяснимой только ролью газеты как правительственного органа.

Как всегда после разговора с его превосходительством, не перестающим удивлять окружение непредсказуемостью, Министр вернулся возбужденный.

— Он как раз читал «Экспрессен» и как будто удивился, что я все еще на свободе. «Только не вздумай бежать в Финляндию, — сказал он, — у нас с ней договор о выдаче».

— И он ничего не сказал тебе в официальном порядке?

— Ну как же. «Обвинение в убийстве — вещь, конечно, серьезная. Хотя могло бы быть и хуже. Ты мог, например, своей болтовней скомпрометировать нашу политику нейтралитета и неучастия в военных блоках». Давай сюда «Экспрессен!»

— Нет! — ответил я. — Теперь не время читать! Надо действовать! Охота началась, загонщики приближаются, и ты должен защищаться! До ужина мы успеем обойти всех. Если начнем с министра юстиции Маттсона, считай, худшее скоро останется позади.

Тугая и, по-видимому, разбитая и перекошенная дверь заскрипела, а потом рывком отворилась, и на пороге, как зверь, высунувшийся из норы, появился Хюго Маттсон. Его великолепные усы и брови раздраженно топорщились, но он все же впустил нас.

— Никакого покоя, — весьма тактично заметил он, пропуская нас в большую комнату, — с утра допрос, а сейчас... Вы, наверное, хотите сесть? — без особой настойчивости спросил он и небрежно махнул рукой на деревянную лавку без спинки, стоявшую у открытой печи. Себе он поставил круглый чурбан, подтащив его от столика у окна, заваленного разнообразными предметами рыболовной снасти.

— Я проверял спиннинг.- Но он может подождать. Хотите есть? Правда выбор у меня невелик, — поспешно, словно опасаясь чрезмерной требовательности гостей, добавил он. — Эльсы нет дома, а в ее отсутствие я обхожусь только самым необходимым.

Несколько летних недель министерша проводила у своих детей и внуков, которые жили далеко от Линдо, и уже поэтому, должно быть, жили счастливо. Жена нашего хозяина была дама во всех отношениях приятная, и, подобно всем, кто знал ее мужа, я от души желал ей хорошего отдыха. Министр тут же заверил Маттсона, что мы только что попили чаю, и Маттсон с видимым удовольствием дал убедить себя в этом.

Не теряя времени, мой зять взял быка за рога.

— Как все же неудачно получилось с твоим ружьем! Это, наверное, убийца побывал у тебя и стащил его. У тебя, видимо, будет от этого куча неприятностей.

Хюго Маттсон зло покосился на нас.

— Вот, вот. То же самое сказал полицейский. «У вас, наверное, будет куча неприятностей». Но я не обязан хранить свои ружья в сейфе! Они все стоят в гардеробе в моей спальне и стояли там веки вечные и никому не мешали. Ни один нормальный человек не запирает здесь входную дверь, когда ненадолго выходит из дома! Кто угодно может спокойно вывезти отсюда всю мебель, пока я рыбачу на берегу.

Я неловко ерзнул по деревянной скамейке и подумал, что на подобную мебель охотников надо поискать.

— Я заглянул в гардероб и обнаружил пропажу одного ружья вчера утром. Тогда я посчитал, что это кто-нибудь из соседей взял его, чтобы потренироваться. Теперь я понимаю, для чего оно понадобилось. Какая мерзость и наглость! Так обмануть мое доверие! Что вы там говорите о Беате? Она же мертва, и ей все равно. Я еще не просматривал вечерних газет и не собираюсь этого делать, но не удивлюсь, если убийство припишут мне. В крайнем случае, они пришьют мне дело о небрежном хранении оружия. И этомне! Человеку, привыкшему к оружию с малых лет!

Седые, почти белые усы Маттсона эффектно, точно разводы сливок в грибном супе, выделялись на его красно-коричневой от загара коже.

Я поспешил заверить его, что газеты и полиция считают убийцей Министра, чем явно его успокоил. Министр кивнул в сторону стола под окном.

— Я вижу, удочки у тебя в порядке. Вчера вечером ты, конечно, как обычно, ходил на берег и ловил рыбу?

— Да, естественно, ходил и ловил. И у меня есть прекрасное алиби, которое я с удовольствием швырнул в рожу тому бессовестному полицейскому щенку, который меня допрашивал. Идемте, я покажу вам!

Дом Хюго Маттсона стоял совсем недалеко от берега. По заросшей, еле приметной тропинке хозяин бодро направился вперед и, когда тропа вывела нас на скалистый берег, успел обогнать нас на десяток метров. Не замедляя шага, он быстро взобрался на крайнюю, по-видимому, отвесно обрывавшуюся в море скалу высотой метров в пять или шесть.

Он, видимо, не успел остановиться. На самом гребне он оступился, потерял под ногой опору и со страшным криком исчез из виду.

Долгие, как годы, секунды я прислушивался, ожидая услышать всплеск от упавшего в воду тела, но так ничего и не услышал. Наверное, он упал на прибрежную гальку, и шум прибоя заглушил звук удара о землю.

Размахивая тростью, как балансиром, я неловко побежал по неровным камням. Я слышал, как сзади что-то кричит Министр, призывая меня вернуться обратно, но я, чертыхаясь и спотыкаясь, продвигался вперед, пока не заглянул за край обрыва.

Открывшийся моему взгляду вид поразил меня до глубины души. Скала не обрывалась, как я предполагал, отвесно в море, а примерно в метре от моих ног, выступая вперед, образовывала широкую каменную полку. На ней, пригнувшись, сидел Хюго Маттсон.

Увидев меня, он вскочил и, фыркая от восторга, закричал:

— Что, адъюнкт, испугались!? Признайтесь! Вот этим моим прыжком я уже не одного довел до инсульта! Я называю его «большой смертельный прыжок». Заколотилось сердчишко? Скала и в самом деле с секретом, — энергично продолжал он. — Смотри, здесь есть как бы естественная лестница к морю!

И он запрыгал на своих кривых ножках по указанному и крайне малопривлекательному для меня пути.

— Иди сюда! Здесь неопасно!

Я был другого мнения. И не столько из-за крутизны схода, сколько из-за самого министра юстиции. Мало-помалу я все более убеждался, что каждый метр, отделявший меня от него, обладает своей особой ценностью и стоит того, чтобы за него бороться. В отличие от меня, Министр охотно и, как мне даже показалось, привычно перелез через край скалы.

— Вчера вечером я как раз сидел здесь и рыбачил. И могу как на свидетеля сослаться на старика Янссона из деревни. В половине седьмого он проплывал на веслах вон к тому острову, с которого он обычно рыбачит, — и Маттсон показал на островок в глубине залива метрах в 150—200 от нас. — Он сидит там и ловит на удочку. А без четверти девять снова проплывает мимо, на этот раз в обратном направлении по дороге домой. И он, конечно, видел меня все это время. Интересно, что может сказать против такого алиби полиция! — загорланил он и от избытка переполнявшей его энергии тут же нашел себе занятие — стал швырять камнями в пару лебедей, проплывавших неподалеку со своим выводком.

— А ты с ним говорил? — осторожно спросил Министр.

— С кем? Со стариком Янссоном? — Министр юстиции произнес это таким тоном, словно его обвинили в том, что он разговаривал с пустившимся наутек лебединым семейством. — Я с быдлом не разговариваю. Довольно того, что я плачу налоги и тем самым обеспечиваю их работой. Идемте, я покажу вам мой новый туалет!

Мысль эта, по-видимому, настолько воодушевила его, что он взлетел обратно на скалу как на крыльях. Я заметил, что он даже не задохнулся.

— Вы, адъюнкт, наверное, слышали, что этой весной какой-то негодяй спалил мой наружный туалет? Не сомневаюсь, что это — дело рук религиозного фанатика.

И он замолчал, по-видимому, перебирая в уме возможные кандидатуры.

— Возможно, это — Сигне. Она, говорят, ходит в церковь. Во всяком случае, на Рождество. И здесь, на острове, она посещает часовню. Сама в этом признавалась. Впрочем, я ее там даже видел. Проезжал мимо на велосипеде как раз, когда закончилась служба, — добавил он, видимо, чтобы отвести от себя подозрения в религиозном фанатизме.

На взгорке за его домом и в самом деле возвышалось замечательное сооружение. Расстояние от его цоколя до шпиля составляло не менее пяти метров, а купол, украшавший строение, не смог бы обхватить руками даже взрослый мужчина. Я осторожно постучал по стене, даже на близком расстоянии показавшейся мне каменной.

— Совсем как песчаник, да? — восторженно воскликнул Маттсон. — Я сам готовил проект, площадь такая же, как у старого туалета, а на стены и крышу ушел целый склад пиломатериалов. Единственное, что теперь меня беспокоит: такие туалеты станут выпускать серийно. Спрос на них, должно быть, неограниченный!

В туалете царила полутьма. Когда министр юстиции закрыл за собой дверь, свет проникал внутрь только через небольшие, застекленные цветными стеклами оконца. Воздух внутри стоял тяжелый и сладковатый. Я схватился за колонну.

— Внутренняя отделка пока еще не соответствует стилю эпохи. Не хватает некоторых деталей интерьера. Росписи, например. Я вырезаю цветные иллюстрации из церковных изданий и вставляю их в рамки. Из «Детской библии», например, и... Осторожней! Не прислоняйтесь к колонне! Я не уверен, что она... Вам что, адъюнкт, плохо?..

— Как жаль, что их не штампуют на заводах! — вздохнул Министр. — Тогда бы у нас был набор патентованных министров юстиции, и их бы не пришлось выбирать из порченых — порожденных матушкой природой.

Немного отдышавшись на свежем воздухе, я сказал:

— Откуда эта бредовая идея — построить туалет в виде собора?

Министр покачал головой.

— Не знаю. Вообще-то вряд ли он так уж ненавидит церковь или религию. Скорее, он к ним равнодушен. По-видимому, он просто тешит свое тщеславие: ему ужасно нравится сидеть в своем туалете и знать, что ни у кого на свете нет ничего подобного. Но все-таки он заходит слишком далеко. Этот его «большой смертельный прыжок»! Я пытался остановить тебя, но не успел, ты так рвался вперед. Хотя алиби у него, видимо, есть. Ты как считаешь?

Он поднял трость и с явным раздражением стал сбивать оказавшиеся в пределах досягаемости цветочные бутоны. Наиболее вероятный фаворит явно обманул его ожидания.

— Нужно обязательно переговорить со стариком Янссоном. Наверняка это дряхлый, выживший из ума и слепой, как крот, старикашка, — сказал я, чтобы поднять ему настроение.

В глазах министра засветилась надежда.

— Какой смысл Хюго убивать Беату?

Я тут же нашел дюжину доводов в пользу умерщвления министром юстиции, но, как ни напрягал интеллект, до того, что могло бы вложить в руки Хюго топор убийцы, так и не додумался.

— Может, он тоже должен был получить от нее что-нибудь по завещанию? — неуверенно предположил я.

— Нет, сразу после разговора с премьер-министром я позвонил Магнусу. Беата ничего Хюго не оставила.

— А вдруг он посчитал, что это Беата спалила его собор? — храбро выпалил я.

— Туалет сгорел на пасху, когда ее здесь не было.

— Но орудие убийства, во всяком случае, принадлежит Хюго! Это — серьезная улика.

— Каждый из нас знал, где оно стояло.

Я сдался.

— Удобно ли беспокоить ее на следующий день? — неуверенно бормотал я, пока Министр обрабатывал дверь кулаками.

— Удобно. Мы приносим ей свои соболезнования. Как подобает добрым соседям. И потом, Беата ей — всего лишь тетя.

Из дверной щели осторожно выглянула Барбру Бюлинд.

— А, это вы!

Казалось, она с облегчением вздохнула.

— Здесь целый день было полно полиции, и я подумала, что это опять они. Ну, входите! Я только что готовила обед, и у меня ужасный беспорядок.

И, отвлекая наше внимание от посуды в мойке и кастрюле в печи, она запорхала вокруг, подобно большому серому покрывалу. Так, перебегая с места на место и содрав со спинки стула свой неизбежный серый жакет, она загнала нас в гостиную, как собака загоняет в сарай стадо овец.

Судя по обстановке, гостиная служила одновременно рабочим кабинетом. В ней тоже царил беспорядок, хотя и на более высоком интеллектуальном уровне. Комната была забита небрежно разбросанными книгами, а стулья и стол загромождали бумаги и подшивки газет. Смущенно хихикая, хозяйка атаковала их и через минуту освободила три сидячих места.

— Как видите, здесь тоже ужасный кавардак, но я здесь сижу и занимаюсь, и во всем этом безобразии хорошо ориентируюсь.

Я спросил ее, как продвигается диссертация об Арвиде Юлленстедте, и, проявив редкую догадливость, заметил, что ей, должно быть, много помогала в работе ее родная тетя. Наверное, упомянув Беату, я совершил непристойную бестактность, но понял это слишком поздно.

Барбру Бюлинд восприняла мое замечание своеобразно.

— Тетя и не думала помогать мне! — резко сказала она и желчно засмеялась. — Обо всем, что касалось Арвида и ее самой, она молчала как рыба. «Читай пьесы, в них есть все, что тебя интересует», — вот был ее постоянный ответ. А я хотела только...

Она запнулась, и я не узнал, чего же она хотела.

Министр искусно перевел разговор на пресловутый запасной ключ.

Барбру Бюлинд опять зарделась пятнистым румянцем.

— Я в самом деле не знаю, зачем он ей так срочно понадобился. Хотя я на нее не в обиде. Ключ мне нужен был только на случай, если бы она вдруг сломала ногу или не могла подняться с постели.

— Речь не идет о ком-то... с кем она не хотела встречаться?

— Нет, конечно, нет.

Ответ прозвучал быстро и уверенно. Может, слишком быстро.

— О чем она хотела говорить с Евой Идберг?

— Понятия не имею. Вообще, письмо ее — сплошная загадка. Тетя никогда не говорила со мной о Еве, а когда я упоминала ее имя, не проявляла к нему никакого интереса.

— В доме были ценные вещи? Из него ничего не украдено?

Фрекен Бюлинд помедлила. У меня создалось впечатление, что она тщательно подбирает слова.

— Естественно, она собрала кое-что за все эти годы. Но ничего особенно ценного: ни старинной мебели, ни картин, ничего такого — по крайней мере, из того, что я видела у нее здесь. Она ведь жила на даче всего несколько месяцев летом. Полиция утверждает, что факта квартирной кражи со взломом не установлено. Сумочку с несколькими сотенными купюрами никто не тронул, она так и осталась лежать в спальне. Хотя я понятия не имею, что находится во всех этих шкафах и закрытых ящиках, и поэтому не могу сказать, все ли, что в них лежит, — на месте. Хотя... одно я все-таки сказать могу, одна вещь пропала... Наверное, вы посмеетесь надо мной, полиция, во всяком случае, на это внимания не обратила... Исчезла салфетка с журнального столика, того, что стоит возле дивана в гостиной. Обычная настольная салфетка метровой длины, на ней вышиты лоси. В салфетке нет ничего примечательного, она недорогая, я купила ее, когда ездила со школьной экскурсией в Норвегию. Но кто-то рванул ее к себе так сильно, что лежавшие сверху украшения рассыпались по полу...

Мы поговорили на эту тему еще немного. Отделавшись наконец от салфетки, я направил разговор в другое русло, и очень скоро мы услышали от Барбру Бюлинд, что в вечер убийства она сидела дома одна, что она занималась в это время своей наукой и что о предназначавшемся ей наследстве узнала только от полиции. Тем не менее она не скрыла, что кое-какие виды на наследство имела и раньше.

Прощаясь, Министр собрался наконец с духом и принес Барбру свои запоздалые соболезнования.

— Это, конечно, большая трагедия, что Беата так закончила свои дни. Но вы должны утешаться тем, что она избавилась от медленной и мучительной смерти, на которую все равно была обречена.

— Была обречена?

— Разве вы не знаете, что у нее был рак? Врачи утверждают, что она не дожила бы до следующего лета.

Реакция Барбру Бюлинд была неожиданной и пугающей. Она закрыла лицо руками. Она сделала это, чтобы скрыть, как охватившее ее сначала непритворное удивление уступило место яростной ненависти. Хотя слова и голос все равно выдавали ее.

— У нее был рак? Вы говорите, неизлечимый рак? Ах ты, старая злая кошка! Ты не сказала мне даже этого!

— Предлагаю надпись на траурную ленту: «Старой злой кошке от горячо любящей ее Барбру», — пробормотал я, когда мы опять зашагали по Тайной тропе, увертываясь от цепких зеленых лап хвои.

Министр ничего не ответил. Он вывел из разговора совсем другое.

— Салфетка! — раз за разом восклицал он, подобно веселому герольду танцующих птиц и насекомых. — Какая волшебная, удивительная деталь! Чтобы распутать это дело, нам нужны именно такие детали! Убежден, как только мы поймем, зачем понадобилась убийце салфетка, он сразу окажется у нас в руках. Убийца сделал оригинальный и сугубо личный ход, и правильная дешифровка его неминуемо выведет нас на злодея. Представь себе: убийца стреляет в Беату, бросает ружье на диван и срывает, прежде чем скрыться под покровом ночи, салфетку с журнального столика. Спрашивается: зачем? Какая причина побудила его унести салфетку? Попробуй разгадать!

— Да, действительно! Если верить фрекен Бюлинд, салфетка не стоит ничего. Может, она обладает скрытой ценностью, о которой не подозревали ни Барбру, ни продавец? — набравшись храбрости предположил я.

— Может, это — ценнейшее древнее восточное полотенце? — охотно поддержал меня Министр.

— Лоси мало известны на Востоке, — едко возразил я.

— Или образец старинного скандинавского рукоделия, выкраденный из какого-нибудь норвежского музея? — фанатично продолжал он. —Может, в салфетке что-то скрыто? Под вышивкой?

— Конечно! Наркотики!

— Да! Или ишгаш!

— Гашиш?

— Ну, — с раздражением сказал Министр, — иногда учитель из тебя так и прет. Не придирайся!

— А может, мы имеем дело с убийцей-маньяком? — сделал я отвлекающий ход.

— Тогда проходить мимо Хюго Маттсона мы просто не имеем права! — с энтузиазмом воскликнул Министр. — Хотя... это его алиби! Черт побери Янссона!

— Давай на минуту оставим салфетку в покое! Имелись ли у фрекен Бюлинд побудительные причины для убийства? Да! — поспешил ответить я, поскольку считал вопрос легким. — Все дело в наследстве. Сколько она получит, я не знаю, но определенно речь идет о немалой сумме. И я абсолютно уверен — если в этом мире можно еще во что-то верить — она ничего не знала о болезни своей тети!

— Но какой смысл убивать из-за наследства 83-летнюю старуху? Немного терпения, и деньги достанутся тебе естественным образом.

— Она знала: Беата вполне могла прожить еще лет пять. А это немалое время, если тебе за тридцать, и у тебя нет ни работы, ни доходов, ничего, кроме одних долгов. И потом, она наверняка зависела от тети материально. И свое положение — еще неизвестно сколько лет терпеть капризы волевой и суровой старухи — могла посчитать нестерпимым!

— Да! И еще у нее нет алиби!

— И мы знаем, что она не только обыскивала дом своей тети, но даже то, что она в нем искала.

— Мы в самом деле знаем?

— Конечно! Или ты этого не понял? Один раз она запнулась и замолчала, едва себя не разоблачив, но потом немного погодя все равно проговорилась. Иногда из тебя так и прет министр: тебе бы только кричать и командовать. Хотя иногда стоит подумать. И если ты это сделаешь, то наверняка догадаешься. Пусть это будет твоим домашним заданием назавтра! Хорошо?

— А вот здесь живет Стеллан Линден!

Министр объявил это тоном служителя зоопарка, показывающего публике клетку со своим самым экзотическим питомцем.

Вилла была двухэтажная, точно такая же, как все другие на острове, с застекленной верандой и ставнями на окнах. Вероятно, посчитав вид ее слишком респектабельным и буржуазным, хозяин разрисовал изначально благопристойные белые стены огромными листьями и ослепительно яркими радужными цветами.

Несмотря на наши настойчивые призывы, выманить художника из его зеленых джунглей все не удавалось; бросив наконец это занятие, мы вышли на берег, где и обнаружили его за мольбертом. Он увидел нас еще издали, помахал рукой и выкрикнул с нахальным стокгольмским акцентом: «К вашим услугам, Перссон! К вашим услугам, Министр!» Ограничившись этим, он снова погрузился в свое искусство.

Наружность Стеллана Линдена не - вполне отвечала расхожим представлениям об облике художника, и человек, только что подивившийся на его дом, был вправе ожидать чего-то более яркого или дикорастущего. Каштановые прядки волос, закрывавшие половину лба, конечно, могли бы восприниматься как порождение необузданных сил природы, если бы с равным успехом их нельзя было отнести к плодам терпеливого творчества перед зеркалом по три раза на дню. В равной мере и длинные усы, спадающие на подбородок, могли свисать как под воздействием естественной силы своей тяжести, так и от потраченного на них воска. Как бы то ни было, усы не украшали художника, и он, по всей видимости, относился к той категории мужчин, о которых говорят, что причина, по которой они носят усы, становится ясной только тогда, когда они их сбривают.

Мы молча, сохраняя благоговейную тишину, стояли рядом. Художник буквально хлестал холст, сильно и с оттяжкой ударяя по нему кистью. С картины на нас смотрело нечто серое, унылое и бессмысленное. Я уже упоминал, что Линдену так и не удалось склонить на свою сторону критику, и, поскольку он с мрачным упорством продолжал изображать на своих холстах исключительно каменоломни, покупатели вставать в очередь за его картинами не спешили.

Министр, конечно, долгого молчания не выдержал, пустился в рассуждения о богатых оттенках серого и черного тона, о смелых ударах кисти и не прекращал своей болтовни до тех пор, пока Стеллан Линден не заявил, что сушит кисти.

— Ты — вроде учитель, Перссон, да? — нудным тоном сказал он. — Дети — это проклятие. Проклятие из проклятий. Я работал одинраз учителем рисования. Две недели. После этого взялся за каменоломни.

— Нехорошо получилось с фру Юлленстедт, — сказал я, начиная замерзать на ветру и желая вложить в дело хоть толику, раз уж Министр так прочно обосновался в офсайде.

— Да, старуха свое отжила.

— Ты уже побывал в ее доме и говорил с полицией?

Министр, судя по всему, стал приходить в себя.

— Да. Говорил я там с одним глупым козлом. С глупокозлом, — уточнил Линден. — Он дело завалит. Завалит точно. Пытался поймать меня на противоречиях. И еще такой капризный! Капризуля и истерик! «В каких отношениях вы состояли с покойной?» — Он отлично сымитировал голос и интонацию Бенни Петтерсона. — «Отношениях? А, понимаю, ты хочешь знать все подробности, какими бы незначительными... и так далее. Понимаешь, она меня не интересовала. На мой вкус, слишком костлявая». Тут этот тип подскочил ко мне, сломал свою авторучку и заорал что-то про свое полицейское звание, он там у них какая-то шишка и все такое, и попросил воздержаться от сальных шуточек.

Господин Линден осуждающе покачал головой.

— А я просто отвечал на вопрос. Я старуху почти не знал, хотя, конечно, здоровался с ней, когда она ковыляла мимо с такой рожей, словно готова была укусить меня за задницу. Потом он спросил, что я делал вчера вечером, и я ответил, что был у моря один и работал, и тогда он вцепился в меня, как бульдог, и стал спрашивать, может ли кто-нибудь подтвердить мои показания, и я ответил ему, что когда я один, то я один и не собираю вокруг себя людей. И тогда он снова разозлился и заорал, чтобы я вел себя прилично.

— Но не слишком ли темно в это время для работы?

Светло-серые глаза насмешливо смерили Министра взглядом.

— Из тебя бы получился полицейский! Задаешь правильные вопросы. Конечно, темно! Но не совсем темно, и в разных местах темно не одинаково. Скалы, вода, дерево вон там, в лесу, и дерево вот тут, у воды, — каждый предмет темен по-своему, с различными оттенками от светло-серого до густо-черного.

— Но как ты видел тогда, что у тебя получается под кистью или карандашом?

Это наступила моя очередь. Глаза из-под косматенького чубчика оценивающе взглянули на меня.

— Отлично, Перссон! Ты тоже годишься! Я и не говорил вам, что писал картину. Я сказал, что работал, а художник может работать и кистью и без кисти, он может просто изучать или запоминать натуру.

Говорил художник доброжелательно, но в его улыбке таилось чувство торжества или превосходства над собеседником. Создавалось впечатление, что ему нравится ставить себя в очевидно невыгодное положение, чтобы потом, импровизируя, с честью из него выпутываться. Он как бы мерился с вами интеллектом, навязывая эту борьбу.

— Кстати, вегетарианцы видят в темноте лучше, чем все остальные — плотоядные. А я, должен вам заметить, — вегетарианец.

Он установил на мольберт новое, еще не испорченное его кистью полотно и кинул взгляд на ближайшие прибрежные скалы. В отсутствии каменоломен он деградировал до промышленно необработанных камней.

— Ты не вегетарианец, Перссон? Советую им стать. Это никогда не поздно.

Голос его зазвучал оживленнее, по-видимому, он напал на любимую тему.

— Любой вегетарианец даст сто очков вперед любому плотоядному. Какую бы область мы ни взяли! В какой области работаешь ты, Перссон? Ах да, я забыл, ты — учитель.

Тон, каким он сказал последние слова, а также выдержанная многозначительная пауза ясно показывали: моя профессия не отвечает уровню способностей даже самого бесталанного салатоядного.

— Люди, работающие в интеллектуальной сфере, — продолжал он, — могли бы намного раздвинуть рамки своего творчества и достичь гораздо больших результатов, если бы они питались правильно. И, если наше убийство здесь совершил вегетарианец, то, не беспокойтесь, он прекрасно его спланировал. Им ни за что его не поймать!

Тут на него, очевидно, снизошло вдохновение, и он принялся ожесточенно обрабатывать полотно кистью, окуная ее время от времени в серую краску и отвечая нам только хмыканьем. Вряд ли он заметил, как мы ушли.

Когда мы оказались за домом, Министр вдруг повернулся, встал на цыпочки и осторожно пошел назад к входной двери.

— Мы только посмотрим! — прошептал он знакомым, крайне неприятным тоном.

Я схоронился за пригорком и стал ждать. Я решил, что в новую унизительную постельную авантюру вовлечь себя не дам.

— Где ты, Вильхельм! Где ты! Иди сюда! Иди!

Министр распахнул окно и кричал из него так, что его, наверное, слышали даже в местной лавке.

Судя по всему, он нашел еще один труп, и я поспешил на выручку.

Он встретил меня в прихожей и тут же затащил в большую светлую комнату.

Моя первая мысль была — я попал в дом радости на Линдо.

Все стены комнаты были увешаны картинами. Светлые, яркие, искрящиеся краски пьянили и ослепляли взгляд. Это была настоящая оргия красок на один и тот же сюжет — обнаженной женской натуры.

Или, во всяком случае, почти обнаженной — на некоторых этюдах на ней были чулки, на других прозрачная косынка на шее: говорить об одежде в строгом смысле слова было нельзя.

— Взгляни на лицо! — призывал Министр, чей взгляд с очевидным удовольствием скользил по изогнутым и округлым линиям.

— Боже мой!

— А ведь так она выглядит много лучше, чем в своем унылом сером костюме? Хотя он написал ее чуть полнее, чем она есть. И кожа выглядит посвежее.

Шелест листьев на ветру, по-видимому, заглушил звук шагов. Мы услышали его, когда он уже стоял за нами на пороге комнаты.

— Господа убедились, что я не такой уж фанатичный вегетарианец? Не помню, чтобы посылал вам приглашения, но все равно, приветствую вас на моем личном вернисаже! Полагаю, вы сгораете от желания пополнить свои коллекции?

На обратном пути Министр нес под мышкой две только что приобретенные картины — два, надо сказать, довольно типичных для Линдена пейзажа с видом на каменоломню. Министр безуспешно пытался отобрать что-нибудь из новой плотской волны, но его позиции на переговорах оказались настолько ослабленными, что пришлось согласиться на каменоломни.

Через некоторое время он остановился и, прислонив картины к дереву, долго и молча рассматривал их.

— Будь они немного побольше, из них получились бы отличные шторы для затемнения. На случай воздушной тревоги.

Он поднял картины.

— Нужно поддерживать искусство, — с задумчивостью в голосе продолжал он. Потом вздрогнул. — Я не говорил... я ничего не говорил о стипендиях?

— Ты ее, в общем-то, ему пообещал.

— Бог мой, что скажет Пальме!

Вид у него был настолько жалкий, что на новый выговор у меня не хватило духа. Каменоломен было достаточно. Впрочем, конфуз в изрисованном цветами доме художника не показался мне такой катастрофой, как пережитая в спальне у профессора. Тут, наверное, сказались мои предрассудки. В богемном доме позволительно многое.

— Вот увидишь, убийцей окажется Стеллан Линден, — сказал я, чтобы поднять ему настроение.

Выражение лица у Министра посветлело.

— Может быть. У него же нет алиби! Он, впрочем, этим бравирует, хочет показать, что выше подобных пустяков.

— И мотивы для убийства у него были.

—?..

— Картины!

— Пожалуйста, не мучай меня!

— Я имею в виду обнаженную натуру!

— Краски необычные, но тело красивое.

Я вздохнул. Выше анатомического аспекта он подняться не мог.

— Разве ты не понимаешь, что уже самим фактом своего существования этюды с голой натурой подтверждают серьезность его связи с Барбру Бюлинд. Я, конечно, не настолько хорошо ее знаю, но что-то говорит мне: она ни за что не согласилась бы позировать в таком виде, если бы не питала к нему самых пылких чувств. О его ответных чувствах можно только догадываться, но он наверняка знает, что Барбру должна унаследовать немалую сумму, а на что потратить деньги, художник найдет всегда. Сейчас ты, наверное, уже додумался и понял, с какой целью обыскивала Барбру Бюлинд дом своей родной тети, воспользовавшись для этого вторым ключом?

— Я пытался ответить на этот вопрос, но из-за его запутанности и деликатности не нашел еще однозначного решения, — увернулся Министр так, словно отвечал на депутатский запрос.

— Послушай! После кофе у Сигне и Магнуса ты сам утверждал, что Барбру Бюлинд, вероятно, посещала дом своей тети, не испросив на это у нее разрешения, и что именно из-за этого тетя потребовала свой ключ обратно. Но с какой целью проникала Барбру Бюлинд к ней в дом? Я тебе уже говорил, что Барбру сама на это ответила. Ты, наверное, помнишь, как она не без горечи сказала, что Беата, мягко говоря, совсем не помогала ей с диссертацией и отказалась передать материалы из архива мужа. Помнишь, она сказала: «А я хотела только...», — и здесь запнулась. Потом правда, сама того не сознавая, она все равно проговорилась: «Я понятия не имею, что находится во всех этих шкафах и запертых ящиках». Возможно, она действительно не знала, что находится в них, но откуда ей было известно, что ящики — заперты? Ответ — она пробовала их открыть: ведь дверцу несгораемого шкафа не растворишь походя. А это значит, что она хотела в них забраться. С какой целью? Да с очень простой — ответил я сам себе, повысив голос, чтобы заглушить бесцеремонное хмыканье Министра, пытавшегося что-то возразить (вопрос мучил меня так долго, что я не собирался уступать чести открытия). — Ведь Беата располагала материалом колоссальной ценности! Для диссертации Барбру Бюлинд об Арвиде Юлленстедте он значил все! Письма писателя, его черновики и все прочее — это же для литературоведа настоящая золотая жила! Однако Беата упрямо не дает племяннице воспользоваться хотя бы частью материалов, и ее работа над диссертацией заходит в тупик. Но у нее есть ключ, и, выждав, когда тетя ушла из дома, она проникает на дачу, обыскивает ее и обнаруживает препятствие — шкафы и сейфы заперты. А старуха, вернувшись, — мы знаем, у нее зоркий глаз, — поняла, что кто-то побывал у нее в ломе, сделала из этого соответствующие выводы и потребовала ключ обратно.

Было видно, что моя теория Министру импонировала. Картины, которые он нес под мышкой, сковывали его движения, но он все равно попытался помахать руками, как крыльями, отчего закачался из стороны в сторону, как подгулявший пингвин.

— Раздобыв материалы архива, она запросто получила бы звание доцента.

— И смогла бы тогда бросить преподавание в младших классах. Один раз оно уже довело ее до нервного срыва, — дополнил я, считая избавление от преподавания в начальной школе мотивом для совершения убийства вполне достаточным.

— Ну, и еще деньги и независимость! Вчера вечером она, наверное, отправилась туда, чтобы в последний раз попытаться убедить тетю, чтобы та позволила ей ознакомиться с бумагами. Опять получив отказ, она пристрелила ее.

— Или другое, — пробормотал Министр. — Может, она так ни разу и не осмелилась войти в дом тети без ее разрешения. Но был еще человек — тот, кому такой смелости не занимать, и он наверняка проявил ее вчерашним вечером, как несомненно проявлял много раз раньше. «Никаких иных посещений я не потерплю. Так и передай тому, кто, кажется, этого не понимает!» Беата была проницательной женщиной, и она хорошо знала высоту полета своего серого воробушка. И обе женщины знали ястреба! Барбру дала ему ключ, и он, не будь дураком, сделал себе, на всякий случай, его дубликат.

И вчера вечером он им воспользовался...

В ожидании телевизионных новостей мы подвели итоги расследования — печальные или обнадеживающие, судить было трудно. По данным судебно-медицинского эксперта, убийство произошло в промежутке от без четверти восемь до без четверти девять вечера, и на этот период алиби из всех допрошенных, кроме министра юстиции Маттсона, не имел никто, да и министр юстиции тоже оставался на плаву только благодаря показаниям презираемого им деревенщины Янссона (чем весьма уподобился атеисту, спасающемуся во время кораблекрушения на выкинутом за борт деревянном корабельном алтаре). Что касается мотивов убийства, то прямо от смерти Беаты выгадывали только Сигне с Магнусом и Барбру Бюлинд, косвенно, возможно, — Стеллан Линден, а Кристер Хаммарстрем получал по завещанию картину кисти Лильефорса. «Коллекционеры — страшные фанатики и могут убить из-за спичечной наклейки», — говорил мне Министр, уже в который раз удивляя меня широтой своих познаний. У Евы Идберг и министра юстиции никаких причин убивать Беату не было, или же, как предпочел уточнить Министр, «не было не никаких, а однозначных или очевидных причин».

Но вот стали передавать новости, и все наши предположения сразу показались дилетантскими и неуместными. Официальная информация о случившемся заняла почти всю программу. За недостатком лучшего названия происшедшие события уже успели перекрестить в «дело Министра», что звучит, конечно, более броско, чем «дело об убийстве вдовы Нобелевского лауреата по литературе». Впрочем, в конце концов, что такое мертвая вдова нобелевского лауреата против живой знаменитости в ранге министра, утверждающей к тому же, что весь вечер убийства она просидела в темном деревенском туалете?

В роли ведущего выступал известнейший на телевидении губитель репутаций, или, как его называли, «ангел смерти», сделавший все от него зависящее, чтобы посильнее разбередить еще не успевшую затянуться рану. В передачу вошло абсолютно все: и съемки дачи Беаты с высоты птичьего полета, и крупные планы ее, и отрывки из интервью Беаты и ее выступлений, и даже несколько кадров кинохроники, на которых Арвид Юлленстедт принимал из рук короля свою Нобелевскую премию. Когда визуальный материал истощился, экран заполнила большая фотография Министра — одна из тех новомодных и крупнозернистых, на которых незначительные детали портрета вроде волос, ушей и подбородка изображаемого начисто отсутствуют. Как бы в возмещение снимок вскрывал новые, ранее скрытые, неприятные, почти криминальные черты, которых я прежде не замечал. Любой человек с такой ущербно-примитивной физиономией был бы только рад от нее избавиться.

Последняя часть передачи состояла из ретроспективы жизненного и служебного пути Министра, в которой явно недоставало финала — отчета о взятии его под стражу, хотя и здесь всем заинтересованным лицам был выдан небольшой аванс: ведущий обещал «новую захватывающую информацию об убийстве в ночном выпуске новостей».

Войны, большая международная политика и прочие эфемерные материи были вынесены за скобки и спрессованы в конце в пакет времени как раз достаточный, чтобы накрыть на стол к вечернему чаю перед прогнозом погоды.

Я вздохнул и подумал, как воспримут эту передачу дети, но Министр в эти минуты, как оказывается, играл с ними во дворе в бадминтон.

На следующий день мы опять были званы на кофе.

Праздновали день рождения Хюго Маттсона, и элементарная логика подсказывала, что гостей должен был принимать он, однако, верно оценив неудобства, причиняемые хозяину щедрым гостеприимством, и сославшись на свой статус соломенного вдовца, Маттсон пожелал перенести угощение на лужайку перед домом Министра.

Маттсон явился на нее первым. За собой он волочил большой мешок с ружьями, который оставил в прихожей. Меня это немного смутило. Я, конечно, знал, что программа празднования дней рождения Маттсона неизменно включала в качестве последнего номера общую пальбу из ружей по бутылкам, но как само собой разумеющееся считал, что соревнования на этот раз будут отменены из уважения к памяти Беаты.

Едва появившись, министр юстиции тут же взялся руководить девушками, накрывавшими на стол, и очень скоро довел их до слез. К моменту, когда на помощь подоспела Маргарета, тут же без церемоний белоусого судью прогнавшая, вся осмысленная работа по сервировке стола прекратилась.

Министр с мальчиками отправился на пристань, где занялся приготовлениями к стрельбе. Очень скоро и оттуда послышался звонкий гул, как от самосвала, сгрузившего кузов пустых бутылок на голый бетон. Судя по всему, руководство тамошними работами тоже взял на себя Хюго Маттсон.

Точно в два явились Барбру Бюлинд и Стеллан Линден, демонстрируя собой пример союза более чем трогательного, хотя шли они, даже не взявшись за руки. Художник обнимал свою даму за талию, и рука его, пропутешествовав несколько далее, чем принято, прижимала ладонью правую грудь сопровождаемой. Возможно, обратившись к столь нетрадиционному приему, Линден хотел поэффектнее объявить всем о своей помолвке. В таком случае его ожидало разочарование. Весь комитет торжественной встречи состоял только из нянек и меня. Когда художник махнул мне своей свободной рукой со своим обычным «к вашим услугам», фрекен Бюлинд, которую такая форма объявления о помолвке, возможно, все же не устраивала, высвободившись из его объятий, присоединилась к накрывавшей на стол челяди.

За Барбру и Стелланом Линденом чинно и буржуазно, хотя и не менее от этого нежно, держась за руки, подошли Сигне и Магнус, а потом — Ева Идберг, накинувшая на себя, видимо, по случаю траура, одеяние, сильно напоминающее собой черную пижаму.

В момент, когда Хюго Маттсон распаковал принесенные ему подарки и мы собрались садиться за стол, не хватало одного профессора Хаммарстрема.

— Какого дьявола! Он должен быть тут! — заорал новорожденный, побежал в дом звонить и скоро вернулся к нам с известиями.

— Этот осел считает, что все отменено! Жуткий тип! Когда это отменяли дни рождения? Я немножко поработал над ним, и он обещал прийти сразу, как только примет душ. Конечно, этот боров, как всегда, рылся в своих клумбах!

Разговор за чашкой кофе получился несколько сбивчивый и бессвязный. Всем хотелось поговорить о Беате, но, как и на прошлом собрании два дня назад, никто из гостей не знал, прилично ли обсуждать эту тему в досадном присутствии Барбру Бюлинд. К счастью, крики из-за соседнего столика, где задавали корм детям, удачно заполняли неловкие паузы. Только с очень большим трудом, как несмазанная телега в гору, собравшееся общество постепенно вышло на уровень разговора, предполагающий некое соответствие мысли слову. Все единодушно решили, что никто из дачников — отметим, никто не сказал «из нас» — не способен на подобное и что даже сама мысль об этом могла зародиться только у сумасшедшего. Особым объектом излияния общих симпатий стал почему-то Министр.

После второй чашки кофе из-за столика поднялся Хюго Маттсон. С удивившей нас всех учтивостью он поблагодарил присутствующих за подарки и богатый стол, после чего предложил:

— Теперь пойдемте на берег, постреляем!

Неловкое молчание нарушил голос Сигне:

— Неужели ты считаешь, что мы будем заниматься этим сегодня, когда бедную тетю Беату не успели даже... Это бестактно и... мерзко!

— Бестактно? — удивился министр юстиции и обозленно взглянул на свою соседку по столу. — Это с моей-то стороны бестактно? Мы всегда стреляли в мой день рождения! И я не виноват, что какому-то полоумному пришла в голову идея застрелить Беату! Не хочешь же ты сказать, что я зря тащился сюда по жаре со всеми этими ружьями? Нет, я докажу вам, что делал это не напрасно!

— Если бы я знал, что мы не будем стрелять, я бы ни за что сюда не пришел, — сказал Стеллан Линден с таким видом, словно готов был потребовать деньги за потерянное для искусства драгоценное время.

— Подумайте хоть немного о Барбру! Неужели вы не понимаете, как она должна...

— И как вам в голову такое пришло? Я даже дотронуться до ружья не смогу! В такой день! — поддержала Сигне Ева Идберг.

— А я предлагаю, пусть решит сама Барбру! Ты, конечно, совсем не против, если мы, как обычно, немного постреляем сегодня? Правда?

Стеллан Линден наполовину опустил веки и зафиксировал свой взгляд на Барбру Бюлинд. Он медленно и четко цедил слова сквозь зубы.

А Барбру под его взглядом теребила пальцами салфетку, пока та не скрутилась в длинную влажную спираль. Пот, проступивший на ее лбу, скатываясь, смывал маскировавшую прыщи пудру.

— Я считаю... считаю, что мы должны делать то же, что обычно. Наверное, так бы решила сама тетя. Она очень любила эти соревнования и огорчалась, когда не могла больше участвовать в них.

Взглянув на Сигне, Барбру нервно улыбнулась.

— Поэтому, если ты не рассердишься?..

— Да нет, ради бога. Если ты считаешь это пристойным... — в голосе Сигне чувствовалось осуждение.

— Значит, спускайтесь все на берег и готовьте огневые точки! И скажите мальчикам, чтобы приготовились на лодках! — и подобно генералу, отдавшему последние перед битвой приказания, Хюго Маттсон скрылся в доме, как в боевом шатре.

Через несколько минут весь берег охватила суетливая лихорадка: мои сотрапезники перетаскивали стулья, устраиваясь поудобнее среди молодого подстриженного ольховника и разбросанных там и сям валунов. Сам я устроился на белом садовом стульчике немного повыше их на естественной террасе и стал обозревать открывавшийся отсюда безутешный вид.

Очень-очень далеко, там, где упиралась в горизонт сверкающая под солнцем, режущая глаза гладь залива, темно-зеленой зубчатой лентой вставал материк. Слева он подходил к острову ближе, и где-то там же, к сожалению, невидный с той точки, где я сидел, возвышался мост — единственная ниточка между островом и цивилизацией, между мной и аптекой на улице Эстербюкарл. Ветер к этому времени, слава богу, стих, но скоро обнаружилось, что биение волн о береговые скалы производило не менее неприятный глухой шум, очень напоминающий шушуканье на дальних партах класса — шушуканье тем более раздражающее, что его очень трудно локализовать и еще труднее устранить. Сидящие на соснах птицы кричали скрипуче, как несмазанные ржавые петли, и все вокруг раздражало меня, как может только раздражать ясный солнечный день на острове Линдо.

Но вот со стороны пристани, фыркая и разбрызгивая пену, показалась целая армада красных и синих моторок. В них сидела молодежь: подростки должны были опускать в море бутылки и отмечать попадания.

— Черт побери, как не хватает. Кристера! Без него пропадает весь интерес. Победа достанется мне слишком легко.

Встав на колени между двумя ольхами, Хюго Маттсон опустил на землю охапку ружей и коробочки с патронами, и скоро вокруг него столпилось и загалдело все наше общество. Колебания были отброшены, их заменило чувство приподнятого ожидания. Даже Сигне задорно и громко заговорила об углах ведения огня и об отдаче. Напряженной и нервной оставалась только Барбру Бюлинд. Министр юстиции авторитетным тоном объяснил собравшимся, что все ружья одинаково хороши и собственноручно им пристреляны, хотя тут же сказал, что оставляет за собой право первым выбрать ружье, чем вызвал многочисленные язвительные колкости в свой адрес, которые, немало тем поразив нас; он выдержал с хладнокровным смирением.

— Я всегда пользовался вот этим, оно для меня счастливое. И Беата поступала точно так же, она всегда приносила с собой свое собственное ружье и говорила, что оно единственное, из которого она попадает. Вам, адъюнкт, тоже ружье? Может, попробуете в первый раз, а? В такой прекрасный день? Нет? Ах да, я и забыл, что в нынешней школе запрещают пользоваться даже палкой!

Столь же стойко отказалась вооружаться и Ева Идберг.

— Ни за что на свете! Оно точно такое же, как то, что лежало на диване у фру Юлленстедт.

Министр юстиции быстро прекратил ее неуместную болтовню, Магнус выдал нам с Евой по маленькому биноклю, выловив их из своих мешковатых брюк, и, снабженные этим знаком отличия отказников, мы отправились со стульчиками на естественную террасу, откуда открывался прекрасный обзор на сектор стрельбы.

Стрелки залегли примерно метрах в пяти друг от друга, образуя собой ломаную, бегущую параллельно берегу линию. Крайним справа полулежал, положив ложе ружья на стул, Магнус. Слева от него за ольхой виднелся министр юстиции, а потом шли Стеллан Линден, Барбру Бюлинд, Сигне и, наконец, прямо подо мной на крайнем левом фланге, как и положено социал-демократу, стоял на одном колене Министр.

Обслуживающий персонал на лодках уже опустил в море наполовину заполненные водой бутылки в связках по три штуки. На каждого стрелка на берегу приходилась одна лодка с находящимся в ней экипажем. Цель появлялась на воде в виде прыгающих горлышек, и я понял, что попасть в них с расстояния примерно двадцати метров дело непростое.

— Вы помните правила? — Хюго Маттсон поднялся со своего места. — Каждый стрелок должен утопить свои три бутылки как можно быстрее. Сколько вы сделаете выстрелов, не имеет значения. Мальчики в лодках следят за временем. Если кто-нибудь из них взмахнет красным флажком, вся стрельба немедленно прекращается: к сожалению, до сих пор за отстрел аборигенов нам ничего не платят! Соревнование, как обычно, проходит в три круга: сначала стреляем по бутылкам из-под пива, потом — по винным бутылкам, и наконец — по бутылкам из-под шампанского. Напоминаю, что, как и всегда, занявший первое место получает двенадцать больших бутылок шампанского, которое отдает в наше распоряжение (наверное, конфисковав его у таможенников) Министр.

Сияя кричащими красками, моторные лодки, пока он говорил, удалились из сектора обстрела и собрались стайкой слева неподалеку от берега. Вдали у пристани дрейфовал только один синий пластиковый катер с работающим вхолостую мотором. Он был готов сорваться с места и удалить из опасной зоны любого, кто проплывал мимо.

— Приготовиться! Внимание! Огонь! — выкрикнул министр юстиции, и тут началось.

Более-менее согласованно прозвучал первый залп. Когда я сфокусировал бинокль, дымка в окулярах рассеялась и контуры предметов приобрели резкость, поверхность моря стремительно рванулась ко мне. Даже самый первый поверхностный взгляд обнаруживал: никто из стрелявших пока еще не попал в цель, и бутылки по-прежнему стайками по трое, словно непуганые выводки водоплавающей птицы, подпрыгивали на волнах. Потом пошла более рассеянная стрельба, и, кроме лязгания затворов, до нас стали доноситься выразительные ругательства, разгоряченные крики и, мало-помалу, удовлетворенные возгласы. Пробудился охотничий инстинкт, и старуху Беату забыли. Хотя, думал я, если ее убийца и в самом деле находится среди тех, кто стреляет там, впереди, он, перезаряжая свое ружье, конечно, прекрасно помнит ту полутемную гостиную и тот свой точный выстрел...

Через пять минут экипаж лодки, обслуживавший министра юстиции, просигналил: все три его бутылки потоплены! Короткое время спустя довольно крепкие и смачные выражения со стороны Стеллана Линдена вкупе со взмахами рук с его лодки обозначили — он добился того же. Хюго Маттсон выскочил из-за своей ольхи и побежал мелкими шажками за линией огневого рубежа, раздавая стрелкам едкие замечания и, по-видимому, малодоброжелательные советы.

Через десять минут был дан отбой. Стрелки, не умудрившиеся утопить свои бутылки, поднесенные волнами совсем близко к берегу, были признаны руководителем стрельбы (министром юстиции) абсолютно безнадежными. Насколько я мог судить по результатам первого круга, хуже всех стреляли Барбру Бюлинд и Министр, и не намного лучше стреляла Сигне. Обслуживающий персонал в лодках, выловивший непотопленную дичь, на все лады хулил неудачников. Особенно досталось Министру: комментарии, отпускаемые в его адрес, смутили даже такого закаленного в политической купели моржа, как он. Хюго Маттсон слушал все это с открытым ртом и молча наслаждался, как наслаждаются обычно игрой знаменитого маэстро.

Потом в воду опустили винные бутылки, на этот раз немного подальше, стрелки снова установили свои ружья на сиденья стульев, и министр юстиции отдал приказ открыть огонь.

В этот миг справа из-за мыса вынырнула моторная лодка. Ее светлый корпус блестел на солнце и разбрызгивал валы белой пены. Водитель стоял за рулём в треплющейся на ветру белой рубахе с длинным рукавом. Я поднял бинокль к глазам, хотя и так уже знал, что в лодке стоит профессор Хаммарстрем. Когда он выключил мотор, нос моторки, погасив белую пену, осел в воде, и маленький синий сторожевой катер, поспешно рванувшийся к ней от пристани, повернул обратно. Предоставленная волнам, открытая лодка профессора медленно дрейфовала в нашу сторону носом вперед. Впрочем, никакой опасности она не создавала, потому что неизбежно уткнулась бы в берег задолго до того, как достигла сектора стрельбы. Кристер Хаммарстрем, ладошкой защищая глаза от солнца, выискивал взглядом маленькие горлышки бутылок, левая его рука опиралась о ветрозащитный козырек. Я видел его в бинокль так же ясно, как видишь сидящего напротив тебя за столом человека, и до сих пор помню, как бросилась мне в глаза белизна его рубашки.

Я перевел бинокль на воду прямо передо мной. У министра юстиции оставалось на поверхности только одно бутылочное горлышко, у других стрелков — по два и по три. Неожиданно выстрелы участились, почти слившись в один короткий отливающий жестким блеском звук.

Бинокль заскользил вдоль ряда пляшущих, омываемых водой бутылочных горлышек, и вновь остановился на лодке.

Она по-прежнему спокойно и солидно качалась на залитой солнцем поверхности моря.

С той только разницей, что теперь в ней не стоял никто.

Стоя рядом со мной, Ева Идберг беспрерывно и пронзительно кричала. Боковым зрением я видел, как поднялся на пластмассовом катере подросток и яростно, почти истерически замахал красным флагом. А в бинокль, который я не отрывал от глаз, я видел, как из-за ветрозащитного козырька медленно поднялся профессор, лицо его кривилось от боли, словно было обожжено раскаленным мелом. К левому боку профессора прилипала рубашка, и кровь, казалось, хлестала из нее все новыми и новыми волнами. Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота, и опустил бинокль.

Стрелки на берегу подо мной повскакали на ноги, бросив свои стулья. Все смотрели на дрейфовавшую лодку.

— Боже! Мы подстрелили его! — раз за разом вскрикивал Магнус.

— Но это невозможно! — Хюго Маттсон все еще сжимал в руках ружье. — Он был далеко от сектора стрельбы! Вряд ли кто-нибудь мог взять столь неверный прицел...

Кристеру Хаммарстрему удалось наконец завести мотор, и лодка медленно пошла на нас. Неподвижные фигуры на берегу ожили: к лодке потянулось множество рук.

— Как же вы стреляете, — сквозь зубы пробормотал хирург, когда ему помогали сойти на берег. — Я был градусах в двадцати от сектора обстрела. Пуля попала в руку и чертовски болит.

Более подробно он случившееся не комментировал.

Сохраняя профессиональное спокойствие, он стал отдавать распоряжения. Было сказано: вызвать по телефону местного врача, одного мальчишку послать за медицинской сумкой, другому отвести и поставить лодку к причалу Министра.

Было приказано также разыскать марлевые бинты, а Сигне, учившуюся когда-то на курсах Красного Креста, попросили выступить в роли медицинской сестры. Ева Идберг кружилась возле профессора, стонала и охала до тех пор, пока железная маска у него на лице не прохудилась и он яростно, грубо и совершенно несдержанно не наорал на нее. Потом в сопровождении Сигне и Министра Хаммарстрем исчез в доме, оставив позади на лужайке горстку испуганных и растерянных людей.

Кофейный столик и стулья на лужайке сиротливо грелись в лучах солнца. Все стояли.

— Не знаю, как это могло случиться! — недоумевал Магнус. — Лодка появилась сбоку. Я видел, как она приближается к мысу, и, хотя мои бутылки были к ней ближайшими, нисколько не беспокоился.

Я тоже рассказал им, что все время наблюдал за лодкой в бинокль и видел ее за десять-пятнадцать секунд до залпа. Точно в момент залпа лодку наблюдала одна Ева.

— Я услышала сразу несколько выстрелов, они следовали друг за другом так плотно, что практически слились в один. Как раз в этот миг Кристер содрогнулся и схватился за левую руку — вот так, — и она продемонстрировала движение. — Потом он нырнул вниз под ветрозащитное стекло, словно хотел спрятаться, и больше я его не видела.

Хюго Маттсон откашлялся.

— Бывает, конечно, что люди нажимают на спуск точно не нацеленного или никуда не нацеленного ружья. Но я полностью исключаю, что бы даже в таком безалаберном обществе, как наше, кто-нибудь мог нажать на спуск, этого не заметив. Послушайте! — вдруг взорвался он. — Может, кто-нибудь из вас вспомнит, как пальнул в белый свет?

Не услышав ничего, кроме нервного хмыканья, он более примирительным тоном продолжал:

— Хорошо, тогда, может, кто-нибудь из вас видел соседа, машущего ружьем? Чтобы попасть в лодку, нужно было повернуть его почти на 45 градусов!

Его, однако, дружно заверили, что в запале соперничества были поглощены стрельбой и торопились поразить цели как можно скорее. И в азарте стрелки ни на что, кроме как на подпрыгивающие в воде бутылки, не смотрели. Кусты ольхи и валуны тоже сильно ограничивали видимость.

— Тогда, может, может, адъюнкт... адъюнкт, как вас там?.. — и министр юстиции впился в меня взглядом, словно видел перед собой безымянное насекомое — из породы тех, что живут в земле и имеют только латинские имена, известные лишь ученым и используемые лишь на лекциях и в лабораториях.

— Перссон... — подсказал я ему и тут же напомнил, что в момент выстрела глядел в бинокль поверх стрелков на бутылки. Заодно я пояснил, что и фру Идберг, также наблюдавшая за лодкой в бинокль, тоже не имела никакой возможности видеть то, что делали стрелки, находившиеся вне поля ее зрения.

С этого момента общий разговор перешел в разноголосый нервный галдеж, стихший только после того, как медленно, тщательно подбирая слова, с явным тоном превосходства над остальными, заговорил Стеллан Линден. Прерываемый слабыми протестами и приглушенными восклицаниями, он довел свою речь до конца.

— Я так понимаю. Все мы знаем, что здесь случилось. Дураку понятно: речь идет не о случайном, шальном выстреле. Не слишком ли странное совпадение: в один прекрасный день происходит убийство, а потом всего через два дня случайный выстрел, жертвой которого становится тоже один из нас? Нет, нет, человек, только что стрелявший в Хаммарстрема, действовал осознанно, он хотел убить профессора! И, естественно, этот же человек убил Беату — я не верю в вероятность того, чтобы в нашей компании нашлось сразу два человека, обладающих достаточной силой воли, чтобы покуситься на жизнь своего ближнего. Мотивы покушения — на поверхности, их не нужно долго искать. Хаммарстрем и Ева, посетившие позавчера вечером дом Беаты, видели, как кто-то бежал из него. Конечно, это был убийца, и теперь убийца охотится за этими двумя, они, как он считает, увидели чуть больше, чем следовало. Мы все только что наблюдали, как он пытался уничтожить одного из ненавистных ему свидетелей и на сей раз, судя по всему, потерпел неудачу. Но, поверьте, он на этом не остановится! На кого обрушится его следующий удар, он еще не знает сам, все решит слепой случай. Ясно одно: убийца хочет убрать их обоих. И, судя по спектаклю, который он только что перед нами разыграл, убийца добьется своего. Промахнувшись всего на десяток сантиметров с расстояния в шестьдесят метров, в следующий раз, располагая лишними пятью секундами, он будет точнее.

Художник замолчал, поправил усы и в сопровождении фрекен Бюлинд, выдавившей от лица обоих «спасибо» и «до свиданья», отправился домой. За ними последовала заметно огорченная Ева Идберг. Проворчав, что ему нужно заняться ружьями, ушел на берег Хюго Маттсон. А я кое-как взгромоздился в гамак, где и сидел вместе с Магнусом, пока из дома не вышли Сигне и Министр.

Пылко возмущаясь необязательностью опаздывавшего врача, со множеством отталкивающих своим реализмом деталей Сигне рассказала нам, как Кристер Хаммарстрем сам сделал себе перевязку. Пуля прошла через руку, но не задела кости или сухожилий. Сигне ассистировала ему при чистке раны и наложении бинта и заслужила от знаменитого хирурга звание «отменной операционной сестры». Ее голубые глаза под спутанными каштановыми волосами сияли от гордости, а руки беспокойно и энергично блуждали, словно искали новой, не менее ответственной сферы приложения своих навыков.

— Смотреть, как он работает, одно удовольствие, — продолжала она. — Я с детства мечтала стать медсестрой, и сейчас почти жалею, что из этого ничего не получилось. Больница совсем рядом с нашей городской резиденцией. Я и раньше читала, как работает Кристер, в одной газете. Это же надо, к некоторым новым, особо трудным операциям он готовится месяцами и заранее отрабатывает все свои действия на специально изготовленных для этого макетах! Конечно, коллеги порицают его за чрезмерный педантизм и считают, что он перестраховывается, но разве это недостаток, если делаешь операцию на живых людях! Случись у меня какие-нибудь неприятности с почками, я бы обратилась только к нему. Во время операции он сосредоточен и хладнокровен, но после у него наступает реакция: он становится нервным, вялым и опустошенным и сам вынужден отлеживаться в постели, — так писали о нем в той газетной статье, и это абсолютная правда, потому что сейчас он лежит там, наверху, в доме, и вид у него действительно жалкий...

Внимая, как в полудреме, потоку ее речи и глядя одновременно на Магнуса, я вдруг пришел к совершенно неожиданному выводу: худой и молчаливый муж Сигне страдал не от недостатка отбираемой у него пищи — его лишили слова.

Новое кровопролитие не успело попасть на страницы вечерних газет, и на этот раз они толкли воду в ступе. Информационные волны, разошедшиеся от него, захлестнули передовицы только после обеда. Я обнаружил это, когда во время всеобщего послеобеденного купания сидел на пристани, просматривая прессу.

Передовая в «Экспрессен» весьма двусмысленно объясняла, почему Министру обязательно следует подать в отставку независимо от того, виновен он в совершении убийства или нет: «В переживаемый страной момент глубокого кризиса ей не нужен министр внутренних дел, происки которого могут привести граждан в тюремную камеру».

— «Экспрессен» требует твоей отставки! — бодро крикнул я Министру, который в этот момент, легкомысленно наплевав на все угрозы своему политическому положению, мчался на животе вниз по горке в самую середину орущего и плещущегося в воде выводка ребятишек. — Они хотят министра, который не ходит в туалет.

— Ну тогда им нужно обратиться в магазин игрушек! — крикнул Министр, плеснув ладошкой воду на двух дошкольников. — Дай этой газете волю, и кабинет выглядел бы, как зал ожидания на Стокгольмском центральном вокзале. В нем бы вечно сидели одни бомжи, а энергичные целеустремленные люди только мелькали, входя в него и выходя. Существенно лишь то, что пишет «Арбетет». Мы в правительстве часто сравниваем газеты с маркизами на фасаде высотного здания: члены правительства постоянно падают и пробивают их, главное — не пробить предпоследнюю, розовую, когда мы пробиваем и ее, положение становится по-настоящему опасным, а если лопнет и последняя красная — «Арбетет», внизу не остается ничего... только голый асфальт. Тогда конец, тогда остается только...

—...смерть, — подсказал я.

— Смерть? Кто говорил о смерти? Нет, тогда остается только сделаться губернатором. Ты представить себе не можешь, сколько у нас в стране губерний и какие они все разные! Ужасно запущенные, продуваемые насквозь ветрами, совершенно дикие! Почти безлюдные или с говорящими на диалекте аборигенами! Всего через несколько недель после назначения они вваливаются к тебе в кабинет и требуют, чтобы ты открыл для них новую шахту, это понимаешь сразу, тут переводчик не нужен, это они тебе втолкуют быстро. Хорошо еще, если они не потребуют, чтобы ты вырыл ее собственноручно, они хотят только, чтобы ты добился от правительства денег. Ты, конечно, связываешься со своим старым министерством, и тебе отвечает по телефону молокосос — из тех, которым ты из милости дозволял в свое время посидеть в конторе сверхурочно после окончания рабочего дня, пока сам ты вкушаешь в королевском дворце филе камбалы под вермутовым соусом.

Он тебе отвечает:

— К вашим услугам, это говорит такой-то и такой-то.

Потом после долгой паузы:

— Так это вы, Бог мой, я и не узнал вас сразу.

Голос его звучит так, словно он опознал труп, пробывший в воде два месяца и только что выловленный спасателями.

— Как вы там поживаете на новом месте?

Тут голос у него становится гуще, он басит, дает понять, какое расстояние вас разделяет.

Ты выкладываешь ему свое дело, и все время, пока говоришь, слышишь какие-то неясные щелчки. Тут ты вспоминаешь, что новый министр как-то признался в одном из интервью, что любит пощелкивать ногтями о зубы, когда ему докучают особенно несвязной или бестолковой речью. Странно, но в бытность свою министром ты этого недостатка за своим подчиненным не замечал.

— Послушай, — говорит он, — все, что ты говоришь, звучит дельно, но у нас в этом году туговато с бюджетом. Конечно, сумма небольшая — просто смехотворная, но мы должны оценивать расходы суммарно, воспринимать, так сказать, общую картину. Что говоришь? Много ли мне приходится работать? Естественно, много! Работы — воз и маленькая тележка, дела накапливались годами. Нет, нет, я совсем не имею в виду, что ты... Нет, право, извини!.. Я должен идти! Приехала делегация из глубинки, просят денег. Конечно, мы им откажем. Что-то связанное с финансированием какой-то дурацкой шахты...

Министр выбрался из воды и, как мокрая собака, встряхнулся.

— Или ты можешь сделаться генеральным директором завода, и тебе раз в неделю будут звонить лакеи из приемной министерства финансов и выговаривать за то, что ты слишком тратишься на карандаши. Нужна же какая-то дисциплина! Если у других получается, должно получиться и у тебя. Кстати, что вы с этими карандашами делаете? Едите их, что ли? Да, да, именно это я и хочу сказать, отчетность у вас не блещет... Есть, правда, и третий выход. Можно поехать за границу. В Брюссель, например, — заниматься нашими отношениями с ЕЭС или в Гватемалу — распространять грамотность. В первом случае пострадает твоя психика, во втором — благодари бога, если унесешь оттуда ноги.

В этот же день Петтерсон устроил нам еще один утомительный и нервный допрос, но за ужином случилось нечто забавное.

Когда мы уже собрались приступить к десерту, дверь в столовую рывком распахнулась и на пороге появился невысокий широкоплечий джентльмен с черной сумкой.

— Могу я поговорить с вашим директором?! — крикнул он, словно обращался к большой аудитории.

— С каким это директором? — недогадливо спросил Министр.

— С директором вашей колонии или пансионата, или как еще вы тут называетесь? Есть здесь лицо ответственное, с которым я могу поговорить? Это — вы?

Министр объяснил ему, что он — не директор пансионата, а супруг и отец, сидящий за ужином в кругу своей семьи. -

То ли испугавшись, то ли удивившись, мужчина отступил на шаг.

— Меня зовут Муберг, доктор Муберг. Я приехал по вызову к больному с другого конца округа и поэтому сильно задержался.

Тут Министр сообщил ему, что пациент, к которому доктора вызывали, уже лежит должным образом перевязанный у себя дома и в помощи не нуждается, на что доктор Муберг в свою очередь изложил свой взгляд на вызовы, заставляющие врача без всякой на то нужды тащиться с одного края округа на другой — на какие-то богом забытые острова. Разгоряченный взгляд доктора и жест, которым он отставил от себя сумку, подтверждали: выражения «бесцеремонный» и «бесстыдный» — лишь легкая прелюдия к действиям и поступкам гораздо более радикальным.