Министр и смерть

Чтобы как-то умиротворить его, я представил ему Министра. Я давно уже заметил, что пыл самых страстных борцов за справедливость всегда заметно остывал, когда они узнавали, что гневаются на чиновника столь высокого ранга.

Но не из того теста был слеплен доктор Муберг. Известие о том, что перед ним — сам министр внутренних дел, нисколько его не обескуражило.

— Ага! Так это — вы! — вскричал он, и вены на его шее вздулись. — Как раз с вами-то мне и хотелось поговорить! Вы знаете, в каких условиях работают провинциальные врачи? Знаете, сколько часов я спал на этой неделе? Или на прошлой? Знаете, когда я в последний раз держал в руках газету? И имеете ли вы хоть малейшее представление о том, сколько человек я обслуживаю? А ведь это вы — да, да, именно вы — отвечаете за все это!

Понимая, по-видимому, что ответить на такое количество вопросов всего за один раз выше человеческих сил, он быстро, мелкими танцевальными шажками подбежал к Министру и свалил его на пол одним точным ударом кулака в челюсть.

Под одобрительные возгласы: «Смотри-ка, какой крепкий мужик!», «Точно в челюсть, ты видел?» и «Папа упал, как мешок», мы перенесли Министра в гостиную.

Когда мы уложили его на диван, грозный доктор подошел к нему и послушал — господин Муберг был не из тех врачей, что покидают своих пациентов на операционном столе в состоянии наркоза.

— Он придет в себя через несколько минут, — с явным сожалением сказал он. — Вот вам моя визитка и упаковка аспирина.

С этими словами доктор забрал свою сумку и удалился.

Министр очнулся как раз к кофе. Он поинтересовался, что с ним произошло, и дети без обиняков в весьма образных выражениях описали ему случившееся. Министр потер подбородок, потянулся, словно проверяя, целы ли у него кости, и ничего не сказал. Но было заметно: пищу для размышлений он получил.

В эту ночь собор министра юстиции сгорел опять — второй раз за последние четыре месяца.

Мы узнали новость за утренним чаем от самого погорельца.

— Они сожгли его снова! Они снова сожгли его! — горестно кричал он еще издали, словно нес весть об эпидемии чумы или о разразившейся войне. Когда он мешком свалился на предложенный ему стул, мы еще раз выслушали уже хорошо нам знакомые филиппики в адрес фанатиков, совершивших это богохульственное злодеяние. Выпив чашку чая, Хюго немного успокоился и смог наконец связно изложить те немногие факты, которыми располагал. Когда вчера вечером он нанес в туалет свой последний визит, собор стоял, как всегда, но, придя туда сегодня утром, он обнаружил на его месте обуглившиеся головешки и дымящуюся золу. Тут голос министра юстиции сорвался, его опять обуял гнев, и, не доев кекс до половины, он вскочил и побежал прочь, разнося свои проклятия далее.

— Эта маленькая проблема к нашему делу отношения не имеет, и мы вынесем ее за скобки, — сказал Министр, намазывая кусок хлеба неприлично толстым слоем мармелада. — Хотя вопрос о том, кому понадобилось сжигать туалет, выстроенный в виде романского собора, кажется мне интересным. Попробуйте, магистр, решите его!

— Хюго считает, что это — работа религиозных фанатиков. Фанатика-одиночки или нескольких фанатиков. Есть на острове религиозные фанатики?

Министр облизал пальцы.

— Не знаю. В религиозный пыл Стеллана Линдена или Барбру Бюлинд как-то не верится. Особенно Стеллана Линдена. Он у нас — сверхчеловек-вегетарианец. Сигне по воскресеньям слушает службу по радио и редко посещает местную часовню, у нее нет на это времени. Она, конечно, занимается кое-какой благотворительной церковной деятельностью у себя в губернии, участвует во всех этих базарах и лотереях. Поджог еретического туалета — хороший способ распространения слова божия (особенно в период летних отпусков), но это — не в ее стиле. А Магнус, насколько я знаю, вообще не проявляет интереса к религии. Так же как и Кристер. Еву Идберг к аскетам и пламенно верующим тоже не причислишь. Нет, искать нужно не здесь!

— Я и сам бы поджег это безобразие, если бы кто-нибудь мне помог. Шаг правильный во всех отношениях — и в этическом и в эстетическом.

— Я тоже. Все, что для этого требуется, — коробок спичек и крупица хорошего вкуса. Хотя нет, к сожалению, нет. Нам, людям интеллектуального труда, чтобы перейти от слов к делу, нужно нечто большее. Что скажешь?

Меня явно погоняли. Я начал понимать, каким образом функционирует министерство моего зятя.

— Возможно, кто-то ненавидит Хюго Маттсона и хочет наделать ему кучу неприятностей. Все знают, как дорог ему этот туалет. Кто ненавидит Хюго Маттсона?

— Упростим вопрос. Кто его не ненавидит?

Где-то в лесу одиноко прочирикала птичка.

— И потом, не проще ли было бы его просто прикончить? — продолжал Министр с явной ноткой осуждения в голосе, словно он порицал кого-то усомнившегося в моральной оправданности столь радикальной меры.

— Да, прикончить! — вдруг неожиданно громко и кровожадно воскликнул, он. — Прикончить! Какие мы крупные идиоты! Вся эта история с уборной возникла далеко неспроста! Тот, кто поджег туалет, и тот, кто убил старуху и стрелял сегодня, — это одно и то же лицо! Вчера вечером Стеллан Линден говорил о странных совпадениях. Вот вам еще одно! Не может быть, чтобы в таком маленьком обществе, как наше, тут на острове, кроме убийцы, нашелся бы еще и поджигатель-пироман? А если бы нашелся, разве стал бы он чиркать спичками как раз сейчас, когда остров кишмя кишит полицейскими и все островитяне следят друг за другом? Нет, нет, и еще раз нет! Теперь второе. Зачем понадобилось убийце так страшно рисковать, пробираясь к туалету ночью и поджигая его? Ведь именно в это время ему лучше бы затаиться?

— Может, он хотел спрятать в туалете что-то связанное с убийством и с покушением на убийство?

— Гм... очень может быть. Но он мог бы уничтожить эти вещи и более скрытно? Утопить их в заливе или уничтожить еще как-нибудь? И чем объясняется тогда поджог?

Я попросил Министра рассказать мне о первом пожаре, и он сообщил мне, что первый пожар случился на Пасху, когда дачники сюда еще не переехали.

Я глотнул холодного чая, и меня тут же осенила одна симпатичная идея.

— Убийца — Хюго Маттсон. А сейчас он хочет отвлечь от себя подозрения...

— Ты подозреваешь его? Но он — единственный, у кого есть алиби в отношении убийства Беаты. И потом, он от ее смерти ничего не выгадывает.

— Не знаю, не знаю. Но, пожертвовав собором — тем, что ему наиболее дорого, за исключением, конечно, жизни и свободы, — жену Эль-су я в расчет не принимаю — он полностью отводит от себя все подозрения. Он ведь понимает, мы неминуемо придем к выводу, что убийца и поджигатель — одно и то же лицо.

— Хм... — казалось, я мало убедил Министра. — Конечно, можно предположить. Можно предположить все что угодно. Наш неизвестный убийца может оказаться сумасшедшим. Он жаждет огня и крови. Огня — ночью, и крови — днем. Как Наполеон.

— Наполеон не был сумасшедшим.

— Не был? Тогда зачем он сжег Москву?

Я вздохнул, но от попытки внести в весьма путаные исторические познания Министра хотя бы элементарный порядок воздержался. По опыту я знал: игра здесь не стоит свеч.

Министр грузно зашагал к порогу, добравшись до которого обернулся.

— Я попрошу тебя обдумать два вопроса: первое — для чего могла понадобиться убийце салфетка, которую он украл у Беаты? Второе — зачем он сжег туалет министра юстиции? Если решишь эти два вопроса, считай, день прожит не напрасно!

Я мобилизовал все ресурсы своего самолюбия и тоже сделал выпад:

— Я тоже скажу тебе кое-что на прощанье. Ты утверждаешь, что туалет сегодня ночью сжег убийца. Тогда на Пасху это сделал тоже он. А это значит, что убийство Беаты подготавливалось целых четыре месяца.

Через пятнадцать минут Министр вылетел на вертолете в Харпсунд.

Рано утром из своей сермландской резиденции звонил премьер. Он требовал немедленной встречи и был серьезно обеспокоен донесениями о продолжающейся на Линдо стрельбе. «В самый ответственный перед выборами момент ты не находишь ничего лучшего, чем стрелять по бутылкам шампанского и профессорам медицины! Черт побери, я не знаю, что навредит нам больше — шампанское или профессора? Оппозиция уже шумела, что мы жмемся с деньгами на науку! И перед решающими, судьбоносными выборами следует пить самогон! Это, по выражению Стрэнга, «вино простого человека!» Сейчас опаснее шампанского только цианистый калий! Не вздумай понять это как намек! Ты ведь намерен и дальше продолжать свою чистку! Тоже мне Сталин! Человеку с таким огромным состоянием следует вести себя осторожнее! Кстати, вышли, пожалуйста, две сотни тысяч! Нужно оплатить типографские расходы на брошюру «Раздавим гидру крупного капитала, или Четырнадцать богатейших семейств Швеции». Она выходит в четырехцветной печати. И каждому семейству пришлось посвятить целую главу. Профсоюзы уже израсходовали все наличные на скупку акций, так что понимаешь? Деньги отправь прямо на адрес типографии Боньеров, он дается в конце главы «Гидра восьмая»... Ох, что я говорю, «Семейство восьмое: Боньеры». Да, да, конечно, я знаю, всего их пятнадцать, но о твоем мы расскажем в спецприложении. Будем распространять его только среди особо доверенных, закаленных партийцев. Ну, конечно, что еще, по-твоему, нам остается делать? Да, да, ты в этот список не включен, я пошлю тебе приложение неофициально...»

Министр открывал сельхозвыставку в Норрчепинге и по дороге туда решил заглянуть в Харпсунд к премьеру. Возможно, некоторые посчитают, что открывать подобные выставки — прерогатива министра земледелия. Дело, однако, сложилось так, что министр, о котором идет речь, страдал от аллергии к самым распространенным видам домашних животных и, почесав свинью за ухом или похлопав корову по боку, надолго выбывал из строя. Эту его досадную слабость хранили в тайне, чтобы, не дай бог, оппозиционные газеты не пронюхали о ней и не представили ее как еще один лишний симптом неминуемого краха, который ожидает шведское сельское хозяйство. «Сначала, — сказал Министр, — я думал, он просто чистоплюй, не желающий мараться о животных, которых не переносит. Но сейчас-то я знаю подноготную. Представь себе, ты — почетный посетитель какой-нибудь выставки, и к тебе подводят упитанное, сияющее боками животное. Что ты будешь делать? Ты же не заговоришь со свиньей, которую к тебе подвели? А если просто стоять и тупо смотреть перед собой — это могут воспринять как проявление безразличия к животным и невежливости к устроителям. Тут поневоле будешь чесать и гладить. А если не можешь?»

Прощались с отлетавшим Министром на футбольном поле, куда сошлись все домашние. Когда высокое отбывающее лицо залезло в кабину вертолета, сразу же разразилась настоящая оргия воплей. Кричали все. Кричала моя сестра Маргарета, чтобы ее муж не забыл приземлиться в Стокгольме и купил там сыра, кричал Министр с просьбой, чтобы я проверил алиби министра юстиции и поговорил со стариком Янссоном, пронзительными тонкими голосами пищали дети, упрашивая папу привезти с собой из командировки теленка, овцу, пони и ламу, а потом снова заорал Министр, спрашивая, как правильно произносится слово «социализм» —он хотел вставить его в свою речь на открытии выставки, и я крикнул ему, чтобы он поостерегся это делать. Потом моторы вертолета взревели, и все снова стало тихо.

Но едва я успел удобно расположиться в гамаке, как прибыл полицейский комиссар Петтерсон. Появление вертолета не на шутку встревожило его, и мне стоило немалых усилий убедить комиссара, что Министр отнюдь не собирается бежать за границу. Еще Петтерсон хотел получить кое-какие дополнительные сведения, касающиеся вчерашней драмы на берегу, и он их получил.

Бенни уже не был таким возбужденным, как вчера, когда, вернувшись после обеда из столицы, где он ознакомился с результатами криминалистической экспертизы, он вдруг попал из огня да в полымя. Он еще раз выразил свое резкое недовольство поведением Хюго Маттсона, раньше на допросах ни словом не обмолвившегося о своем переполненном ружьями гардеробе. «Это же настоящий тайный арсенал!» — восклицал комиссар неприятным фальцетом, а потом стал выговаривать всем дачникам за то, что сразу же после нового происшествия они не вызвали полицию. Вообще мы делали абсолютно все, чего делать в подобных обстоятельствах были не должны, и, по-видимому, не без злого умысла уничтожили все следы нового преступления. Особенно провинился в глазах полицейского министр юстиции, сразу же после стрельбы собравший и почистивший все ружья: теперь определить стрелявших стало невозможно. Правда практического значения это не имело: ведь пуля, пройдя навылет через руку профессора, ушла в воду. В чем опять-таки, по-видимому, виноват был профессор, имевший слишком тонкие руки. Будь он настоящей порядочной жертвой, пуля осталась бы в теле, и можно было бы точно определить, из чьего ружья она вылетела. Но поскольку этот министр-диверсант методически стер с оружия все отпечатки пальцев...

Перед уходом Бенни подтвердил, что Беата действительно болела раком желудка, и сообщил мне дополнительные подробности о завещании. Кроме губернатора и его жены, Беата завещала большие суммы двум старым девам, живущим в Стокгольме, а Барбру Бюлинд получала свои полмиллиона в неделимую собственность — иными словами, в случае расторжения ее возможного брака эти деньги отходили только ей и даже частично не могли перейти к бывшему мужу.

Под конец Бенни сообщил мне, что со вчерашнего вечера профессора Хаммарстрема и фру Идберг охраняет полиция.

После обеда я отправился допрашивать старика Янссона. Он сидел возле лодочных сараев и абсолютно точно соответствовал расхожим представлениям о том, как должен выглядеть старый деревенский рыбак. Это был худощавый, сгорбленный годами старик с характерным узким прищуром глаз и беззубым, хотя и неплохо функционирующим ртом. На голове у него была вязаная шапочка. Он чинил на причале сеть.

— Ты — школьный учитель? Спрашиваешь точно, как полицейские, которые приходили ко мне. Ну да, я видел судью. Он сидел на берегу, где всегда сидит. Сразу после шести я проплывал мимо, да, да, вон там, примерно в полсотне метров от него. И он сидел там же, когда я шел на веслах обратно домой без четверти девять.

— И он оставался все на том же месте, пока вы, господин Янссон, рыбачили?

— Да, да, да, да. Я время от времени посматривал туда, а он все сидел там неподвижно, как пенек.

— Вы видели его так поздно вечером?

— У воды светло, света хватает.

— Вы перекликались?

— Перекликались? Кто же будет кричать и шуметь, распугивая рыбу? Раньше, помню, я иной раз махал ему рукой, но он, видать, слишком большой господин, чтобы помахать обратно. Вот я и перестал. Нет, он все время сидит там, как мешком из-за угла ударенный, и смотрит на поплавок. Вот профессор, другое дело, этот не корчит из себя большую шишку и здоровается со всеми. И разговаривает, если ему приспичит, хотя особо словоохотливым я его не назову. Такие, как он, свое дело знают, — рыбак засмеялся. — Весной я наткнулся на него, когда он прибивал скворечники, работал он хорошо и делал все по-научному, по-настоящему, даже спилил все ветки вокруг, чтобы белки не добрались до птенцов. А вот губернатор — совсем другой человек. Сколько помню, он проводит здесь каждое лето, а словно только что приехал из Стокгольма, не знаю уж как сказать по-другому. Сад у него совсем зарос, и он до сих пор не знает, где водится рыба, хотя бегает здесь со спиннингом каждый божий день. Я видел, как он стоял среди лодок и хлама и закидывал свою удочку, да, да, это было как раз в тот день, когда скончалась старуха Юлленстедт. Художник — мужик получше, он стреляет чаек и других паразитов, хотя тоже чудак. Прошлую осень просидел здесь аж до сентября, все ждал, когда начнутся шторма, чтобы их написать. И как назло море было тихое и гладкое, как в раю, и только на следующей неделе, как он уехал, задули ветра...

«Языкастый старичок, — неблагодарно подумал я, когда наконец отвязался от него. — Он даст сто очков вперед и Сигне и Еве Идберг». Я торопился, спешил к деревенской лавке, куда меня гнал интерес к сообщениям сегодняшней прессы. Заголовки не обманули моих ожиданий. Они были набраны какой-то неописуемой краской, слабое представление о которой может дать только следующая за рвотными испражнениями желто-зеленая слизь. Крупные заголовки буквально вопили, вылезая из газет, как глаза — из орбит.

МИНИСТР СТРЕЛЯЕТ ПЕРВЫМ: КРОВАВАЯ ВАКХАНАЛИЯ НА ВЕЛИКОСВЕТСКОЙ ДАЧЕ — без стеснения визжала «Экспрессен».

ПОКУШЕНИЕМ НА УБИЙСТВО обеспокоен МИНИСТР, подозреваемый ЕЩЕ НЕ ЗАДЕРЖАН — вторил ей конкурирующий орган, прибегая к более изощренным типографическим методам очернительства.

Быстро просмотрев статьи, я убедился: единственное преимущество такой подачи материала — его можно читать даже без очков.

По дороге домой я остановился перед телеграфным столбом, с которого на меня благодушно взирал сам премьер. Под портретом стояла надпись: БЛАГОДЕНСТВИЕ В ИЗМЕНЯЮЩЕМСЯ МИРЕ.

«Для человека, успевшего на своем посту послужить даже королю, крещенному невестой Наполеона Бонапарта, совсем неплохо, — подумал я. — Его благоденствие повидало на своем веку столько разных лозунгов!»

Когда я свернул на лесную дорогу к вилле Бьеркеро, сверху послышался рев шедшего на посадку вертолета.

Дома меня известили: Министр уже внизу, плещется в купальне, и я спустился к причалу.

Министр плавал в купальне животом вверх, как дохлая рыба.

— Ну, как дела в Харпсунде? — спросил я. Меня всегда интересовал мир большой политики.

Рыба ожила и перевернулась.

— Привет! Прекрасно! Когда я вошел в кабинет, премьер крикнул присутствующим: «Всем на пол! Он заряжает!»

Министр нырнул, как утка, и всплыл, держа в руке зеленые водоросли.

— Потом он сказал, что, если это я стреляю на даче старушек, он будет вынужден через некоторое время просить меня об отставке. В любом случае он потребует ее, если высшая судебная инстанция решит не в мою пользу. Затем с явным интересом он спросил, правда ли, что я просидел целый час в темном туалете, а когда я подтвердил, что это правда, он пробормотал, что очень хорошо помнит это заведение в глухом лесу, дверь в котором заперта, когда оно свободно, и открыта, когда оно занято! «Почему бы тебе не завести что-нибудь посовременнее у себя дома?» Я, конечно, ответил ему, что привязан к старому туалету, которым пользовался еще в детстве, а он сказал на это, что радикальному преобразователю общества не подобает цепляться за старое, а когда я возразил, что вижу эту проблему несколько в ином, чем он, свете, премьер склонил голову набок и долго молча изучал меня взглядом. Наконец он нарушил молчание и сказал, что все эти годы всегда хотел задать мне только один вопрос: «В тот день, когда я вошел в твой кабинет, а ты стоял и рвал на части газету...», — тут он оборвал сам себя и заговорил совсем о другом — о чем, я тоже не понял: «Если мы проиграем выборы, ты — единственный из нас, кто войдет в новое правительство. Конечно, если до той поры не угодишь на Лонгхольмен».

Закончив свою историю, Министр приступил к порче окружающей среды. Он стал плавать, описывая на воде какие-то замысловатые извилистые круги, — как оказалось, это была привычка, которую он пронес через всю свою жизнь: бассейн на вилле Юрсхольм, где прошло его детство, имел очертания человеческой почки.

— Потом мы с премьером обсудили вопрос, стоит ли мне с целью опровержения выступить на ТВ. Один из секретарей предложил, чтобы я при помощи плакатов и диаграмм объяснил общественности особенности моего пищеварения, и премьер тут же заметил, чтобы о' передаче не забыли оповестить и его, ему тоже очень хочется посмотреть такую программу. Но потом он немного подумал и сказал, что дело лучше обсудить в риксдаге в порядке депутатского запроса. Тут второй секретарь премьера сообщил, что риксдаг соберется теперь только после выборов, и премьер ответил ему, что он совершенно прав и что он просто никак не может запомнить порядок созыва сессий, который меняется так часто, вот что значит служить премьер-министром так долго, и секретарь тут же вставил, что он восхищен способностью шефа всегда выделять только самое существенное. Третий секретарь тоже не упустил возможности вставить слово: он намекнул, что можно бы созвать риксдаг и на внеочередную сессию, правда он тут же признал, что это отвлекло бы силы от предвыборной кампании. Ну, как там дела с алиби у министра юстиции? Что сказал старик Янссон?

Я передал ему рассказ рыбака. Бултыхаясь в воде, Министр печально слушал.

— Да, опровергнуть его алиби нам, кажется, не удастся. Потому что, пока мы не...

Тут с громкими криками и воплями на причал высыпала вся его колония, Министр получил в голову громадным купальным мячом, и продолжать серьезный разговор стало невозможно.

После ужина я сел перед телевизором посмотреть, не будут ли показывать Министра? Его показали. Растрепанный и радостный, он ходил среди свиноматок и сепараторов, в то время как Ангел смерти, осваивавший, по-видимому, сельскохозяйственную ниву, вещал: Министр внутренних дел открыл сегодня большую сельхозвыставку в Норрчепинге «От сохи и плуга». В первый же день общественность Швеции проявила к ней огромный интерес. Уже утром все подъездные дороги в Норрчепинг были блокированы очередями автомобилей в несколько миль длиной. Число посетителей составило не менее 90 000, но устроители считают, что не меньшее количество желающих на выставку не попало. Министр прибыл в Норрчепинг на вертолете из Харпсунда, где вел переговоры с премьер-министром о положении на рынке труда наименее защищенных групп населения Швеции, и полиции с большим трудом удалось очистить от людей посадочную площадку. В своем обращении министр внутренних дел выразил глубокую благодарность за поддержку, которую оказывает выставке публика. «Это означает, — пояснил он, — что наше старинное земледелие, всячески сокращаемое и демонтируемое государством и находящееся в настоящее время при последнем издыхании, по-прежнему ценимо и любимо шведским народом».

При последних словах лицо Министра показали крупным планом: оно излучало простодушие и наивность.

Дальше следовали обычные дежурные фразы и славословия. Ораторское мастерство Министра явно приходило в упадок. В начале карьеры его речи отличались свежестью и абсолютной невинностью не искушенного в политике человека. Со временем, однако, в министерстве создали специальную группу по редактированию его речей, и спонтанность из них исчезла начисто. Я часто вспоминаю первое выступление Министра, оно состоялось в Буртреске на праздновании 1 мая, когда обычно отмобилизовываются все силы и ресурсы Партии. Министр выступал перед горсткой детей и северных оленей, число слушающих голов не превышало тридцати. Вероятно, выступление это так бы и осталось незамеченным, если бы не оператор телевидения, возвращавшийся домой от какого-то лопаря-поэта, у которого брал интервью. По привычке он снял и детей, и оленей, и Министра, и все его выступление. В полном виде пленка в выпуск новостей не пошла, но редактор, несомненно, выбрал из нее самое интересное: «Пока в этой стране есть люди, живущие, или же правильнее сказать, существующие на доходы в 70 000, 60 000 или даже 50 000 крон в год, у нас, у красных, остаются проблемы, решение которых мы считаем своим святым долгом!» При последних словах изображение Министра на экране стало размываться, наверное, в этот патетический момент он поднял вверх свою правую руку.

В тот вечер он удивил всю страну, и количество интересующихся политикой граждан резко возросло. Пресса единодушно потребовала объяснений: действительно ли он считает доход в 50 000 крон минимальным или же просто издевается над своими низкооплачиваемыми соотечественниками? И второе: не означает ли его выступление, что социал-демократическая партия отныне входит в коммунистическую?

Министра тут же оградили от всех нежелательных контактов. Узкую встречу с ним устроили только для избранных партийных функционеров, которым он прямодушно объяснил, что доход в 50 000 или в 70 000 крон он считает крайне низким заработком и что социал-демократов в доме его родителей никогда не называли иначе, как «эти красные». «И потом, мы же поем Интернационал и машем красными флагами на демонстрациях», — добавил он, доказывая, что отнюдь не лишен наблюдательности. Партия заседала за закрытыми дверями в течение пяти часов, выпустив в результате авторизованное, толкование выступления Министра. О доходах, упомянутых в выступлении, было сказано: Министр просто-напросто обмолвился, когда читал текст собственной речи, где стояло 7, 6 и 5 тысяч крон соответственно — вполне приличные цифры. Что же до выражения «мы красные», то объяснение ему давалось настолько пространное и тонкое, что уже на середине его слушатели невольно затосковали по обсуждению вопроса о взаимодействии коммунальных органов управления и их служб.

В результате Министра перевели в команду дублеров. Пока его коллеги ораторствовали на трибунах, он обычно обедал с каким-нибудь министром связи из Танзании или же, делая умное лицо, сидел и представлял правительство на сессии парламента, или — и чаще всего — занимался текущими делами в Доме правительства, игнорировать которые тоже не следовало.

А премьер-министр в кругу самых близких своих друзей ухмылялся: «Партии не страшен никакой кризис, пока с речью, посвященной ему, не вздумает выступить наш министр внутренних дел. Сейчас у меня в правительстве есть один министр, которому я запретил улыбаться, и еще один, которому запрещено вы ступать. Если бы удалось еще заставить некоторых министров не думать, кабинет можно было бы считать блестящим».

На следующий день между двумя и тремя пополудни кто-то проник в дом профессора Хаммарстрема и украл у него ружье системы «Маузер».

Примерно в два Кристер Хаммарстрем и его телохранитель-полицейский вышли из дома и спустились на берег. Когда через час они вернулись, профессор обнаружил, что ружье, которое он хранил в спальне, исчезло.

С самого утра небо было все такое же безоблачное, и жара стояла несусветная, стих даже ветер. Министр с чадами и домочадцами просидел в воде целый день, но даже их крики с моря звучали как-то устало и вяло. Сам я сидел в тени за домом и в основном дремал, потихоньку все же дочитывая четвертую главу «Древних народов Вавилона», когда примерно в четыре на лесной дороге появился автомобиль. Качнувшись, он съехал на обочину, и из него выполз полицейский Петтерсон с несколькими ближайшими своими помощниками.

Полицейский вкратце рассказал мне о краже в доме у профессора, спросил, где находится сейчас Министр, и широкими целеустремленными шагами двинулся к морю.

Кажется, он почуял крупную дичь.

Через четверть часа он вернулся. Вид у него был слегка обескураженный.

— Он не вылезал из воды целый день.

Бенни был разочарован и оскорблен в лучших своих чувствах. В жаркие летние дни отпуска министры, как оказывается, даже не помышляют о том, чтобы предаваться глубоким думам и мыслям о будущем страны, сидя в одиночестве за письменным столом в своих кабинетах. Более того, они даже не воруют ружей у своих соседей. Как назло министры в это время отдыхают в прохладной морской воде, создавая себе твердое, как камень, — или, может, жидкое, как вода? — алиби, подтвердить которое могут многочисленные соучастники их купания.

Как бы невзначай Бенни спросил, чем занимался в промежутке от двух до трех пополудни я, и я честно сказал ему, что сидел в это время один и читал. На миг, мне показалось, в глазах его загорелся охотничий огонек, но он тут же погас. Нет, что бы о нем ни говорили, свои временные неудачи мой бывший ученик переносил стойко. Не заполучив в свои когти льва, он не набросится на старое беззубое существо, явно питавшееся в последние годы одной падалью.

Я реквизировал немного холодного апельсинового сока и пригласил его за стол.

Через несколько минут в голубом купальном халате к нам вышел Министр. Он только что вылез из воды и весь дрожал, но, естественно, тоже захотел сока со льдом.

Полицейский комиссар откашлялся.

— Да... я, конечно, перед вами, господин министр, должен извиниться. Честно говоря, одно время... в какой-то момент расследования я подозревал, что все эти неприятности возникли... не без вашего участия. Хотя газеты, естественно, исказили мои слова и упростили высказывания. Я вполне понимаю, как вам это, должно быть, было неприятно.

— Неприятно? — спросил Министр и пососал ледышку. — Ничуть! В последний раз газеты поднимали из-за меня такой шум, когда я заснул в риксдаге при обсуждении отчетного доклада премьера. Не берите этого в голову! Хотя я в общем-то считал, что после нашего маленького праздника со стрельбой — жаль, конечно, что он так кончился — полиция конфисковала в округе все ружья...

— Все, о которых мы знали... Профессор утаил, что у него было ружье. А теперь утверждает, что хотел сохранить его у себя в целях самозащиты, он чувствует угрозу своей жизни.

— Вор оставил в доме какие-нибудь следы?

— Нет! И никто в округе не может предъявить твердого алиби, каждый в это время, по крайней мере, с полчаса, находился один, а этого достаточно.

— Но на какой же неслыханный, сумасшедший риск пошел вор! — Министр и в самом деле был озадачен. — Забраться в дом среди бела дня, зная, что на даче дежурит полицейский, отыскать в доме оружие, а потом пронести его с собой через дачный поселок, где на каждом шагу он мог повстречать знакомого или полицейского! Ружье не засунешь в карман! С таким же успехом он мог бы прогуливаться с табличкой: «Я — убийца!»

— Значит, ему позарез нужно было оружие. И рисковал он вряд ли больше, чем позавчера, когда пытался застрелить профессора Хаммарстрема на глазах у целой толпы зрителей.

— Так вы считаете, что это еще не конец? — спросил я, вздыхая.

— Далеко не конец, — полицейский комиссар озабоченно покачал головой. — Убийца спешит заткнуть рот профессору и, возможно, фру Идберг. Один раз он уже попытался это сделать и потерпел неудачу. Теперь они для него еще опаснее.

— А что говорят они сами?

— Оба упрямо держатся одной версии — что ничего не знают и ничего не видели. Конечно, они признают, что видели кого-то в саду фру Юлленстедт, но не знают кого. — Бенни Петтерсон выкатил из стакана кубики льда, и они, подтаивая, поплыли навстречу своей медленной смерти. — Вполне возможно, они действительно не распознали тень. Главное не в этом. Убийца убежден, что, по крайней мере, профессор узнал его.

Но, если один из них или оба они знают, кого видели, почему бы им тогда об этом не сказать? Что им мешает? Дружба? Вряд ли. Во всяком случае, Кристер Хаммарстрем на собственной шкуре испытал, чего стоит такая дружба.

— Они молчат потому, что боятся, — высказал предположение полицейский комиссар. — Даже если они оба или один из них скажут, что узнали его или ее, человек этот на основании подобного свидетельства осужден не будет. Опознание бегущей фигуры в темном саду вряд ли признают достоверным. А других доказательств или улик, кроме заинтересованности определенных лиц, у нас нет. Так что убийцу, несмотря на их показания, вероятнее всего отпустят. Профессор и фру Идберг прекрасно понимают это. И, окажись убийца после этого на свободе, ни один из них не будет чувствовать себя в безопасности. Остается одно: на всех допросах раз за разом повторять, что они не узнали в темноте тень. Тогда убийца, может быть, поверит, что они действительно не узнали его или же что они твердо решили молчать...

Полицейский комиссар поднялся и сказал, что ему нужно работать. Следовало усилить полицейскую охрану фру Идберг и профессора. До наступления темноты Бенни Петтерсон собирался мобилизовать весь свой наличный персонал, а также привлечь полицию соседнего района. Самое главное — окружить дачи охраняемых незаметным внешне, но абсолютно непроницаемым для убийцы стальным кольцом. Ни у кого не будет шансов приблизиться к оцеплению незамеченным, не говоря уж о том, чтобы проникнуть через него. Если убийца собирается нанести удар этим вечером или ночью, его, несомненно, схватят с поличным задолго до того, как он примется нащупывать замок в двери или раму окна...

— Я почему-то не верю его доводам, — пробормотал мне Министр, когда мы остались одни. — Если бы Ева и Кристер узнали убийцу, они бы разоблачили его. Может быть, не сразу после убийства, но, в любом случае, теперь, после того, как он попытался убить одного из них. Но они молчат, что означает только одно: они ничего не видели. И это должен понять убийца.

— Но зачем тогда преследовать их? Ведь он только что украл ружье.

— Они не видели убийцу, и он это знает. Но, может быть, они увидели что-то другое, не менее разоблачительное и опасное?

Тогда почему они об этом не скажут?

— Потому что они не понимают важности того, что видели. Вспомни, Кристер и Ева оказались в доме у мертвой Беаты всего только через несколько минут после того, как убийца бежал, и бежал, возможно, в страшной спешке. Не разумно ли предположить, что впопыхах он оставил после себя какой-то след, улику, которая выдает его с головой? А ведь Кристер или Ева могут вспомнить эту деталь и понять ее смысл.

— Но эксперты обыскали комнату! Неужели специалисты не заметили бы?..

— Ты забываешь, что дом оставался пустым и незапертым три четверти часа после того, как они покинули его. В это время убийца вернулся и уничтожил или удалил улику или след. Но есть нечто такое, чего он не может удалить при всем желании, — это зрительная память двух свидетелей. Он знает, что они могли что-то увидеть, — наверное, какую-то мелкую, на поверхностный взгляд, деталь, которая тем не менее может изобличить его. Эта неосознанная картинка в зрительной памяти может в любой момент превратиться в яркое воспоминание, ассоциацию, идею. Все, что для этого нужно, — щелчок в мозгу, переключение и убийце — конец.

Поэтому он решил, что фру Идберг и профессор должны умереть.

Результатом сделанного умозаключения явилось то, что примерно через полчаса в атмосфере уже подползавшего к своему концу душного летнего дня я шел по дорожке, ведущей от Тайной тропы к дому и парку профессора Хаммарстрема. Министр решил тут же проверить обоснованность своей теории. Себе он, несмотря на протесты с моей стороны, выбрал Еву Идберг.

У ворот на дачу слонялся одетый в штатское охранник. Но моя репутация, в полицейской штаб-квартире стояла, по-видимому, так высоко, что он только махнул рукой и беспрепятственно пропустил меня. Действительно, ружья при мне явно не было, а убийство холодным оружием с моим возрастом и немощью не вязалось. За оградой в саду я обнаружил еще одного господина в штатском, но и он уделил мне только самое поверхностное внимание. Только теперь я понял, каким мог бы быть превосходным убийцей.

Дверь дачи со стороны моря была закрыта, но не заперта. Я уже собирался постучать, как вдруг услышал голоса и понял, что профессор не один. Я опустил руку и тут же услышал крик, казалось, профессор зовет на помощь. Я открыл дверь и вступил в прихожую. В этот момент заговорил другой голос — тихий, нервный, жалобный. Я не различал слов, но узнал бы этот голос среди тысяч других. Они разговаривали в гостиной, меня отделяла от них только дверь. Описывая круг за кругом, Кристер Хаммарстрем размеренно и тяжело вышагивал по комнате. Действительно ли Ева Идберг упрекала его в чем-то или меня обманывала ее обычная интонация? Я шагнул поближе к двери. Но тут голос Евы пропал, его заглушил дикий, необузданный крик профессора.

— Нет! Я же сказал тебе, нет! Об этом не может идти речи! Я ничего не хочу слышать! Ни слова больше! Поняла?

Снова послышался голос Евы — монотонный, жалующийся, рыдающий, как мелкий унылый дождь. Но звучал он недолго. Шаги прекратились. Обычно густой и низкий, голос сорвался на отчаянный гневный фальцет:

— Молчи! Молчи, я говорю! Ты слышала, я ничего не видел! Я ничего не видел! Там, там... был, наверное, сам дьявол!

Послышался стук ударившегося в стенку предмета.

Должно быть, он изо всех сил швырнул в нее чем-то убийственно тяжелым, но не попал. Я услышал испуганный женский крик, стук сандалий по полу, звук открывшейся, а потом захлопнувшейся двери.

Ева Идберг поспешно покинула дом с черного хода.

Кристер Хаммарстрем все еще оставался за дверью. Он больше не ходил взад-вперед, но я все равно слышал его. Он плакал, и между всхлипами я слышал, как он повторял все одни и те же слова, которые произносил теперь почти как заклинание:

— Я ничего не видел, ничего не видел! Разве непонятно, что я ничего не видел...

Медленно попятившись, я вышел из прихожей наружу.

— Она бежала как угорелая! И полетела к морю, как бабочка, за которой гонятся с сачком. Юханссон — тот парень, что приставлен ее охранять, — бежал за ней, как на стометровке, пока она не сиганула в лодку и не уплыла от него. Жалко, я бы нашел, о чем с ней потолковать. В эдаком-то костюмчике!

Страж калитки улыбался мне всем своим широким, обгорелым на солнце лицом.

Я молча прошел мимо. Теперь я знал все. Всего несколько минут назад Кристер Хаммарстрем еще не знал и не понимал, что он видел тем вечером в доме у старой Беаты. И всеми силами души противился Еве, рассказавшей ему, что это значило. Он даже готов был прибегнуть к насилию! Теперь он рыдал у себя в гостиной. От страха, тоски, злости?

Что за ужасную, страшную тайну поведала ему Ева Идберг?

Вечер мы провели в тревожном ожидании. Мы сидели в библиотеке одни.

За окном сумерки размывали контуры и очертания предметов, скоро они растворятся в плотной угольно-черной августовской ночи. Мы сидели и под шорох газет и шелест сдаваемых карт, доносившихся до нас из гостиной, вслушивались в тишину, ожидая известия, которое бы объяснило нам все.

Но чего мы ждали? Телефонного звонка или устного донесения полицейского? Известия о том, что наш хороший знакомый или, может быть, даже уважаемый нами человек схвачен с оружием в руках и его попытка доиграть свою отчаянную роль до конца потерпела неудачу?

Или немыслимого, невозможного — что мы сами услышим слабые отдаленные звуки выстрелов и крики? Или шаги оттуда, из темноты, несущие с собой весть, что убийца, прокравшись через все препятствия и заслоны, настиг-таки свою жертву?

Часы пробили половину одиннадцатого. Прошло две минуты. Министр встал и вымученно-непринужденным тоном спросил, сколько сейчас времени?

— Я думаю, не выйти ли немного погулять? Ты не пойдешь со мной?

Весь вечер я ожидал этого. И держал ответ наготове. Престарелый адъюнкт с пошаливающим сердцем, но пока еще удовлетворительно работающей головой на вопрос, не хочется ли ему погулять по лесу, в котором полиция разыскивает в кромешной темноте вооруженного убийцу, может ответить только решительным «нет», или же, если он найдет в себе силы для вежливого ответа: «Спасибо, благодарю вас, нет!»

Но я ответил: «Да, прогуляться было бы неплохо. Я буду лучше спать ночью».

Вечерняя духота отнюдь не улучшила работу моего сердца, поэтому, должно быть, я просто потерял рассудок. Рассудок покинул меня — его заменило необъяснимое, непреодолимое, ущербное желание принять участие в действии, которому, как я знал, суждено было стать развязкой драмы, наблюдаемой мной уже не один день: я слышал все ее диалоги, изучил все характеры, но ее внутренний смысл, идея, до сих пор оставались для меня загадкой.

Наконец-то небо заволокли облака, они скрыли луну и звезды. Но по-прежнему стоял мертвый штиль, и воздух был средиземноморски мягкий и теплый. Я немного постоял на пороге, прислушиваясь к ночным звукам, но ничего не услышал: ни плеска набегающих волн, ни шелеста листвы. В тишине было что-то ненастоящее, что-то искусственное и пугающее. Я знал, хотя и не мог знать, я инстинктивно чувствовал близкую немоту смерти.

Мы направились к дровяному сараю и, миновав его, вышли на Тайную тропу. Тут, в лесу, темнота стала абсолютной, непроницаемой. Министр на ощупь, пользуясь палкой, пробирался вперед: ему помогала приобретенная за долгие годы привычка, я шел следом, держась за полу его пиджака. Ноги то и дело натыкались на сплетения корней и на камни, по лицу постоянно и немилосердно хлестали плети ветвей. Один раз прямо перед нами неожиданно загоготала вспугнутая птица. Я чувствовал, что выбиваюсь из сил, и потянул к себе Министра, как обычно тянут на себя в автобусе шнур стоп-сигнала. Сердце у меня колотилось, в животе тугим узлом скрутилась желудочная боль, но разум начал-таки светлеть: чтобы удовлетворить жажду острых ощущений, совсем незачем ломиться через темный лес — достаточно доковылять днем с плохо уложенными в мешок пищевыми отбросами до ближайшего мусорного контейнера.

— Где мы сейчас? — задыхаясь, спросил я.

— Сейчас мы за дачей Барбру Бюлинд.

— Может... может, стоит вернуться?

— Вернуться сейчас? Мы уже почти у полицейского оцепления! Идти осталось недолго.

— Но... если они начнут стрелять?

— Если мы будем разговаривать, они поймут, что мы не боимся полиции. И потом, они решили подпустить его поближе, чтобы взять с поличным. Даже если мы подойдем совсем близко к дому, они все равно не будут стрелять. А если будут, то по ногам. Пошли!

Вот так успокоил! Ноги, в конце концов, — единственная здоровая часть тела, которая у меня еще осталась. После того, как отказала голова. Министр уже свернул на тропинку, ведущую вниз к участку Стеллана Линдена, когда луч света внезапно упал на него. Прежде чем луч фонарика переместился влево и ослепил меня, я успел заметить отделившиеся от темных стволов тени.

— Что вы здесь делаете, магистр?

Годы пропали, роли переменились, я снова был молодым гимназистом, застигнутым на месте преступления строгим директором.

— Я... я вышел немного погулять с Министром перед сном, — пролепетал я в ответ, тут же сообразив, что слова мои звучат примерно так, как если бы я сказал, что вышел выгуливать перед сном собаку.

— Гулять сейчас, я бы сказал, довольно рискованно. Мне доложили о вас сразу, как только вы вышли на тропинку за дачей, — раздражение в голосе комиссара постепенно сменялось на чувство довольства собой. — Как видите, магистр, ситуацией я владею. Мои люди расставлены на всем пространстве между лодочными сараями и пристанью. Кроме того, я оцепил дачи Идберг и профессора, вокруг каждой из них стоит по двадцать полицейских. И если наш злодей выйдет сегодня вечером на охоту, мы не выпустим его из поля зрения и возьмем с поличным как раз тогда, когда он подкрадется к дому. У него нет никаких шансов пробраться внутрь незамеченным. Мне только что доложили из оцепления, что повсюду все спокойно. Мы поддерживаем постоянную связь по радио — он посветил фонариком на одного из своих спутников, несшего необычного вида рюкзак с выдвижной антенной. — Единственное, что меня беспокоит, он может испугаться. Сейчас я как раз обхожу посты, и лучше всего, если вы пойдете с нами, раз уж зашли так далеко.

Человек с рюкзаком и еще два господина в серых плащах присоединились к нам и последовали сзади.

Повоевав еще немного с цепкими сосновыми лапами, мы освободились, наконец, из их объятий и вышли на лесную тропинку, соединяющую дачу Кристера Хаммарстрема с шоссе. Здесь было посветлее, и скоро я увидел впереди контуры дома. Полицейский комиссар остановился и тихо присвистнул. Ему ответили свистом массивный ствол сосны справа от нас и куча хвороста в двадцати метрах слева. Очевидно, мы только что миновали оцепление.

Обмениваясь сигналами с притаившимися повсюду живыми тенями, мы обходили территорию участка по периметру. Наконец, на опушке, где лес переходил в подстриженную лужайку, мы остановились. Всего в двадцати метрах от нас возвышался дом. Окна его были зашторены, и свет просачивался только через вертикальные щели между шторами и рамой.

Мы услышали его именно в этот момент, когда стояли молча, — негромкий, донесшийся с другой стороны дома звук.

В городе он мог бы быть вызван чем угодно: неожиданной струей газов, вырвавшейся из выхлопной трубы далекого автомобиля, или закрывшимися створками ворот. Звук этот прожил бы всего одну долю секунды и тут же умер бы среди тысячи других, подобных ему, на которые в большом городе никто внимания не обращает.

Но здесь, в тиши летнего вечера, на открытом месте между морем и лесом, он заполнил собой всю массу тьмы и молчания и прозвучал навязчиво, грозно, пугающе.

Мы восприняли его одинаково: это был выстрел.

Первым отреагировал полицейский комиссар.

— Черт побери! Надеюсь, эти идиоты не застрелят его! Он донесся с той стороны дома? Или отсюда? Послушай, не случилось ли чего там — на даче Идберг?

И полицейский тут же стал вызывать оцепление ее дачи.

Сам комиссар пробежал через сад к дому и забарабанил в дверь кулаками.

Когда я присоединился к нему, мне послышалось: кто-то, спотыкаясь, сходил к двери вниз по лестнице и на последних ступеньках даже упал. Потом донеслись звуки возни с замком, и дверь открылась. Свет в прихожей и на лестнице не горел, и, чтобы рассмотреть существо, открывшее дверь, Бенни Петтерсону пришлось воспользоваться карманным фонариком.

Перед нами стоял призрак.

Профессор Хаммарстрем был цел и, по-видимому, невредим.

Но с тех пор, как я в последний раз видел его — а было это сразу после той злосчастной стрельбы — он разительно, ужасающим образом переменился. Тогда он был бледен и скован, страдал от боли и перенесенного психологического шока, но все равно излучал волю и решимость.

Теперь в бледном освещении карманного фонаря перед нами стояла согбенная и вялая фигура. Ранее столь отчетливые и резкие черты его лица расплылись и стали похожими на рыхлое тесто с нанесенным на него пальцем рисунком. Воспаленные покрасневшие глаза подергивались нервным тиком.

Он глядел на нас через узкую щелку глаз.

— Что случилось? Вы не ранены? — полицейский комиссар выкрикнул эти вопросы, поспешив быстро захлопнуть за собой дверь.

Кристер Хаммарстрем шевельнул губами, но с них не слетело ни звука. Потом он прикрыл глаза ладонью.

— Вы... выключите свет!

Голос его звучал совсем по-иному, это был совсем не тот голос, который я слышал сегодня днем из прихожей. Из него пропали энергичные, рокочущие модуляции, теперь это было вялое бормотание.

Кто-то нащупал на стене выключатель.

— Мы услышали выстрел. В вас кто-то стрелял?

Профессор медленно опустился на стул. Его наклонившаяся вперед, слегка покачивающаяся фигура производила впечатление полного безволия и бессилия.

— Юханссон, вы останетесь в доме у профессора! Поднимитесь с ним наверх в спальню! Я поставлю людей у всех дверей и окон. Но, какого черта, я не получаю никаких известий!..

Одним прыжком выскочив из прихожей, Бенни столкнулся со спешащим к нему радистом.

— О том самом звуке... Это случилось на даче у фру Идберг. Шестьдесят секунд назад в нее стреляли. К дому, должно быть, кто-то подкрался... Они считают там, что она... мертва.

Схвативши за руку радиста, полицейский комиссар пропал вместе с ним в темноте.

Но, хотя он торопился, о нас он не забыл. Через несколько минут порог дома переступил некий господин в сером плаще и сообщил, что ему поручено проводить нас домой. На это Министр ответил, что идти домой не собирается, а пойдет сейчас на дачу фру Идберг, с чем полицейскому пришлось согласиться. Правда, самой короткой, дорогой туда, через лес, мы все же не пошли.

Весть о новом убийстве распространилась необыкновенно быстро. И пока мы шли триста метров до дома Евы Идберг, нас несколько раз обгоняли полицейские машины и все время останавливали незнакомые господа в серых плащах. Они бесцеремонно светили нам в глаза мощными фонарями и вообще проявляли к нам повышенный интерес, который весьма кстати гасил наш сопровождающий.

У дачи Евы Идберг мы увидели знакомую картину. Перед воротами стояло много машин, под деревьями сада сновали многочисленные полицейские, отовсюду слышались приглушенные возгласы, а сам дом был залит беспощадно ярким светом прожекторов. Все было в точности так же, как в тот вечер, когда погибла Беата.

А теперь еще погибла и Ева. Правда, попадание на этот раз не было столь же эффектным, когда пуля прошла точно между глаз. На этот раз пуля попала чуть ниже левого глаза, но сработала так же быстро и окончательно. Можно подумать, убийца специально целился по глазам, видевшим то, что представляло для него смертельную угрозу... Я стоял на пороге спальни и глядел на Еву: она лежала на полу под окном, выходившим на южную сторону, и в смерти ее не было ничего романтического.

Выйдя на порог, мы услышали, как молодой полицейский с пылом рассказывал приятелям о своей роли в только что разыгравшейся драме.

— Мой пост находился к ней ближе всех — вон там, в кустах можжевельника. Свет в мансарде горел весь вечер, он просачивался в щель между шторой и рамой. Но вот неожиданно штора взлетела вверх, и фру Идберг открыла окно. Я не видел ее лица, свет падал сзади, но четко различал очертания фигуры. Она постояла с минуту, может, хотела подышать — сегодня вечером довольно душно. Я попытался вспомнить, что она мне напоминает, и, хотите верьте, хотите нет, но как раз, когда я вспомнил, что она похожа на силуэт мишени, которой мы пользуемся на стрельбище, раздался выстрел. Он прозвучал слабо и, как мне показалось, из-за моей спины — словно стреляли из лесу. Я решил так сначала, потом звук выстрела стал отдаваться эхом там и сям, и я потерял уверенность. А ее в окне уже не было, словно кто-то выдернул из-под ее ног половицу.

Сверху спустился Бенни Петтерсон. Случившееся сильно взвинтило его, он побледнел и, снова увидев нас, как кажется, совсем не удивился.

— Это невозможно! Это просто невозможно!— в состоянии, близком к отчаянию, твердил он. — Никто физически не мог пробраться через лес и остаться при этом незамеченным! Люди расставлены повсюду — вдоль шоссе, на каждой тропинке. Вокруг охраняемых домов стояло в оцеплении по двадцать человек! Мне бы трижды доложили о нем прежде, чем ему удалось бы преодолеть половину пути! Но сейчас мы возьмем его обязательно! — лицо полицейского исказила гримаса удовлетворения. — Он в лесу, он не может быть в другом месте, он лежит там, где-то затаившись. И он отсюда не уйдет! Через две минуты после выстрела я поставил еще одно оцепление от берега до шоссе. Через эту сеть не ускользнуть никому! И я выслал патрули на каждую дачу: если их обитателей нет дома, мы об этом узнаем... Да, да, что это?

Он опять погрузился в работу, а мы с Министром расположились на стульчиках садового гарнитура. Как раз здесь, подумал я, мы сидели и пили малиновый сок три дня назад. Три дня — казалось, прошло три года! Была уже поздняя ночь, но воздух оставался теплым, и я не мерз. Хотя чувствовал себя скверно. Я не мог отделаться от впечатления — от того зрелища, которое увидел наверху в мансарде, и мои силы, порядком уже израсходованные, были на исходе. К чувству бессилия добавлялось отвращение — ко всем этим страшным и непостижимым событиям, которым, казалось, не будет конца. Беата и Ева мертвы. Когда наступит черед Кристера Хаммарстрема? И кто этот дьявольский невидимый убийца, помешать которому пока что не мог никто? Действительно ли, он — человек из крови и плоти или же фантом из страшного сна? И что за страшная неумолимая сила заставляла убийцу идти на немыслимый, безумный риск наперекор усилиям сотен полицейских? Я знал ответ. Этой силой был страх. Страх столь огромный, что я просто не мог представить его себе.

Через четверть часа донесения о том, чем занимались и где находились дачники через шесть-семь минут после рокового выстрела, были получены.

Все упомянутые лица находились дома на своих дачах.

Стеллан Линден уже лег спать и открыл полицейским дверь, имея на себе из одежды только шерстяной шейный платок. Сигне сидела в гостиной за опущенными шторами и вязала кофточку внучке, как всегда спеша окончить свое, по всей видимости, бесконечное вязание... Магнус после обеда неизвестно по какой причине удалился к себе в спальню, где и был обнаружен лежащим на кровати в одежде. Министр юстиции и на этот раз не обманул наших ожиданий. Согласно его заверениям, он провел весь этот знаменательный вечер, прочищая дымоход в своем доме. Что интересно, чистил он дымоход, стоя на коленях в очаге печи. Весь черный, как негр, он, согласно донесению, до смерти напугал посланный к нему полицейский патруль. И, наконец, Барбру Бюлинд сидела дома одна и печатала на машинке.

Не скрывая своего раздражения и скепсиса, Бенни Петтерсон выслушал новости и тут же отдал приказ доставить всех упомянутых лиц к себе на допрос.

Но допросы эти, как стало ясно из просочившихся сведений, дали мало. Дачники утверждали, что провели весь вечер дома, и доказать противное было невозможно. Единственный интересный факт удалось вытянуть из Магнуса. На вопрос, почему он ушел из гостиной, а не остался в ней вместе с женой, он сообщил полиции, что страдает аллергией на колокольчики. Приходящая прислуга, которую супруги наняли из близлежащей деревни, как раз набрала большой букет этих цветов и поставила его на стол. Сигне не успела убрать его, когда в комнату вошел муж. Тут же зашедшись тяжелым кашлем и испытывая все признаки удушья, он поспешил наверх в спальню. Как обычно в таких случаях, он отказался от еды и пролежал в постели весь вечер. Его рассказ во всех деталях подтверждался показаниями Сигне.

Ближе к полуночи Бенни Петтерсон закончил свои допросы. Он заперся в комнате, где произошло убийство, и посовещался там с судебным врачом и исследовавшими место преступления экспертами. Через некоторое время дверь оттуда распахнулась и полицейский комиссар самым решительным образом пригласил всех войти. Сгруппировавшись маленьким полукругом, мы робко встали у порога, взгляды всех непроизвольно устремились на мертвую женщину — она по-прежнему лежала под окном, скорчившись в том гротескном положении, в каком застала ее смерть.

— Взгляните на нее! Я хочу, чтобы вы как следует посмотрели на нее!

Стоя рядом с трупом, Бенни Петтерсон повернулся к нам и внимательно- читал выражение наших глаз и лиц...

— Это сделал кто-то из вас! Я хочу, чтобы этот человек — он это или она — посмотрел на дело своих рук воочию, а не только через окуляр прицела.

Что он задумал? Неужели он считает, что эта демонстрация в стиле черного юмора заставит убийцу признаться или приведет его к нервному срыву? Это же был искушенный и хладнокровный преступник — только такой человек мог прокрасться со своим орудием убийства через лес, где почти за каждым деревом его поджидал полицейский, а потом терпеливо часами караулить свою жертву, выжидая удобный для убийства момент. Нет, рассчитывать на признание не приходилось. Отвратительный спектакль был затеян скорее всего с другой целью.

— Я не знаю, из-за чего убили фру Юлленстедт. Но я знаю, из-за чего умерла фру Идберг. Она мельком видела убийцу, бежавшего из дома через сад в тот вечер, когда погибла фру Юлленстедт. Этого оказалось достаточно. Теперь она тоже мертва, убита так же безжалостно и хладнокровно. Теперь остался только один. Только один человек, который может рассказать все. Да, да, профессор Хаммарстрем, взгляните хорошенько на эту красоту, что валяется сейчас на полу под окном! Точно так же будете валяться и вы — не завтра, так послезавтра или денька через три. Убийца на меньшее не согласен. И я начинаю верить, что ни одна сила на свете не сможет защитить вас. Вы умрете, вы умрете, если не заговорите! И сейчас у вас, возможно, последний шанс это сделать.

Эту полуночную сцену я запомнил на всю жизнь. За окошком, открытым еще рукой Евы Идберг, царила ночь — тихая и серьезная. Смерть пришла в эту комнату оттуда, и теперь находилась здесь, разделившись надвое. Одна ее часть обитала в перекошенных формах женского тела, валявшегося под окном с изуродованным глазом и полуоткрытым ртом. Другая стояла в нашей маленькой группе у двери, эту мы еще не знали, она еще скрывалась за маской внешней респектабельности, но и в таком — живом, способном к действию облике, пугала и страшила не меньше, чем какой-то застывший труп...

Я замыкал наш маленький полукруг с одного конца, напротив меня находился Кристер Хаммарстрем. Единственный из нас, он не стоял. Он сидел, сгорбившись, на маленьком, казавшимся слишком хрупким для его мощного тела стульчике. Взгляд профессора упирался в лежащую под окном фигуру. Определить, что он думает или чувствует, было невозможно. Усталость, одну усталость — физическую и психическую, его сгорбленная фигура выражала только ее. Перед нами был человек, находящийся на крайнем, абсолютном пределе истощения сил. По-видимому, он очень медленно вникал в смысл того, что говорил полицейский. Еще больше времени потребовалось ему, чтобы осознать и осмыслить причину воцарившейся в комнате тишины — все ждали, что скажет он. Он отвел взгляд от трупа под окном и повернул свою массивную голову налево — туда, где стояли живые. Медленно и словно удивленно его взгляд заскользил по нашим лицам. Я с нетерпением ждал, на ком же он остановится? На Сигне? На Магнусе? Хюго Маттсоне? Барбру Бюлинд? Стеллане Линдене?

Его взгляд обежал всех, вернулся к мертвой и вновь уперся в нее.

Профессор не хотел говорить. По крайней мере, здесь и сейчас.

Вместо него заговорил другой человек.

Барбру Бюлинд сделала несколько мелких спотыкающихся шажков вперед, встала рядом с мертвой, повернулась к нам лицом и, рухнув на колени и спрятав лицо в ладонях, заплакала навзрыд. Между всхлипываниями она неожиданно твердо и ясно говорила:

— Я тоже была в саду. Я пошла туда, потому что должна была поговорить с тетей. Она так разозлилась на меня, когда пришла в гости на кофе, и хотела забрать у меня ключ. Я сразу же поняла, она обнаружила, что я приходила к ней и искала бумаги дяди Арвида. А я хотела только поговорить с ней, объяснить, как отчаянно нужны мне были эти документы, я хотела взять их только на время! Но, когда я пришла, дверь стояла открытая, а тетя была уже мертва, и, когда я выскочила, я увидела, что по тропинке к дому идут Ева и Кристер! Но больше я никого не видела, я не видела того, кто убил тетю! Не убивайте меня, не убивайте! Клянусь, я никого не видела! И даже если бы я видела, я бы никогда, никогда об этом никому не сказала! Я обещаю, что никогда этого не сделаю, поэтому не убивайте меня, не убивайте...

Голос ее умолк, а плечи затряслись в немых рыданиях. Барбру наклонилась так низко и далеко вперед, что почти касалась лбом пола.

Я заставил себя перевести взгляд на группу молчащих людей рядом со мной: кто-то из них был тем человеком, к кому обращала она мольбы о пощаде...

Кристер Хаммарстрем апатично смотрел на коленопреклоненную, плачущую женщину. Ближайшая к нему Сигне глядела на толстую, одетую в серое фигуру озабоченным материнским взглядом, казалось, она готова сорваться с места и погладить ее по голове. Но Сигне не рванулась... Магнус смотрел очи долу, словно его заставляли глядеть на что-то постыдное, не предназначенное для чужих глаз. Он закашлялся, и я отметил про себя круги у него под глазами. На запятнанном сажей лице Хюго Маттсона я прочел оторопь, но также презрение и брезгливость. Стеллан Линден вышел на шаг из нашего полукруга. Под его жидкой висячей челкой я обнаружил удивление, замешательство и еще что-то, что я инстинктивно определил как страх. Страх перед кем? — промелькнуло у меня в мыслях.

Никто не шевельнулся и не сказал ни слова. Барбру Бюлинд стала подниматься. Она немного покачивалась из стороны в сторону, казалось, еще немного и она упадет. В тот же миг настенные часы с маятником пробили одиннадцать. Им ответили часы в соседней комнате. Более глухим, тяжелым боем. Словно это били куранты старинного собора, находящегося далеко-далеко отсюда... Я, должно быть, сильно устал. Иным образом случившееся объяснить не могу. Строчки стихов помимо моей воли зазвучали у меня в голове, и, чтобы избавиться от них, я прочел стихи вслух:

Прочь уходят

немые, шагают

один за другим

в царство теней.

Гулко часы бьют,

тяжело провожают

во мрак и холод

уходящих людей.

Я умолк, потому что в это мгновение Барбру Бюлинд в обмороке свалилась на пол.

Рано на рассвете полиция сделала открытие, объяснившее, как удалось убийце подобраться к дому Евы Идберг и остаться при этом незамеченным. В куче хвороста неподалеку от дома нашли шляпу и плащ, вроде тех, что носят почти все одетые в штатское полицейские. Ни один из людей Бенни Петтерсона не признал их своими. Место находки располагалось в десяти метрах от опушки леса и приблизительно в восьмидесяти от окна спальни Евы Идберг несколько наискось от него. Тут же слева от кучи рос пышный развесистый куст, земля под которым оказалась хорошо утоптанной, словно в этом месте кто-то долго стоял, переминаясь с ноги на ногу. Здесь же под кустом обнаружили и стреляную гильзу, которая, как констатировалось, подходит к типу пули, извлеченной из головы фру Идберг. Оказалось также, что именно с этого места очень хорошо просматривается среди листвы окно мансарды. Все указывало на то, что, ожидая своего часа, убийца стоял именно здесь и что свой роковой выстрел он произвел отсюда. Правда, пуля попала в лицо жертвы фронтально спереди, а не наискось и снизу, но если бы фру Идберг в момент выстрела немного наклонила голову вниз и одновременно повернула ее чуть вправо, то тогда, как объясняли эксперты, такое пулевое ранение мог нанести и человек, стрелявший с утоптанного места на опушке. Кроме того, люди, охранявшие дом со стороны сада, утверждали, что звук выстрела прозвучал очень слабо. Убийца, следовательно, пользовался глушителем, так как находился в буквальном смысле слова среди полицейских, оцепивших дом по периметру участка.

Министр поделился со мной своими сведениями и соображениями на следующее утро, сидя на краю моей кровати. Несмотря на переживания вчерашнего вечера и ночи, выглядел он бодрым и румяным. Сам я проснулся в кислом и подавленном настроении, но после чая с сухариком немного приободрился и, по крайней мере, в интеллектуальном отношении мог функционировать вполне сносно, хотя мне и мешал шум в саду, где дети Министра и их приятели играли в разбойников, Детское восхищение еще одним мистическим убийством, по-видимому, не знало границ.

— При помощи плаща и шляпы он сделал из невозможного, если не возможное, то, по крайней мере, мыслимое, — философски заметил Министр. — Маскируясь плащом, убийца обманул охрану, потому что в спешке и в темноте при случайных встречах в лесу в неверном освещении карманных фонариков его легко могли принять за коллегу, спешащего на выполнение своего специального задания. По лесу курсировало сразу много полицейских, и все их встречи предусмотреть заранее было невозможно. Ружье он спрятал под плащ. А местность знает хорошо...

— Значит, это не человек-невидимка со сверхъестественными способностями? — и я с облегчением вздохнул.

— Нет, он сверхъестественными способностями не обладает, — продолжал Министр, — хотя должен был бы обладать ими. Понимаешь, находка только усложняет дело, придает ему какой-то чуть ли не мистический оттенок. Я все утро ломал голову над единственным вопросом: Что могло заставить убийцу отделаться от своей личины перед поспешным бегством с места преступления? Ведь именно в этот момент она была нужна ему позарез. Как раз в это время лес был буквально нашпигован полицейскими в плащах и шляпах. Будь он одет подобным образом, у него, по крайней мере, оставался бы шанс как-то ситуацию контролировать. Без личины он обойтись просто не мог! И все-таки каким-то неведомым образом обошелся! Ему удается невозможное и, незамеченный никем, он возвращается домой. Но есть в этом еще одна странность — почти чудо: Как смог он добраться домой вовремя? Через шесть-семь минут после рокового выстрела все дачники находились дома, тут мы на данные полиции положиться можем. Чтобы пройти Тайной тропой от моего дома до Евы Идберг, нужно восемь минут. Днем! Тот же, кто выходил на охоту вчерашней ночью, должен был продираться через лес в кромешной темноте. Оказавшись дома, он должен был бы первым делом удалить со своей персоны все следы своего марш-броска. Пробираясь ночью через здешние заросли, никто не застрахован от царапин или порванной одежды, в любом случае, в подобной спешке сбиваешь себе дыхание. Дома Магнуса и Хюго, ближайших соседей Евы, отделяет от ее дачи расстояние не меньше 150—200 метров, при этом местами между ними растет труднопроходимый кустарник, которого при бегстве не минуешь. Нет, убийце мало способностей невидимки. Он, должно быть, умеет летать!

Но и это еще не самое замечательное. Слушай меня внимательно! Он оставил на месте преступления плащ — единственное, что могло его спасти на обратном пути домой. И он же берет с собой другую вещь, которая ему больше не нужна, вещь, которая — это дураку ясно — выдавала его с головой.

— И что это за вещь?

— Он берет с собой ружье!

— Бог мой, да разве оно не осталось там, на опушке?

— Нет! Полиция прочесала лес очень тщательно. Ружья в лесу не нашли, его там нет. Он, должно быть, взял его с собой, когда бежал. Но, с какой целью, хотел бы я знать, с какой целью? Он и раньше совершал действия, кажущиеся безумными, но имеющие, судя по всему, вполне разумное объяснение. Зачем он украл настольную салфетку из дома Беаты? Зачем он сжег уборную? И теперь еще один особо примечательный факт: зачем он оставил на месте преступления единственную вещь, которая могла его спасти, и взял с собой то, что, будучи обнаруженным у него, могло его только изобличить?

— Кажется, на последний вопрос я, к прискорбию, ответ знаю, — я смахнул несколько крошек с лацкана пиджака. — Он взял с собой ружье потому, что оно ему еще понадобится.

— Ты хочешь сказать...

— Именно. Это еще не конец. Ева Идберг, конечно, мертва, но жив, пусть даже и в виде живого трупа, Кристер Хаммарстрем. И, пока он способен говорить, он будет представлять для убийцы источник постоянной опасности, от которой, конечно, лучше избавиться как можно скорее.

— Но это значило бы пойти на немыслимый, невообразимый риск!

— Точно! Но я начинаю подозревать, что, рискуя, наш милый злодей только получает удовольствие. Когда он стрелял по Кристеру Хаммарстрему, люди находились всего в нескольких метрах от него. Он нагло среди бела дня пронес с собой через поселок ружье, выкраденное у профессора. И вчера вечером он убил Еву Идберг, стреляя чуть ли не из толпы полицейских.

— Но к Кристеру Хаммарстрему ему не подступиться! По крайней мере, сейчас. Я был там сегодня утром. И не смог даже шагу ступить по дорожке к дому. Дача окружена стеной из полицейских.

— Он доберется и до него. Не мытьем, так катаньем. И, боюсь, сейчас он учуял нового врага. Сейчас его наверняка очень занимает вопрос: Что, собственно, увидела Барбру Бюлинд тем вечером у Беаты? И если есть хоть тень того, что увидела она слишком много...

— Нет, нет!

— Боюсь, он придет именно к такому выводу. Барбру тоже представляет для него опасность, и ее тоже надо заставить замолчать. Она, конечно, убедила меня своими вчерашними заверениями, что никого и ничего у тети не видела и никакой опасности для убийцы не представляет. Но, если подумать хорошенько, она ведь сказала и еще кое-что очень двусмысленное.

— «...и даже, если бы я что-то видела, я бы никогда, никогда об этом никому не сказала!»

— Точно. Когда мнительный, маниакально-подозрительный преступник обдумает ее слова до конца, может статься, он посчитает, что они таят в себе большую, очень большую опасность.

Во время обеда сестра Маргарета много говорила о том, какие все же негодяйки эти чайки! Они клюют созревающие краснощекие вишни, разрывают и обезображивают их. Маргарета хотела попросить меня посидеть под вишнями на травке и в связи с этим очень положительно отозвалась об опыте министра юстиции, которому удается сохранять свои вишни в целости и сохранности. Он сделал пугало — точную копию его самого с усами и всем прочим: когда он выставляет его в саду, птицы позорно ретируются, скорее всего, за море.

Когда мы поднялись из-за стола, позвонила Сигне. Она беспокоилась: Магнуса с утра и до сих пор допрашивает полиция.

Как оказалось, родственники одного из свидетелей, ранее уклонившегося от дачи показаний из боязни публичной огласки, теперь, после насильственной смерти Евы Идберг, уговорили его рассказать все, что он видел и слышал. Свидетель сообщил, что во второй половине дня, когда умерла фру Юлленстедт, он видел губернатора, входящего в ее сад. Вскоре свидетель (собиравший грибы в лесу напротив) услышал доносившиеся с ее дачи крики и возгласы.

Мы тут же отправились к Сигне. Для солидарности Министр надел куртку-ветровку и устрашающего вида клетчатую кепку.

Линдо превратился в настоящий военный лагерь. Полицейские толпились на каждом перекрестке шоссе, у каждой калитки и на каждой меже, а Тайная тропа была закрыта для передвижения даже местных жителей. Очевидно, Бенни Петтерсон решил больше не рисковать.

Магнус уже вернулся домой. Нервно размахивая руками, он бродил по застекленной веранде взад и вперед. Сигне сидела за вязанием, по-видимому, нескончаемой кофточки, грозившей переродиться в бушлат безопасности для каскадеров. Нашему появлению муж и жена, как кажется, обрадовались.

— Да, я, конечно, заходил к ней. И Сигне советовала рассказать об этом полицейским, но я почему-то забыл сделать это на первом допросе, а потом мне стало неудобно. Но я считал, что для расследования это значения не имеет. — Магнус говорил очень быстро, слова набегали одно на другое. — Конечно, я ходил просить у нее денег. Взаймы. У нас немного... у нас последнее время туговато с деньгами...

— Скажи прямо, — голос Сигне звучал грубо, — у нас только и есть, что этот старый дом и несколько сотен тысяч долга. Магнус не успел расплатиться за учебу в университете, тут ему политическая экономия не помогла, а потом поддерживал стоявшую на грани банкротства семейную фирму, принадлежащую брату.

— Я не хотел и не смел просить у нее денег, — Магнус стоял у окна веранды, разглядывая через стекло свои дикие прерии, — но на дне рождения она прямо сказала, в какое запустение пришел дом, и посоветовала что-то с этим сделать. Поэтому я посчитал момент подходящим. Если бы она дала денег, я сделал бы ремонт, а на остальное мы могли бы жить до того, как...

— Сорвали бы крупный куш, — голос Сигне скальпелем врезался в скороговорку мужа. Она смущенно засмеялась, встряхнув спутанной прической. — Мы всегда покупаем билеты лотереи, и при каждом розыгрыше считаем, что вот теперь-то, наконец, настала наша очередь...

— Я действительно сильно перенервничал, излагая просьбу Беате, но она отнеслась к ней сочувственно и, пожалуй, даже заинтересованно. Ей как будто польстило, что я обратился именно к ней. Она сказала, что моя помощь брату делает мне честь и что она понимает, чего стоит в наше время написать докторскую диссертацию. Мы обсудили сумму займа, и она пообещала обратиться в банк уже в понедельник. Но в понедельник она уже...

— Грибник утверждает, что слышал разговор на повышенных тонах.

Губернатор засмеялся и покраснел, словно вспомнил о чем-то, чего стеснялся.

— Ну конечно! Старуха ничего не слышала, она не услышала бы даже шум проходящего от нее в пяти метрах курьерского поезда. Когда я пришел, она сидела в саду и собирала крыжовник, меня удивляет, как нас не слышал весь округ, пока мы не ушли в дом. Кажется, мне удалось убедить в этом даже полицию.

Дома на лужайке газона нас поджидал Стеллан Линден.

В белом пиджаке, надетом поверх черной рубашки, он походил на негатив собственного снимка. Художник вышагивал взад и вперед среди играющих в крокет малышей и еще издали, завидев нас на садовой дорожке, поздоровался и спросил, знаем ли мы, что происходит с Барбру?

— Они посадили ее под замок и никого к ней не пускают, даже меня! Чем они там, собственно, занимаются? Хотят ее расколоть? Под таким давлением она, в конце концов, признается в чем угодно, лишь бы они от нее отстали.

Я попробовал успокоить его, но безрезультатно.

— Нет, я понимаю, полиция подозревает, что это мы с Барбру вместе ухлопали старуху, чтобы заполучить ее денежки. Но тогда, почему бы нам не обеспечить друг другу алиби? На весь вечер убийства? Разве вам не кажется это странным? Каждый из нас сказал, что сидел дома один. Нет, в дальновидности наших полицейских не заподозришь. Они слишком тупы, чтобы рассуждать здраво, как подобает полицейским!

Не обращая внимания на протестующие крики малышей, он пнул носком ботинка крокетный шар.

— Никак не могу понять, почему из-за этой старухи поднято столько шума? Она была больна и все равно бы умерла. Только на несколько месяцев позже. К тому же это была настоящая ведьма! Вы бы только посмотрели, как она обращалась с Барбру! Как с девочкой! Дружи с тем, не дружи с этим! И она не позволяла ей взглянуть на письма и рукописи своего старика, хотя Барбру они были нужны для работы. Да, да, я не раз говорил ей, чтобы она воспользовалась своим ключом, пошла туда и забрала бумаги. В конце концов, она так и сделала, но при этом так перепугалась, что не посмела в доме старухи даже повернуться. Поэтому в четверг мне пришлось пойти туда вместе с ней самому, и, представьте себе, что сделала старая карга? Она заперла бумаги в сейф, справиться с которым можно только при помощи динамита!

В этот момент нога художника застряла в крокетной арке, и он упал усами вперед на газон. Проклиная все на свете, он поднялся, брезгливо отказался от стакана апельсинового сока, любезно предложенного ему Министром и, прихрамывая, исчез на тропинке, ведущей к шоссе.

Я посмотрел ему вслед и подумал: куда вдруг делось твое олимпийское спокойствие?

После обеда Министр сел в автомобиль и уехал в Которп — бог знает, где это находится, — на деревенские танцы.

В этом не было ничего из ряда вон выходящего. Министр и раньше любил старомодные развлечения: особенную слабость он имел к деревенским некоронованным королям гармошки.

Я уже лег спать, когда зазвонил телефон. Я поднял трубку: звонил Министр, голос его звучал на фоне топота множества ног и музыкального тра-та-та и тра-ля-ля-ля.

Министр забыл дома ключи от входной двери и просил, чтобы мы оставили их под плоским камнем слева от нижней ступеньки порога. Еще он напомнил, чтобы мы не забыли вынуть ключ из замочной скважины.

К моменту, когда он закончил свои наставления, я вдруг осознал, что голос его звучит напряженно и озабоченно.

— Я еду сейчас домой и буду самое позднее через час. Ложитесь и не ждите меня! Я... я, кажется, знаю теперь, кто убил Беату и Еву. Это ужасно, трагично и абсолютно невероятно. Но, скорее всего, так оно и есть, — голос понизился до шепота. — Неожиданно, когда я танцевал, я вдруг понял, куда делась настольная салфетка Беаты, и сейчас я, кажется, догадался, из-за чего сгорела уборная. Остается только... Как, неужели и ты здесь? Что ты здесь делаешь?

Очевидно, в толпе танцоров Министр увидел знакомого. Он говорил мимо трубки, и, кроме шума, я не слышал ничего.

Тут телефонная связь оборвалась.

Стрелки часов показывали два ночи. Я проснулся. Мне требовалось сходить в туалет. Со мной это случается нередко, и говорить тут особенно не о чем. Включаешь свет, всовываешь ноги в шлепанцы и бредешь с полузакрытыми глазами в туалетную комнату. Иное дело на Линдо. Здесь одеваешься полностью, включая теплое белье, выходишь из дому и бредешь дальше по наитию, разыскивая деревянное строение, где остаешься один на один с ночью.

Я спустился по лестнице.

Министр еще не вернулся домой. Из замочной скважины не торчал ключ. Или он вынул его оттуда, придя домой и заперев дверь?

Сделав по садовой дорожке несколько шагов, я услышал шум. А, это опять расшумелся ветер! Ветер шелестел в плотной листве вишневых деревьев, а позади них волны мерно накатывались на берег и причал.

Неужели я заблудился? Я шел по колено в густой траве. Где дорожка? Я повел лучом фонарика по земле. Ага, вот она! Но что это за звук? Прямо впереди. Стук, стук, стук! Словно кто-то стучал в садовый стульчик. Нет, звук доносится сверху с вишневого дерева. Тихий, неритмичный, абсолютно незнакомый мне звук. Может, это стучит ветка своим сломанным концом о ствол дерева? Я посветил фонариком наверх. Лишь неясное шевеление листвы и ветвей. Но вот там, наверху, мелькнуло что-то еще — что-то другое. Луч света скользнул дальше, задержался на каком-то предмете, погас.

Там что-то висело, что-то отвратительно вялое и бесформенное... Я потряс фонарик, он мигнул и погас окончательно.

Но и краткого мига было достаточно, чтобы увидеть и убедиться.

Нелепая клетчатая кепка сползала с головы, или, может быть, была напялена на лицо: козырек ее упирался в куртку-ветровку, которую трепал и терзал ветер. Голова наклонилась набок, словно она в ужасе взирала на уходящую вверх веревку, поднимавшуюся от горла вертикально в темно-зеленую листву.

Министр вернулся домой. Теперь он был дома. Может, он даже разгадал загадку и нашел убийцу.

Но убийца перехитрил его.

— «...я, кажется, знаю, кто убил Беату и Еву... Это ужасно, трагично и абсолютно невероятно... Как, неужели и ты здесь? Что ты здесь делаешь?..»

Больше он не заговорит и никого не разоблачит. Свисая с петлей на глее со своего собственного вишневого дерева.

«А этот стук — это... это стучат туфли о ствол дерева», — подумал я, на меня навалился ужас, пустота, и я упал на самое дно глубокого черного колодца.

Первое, что я услышал, когда очнулся, был голос сестры:

— Прежде, чем тащить его на лучший в доме диван, следовало снять туфли. А еще лучше — купить новый чехол!

Первое, что я увидел, было склонившееся надо мной, озабоченное, но, как всегда, румяное и живое лицо Министра.

— Он пришел в себя! — крикнул он. — Как ты себя чувствуешь? Хочешь коньяку? И что, Христа ради, тебе понадобилось так поздно ночью в саду? Я слышал, как ты сошел вниз по лестнице, и очень недоумевал, отчего ты не возвращаешься? Рядом с тобой в траве лежал карманный фонарик. Он сгорел.

Я воззрился на Министра, и, как сейчас помню, потрогал его пальцем.

— Ты висел на вишневом дереве... мертвый...

— Я? Висел?.. Ну нет, дорогой, с чего бы мне там висеть? И еще посреди ночи! Дети! Коньяку!

— С кем... кого ты встретил на танцах, когда говорил со мной по телефону?

— На танцах? Это был начальник экспедиции из департамента гражданских дел; я понятия не имел, что он живет в тех местах и любит старинные танцы. Но почему ты спрашиваешь?

О причине я предпочел умолчать.

— Он разве не умер? — с явным разочарованием в голосе спросило стоявшее рядом дитя, по-видимому, мистическими событиями уже объевшееся. Дитя явно чувствовало себя обманутым, словно у него отобрали и тут же на глазах раздавили пакет кокосового молока. Мне очень хочется верить, что ребенок был из категории приглашенных.

Сестра покачала головой, ушла и тут же вернулась.

— Он, наверное, увидел пугало. Когда ты уехал на танцы, я собрала немного старого тряпья — твою ужасную кепку, старую куртку и пару штанов, а дети приколотили перекладину к жерди. Кто бы мог подумать, что Вильхельму вздумается гулять среди ночи и он не сможет отличить собственного зятя от огородного пугала? Понял теперь, на что ты похож? Члену правительства, пусть даже социал-демократического правительства, не обязательно одеваться, как бродяге. Посмотри на министра иностранных дел! Он похож на человека и выглядит как настоящий государственный деятель!

— Посмотри на премьер-министра! — парировал Министр.

— Ему идет любая одежда. С его-то телосложением!

— Телосложением? Что ты можешь знать о его телосложении?

— Ну ладно! Тогда посмотри на министра обороны! — сделала отвлекающий выпад жена.

— Посмотри на Стрэнга! — проворчал Министр и заявил, что плевать он хотел на вишневое дерево, если птицы расклюют его любимую клетчатую кепку. Что ж, ответила ему сестра Маргарета, если он разденет пугало, пусть садится на дерево сам, еду ему будут приносить дети.

— Какое хорошее лето! — восторженно прокричало еще одно разбуженное дитя в пижаме. — Сначала помирают все тети, папу посылают в нокаут, дядя отбрасывает коньки, а папа с мамой ругаются...

Я чувствовал, что еще слишком слаб, и у меня нет сил выслушивать семейную склоку, пусть даже и на самом высоком государственном уровне, и попросил проводить меня в мою комнату, где сразу принял снотворное и несколько укрепляющих желудок таблеток. Раздеваясь, я мысленно прошелся по событиям каждого из проведенных мной на Линдо дней и так разволновался, что пришлось выпить еще по одной пилюле того и другого лекарства.

Заснул я не сразу, и прежде, чем попасть в объятия спасительного Морфея, немного поразмышлял о характере хозяина дачи — моего зятя. Наверное, человек, обладающий состоянием в сотни миллионов крон и не желающий обеспечить своей семье и гостям никакого иного элементарного удобства, кроме сырого, построенного еще во времена его детства дощатого строения, вполне заслуживает, чтобы его называли сентиментальным шутом. Чтобы не сказать хуже. Осознание истины, как и всегда, явилось позже, когда в спальню сквозь шторы стал просачиваться свет зари: как-то неожиданно, с пугающей ясностью, я вдруг понял, что мой зять — сумасшедший. Абсолютно ущербный и неизлечимый сумасшедший тип.

В пятницу, когда разыгрался последний акт этой драмы, я спал долго и вышел только к обеду.

К Министру было не подступиться, он огрызался на все вопросы, а после обеда заперся в библиотеке и долго разговаривал по телефону. Потом он отправился на пепелище — осматривать место, где стояла уборная министра юстиции — правда, не раньше, чем получил соответствующее разрешение от полиции; все неучитываемые передвижения за пределами собственных участков были отныне запрещены. Дело зашло далеко, бесцеремонный убийца посадил под замок всех, и мы сидели, изолированные от мира, на своих дачах под защитой, или, вернее, под наблюдением, едва ли не самого большого скопления полиции в одном месте за всю историю нашей страны.

Дождь наконец пошел, он моросил за окном серой и унылой пеленой. Министр отправился в свою экспедицию один: о том, чтобы сопровождать его, не могло быть и речи. Вместо этого я удобно расположился в библиотеке, собираясь спокойно скоротать время в обществе «Древних народов Вавилона», которыми последнее время непростительно пренебрегал.

Однако к чаю на даче появился неизвестно откуда вынырнувший Бенни Петтерсон. У него было серое от недосыпания лицо, и он был явно недоволен собой. Бенни сообщил мне, что начальник полиции уже находится на обратном пути из Японии, расследование зашло в тупик, и он не знает, какую из линий следствия разрабатывать дальше. Так что дело, вероятнее всего, скоро передадут центральной криминальной комиссии по делам об убийствах. Министр, как я понял, посчитал излишним делиться с Бенни своими открытиями, и я счел за лучшее тоже не посвящать его в смутные догадки моего зятя. Допрос Барбру Бюлинд, устроенный ей по поводу посещения тетушки в вечер убийства, тоже ничего ценного не дал, а Кристер Хаммарстрем по-прежнему молчал, скрывая то, что видел сам или слышал от Евы до того, как она стала очередной жертвой убийцы. И вот теперь ученик пришел просить помощи у своего старого учителя.

— Вы не могли бы, магистр, поговорить с ним? Вам люди доверяют, вам они открываются. Я заметил это еще в школе. А меня он боится, и это сковывает его на допросах. Он обычно с ужасом, словно не верит собственным глазам, подолгу смотрит на меня, как на привидение. Мы вывезли его на прогулку сегодня утром, чтобы он немного расслабился, но это не помогло. Поговорите с ним, магистр, попробуйте его разговорить! Может, вам он расскажет все, что знает, не соображая даже, что говорит?

Не буду отрицать, столь высокая оценка моих человеческих качеств мне, конечно, польстила. И хотя на удачу я особых надежд не питал, я все же пообещал ему сделать все, что смогу: положение обязывало не упускать даже малейшей из возможностей. Внутренне я еще не верил, что разгадка в руках у Министра.

Поэтому через какое-то время я уже плелся по мокрой дорожке парка к дому профессора. Мое сопровождение осталось у калитки, но на своем очень коротком пути до входной двери я успел заметить мелькание пяти или шести серых плащей за клумбами и грядками; не меньшее их количество скрывалось, наверное, за деревьями и кустами. Полицейский в форме постучал в дверь и, когда, порядочно промешкав, профессор открыл дверь, доложил ему о моем визите.

Я остался с профессором наедине. Нет, далеко не всегда худший удел выпадает мертвым. Передо мной был горший случай. Кристер Хаммарстрем пока что избежал смертельной пули или физического уничтожения, но это был не человек, а человеческая развалина, живой труп. Его руки дрожали, как у перенесшего инфаркт больного, а лицо сохраняло подобие живого только благодаря искажавшему его черты нервному тику.

Мы уселись у окна. Ветер снова стих, и залив лежал ровный и серый, как надгробная плита. С моря доносилась мегафонная перекличка судов, толстыми перекатывающимися валами надвигался густой туман. Скоро он навалится на берег и похоронит под собой дома и людей...

Просидев у него с час, я собрался уходить. Я говорил ему самые обычные каждодневные вещи, а он молчал. И я не знал, слушает он меня или нет. Но я решил ни о чем его не спрашивать: он либо заговорит по собственной воле, либо не заговорит вовсе. Пусть другие задают ему вопросы, допрашивают, давят на него — этот путь не для меня. Скорее всего, он слушал, ничего не воспринимая из моих слов, хотя звук голоса и сознание близости другого человека действовали на него успокаивающе: всякий раз, когда я умолкал, беспокойство снова овладевало им, он отводил взгляд с окна, моря и тумана, его глаза начинали бегать по комнате, его сильные руки, словно борясь друг с другом, сцеплялись пальцами, дыхание учащалось и становилось беспорядочным.

Когда наконец, нарушив молчание, он заговорил, речь его зазвучала быстро, невнятно, иногда совсем тихо. Из нас двоих врач был он, а не я, но даже я чувствовал и понимал: этот человек, сидевший рядом со мной, зашел на пути страдания так далеко, его так долго преследовали, гнали и запугивали, что он потерял всякий контроль над своими словами и поступками. Казалось, он не замечал моего присутствия.

— Я никогда не думал, что получится так. Так страшно! По ночам я лежу, жду и прислушиваюсь, ожидаю звука шагов. Придет ли он ночью сегодня? Или подождет до завтра? Я слушаю и слушаю и под конец слышу его там, снаружи, совершенно отчетливо, и тогда я срываюсь с места и спешно одеваюсь, я не хочу, чтобы он застал меня в постели. Но никто не стучит в дверь, никто не нащупывает замок на двери, и тогда я думаю, он по-прежнему стоит там, снаружи, в темноте, и ждет, когда я выйду, чтобы взять меня. Я зажигаю лампу над дверью, но на лестнице стоит обычный дежурный полицейский. И тогда я понимаю: он играет со мной. Я — мышь, а он — кошка, Он не торопится, может подождать еще один миг, еще одну ночь. После такой ночи я устаю еще больше, и тогда все происходит много легче и быстрее. А после я падаю на кровать, смотрю на телефон и думаю: он позвонит первым! Он первый позвонит и попросит меня прийти. Нет, он скажет, что сам придет сюда, он наслаждается, знает, как сильно я боюсь. И я гляжу на телефон и думаю, сейчас он зазвонит, он должен зазвонить, он звонит! И я кричу: «Да, да, это я!» — но на другом конце линии нет никого. Потом я думаю: он придет, когда будет абсолютно уверен, через несколько дней, и к утру я засыпаю, но и во сне переживаю все заново.

Утром опять появляется надежда. Может, мне это удастся? Ведь несколько дней удавалось! Как, собственно, он доберется до тебя? Никак. Он здесь не появится. Тебя охраняют полицейские. А он — не безумец! Но потом я снова вижу его перед собой — его жестокое, холодное, враждебное лицо — и понимаю, нет, мне это не удастся! Если это не случится сегодня или завтра, то случится через год или десять лет. Он от меня не отстанет, он до меня доберется! И что самое худшее — этому никогда, никогда не будет конца! А я так одинок. Я читал об этом в книгах и в газетах, но никогда не думал, что это произойдет со мной и что это так ужасно, когда на тебя охотятся, а ты — совершенно один! Когда я начинаю прозревать в будущем все эти дни и ночи, которые мне предстоит пережить, рука невольно тянется к телефону, и я хочу прокричать в него: «Я сдаюсь! Приходи, и покончим с этим раз и навсегда!» Но я этого не делаю, я злюсь, я прихожу в бешенство. Какая несправедливость! Почему должен выиграть он, а не я — я, кто так много страдал! Разве страдание не учитывается?..

Последние слова он произнес, всхлипывая, он рыдал, плакал открыто и несдержанно, как ребенок. Его голова упала на стол.

Я обнял его за плечи и стал утешать. Я сказал, что днем и ночью его охраняет целый отряд полицейских и никто, никто не может проникнуть к нему в дом. Я обещал ему, что его немедленно отправят с Линдо в городскую больницу, где выследить и найти его невозможно. Я говорил ему, чтобы он успокоился и чтобы сообщил все, что знает и кого боится, что он должен сказать, кто убил Беату и Еву и пытался убить его самого.

Но он меня не слышал.

Он был далеко от меня и от того места, где мы сидели, — в своем собственном мире страха и тоски.

Я взглянул в окно. Туман уже высадился с моря на сушу и теперь устилал берег толстым влажным слоем ваты. За окном перед лужайкой маячили неясные, размытые контуры деревьев.

Звук послышался снизу.

Низкий и скребущийся, словно кто-то осторожно открывал долгое время не отпиравшуюся дверь. Потом снова наступила полная тишина: я, должно быть, ошибся. Нет, вот снова послышался тот же звук! Дом профессора стоял на высоком фундаменте: под ним обязательно должен находиться подвал. И разве не видел я низенькую дверь, больше похожую на корабельный люк, в конце длинной, идущей от самого берега аллеи кустов? Да, теперь я знал точно. Там, внизу, был кто-то. Внизу, в подвале, прямо под нами. Кто-то продвигался к своей цели с бесконечными предосторожностями. И все-таки этот кто-то не мог предотвратить скрип деревянных половиц лестницы. Это полиция, подумал я, это скорее всего полиция! Но зачем полиции проникать в дом через подвал? Внизу, у порога, кто-то открыл дверь — дверь в прихожую. На этот раз звуки шагов пробились даже в затуманенный сумбурный мир чувств профессора. Он схватил меня за руку крепко-крепко, я поднял голову, и наши взгляды встретились. Покуда я жив, я всегда буду помнить его глаза. В них сосредоточился страх — ужас глубокий, целостный и отвратительный, даже одна мысль, что кому-то приходится испытывать его и жить с ним хотя бы секунду, была невыносимой.

«Нужно связаться с полицией!» — подумал я. Полиция здесь близко, снаружи, в тумане. Но я не мог шевельнуться, да было уже и поздно.

Он крался по прихожей, нас отделяла от него только тонкая дверь. Вот он наткнулся на что-то, что-то глухо брякнуло. Потом послышались стелющиеся, почти неслышные шаги. Снова тишина. Он, должно быть, стоит и прислушивается с другой стороны, там, в темных сумерках; я едва различал чернеющую ручку двери. Ручка двери! Она пошла вниз — медленно, бесконечно осторожно, как будто пришедший не хотел будить того, кто спит в доме, спит легким, чутким сном получившего передышку загнанного животного...

Пальцы, охватывавшие мою руку, жестко сжались, мне стало больно, я хотел крикнуть и не смог.

Дверь наполовину открылась, и в комнату скользнула тень.

Нет, не тень.

Человек. Мощный, коренастый, в шортах и с голыми ногами.

Министр юстиции Хюго Маттсон.

В руке он держал ружье.

Жесткие пальцы, охватывавшие мою руку, разжались. Кристер Хаммарстрем откинулся на спинку стула.

— Вы здесь? Сумерничаете?

Хюго Маттсон смотрел на нас в изумлении и в замешательстве.

Я спросил, как ему удалось миновать охрану, и, к удивлению, голос у меня не сорвался и звучал уверенно.

Изумление на усах Хюго сменила хорошо знакомая ухмылка.

— Это оказалось нетрудно. Я вышел из дома порыбачить. Надо же, я получил на это милостивое соизволение! — и он яростно махнул футляром спиннинга, который я поначалу принял за ружье. — Но тут поднялся туман, я ошибся в направлении и пристал к берегу здесь, а не у своей дачи. Ну, раз уж я сюда попал, я решил испытать, надежно ли охраняется дом, и заодно навестить Кристера. Скрываясь за деревьями и клумбами, — кстати, твой сад просто идеальное место для убийцы! — я стал пробираться к дому, и, представь, ни одна собака меня не заметила! Когда я добрался до аллеи кустов, осталось только хорошенько пригнуться и быстро добежать до подвального люка. Хотя там, внизу, оказалось чертовски темно, и пробираться пришлось на ощупь. Поднимаясь по лестнице, я вспомнил, что не заметил освещенных окон, и решил, что ты, должно быть, спишь и не стоит тебя будить. Поэтому я старался не шуметь. В этих резиновых тапочках я дам сто очков вперед любому индейцу! Сейчас пойду и покажу этим легавым, как исполняют они свои обязанности!

Он пробежал через прихожую, открыл дверь и заорал с порога в туман:

— Эй, вы, плоскостопые! Идите-ка сюда!

Министр сидел на телефоне в библиотеке.

Взяв со стола «Древние народы Вавилона», я уже хотел притворить за собой дверь, как в этот момент Министр, ожидавший, по-видимому, когда на другом конце линии поднимут трубку, окликнул меня.

— Я только что говорил с техниками по поводу письма Беаты Еве Идберг. Они исследовали его. Письмо действительно написано Беатой, как мы и предполагали. Но химический анализ чернил показал, что оно — примерно годичной давности. А конверт надписан совсем недавно. Тоже самой Беатой.

— Что это значит?

— Что это значит?.. Алло! Это говорит министр внутренних дел. Я звонил вам сегодня утром по поводу...

Я пошел в свою комнату.

Снова поднялся ветер, он разогнал туман, и на окнах стали постукивать ставни.

Заглянув в комнату — бывшую гостиную в доме Евы Идберг, я понял, что разговаривать с полицейским комиссаром буду не один.

Комиссар позвонил сразу после ужина и просил меня немедленно явиться на виллу Евы Идберг. Жалобные нотки в его голосе, звучавшие во время нашего последнего разговора, исчезли. Бенни говорил решительно и властно: судя по всему, он снова обрел былую самоуверенность. Министр получил аналогичный вызов, но заявил вдруг, чтобы я шел один. «Я появлюсь там позже, когда стемнеет и уляжется ветер, — сказал он и потом уж совсем загадочно добавил: — Когда доберешься туда, поднимись, пожалуйста, наверх в спальню Евы и включи там свет! И проследи потом, чтобы никто его не выключал!»

Поэтому, окинув взглядом гостиную и обнаружив, что общество еще только собиралось, я поднялся по лестнице в спальню. Я включил в ней верхнее освещение и встал у окна, где стояла Ева Идберг поздно вечером всего два дня назад, когда ее застрелили на этом самом месте. Яблоня тянулась ко мне снизу своими искалеченными ветвями и лишь чуть-чуть не дотягивалась до окна. Наверное, раньше, — подумал я, — отсюда можно было собирать яблоки. Я посмотрел поверх яблони на опушку леса. Стреляли откуда-то оттуда — там стоял убийца и дожидался момента, когда, наконец, на окне поднимется штора... Знает ли Министр, кто убийца? Или, может, Бенни Петтерсон тоже разгадал загадку? Зачем он собрал нас? Чтобы поставить перед фактом?

Задумавшись, я, выходя, механически выключил свет, и мне пришлось возвращаться, чтобы снова включить его.

Гостиная комната Евы Идберг была большой и уютной, а из окна ее открывался прекрасный вид на залив, поблескивавший сейчас серой гладью металла. Ветер, как и всегда к вечеру, немного улегся, но поверхность моря все еще вспарывали глубокие беспорядочные борозды. «Я появлюсь позже, когда стемнеет и уляжется ветер»... Что от хотел этим сказать?

В комнате сидели, ожидая прихода остальных, Сигне и Магнус, министр юстиции, Стеллан Линден и еще один молодой человек весьма крепкого телосложения в коричневом клубном пиджаке и с поразительно большими оттопыривающимися красными ушами. Он сидел в углу, но, казалось, занимал собой всю комнату.

Хюго Маттсон бросился в большое и удобное, стоявшее у камина кресло.

— У вас, адъюнкт, такие хорошие отношения с полицией. Может, вы знаете, зачем нас согнали сюда? И почему комиссара до сих пор нет и он не ублажает своих гостей? Раз уж Ева отсутствует — по причине, конечно, уважительной — хозяин здесь он. А мы его гости, а не пленники. Наш полицейский друг — вон тот в углу, который так старается, изображая из себя штатского, — твердит одно: он-де ничего не знает. Это с его-то ушами! Ни за что не поверю!

За меня ответила Сигне. Она сидела на диване одна. По-видимому, никто не покушался на столь необходимое ей пространство. И теперь ее щедро распространяющиеся формы гармонично сдерживались плюшевыми думочками с одной стороны и небольшими, пастельного тона, диванными подушками с другой.

— Слушайте, мне кажется, он нашел того, кто совершил все это ужасное, и теперь хочет при всех арестовать его!

— Неужели ты всерьез веришь, что этот длинноносый мужлан на что-то способен? — Стеллан Линден, стоявший, опершись на подоконник, и глядевший на море, повернулся к нам. Художник волновался: слова, которые он обычно цедил сквозь зубы, на этот раз, быстро цепляясь друг за друга, легко слетали с его губ. — Человек, сумевший проникнуть через тройное оцепление, такому ничтожеству не по зубам! Уверяю, единственное, что может полиция, это поднажать на нас в надежде, что убийца потеряет присутствие духа и расколется сам. Пока полицейским удалось только одно — превратить наши дома в тюрьмы!

— Наверное, в данном случае излишняя осторожность не повредит, — прервал молчание сидевший рядом со мной Магнус. Он мял пальцами клочок бумаги, а взгляд его нервно перебегал с бумаги на жену и обратно.

Стеллан Линден не ответил ему. Он снова повернулся лицом к заливу. Волны на нем практически стерлись. И березы на побережье больше не раскачивались. Вдали над материком лежали темные тучи. Стоило задуть легкому ветерку, и на нас снова пролился бы дождь.

Тем временем к нам присоединились профессор Хаммарстрем и Барбру Бюлинд. Автомобили, покачиваясь на неровной садовой дорожке, доставили их почти к порогу, и несколько остающихся до него шагов профессор и Барбру сделали в тесном кольце сомкнувшихся многочисленных полицейских. Двое из этого сопровождения довели их до гостиной и остались дежурить у двери. Была ли в том необходимость? Не знаю. Неужели кто-то мог решиться на последнюю отчаянную попытку даже здесь, в доме, на глазах у охваченных страхом соседей и друзей?

Кристер Хаммарстрем не ответил на наши приветствия. Кажется, он даже не обратил на них внимания. Поколебавшись с секунду, он вяло поплелся в угол и опустился там на стул рядом с переодетым в штатское полицейским. Может, он хотел сесть как можно дальше от нас? Или следовал данным ему инструкциям?

Барбру была верна себе. Ее пепельные волосы жидкими прядями свисали на лоб, а самой заметной деталью -ее, как обычно, абсолютно бессюжетного и по-осеннему унылого лица были плохо закамуфлированные пудрой прыщи. Барбру смущенно улыбнулась нам от двери, пробормотала что-то себе под нос — что, мы так и не расслышали, — и прямиком направилась к Стеллану Линдену. Оба они расположились на стульях напротив меня и, немного пошептавшись, умолкли. Барбру нервно озиралась и все время натягивала на колени свою вечную серую юбку.

Комиссара все не было. Не было и Министра.

Тем временем сумерки сгустились. Мы сидели и ждали. Иногда ворчал Хюго Маттсон, на него шикали, и все снова умолкали. Никто не знал, что готовит нам будущее, но все мы ожидали момента истины.

Истина! Что есть истина? Разрядка нервного напряжения? Освобождение от страха? Ясность? Справедливый расчет с прошлым? Или истина — отвращение, ужас, трагедия? Так или иначе, но маска с лица убийцы спадет. И чье лицо мы увидим — увидим таким, каково оно в действительности? Лицо соседа, друга, супруга? Так или иначе этот вечер должен был отметить каждого и затронуть всех.

И для одного-единственного из нас истина будет концом — концом всего, что делает жизнь привлекательной, стоящей того, чтобы жить — положения в обществе, свободы, любви.

Я обвел взглядом наш кружок.

В глаза бросились руки: снующие, сильные, практичные руки, которые не могли долго оставаться без дела...

Сигне по-прежнему сидела одна на диване и вязала яростно и безостановочно, словно хотела закончить вязание уже этим вечером. Мышцы на ее лице расслабились, само лицо было спокойным. Иногда губы шевелились, она словно разговаривала сама с собой. Но, наверное, она просто считала петли...

Магнус, сидевший рядом со мной — кстати, почему он не сел рядом с женой? — сгибал листочек своей бумаги вдвое, вчетверо... потом снова разгибал ее. Бумага долго не выдержит, подумал я, она распадется на сгибах. Глаза Магнуса мигали из-под очков, словно он плохо видел свою бумагу и сгибы на ней. Меня вдруг поразило, насколько же старше жены он выглядел! Он казался очень усталым...

Напротив меня, сидя спиной к окну, Барбру Бюлинд все натягивала и натягивала на свои колени юбку. На лице у нее еще витал след вымученной улыбки, которой она приветствовала нас, входя в гостиную, а ее взгляд неотрывно следил за работой теребивших серую материю собственных рук. Я вдруг подумал: она боится поднять взгляд, считает, что все мы пристально разглядываем ее и вспоминаем ее нервный срыв, ее неприкрытый страх, насмехаемся над ней и считаем, что так себя приличные люди не ведут: во всяком случае, так не ведут себя учительницы.

Человек, сидящий рядом с ней, занялся своими усами. Они свисали вниз, они и должны были свисать вниз — это были висячие усы, но сейчас он завивал их наверх. Человек ерзал на сиденье стула.

Несколько на отшибе у камина полулежал в цветастом кретоновом кресле Хюго Маттсон. С кресла упал на пол и лежал рядом с брошенным здесь же коричневым пакетом плюшевый мишка. Хюго Маттсон не нервничал, он злился и барабанил костяшками пальцев по ручке кресла.

Повернув голову еще левее, так что заболела шея, я взглянул на Кристера Хаммарстрема — на тень, сгорбившуюся в углу. Белая повязка, поддерживающая его руку на груди, сияла в полутьме знаком предупреждения об опасности.

Руки — целенаправленно снующие, неутомимые руки...

Мысли — перескакивающие с одного на другое, рассеянные и неуклонно возвращающиеся к одному и тому же.

...Это он, я подозревал его все время...

...Нет, этого не может, не должно быть...

...Почему тем вечером его не было дома?..

...Пришел ли он к окончательному выводу? И к какому именно? Кажется, я не оставил никаких следов. В любом случае, у него нет доказательств. Я буду отпираться, буду отрицать все. Я справлюсь со всем — с этим тоже. У меня должно получиться, не может не получиться. А вдруг он сказал? Боже мой, как мог я промахнуться! Лодка почти не качалась...

В этот момент прибыл полицейский комиссар.

Он немного пошептался со своими сотрудниками и включил верхнее освещение.

— Весьма сожалею, что заставил вас ждать. Но я не задержу вас долго. После того как я произведу арест, все разойдутся по домам. И моя миссия здесь будет окончена. Успешно окончена, осмелюсь вам доложить.

Он стоял на фоне камина, сунув руки в карманы. По правде сказать, вид у него был не слишком уверенный.

— Дело оказалось на редкость трудным и запутанным. Убийца — чрезвычайно изворотливый и абсолютно бессовестный негодяй. К тому же ему все время везло. Постараюсь быть кратким.

В ходе следствия выявились четыре главные проблемы или вопроса. Найти на них точный и однозначный ответ было равносильно тому, чтобы сплести прочную сеть, не попасть в которую преступник не мог. Как очень скоро выяснилось, все вы, за исключением одного-единственного лица, могли убить фру Юлленстедт, если бы были способны на убийство и если бы захотели убить. Значит, я должен был докопаться, у кого могли возникнуть реальные к убийству мотивы? Фрекен Бюлинд получала в наследство большую часть состояния Беаты, семье губернатора Беата оставляла по завещанию полмиллиона крон, профессор Хаммарстрем получал он нее на добрую память ценную картину. Поскольку господин Линден собирался... прошу прощения, собирается предложить свою руку фрекен Бюлинд, его тоже можно отнести к кругу заинтересованных лиц. Мое расследование показало однако, что только одно, максимум, два лица нуждались в деньгах так остро, что это могло толкнуть их на крайность — иными словами, на убийство.

Второй, представляющийся мне чрезвычайно важным вопрос формулируется следующим образом: кто мог выстрелить с берега в профессора Хаммарстрема? Поначалу кажется, что, когда его лодка приблизилась, выстрелить в него мог любой. После некоторого размышления приходишь, однако, к выводу, что это мог сделать только один участник соревнования, а именно тот, чье место на линии огня было крайним справа, — иными словами, это был ближайший к профессору и его лодке человек. Для всех остальных риск был слишком велик, и даже самый отчаянный сорвиголова вряд ли пошел бы на него. Целившийся в профессора стрелял почти параллельно линии, на которой находились стрелки. Крайне невероятно, чтобы кто-нибудь из них не заметил бы человека, целившегося под столь нелепым углом, или не услышал бы визга пули, промчавшейся буквально под носом. Крайний же справа на линии огня мог стрелять в профессора беспрепятственно и незаметно для всех остальных. Но убийце следовало опасаться еще и другого. Позади стрелков находились двое — фру Идберг и адъюнкт Перссон, наблюдавшие за ходом соревнований. Этих свидетелей следовало обезвредить, их нужно было каким-то образом ослепить. Убийца решил эту проблему с гениальной простотой. Он дал им по биноклю. Находясь на стрельбище с подобным биноклем, в девяноста случаях из ста пользуешься им, чтобы рассматривать далеко расположенные цели стрельбы, а не стрелков вблизи. Мы знаем, что убийца рассчитал правильно. И фру Идберг, и адъюнкт Перссон все время глядели в бинокль на залив, следя за бутылками и за лодкой. Мы все хорошо знаем, кто находился на огневой линии крайним справа и кто дал свидетелям бинокли.

Проблема номер три. Как смог убийца миновать полицейское оцепление, после того как он выстрелил во фру Идберг? Этот вопрос доставил мне немало неприятных минут, хотя решение, когда оно было найдено, оказалось, как и всегда в таких случаях, одновременно простым и очевидным. Убийца не проникал через оцепление. В момент выстрела он находился за ним: он живет так близко к вилле Евы Идберг, что успел вернуться домой до того, как полиции удалось организовать правильные поиски стрелявшего.

И, наконец, четвертая проблема, решить которую я посчитал жизненно необходимым: как смог и осмелился убийца пройти по лесу до своего дома среди бела дня с ружьем, из которого он убил фру Идберг? Как это ему удалось? Ружье почти невозможно скрыть под летней одеждой — у него слишком своеобразная форма, и оно заметно издали. Ответ прост: преступник держал его в руке, возможно даже, что ружье видели у него в руках, но никто этого не запомнил, потому что никто не видел, что он нес именно ружье. Я попрошу сейчас продемонстрировать перед вами, какой трюк придумал убийца, чтобы околпачить публику.

Один из полицейских вышел из комнаты. Он вернулся, держа в руках то, что заставило меня раскрыть от удивления рот — да, да, от удивления и от ужаса, потому что я видел этот предмет уже много раз.

Полицейский принес с собой спиннинг в футляре.

Бенни Петтерсон без слов принял его от полицейского, расстегнул «молнию» и вытряхнул из футляра содержимое.

Спиннинга внутри не было. Из футляра выпало ружье со спиленным прикладом.

Барбру Бюлинд вскрикнула, а я посмотрел на Магнуса.

Он наконец-то выпустил из своих рук бумажку, и сейчас держался обеими руками за столешницу. Он беззвучно открывал и закрывал рот, как рыба, попавшая на воздух, и неотрывно глядел на ружье, словно хотел испепелить его взглядом.

— Да, губернатор Седерберг, да, это вам грозило банкротство и разорение, это вы были крайним справа в ряду стрелков, вы дали фру Идберг и адъюнкту бинокли, и это ваша дача расположена ближе всех к месту, где была убита фру Идберг. В конце концов, это ваше орудие рыбной ловли. Во второй половине того дня, когда погибла фру Юлленстедт, вы пошли к ней и попросили денег. Вы угрожали ей, но получили отказ. Вечером вы вернулись к ней опять, но больше не просили. Вы хотите что-нибудь к этому добавить?

Магнус оставался нем.

— В связи с убийством фру Идберг вы дали мне еще одну улику, изобличающую вас. Вы — единственный, у кого было алиби на тот вечер, алиби, как легко можно доказать, фальшивое. Ага, вы скажете, что иметь алиби, естественно, может и невинный человек. Тут вы правы, но вы же подготовили свое алиби заблаговременно, еще до того, как была застрелена фру Идберг! Вы сфабриковали благовидный предлог, чтобы оставаться одному все те часы, которые потребовались вам на то, чтобы заставить ее замолчать. Случай вам помог. В день убийства ваша временная прислуга поставила после обеда в гостиной букет колокольчиков — цветы, на которые у вас, как вы утверждаете, аллергическая реакция. Вы вошли в комнату, увидели их, и у вас хватило присутствия духа тут же воспользоваться случаем и симулировать приступ аллергии — Бог знает, сколько еще раз и по каким поводам вы прибегали к этой же уловке. Итак, воспользовавшись случаем, вы поспешно удалились в спальню, где, как вы знали, жена вас не потревожит. Вечером вам оставалось только выбраться из дому по пожарной лестнице и отправиться на охоту, взяв с собой спиннинг и надев шляпу и плащ, каким часто пользуются полицейские.

— Но это... сумасшествие! — прошептал Магнус. — Все знают... от колокольчиков мне плохо...