Министр и смерть

Полицейский комиссар покинул камин и быстрым шагом направился к губернатору. Он, однако, не остановился перед ним, а, миновав его, наклонился и поднял из-за дивана какой-то предмет, который поставил на стол прямо перед Магнусом.

Вазу с колокольчиками.

Реакция была мгновенной и ужасной.

Губернатор бросился вперед и яростно закашлял. Он содрал с лица очки и зажал ладонями глаза и нос. Цвет его лица, сначала побагровевшего, тут же стал меняться на синий, как у человека в удушье.

— Уберите их, уберите! — качаясь, простонал он.

— Цветы стоят за диваном уже несколько часов, а вы сидите там, где сидите сейчас, всего в каком-то метре от колокольчиков, с семи вечера. И все это время вы вдыхали их запах. Хотя только сейчас у вас появились симптомы аллергии! Как вы можете это объяснить?

Но губернатор по-прежнему лежал лицом вниз на столе, а его тело сотрясалось, как в судороге.

— Ладно, в любом случае пора эту комедию кончать! — прошипел полицейский комиссар, вырывая цветы из вазы. — Вот вам ваши колокольчики! — и к моему неописуемому удивлению, он начал обрывать с них синие лепестки и разрывать стебли. Я видел, с каким трудом это ему давалось, и слышал жесткий треск рвущейся ткани. Я наклонился и поднял один из оборванных лепестков. Цветы были изготовлены из материи.

— Я разоблачил вашу уловку всего несколько часов назад. Я вдруг вспомнил, что вчера на допросе, когда вы давали показания относительно вашего визита на дачу фру Юлленстедт, на подоконнике за опущенной шторой стояла ваза с букетом полевых цветов — в основном колокольчиков. И вы никак на них не реагировали, что имело бы место, будь у вас аллергия настоящая, а не мнимая.

Сигне отложила вязание; я очень хорошо помню, как аккуратно она сложила его на диване. Казалось, наконец-то вязание закончено.

Она наклонилась над мужем, потрогала его за щеку.

— Магнус, милый! — прошептала она.

Потом взглянула вверх на комиссара. И взгляд и голос ее были ровны и спокойны.

— Будьте добры, прикажите убрать эти цветы!

Бенни Петтерсон сгреб рукой окрашенные лепестки и стебли.

— Магнус, милый! Ты должен рассказать им, рассказать все, как есть! Ты должен это сделать. Я помогу тебе.

— Я не могу, — тяжело выдохнул он между приступами кашля. — Не здесь. Не сейчас... Министр знает... он объяснит...

Сигне поднялась.

— Тогда пойдем! Я иду с тобой.

Она помогла ему подняться со стула, взяла под руку, и они вместе вышли из комнаты. За ними последовали полицейский комиссар и двое полицейских, сомкнувшиеся у двери.

Через несколько минут я услышал, как вошел в дом Министр. Я поднялся и встретил его. С плаща Министра стекали струйки воды. Я и не заметил, как начался дождь.

— Льет вовсю. Но ветер стих. Спасибо, что не забыл включить свет!

— Ты знаешь?..

— Да, теперь я знаю, — Министр выглядел страшно усталым и измотанным, и я вдруг порадовался тому, что мне ничего не надо объяснять, что он знает истину.

Он скорее всего повстречал полицейские автомобили, и Бенни Петтерсон наверняка не упустил шанса похвастать и доложить ему о своем триумфе. Или, может, он пришел к тому же выводу независимо?

— Как ты узнал?

— Это долгая история. Давай войдем и присядем!

Тем временем Стеллан Линден и Барбру Бюлинд переместились на диван. Министр уселся на один из освободившихся стульев напротив меня. Он окинул взглядом круг собравшихся.

— Где Магнус и Сигне?

— Но... ты же встретил машины?

— Нет, я шел через лес.

Я рассказал ему все, что здесь произошло, и по мере того, как рассказывал, старался на него не смотреть.

— Бог мой! — застонал Министр под конец. — Все это не так. Все совсем не так!

Я взглянул на него и заметил, как натянулась кожа у него на щеках и скулах, когда он произнес поразившую меня фразу:

— Тот, кто убил Беату и Еву, до сих пор сидит здесь, в комнате... — и потом: — Я должен позвонить. Может, удастся остановить их в Норртелье. Пока это не попало в прессу.

И он исчез, пошел звонить, оставив нас в немом замешательстве.

Тишину нарушил министр юстиции. Своим обычным наглым тоном он заявил:

— Все, с меня хватит! Я иду домой! Еще один спектакль, это, черт побери, уже слишком!

Он рывком переменил свое полулежачее положение, встал и враскачку направился к двери. На полпути он резко остановился, пошел назад и поднял с пола наполовину задвинутый под кресло пакет из коричневой бумаги.

— Я совсем забыл про него! — И он кивнул Кристеру Хаммарстрему. — Это тебе. Когда я вынимал почту, я по пути заглянул и в твои ящик, тебе же сейчас... трудно передвигаться. На, возьми!

И он протянул ему пакет, который держал осторожно обеими руками чуть на расстоянии от себя.

Кристер Хаммарстрем не шелохнулся, казалось, он совсем не хотел брать этого пакета; наоборот, мне показалось, он отшатнулся от него назад на спинку стула. Поколебавшись с долю секунды, министр юстиции наклонился, чтобы положить пакет ему на колени.

Дальнейшее произошло очень быстро.

Одетый в штатское полицейский молниеносно рванулся вперед и выбил пакет у него из рук.

Пакет с неприятным шелестящим звуком заскользил по гладкому полу.

С замиранием сердца я ждал, что случится, когда он коснется стены.

В этот миг на пороге комнаты вырос Министр. Он наклонился и остановил скольжение пакета рукой.

В этот миг я понял все.

Отдельные обрывки воспоминаний, образы, осколки памяти закружились пестрым беспорядочным хороводом.

«...Он сделал пугало — точную копию его самого с усами и всем прочим... он все время сидит там, как мешком из-за угла стукнутый... Но, черт побери, Кристер должен быть с нами, когда мы будем стрелять по бутылкам!.. Я немножко поработал над ним, и он обещал прийти... Он сидел предпоследним на линии огня за ольховым кустом... Он методично стер с ружей все отпечатки пальцев... И живет совсем недалеко от дома... чистил дымоход... весь в саже, черный, как негр... Вы здесь? Сумерничаете — и в руке он держал ружье, да, ружье со спиленным прикладом... Я совсем забыл про пакет. На, возьми!» Возьми! Открой его и замолчишь навеки! И вместе с тобой все мы — остальные! Но мотивы, какие у него могут быть мотивы? Не собирается же он заняться теми старыми девами, которым Беата оставила деньги по завещанию? Интересно, кстати, кто наследует им?

Слова, мысли, наблюдения — в конце концов все встало на свои места. И сложилось в узор, рисунок — отчетливую и ясную картину.

Министр поднял пакет. Он внимательно изучил наклейку с адресом. Заметно удивившись, он уселся на стул и положил пакет к себе на колени.

— Я отдал распоряжение, чтобы машины с арестованным задержали и направили обратно сюда. В отношении Магнуса совершена ошибка. Ужасная ошибка. Он абсолютно невиновен. У него в самом деле аллергическая, сверхчувствительная реакция на колокольчики. Но он не выносит их вида, а не запаха. Запахом, впрочем, они практически не обладают. Пока колокольчики стояли за диваном, он их не видел, и все было в порядке. Неприятности начались, когда вазу поставили на стол прямо перед ним. То, что они тряпичные, не имеет никакого значения — он ведь считал, что это настоящие цветы. Аллергия, впрочем, в данном случае — название ошибочное: припадки у него носят невротический характер, и он знает об этом, во всяком случае, в это посвящена Сигне. Чем, в свою очередь, вызван невроз, он, возможно, не отдает себе отчета, помочь тут может только психиатр. Скорее всего, речь идет о каком-то болезненном сильном переживании в детстве — колокольчики, вероятно, играли в нем какую-то роль. В любом случае, к нашей истории это давнее происшествие отношения не имеет.

Спектакль, разыгранный здесь с ружьем в футляре для спиннинга, — чистейшей воды блеф. Хотя я не исключаю, что полицейский комиссар искренне верит в выстроенную им версию событий. Он просто попробовал подтвердить ее чистосердечным признанием преступника. Хотя, по моему мнению, считая подобную версию возможной, он совершает сразу несколько ошибок. Комиссар утверждает, если я правильно понял ваш пересказ, что Магнус украл ружье у Кристера и пронес его домой в футляре от спиннинга. Но тогда он должен был спилить приклад ружья на даче у Кристера! Неужели он мог проделать это незаметно? Ответ ясен: не мог!

Вообще говоря, опровергать полицейскую версию совершенно излишне. Все хитроумные доводы, связанные с кражей ружья, углами ведения огня, ночными прогулками по лесу и прочей ерундой, неверны по той простой причине, что основаны на ложных предпосылках.

Истина же проста. Полиция и мы все время ошибались. И ошибались в главном.

Мы искали причину убийства Беаты. И это было неверно. Беата погибла, как это ни парадоксально, именно из-за того, что у убийцы не было причин убивать ее.

Мы считали, что Беата написала письмо Еве Идберг с просьбой прийти к ней домой вечером. Графологи убеждают нас, что и письмо и адрес на конверте написаны рукой Беаты, и они абсолютно правы. Ошибаются не они, а мы. Беата никогда не писала письма Еве. Это убийца послал письмо.

Мы считали, что убийца боялся свидетелей, которые могли его изобличить, и поэтому хотел убить их. Это неверно. Он (или она) сам позаботился о том, чтобы у его преступления были свидетели.

Мы были уверены, что видели и слышали, как стреляли в Кристера Хаммарстрема с берега. И это неверно. В него действительно стреляли, но стрелок не находился на берегу.

Мы считали, что убийца прошел домой среди бела дня через охраняемый полицией лес, имея при себе ружье, которым позже он воспользовался, чтобы убить Еву. Это неверно. Убийца не проносил ружья домой среди бела дня.

Мы считали, что убийца пошел на ужасный риск, выстрелив в Еву в окружении сотен охотившихся на него полицейских. Это тоже неверно. У полиции не было ни малейшей возможности схватить его в тот вечер.

Мы считали, что убийца выстрелил в Еву с опушки леса. И это неверно. В нее он, конечно, выстрелил, но не из леса и не с его опушки.

Мы считали, что убийца нечеловечески умен и хладнокровен и что его невозможно перехитрить. Это неверно. Он открыто на глазах у свидетелей совершил покушение на жизнь человека. И у нас есть все доказательства, какие только могут потребоваться, чтобы доказать его причастность к убийствам. Он почти что признался в них сам.

Министр умолк, теребя пальцами крошечный синий лепесток колокольчика, играя с ним, как с доводами за и против.

Муха жужжала и билась о темное, залитое блестящими каплями дождя оконное стекло.

Министр сидел на краю стула, обхватив локтями его спинку, и, казалось, весь сжался, готовясь к прыжку. Его рот был полуоткрыт, я слышал неровное, прерывистое дыхание.

С лица Стеллана Линдена исчезли краски. Пропала и обычная мина презрительного превосходства, лицо выражало только неуверенность и замешательство.

Рядом на диване сидела Барбру Бюлинд. Руки ее покоились на коленях. Но ногтями одной руки она терзала плоть под ногтями другой, ногти впивались в кожу, раздирали пальцы, как алчные клювы, до крови...

Внимал словам Министра и Кристер Хаммарстрем. Он слегка наклонил голову на плечо, и сейчас в его глазах появилось нечто большее, чем просто апатия.

Удивление, оторопь, страх — мы реагировали, казалось, одинаково, и все напряженно и неотрывно глядели на Министра, ожидая услышать от него то, что должны были наконец услышать.

Мы ждали от него последнего, окончательного приговора — слов, которые объяснили бы необъяснимое.

Министр поднял взгляд и перевел его со своих теребящих лепесток пальцев на Стеллана Линдена, сидящего прямо перед ним на диване. Потом медленно, словно бы с большим усилием и неохотой перевел взгляд в дальний угол на Кристера Хаммарстрема.

Теперь Министр обращался к нему одному:

— Сегодня утром я уже знал, что это ты убил Беату и Еву. А сейчас я знаю, как ты их убил.

Кристер Хаммарстрем не отвечал.

Он, казалось, еще более сжался и почти исчез в своем кресле.

Капли дождя, ударяясь об окно, стекали по нему вниз, и под этот неслышный аккомпанемент тихо и поначалу с видимым усилием Министр заговорил:

— Я стал догадываться об истине, начиная с момента, когда вдруг понял, почему исчезла салфетка из дома Беаты. Зачем она понадобилась убийце? Никакой особой ценностью она, по-видимому, не обладала. И все-таки она ему для чего-то понадобилась! Может, для того, чтобы стереть отпечатки пальцев? Нет, вряд ли. Ведь наверняка он работал в перчатках. Или, может быть, в комнате, где произошло убийство, случилось что-то непредвиденное? Что-то, что заставило его использовать эту салфетку? Может, он измазался кровью? И хотел стереть ее? Но он стрелял в Беату с расстояния четырех-пяти метров. Или, может, он поранил себя или... Нет, это невозможно, этого не может быть! И все же! Это объяснило бы некоторые странные обстоятельства... И тут я понял: Беата, должно быть, сама выстрелила в убийцу и ранила его, а он сорвал со стола салфетку и перевязал ею рану. Вот чем объяснялось суровое, решительное выражение лица Беаты. «Она выглядит как солдат, павший на поле боя», — сказал адъюнкт Перссон. Вот почему так странно вел себя Кристер в тот вечер. «Он молчал, сжав зубы, и не говорил ни слова», — так рассказывала нам Ева. Отсюда и тот приступ слабости, охвативший его, когда он вернулся в комнату убийства вместе с Евой, — прогулки туда и сюда по лесным тропинкам в темноте раненому легко не даются, и у него, должно быть, адски болела рука. Страдальческий вид профессора в последующие дни, который мы приписывали его чрезмерным трудам садовода, тоже объяснялся ранением. Беата, конечно, не преминула воспользоваться ружьем, я должен был это понять, когда Хюго Маттсон, раздавая нам перед соревнованием ружья, напомнил, что фру Юлленстедт всегда имела дома оружие.

Но почему в тот вечер, когда ее убили, оно лежало у нее наготове? Неужели она предчувствовала свою судьбу? Нет, вряд ли. Она опасалась непрошеного гостя. Как мы и предполагали, она поняла, что кто-то обыскивал ее дом. И посчитала, что это скорее всего была Барбру — ей единственной она доверила ключ — или же Стеллан Линден, искавший нужные Барбру для диссертации литературные материалы. Беата ведь наотрез отказалась предоставить их племяннице. Ранее в тот же день — последний в ее жизни — она потребовала свой второй ключ обратно и весьма недвусмысленно запретила все дальнейшие необъявленные визиты в свой дом: «Приходи, когда я дома, я сама впущу тебя. Никаких других посещений я не потерплю! Ты знаешь, что я говорю серьезно. И передай это тому, кто, как кажется, этого не понимает!» Мы знаем, что она потребовала от Сигне назвать себя, когда Сигне приходила к ней раньше. Если бы в дверь постучал Стеллан Линден, она бы ни за что его не впустила. «А как поведет он себя в таком случае?» — наверное, спрашивала она сама у себя. И она твердо, как зеницу ока, решила защищать самую любимую, дорогую для нее часть своей собственности и поэтому положила рядом с собой в гостиной ружье.

Министр на мгновение прервал свою речь и кинул быстрый взгляд в угол на Кристера Хаммарстрема.

— Когда в вечер убийства ты постучал к ней в дверь, требование назвать себя застало тебя врасплох — ты ведь не был у нее с тех пор, как приходил вместе со всеми поздравлять с днем рождения. По понятным причинам ты не мог долго стоять на пороге, выкрикивая свое имя, — Беата была почти глуха. Поэтому ты использовал отмычку, которой, несомненно, запасся заранее. Со своего кресла в гостиной Беата вдруг видит, как открывается запертая дверь. Она слышит мужской голос, а поскольку ключа от ее дома у посторонних быть не может, приходит к выводу, что в дом ломится малосимпатичный Стеллан Линден, чтобы насильно отобрать у нее бумаги. Беата гневается, возможно, она выкрикивает предупреждение, но не слышит, что отвечает ей ее доверенный врач, и не узнает его тоже, поскольку видит перед собой на пороге только тень — в прихожей сумрачно, а в гостиной горит только одна лампа. Тогда она стреляет в тень и попадает тебе в левую руку. Ты поднимаешь ружье и убиваешь ее наповал. Замечаешь на столе салфетку, срываешь ее и перевязываешь салфеткой рану — любой ценой ты должен скрыть, что здесь, в доме, произошла перестрелка и что убийца получил ранение. Ты, наверное, с самого начала хотел отвлечь подозрения полиции от дачников, взломать замок, устроить в комнате беспорядок, украсть деньги и вообще создать в доме у Беаты антураж убийства с целью ограбления. Но ты был или слишком шокирован болью и неожиданностью отпора, или не осмелился ничего трогать из боязни оставить, несмотря на перевязку, следы крови. Прежде чем бежать, ты забрал с собой ружье Беаты и пулю, прошедшую через руку насквозь и ударившуюся о каменную кладку дымохода. Дома ты делаешь новую перевязку — уже поосновательнее — и приходишь в 20 часов 40 минут — на пятнадцать минут позже назначенного срока — к Еве Идберг. Она видит, что ты бледен, суров и неразговорчив, но находит этому естественное объяснение — ты злишься из-за того, что она заставила тебя сопровождать себя к Беате.

Но зачем ты убил Беату? Ты ведь убил ее не с целью самозащиты. Ты пришел к ней, чтобы ее убить.

Я убежден, у тебя не было особых причин убивать ее, и как раз отсутствие их сыграло во всем этом роковую роль. Примерно год ты планировал и готовил убийство другой женщины — Евы Идберг. Полную и истинную причину, толкнувшую тебя на это убийство, можешь, наверное, объяснить только ты сам, я же лишь предполагаю, что оно связано с какой-то любовной историей в прошлом: вполне вероятно, Ева шантажировала тебя — чем еще можно объяснить, что она смогла сравнительно недавно купить дом и роскошный автомобиль, хотя жила только на зарплату? А вот что мы знаем точно — Ева купила здешнюю дачу два года назад и уже тогда была знакома с тобой и периодически работала в той же клинике, где и ты. Мы знаем также, что ты не скрывал своего раздражения, когда видел ее в местном обществе или слышал упоминания о ней в разговоре. «Он такой раздражительный и нервный последнее время, — говорила она о тебе еще до убийства Беаты и добавляла: — Но меня он слушается». Она шантажировала тебя скорее всего той автомобильной аварией, случившейся четыре года назад, в которой погибла твоя жена. Ты был за рулем, когда, сделав опасный поворот, твоя машина столкнулась с автомобилем, ехавшим, согласно твоим показаниям — других свидетелей в живых не осталось, — по неправильной, по той же, что и ты, полосе дороги.

По-видимому, ты пытался убить Еву еще прошлым летом. Она рассказывала, как под ней сломалась лестница, когда она красила дом, — возможно, лестница сломалась не случайно. Возможно, ты заготовил для нее еще пару подобных «несчастных случаев». К счастью, все они кончились ничем — Ева была, и она охотно гордилась этим, сильной и хорошо тренированной женщиной. И поскольку она отличалась к тому же поразительной жизнерадостностью, ты не мог рассчитывать на то, что инсценированное «самоубийство» или же отравление лекарством не вызовут подозрений. Ты понял, тебе остается только одно — прибегнуть к открытому, незавуалированному насилию.

Но и это было непросто: ведь сразу после убийства полиция неминуемо узнала бы о ваших отношениях и о ссоре, и тогда ты не смог бы избежать серьезных подозрений? Но ты призвал себе на помощь весь твой методический гений — ведь это благодаря ему ты добился таких успехов в хирургии — и со временем выработал хитроумный и коварный план.

Ты, конечно, знал, что Беата Юлленстедт тяжело и неизлечимо больна, об этом рассказал тебе ее лечащий врач. Почему бы — наверное, спросил ты себя в какой-то злосчастный миг, — почему бы мне не сократить страдания этой старой и одинокой женщины и не извлечь из ее смерти пользу? Разве не смог бы я — и в этом, полагаю, заключалась главная идея твоего плана, — убив Беату, подстроить дело так, чтобы Ева «увидела» убийцу, а потом убить Еву и представить это второе убийство как устранение опасного свидетеля? Полиция наверняка — таков был твой расчет — стала бы рассматривать смерть Евы как «сопутствующее убийство» и не искала бы за ним других мотивов. Что касается убийства Беаты, на котором бы сосредоточила все свое внимание полиция, у тебя не было никаких внешних причин для совершения его, и известие о том, что Беата завещала тебе картину твоего любимого художника, ты, должно быть, встретил со смешанными чувствами.

Но каким образом осуществить план? Где и как могла увидеть Ева бесконечно опасную для нее тень убийцы? Беата редко покидала свой дом и никогда не выходила из него после наступления темноты. Значит, Ева сама должна была явиться к ней. Но они не общались между собой и знали друг друга только понаслышке. Кроме того, нельзя было допустить, чтобы следы инициативы этой встречи вели к тебе. Проблема была нешуточная. В конце концов, ты решил, что нужно пригласить Еву на дачу Беаты, хотя это, несомненно, вызвало бы немалое удивление у Евы, а впоследствии и у полиции. У Беаты на даче не стоял телефон, поэтому приглашение следовало послать по почте письмом. Но письмо должно было быть «подлинным» и написанным рукой самой Беаты, ведь оно обязательно попало бы в руки полицейских графологов. Письмо тоже оказалось крепким орешком, поскольку Беата и Ева не переписывались. Но тебя и тут выручили твоя извечная методичность и педантизм: ты хранил у себя дома практически всю свою корреспонденцию за долгие годы — я сам убедился в этом, побывав у тебя дома в твоей спальне в прошлое воскресенье. В горе старых писем ты нашел одно, написанное прошлым летом: в нем Беата просила тебя зайти и осмотреть ее. Выдержано было оно в несколько приказном, но вежливом тоне. Знатная пациентка обращалась к своему знакомому знаменитому доктору. На письме стояла дата: «Линдо, 16 августа», но в дате отсутствовал год. «Приветствую Вас и шлю Вам нижайший поклон! Не соблаговолите ли Вы зайти ко мне сегодня вечером? Мне жаль Вас беспокоить, но, надеюсь, моя просьба не покажется Вам слишком обременительной. Договоримся на половине девятого вечера, чтобы не торопиться за ужином. Ваша Беата Юлленстедт».

16 августа — старуха сама назначила день своей смерти. Теперь оставалось достать конверт с именем и адресом Евы, написанными рукой Беаты. Тут ты вспомнил о ее привычке посылать благодарственные письма всем, кто посещал ее в дни рождения. На следующий день после ее дня рождения в этом году ты посетил ее с врачебным визитом — ты сам об этом рассказывал — и обнаружил, что она написала благодарственные письма всем, приславшим ей букеты цветов. Ты предложил ей отнести их на почту. Письмо Евы ты взял домой, расклеил над паром конверт и поместил в него письмо годичной давности от той же Беаты, адресованное тебе. Теперь у тебя в руках было настоящее, написанное рукой Беаты письмо, адресованное Еве Идберг. А благодарственную открытку ты засунул в новый конверт того же типа, написал на нем, подражая почерку Беаты, адрес и имя Евы и послал все это вместе с остальными благодарственными письмами в тот же день.

16 августа ты отправил «приглашение Беаты» Еве, а на следующий день снова был на почте и проследил за тем, чтобы Ева получила письмо. Чего ты наверняка не предвидел, так это ее упрямого желания, чтобы ты пошел вместе с ней. И ты вынужден был согласиться, иначе она бы не пошла.

Мы уже знаем, как вечером, возможно, сразу после восьми, ты проник к Беате в дом, убил ее и потом без четверти девять вернулся туда же обратно в обществе Евы. Ева должна была «увидеть» убийцу в саду. Согласно твоему первоначальному плану Ева должна была увидеть, как ты сам в незнакомой ей одежде и, возможно, измененной походкой беззвучно скользнул бы от двери дома в темноту. Однако волей обстоятельств ты оказался теперь в непредвиденной роли свидетеля!

Ты решил прибегнуть к внушению. Ева так рассказывала о том, что случилось в саду: «Кристер схватил меня за руку и так крепко, что мне стало больно. «Тише!» — прошептал он, и я остановилась. — «Там кто-то есть! На пороге! Нет, его уже там нет... Кто-то проскользнул вдоль стены! Ты видела?!» Я прислушивалась и глядела во все глаза, но видела только шевелящиеся ветви деревьев. Потом вдруг я тоже увидела. Кто-то словно бы скользнул от двери. И Кристер едва не кричал, словно до этого не верил собственным глазам: «Бог мой! Ты видела? Там на самом деле кто-то был!»

Вы убедились? Что-то тут не сходится! Твоя выдуманная тень уже сошла с порога и скрылась за углом дома, когда живая фигура — та, которую вы оба, к своему удивлению, увидели несколькими секундами позже, скользнула со ступенек порога. Из этого можно сделать вывод: или из дома бежали два лица, или ты лгал, когда говорил о первой тени. И как бы ты ни старался, ты не смог скрыть своего удивления появлением «живой натуры»: «И Кристер едва не кричал, словно до этого не верил собственным глазам: «Бог мой! Ты видела? Там на самом деле кто-то был!» В среду мы узнали, что это, должно быть, бежала из дома Барбру, обнаружившая в нем мертвую тетю. Когда вы вошли в дом, нервы у тебя явно сдали, к тому же сильно болела рука, ты едва не потерял сознание. Вечер, что и говорить, выдался утомительный и драматичный. Конечно, в твоей тщательно отработанной программе произошли кое-какие непредвиденные изменения: Ева потребовала, чтобы ты сопровождал ее, Беата прострелила тебе руку, место преступления сразу после убийства посетило неизвестное третье лицо. Но ты мог записать в свой актив и, несомненно, положительный факт: Ева Идберг действительно, видела кого-то, кого условно можно было бы назвать убийцей, и ты в этот момент стоял рядом с ней!

Не знаю, тогда ли у тебя зародилась идея при удачном стечении обстоятельств использовать ранение руки, чтобы придать «теории опасного свидетеля» еще большую достоверность? Скорее всего уже тогда. Ты знал, что традиционная стрельба по бутылкам состоится в понедельник через два дня. Ты не пошел на стрельбу, был уверен, что охочий до всякого соревнования и желающий взять реванш Хюго Маттсон обязательно позвонит и будет уговаривать тебя прийти. И даже если бы он не позвонил, ты все равно в любой момент мог бы появиться на своей моторке, заявив потом, что, к великому своему удивлению, услышал выстрелы и решил соревнования посетить.

Поговорив по телефону с Хюго, ты снял с руки повязку - после убийства, скрывая ее, ты все время ходил в куртке — и наложил на рану пластырь. Потом, сев в моторку, ты прибыл на ней к месту стрельбы и стал ожидать сбоку от сектора обстрела. Когда выстрелы в одном случае плотно последовали один за другим, ты притворился, что ранен. Ты схватился за левую руку — имитировать боль не было необходимости — и бросился под бак, словно искал там укрытия. Примерно за двадцать секунд ты успел порвать рукав и содрать пластырь: рана открылась и стала сильно кровоточить. Боль, должно быть, ты испытывал адскую, и, когда снова появился у всех на виду, страдание на твоем лице было непритворным. Но трудности на этом не закончились. Ты не мог отправиться в больницу или в клинику, где, как я полагаю, сразу поняли бы, что твоя стреляная рана получена сорок часов назад. Поэтому ты попросил вызвать местного участкового врача, который наверняка в это время дня находился где-нибудь в отдаленном месте участка. И, поскольку врач, как ты и рассчитывал, все не приезжал, за дело взялась сама знаменитость. Ассистировала прославленному хирургу только Сигне, прошедшая краткосрочные курсы сестры милосердия при организации Красного Креста. Естественно, она не умела отличить свежей раны от старой, вскрытой.

Слов нет, день выдался для тебя утомительный, зато мы все видели, как убийца хотел убрать тебя со своей дороги. Твоя «теория опасного свидетеля» получила, таким образом, всеобщее одобрение, и Стеллан Линден, философствовавший на лужайке, выражал в целом нашу общую точку зрения.

Дело оставалось за малым. Осталось убить Еву Идберг, ради чего все это и затевалось. Ее убийство ты подготовил столь же тщательно. Тут на передний план наконец-то выдвигается пресловутый туалет Хюго Маттсона. Мы и раньше интуитивно связывали его поджоги с убийствами, но определить эту связь все не удавалось. Все внимание мы уделяли мелкой, незначительной детали — тому, что туалет был построен в виде собора. В то время как рассматривать туалет надо было не как архитектурное излишество, а всего лишь как строение. И еще заодно выяснить, зачем понадобилось убийце дважды уничтожать его? Ответ прост — затем, что он ему мешал. Ты, Кристер, наверное, понял, что, как только все примут твою «теорию опасного свидетеля», Еву станут усиленно охранять. И вот, чтобы обмануть охрану и одновременно обеспечить себе неопровержимое алиби, ты разработал совершенно фантастический план убийства — ты решил совершить его, не выходя за порог собственного дома. И убил ее выстрелом из окна своей спальни! Расстояние между окнами — твоим и ее составляет примерно 300 метров. И искусством стрельбы и необходимым снаряжением ты располагаешь: ты ведь — довольно известный ранее стрелок-спортсмен международного класса. Оставалось только устранить помехи между окнами, чтобы все пространство между ними просматривалось от окна до окна.

Я проследил направление твоего выстрела и обнаружил, что на пути следования пули ты спилил пять или шесть деревьев и удалил отдельные ветви еще, по крайней мере, с тридцати! Адъюнкт Перссон рассказал мне, как старик Янссон наткнулся на тебя ранней весной, когда ты удалял эти ветви, но ты довольно ловко убедил старика, что спиливаешь ветки вокруг скворечников, чтобы обезопасить птенцов. Более всего мешала сквозной видимости от окна до окна большая яблоня, стоявшая прямо под окном спальни Евы, и «собор» Хюго Маттсона, перекрывавший своим массивным куполом воображаемый «коридор» полета пули. С яблоней ты расправился легко, спилив ей вершинку, — Ева, когда она приехала в сентябре, поверила, как ты и рассчитывал, что яблоню поломала буря. Однако, согласно вполне надежному свидетельству рыбака Янссона, штормовая погода началась здесь не раньше октября месяца. «Собор» ты сжег на Пасху. Правда, хозяин с величайшим благоговением воссоздал его в тех же размерах и на том же месте. Поэтому ночью, сразу же после разыгранной на берегу драмы с «покушением на твою жизнь», ты снова поджег его. «Коридор» полета пули проходит примерно в шести метрах над землей, и обнаружить его со стороны практически невозможно: он просматривается только из конца в конец, когда в противоположном от наблюдателя окне горит свет. Ты весьма предусмотрительно никогда не зажигал свет в своей спальне, не зашторив предварительно окна; впрочем, насколько я знаю, шторы там опущены даже днем.

В среду вечером, когда вся местная полиция так усиленно охраняла тебя и Еву, ты стоял в своей темной комнате, прильнув к окуляру оптического прицела в ожидании, когда в противоположном окне появится Ева. Погода была подходящая. Слишком сильный ветер мог бы перекрыть «коридор» раскачивающимися ветвями, заслонив таким образом цель. Мы стояли с другой стороны дома и звук выстрела слышали слабо: нам показалось, что он донесся со стороны дома Евы Идберг. Полицейские, расставленные вокруг дома, тоже очень неясно слышали его: поэтому они предположили, что убийца стрелял с опушки леса, воспользовавшись глушителем. Полицейский комиссар и я, мы должны были бы сообразить, что, если бы находившийся от нас на расстоянии 300 метров убийца воспользовался глушителем, мы бы вообще не услышали выстрела. Чтобы «объяснить», как смог убийца подобраться к дому Евы так близко, ты еще на ранней стадии, вероятно, еще до того, как убил Беату, спрятал на опушке леса шляпу и плащ. Тогда ты еще не мог знать, что все побережье будет переполнено полицейскими и успешный побег убийцы с места преступления также потребует объяснения. Для большей убедительности ты притоптал там небольшой квадратик земли и положил рядом в мох стреляную гильзу: полиция легко определила «место, откуда был произведен выстрел». Ружье, которое ты объявил украденным и из которого ты стрелял в Еву, естественно, все время находилось у тебя дома. Оно, кстати, наверное, и до сих пор находится там, являя собой абсолютную, полностью изобличающую тебя улику.

Министр в упор глядел на Кристера Хаммарстрема.

— Чисто технически ты добился всего, чего хотел. Хотя цену тебе пришлось заплатить высокую. Ты жил в постоянном напряжении еще с тех самых пор, как задумал оба убийства более года, нет, пожалуй, более двух лет назад, когда твоя любовь к Еве превратилась в ненависть. В последние недели нервное напряжение, должно быть, достигло пика, тем более что физически из-за раны и небрежного обращения с ней ты очень ослаб. И потом тебе приходилось бороться с демонами: со своей совестью — врач, отнимающий жизнь, вместо того чтобы спасать ее, должен слышать ее голос особенно отчетливо, — и с отвращением, которое вызывали у людей твой преступления. Хотя, конечно, прежде всего тебя мучил страх разоблачения — непрерывность и методичность поисков полиции, которая в любой момент могла напасть на правильный след. Ты сражался со все теми же извечными и мощными силами, с которыми" борется любой убийца и которые любого убийцу в конце концов сокрушают.

Все в комнате хранили молчание, никто даже не шелохнулся. А я подумал: всю эту машинерию убийств мог придумать и привести в движение только человек, исполненный яростной, безграничной ненависти, педант, черпающий вдохновение и наслаждение из самого процесса скрупулезного планирования и тщательной подготовки. Мне припомнились в этой связи те ноты страсти, которые звучали в голосе Хаммарстрема, когда он рассказывал о расписанных на годы вперед планах обустройства сада, и рассказ Сигне о том, как тщательно он готовился к операциям на специально изготавливаемых для этого моделях.

Но человек, задумавший всю эту сложную машинерию убийств и изготовивший и запустивший ее в ход, все время обманывал самого себя: он давно уже себя выдал. Я помню, каким напряженным и отсутствующим показался мне вид Кристера Хаммарстрема, когда он сидел на приеме у Магнуса и Сигне за несколько часов до того, как он убил Беату. Я вспомнил его необычную, почти форсированную словоохотливость во время нашего первого визита к нему на дачу, то явное облегчение, которое появилось на его лице, когда он говорил о муках, которых избежала Беата, и выражение страха, исказившее черты его лица, когда он обнаружил нас под кроватью у окна, из которого он позже застрелил Еву Идберг. Я вспомнил, наконец, с какой яростью он вдруг сбросил с себя маску сдержанности, стоило Еве засуетиться вокруг него по поводу «случайного ранения».

Только теперь я начал понимать его слова и действия в тот день после обеда, когда непрошеным гостем явился к нему в дом и подслушал его ссору с Евой в гостиной. Когда он отчаянно закричал: «Я ничего не видел! Я ничего не видел! Разве непонятно, что я ничего не видел!» — не имел ли он в виду тот автомобиль, с которым столкнулся на крутом повороте? И не пыталась ли Ева шантажировать его этой аварией? И позже, когда он бросил в Еву какой-то тяжелый предмет, не было ли это импульсивным, спонтанным покушением на убийство — невольным взрывом горечи и ненависти, накапливавшихся годами? Я слышал тогда все это, но ничего не понял.

И я снова видел его перед собой: его растерянность и вялые черты лица в ту сумрачную вечернюю пору, когда он открыл дверь полицейскому и мне, только что, за несколько секунд до этого, застрелив Еву Идберг из окна второго этажа своей виллы. Да, так и должен был выглядеть человек, после долгих лет ненависти и неприятностей освободившийся наконец от своего врага — от мучившего его злого духа.

Я вспомнил наконец и наш разговор в сумерках у его кухонного стола — тогда в отчаянии он открыто признался, как безотчетно страшит его встреча с беспощадным полицейским комиссаром, и исповедался в крайнем одиночестве. Передо мной сидел загнанный в угол отчаявшийся убийца.

Что там цитировала Сигне из газетной статьи о нем? «Во время операций он хладнокровен и собран, но после наступает реакция, он становится нервным и слабым и зачастую сам вынужден слечь в постель...»

Я взглянул ему в лицо и наконец-то понял выражение, сохранявшееся на нем уже долгое-долгое время. Мы видели, как под воздействием своих дел и страха перед их последствиями разрушается у нас на глазах человек, но этого не понимали. Мы считали убийцу твердокаменным палачом, думали, что его не трогает и на него не действует ни его преступление, ни устроенная на него охота и что лицо его драматически переменится только в миг разоблачения. Только тогда, считали мы, маска обыденности упадет с него, и мы увидим его реальные черты, перекошенные злобой, жестокостью и страхом.

Нет, Кристер Хаммарстрем не умел и не способен был носить маску; с этого момента я засомневался, а способен ли носить ее хоть один убийца? Он никогда не скрывал, кем был в действительности — гонимым всеми, абсолютно одиноким человеком. Нам казалось, что до нервного срыва его довел страх перед неизвестным или известным ему убийцей. Но все эти дни и ночи его преследовали совсем другие демоны...

Теперь охота кончилась, он мог больше не скрываться, и ему некуда было бежать. И не нужно было ждать, прислушиваясь, не раздастся ли у входной двери в любое время дня и ночи настойчивый стук? Он потерпел крах и был у конца пути. И не боялся больше никого и ничего.

Тоска и страх в его глазах пропали, а на лице были нарисованы облегчение и почти покой.

— Можно вскрыть пакет?

Кристер Хаммарстрем утвердительно кивнул.

В пакете находились: черный металлический предмет (позже я узнал, что это был оптический прицел), стреляные гильзы, пули, рубашка и настольная салфетка — последние две вещи коричневые от засохшей на них крови — а также письмо, написанное рукой профессора.

Это было признание в двух убийствах и описание сопутствующих им событий: большей частью оно соответствовало той реконструкции происшедшего, которую дал Министр. Кристер Хаммарстрем написал письмо ранним утром в миг, когда самоубийство казалось ему единственным выходом. Перед смертью, написано было в признании, он чувствует потребность высказаться и оставить отчет о том, что с ним произошло и почему.

Он был влюблен в Еву Идберг или по крайней мере считал, что был в нее влюблен. Он повстречал ее в клинике, где она занималась с больными лечебной гимнастикой, и скоро вступил с ней в связь. Через полгода, однако, страсть остыла, и однажды в мае он отправился с женой на машине на Линдо, чтобы побыть там с неделю и внести ясность в свои чувства и в свое будущее. На даче без особо ожесточенной борьбы с собой он решил порвать с Евой, полностью доверился жене и встретил с ее стороны полное понимание и прощение. Возвращаясь домой в город, он столкнулся на крутом повороте с автомобилем, выехавшим на полосу встречного движения. Жена, пристегнутая к сиденью неисправным ремнем безопасности, и водитель встречной машины погибли на месте. Сам он остался невредим. Очевидцев происшествия не оказалось, но полиция, проведя обычное в таких случаях, рутинное расследование, никаких претензий к нему не имела.

Ева Идберг, напротив, тут же отыскала его и объявила: она очень хорошо его понимает, он умышленно убил свою жену, чтобы соединиться с ней, с Евой, но она, имея в виду все эти обстоятельства, даже в мыслях пойти на такое не может.

«Я был потрясен потерей жены, и обвинение показалось мне настолько вздорным, что я не придал ему особого значения. Я лишь с облегчением констатировал, что наконец-то Ева исчезнет из моей жизни. Но не тут-то было. Она постоянно искала встречи со мной — и дома и в клинике, и эти встречи все более становились похожими на настоящий кошмар. Она упрекала меня, унижала и, как вскоре выяснилось, стала угрожать — все тем же жалующимся, рыдающим, нестерпимым тоном. Сначала она не просила у меня денег, во всяком случае, не просила прямо, хотя постоянно возвращалась к тому, каким мучением стала для нее работа в одной клинике со мной и как тяжело ей жить, не получая никакой денежной помощи от бывшего мужа. Тут я посчитал, что у меня есть шанс отделаться от нее и предложил ей сумму, равную ее годовому жалованью, которую согласен ей выдать, если она покинет службу. Она приняла мое предложение, но очень скоро снова появилась в клинике, устроившись на временную работу. Теперь ей нужны были «разовые пособия»: для поездки на Канарские острова, для покупки автомобиля и прочих столь же дорогих начинаний. Однако гораздо больше мучили меня ее всегдашние, постоянные упреки, ее жалующееся, хныкающее сочувствие. Наконец я объяснился с ней, сказав, что не хочу больше быть ее палочкой-выручалочкой на все случаи жизни, и тут она показала свои железные коготки, намекнув, что голос совести уже давно подсказывает ей обратиться в полицию и рассказать там все, что она знает о гибели моей жены. Я не мог допустить, чтобы наши фотографии — особенно фото моей жены — появились в газетах. Будучи полностью уверен, что суд придет к тому же выводу, что и полиция, я все же понимал, что невинность мою с полной достоверностью установить невозможно и что денежные выплаты Еве ставят меня в глазах суда в, мягко говоря, положение неловкое. Я продолжал платить ей — мои доходы это позволяли — и пытался относиться к ней как к психопатке, хотя удавалось это плохо: уже одно ее присутствие напоминало мне об измене, о том, что я мог бы вовремя починить ремень. В конце концов я потерял всякий покой. Тогда я полностью ушел в работу и все больше суббот и воскресений стал проводить здесь, на острове, где Евы не было и я мог получить необходимую разрядку, копаясь в клумбах.

Два года назад Ева потребовала от меня большую сумму, чтобы купить «усадьбу и обосноваться в деревне». В отчаянной попытке освободиться от нее я дал деньги. Под давлением постоянных требований даже мое, прежде такое солидное, состояние теперь стало быстро таять. И только обнаружив, что купленная «усадьба» оказалась не чем иным, как виллой местного аптекаря, и уяснив, что у меня отбирают последнее прибежище, я начал проигрывать в уме варианты избавления от нее.

Вначале это была только игра. Волнующая и интересная игра фантазии — своего рода отдушина, к которой я прибегал, когда давление с ее стороны становилось невыносимым и я начинал ощущать, как разъедает меня изнутри горячая ненависть. Признаться, я всегда испытываю чувство радости, даже, может быть, всемогущества, когда медленно, терпеливо, тщательно подготавливая какой-нибудь план, потом успешно реализую его — не важно, касается ли это хирургической операции, обустройства сада или... убийства! И вот прошлым летом игра пошла всерьез... и я попытался убить ее.

Этим летом положение стало совсем невыносимым. Она искала встречи со мной каждый день. Последний раз это случилось во второй половине дня перед тем, как я убил ее. Я и прежде терял самообладание и угрожал ей — боюсь, это происходило несколько раз на виду у всех в клинике. Но в эту среду я совсем потерял голову — настолько наглыми и безмозглыми были ее вечные обвинения. Я тут же на месте хотел прикончить ее тяжелым подсвечником...

...Теперь я хотел бы сказать, что сожалею о том, что сделал. Я жалею, что убил Беату Юлленстедт. Единственно, что утешает: она умерла быстро и избавилась от бессмысленных мучений, которые терзали бы ее еще несколько месяцев. И я жалею, что убил Еву. Но не из-за нее самой, ее мне не жаль, а из-за себя. Когда она лежала там, в спальне, мне казалось, ее открытый рот кривится в усмешке... Словно она и сейчас знает, что даже мертвая она способна превратить мою жизнь в сущий ад».

В постскриптуме Хаммарстрем объяснял, что, доверив бумаге свои мысли и чувства, он ощутил облегчение. Он даже засомневался, стоит ли ему делать тот последний решительный шаг? Может, есть еще надежда?.. Но он не порвет письмо, он не знает, будут ли у него силы или возможности написать его еще раз? Но он не оставит письмо дома. В состоянии крайнего замешательства и переутомления, в каком он находится, лучший выход — послать признание вместе с вещественными доказательствами самому себе по почте. Если он останется жив, он сам получит пакет, а если нет, пакет получит полиция, и истина все равно станет известной даже после его смерти, чего он и желает...

Крепкий молодой человек в клубном пиджаке придвинулся к Хаммарстрему вплотную и не спускал с него глаз.

Я услышал, как во двор дачи въезжают полицейские автомашины.

Поздним вечером в конце августа, когда я снова благополучно водворился в моей квартире на улице Бастугатан, мне позвонил Министр. Он был сильно взволнован.

— Алло! Ты не спишь?

Я ответил ему, что нет, уже не сплю.

— Я буду отцом! Поздравь меня, она только что сказала! Я буду отцом!

Я взглянул на часы, вздохнул и подумал, что, нет, никогда, видно, не переведутся на свете люди с непритупленной реакцией на вечное чудо жизни. Сотворив уже не одно дитя, он по-прежнему каждый раз выражал все то же удивление и без проволочек спешил разнести радостную весть среди родных и знакомых.

— Я очень рад. Четырнадцать детей — это все-таки... все-таки...

— Мало?

— Нет, не мало, но как-то незавершенно... число не круглое!

— Теперь они разрешат мне строиться там, на острове!

Я тут же решил защитить свои интересы.

— Твой покорный слуга надеется, что ты улучшишь санитарное состояние дачи?

— Санитарное состояние? А... ты прав! Я перестрою туалет. Сделаю его трехочковым. Этим я займусь сам. А ты пока будешь ходить к Хюго, он заново строит свой...

С испорченным настроением я пожелал ему доброй ночи и повесил трубку.

Проснувшись наутро, я включил радио, чтобы прослушать прогноз погоды, но вместо прогноза наткнулся на повтор новостей. «...министр внутренних дел сообщил, что вносит на осеннюю сессию риксдага законопроект, предусматривающий значительное уменьшение участков, обслуживаемых муниципальными врачами, а также улучшение условий работы последних в том, что касается...»

Я взял свою любимую газету, читать которую для меня все равно, что открывать только что пришедшее письмо от друга. Передовая статья была посвящена новому предложению Министра: «...буржуазные партии не раз предлагали многократное сокращение участков, обслуживаемых врачами. То, что министр внутренних дел наконец-то внял голосу разума, нельзя воспринимать иначе, как с чувством глубокого удовлетворения. Это еще раз доказывает, что неустанные усилия оппозиции далеко не напрасны. Если все время бить в одну точку, рано или поздно, но мы добьемся желаемого...»

Да, добьемся. Но лучше всего бить один раз, наносить один, но точный и сильный удар. В челюсть!

В 14.30 меня принимал мой кардиолог. По дороге к нему я купил «Еженедельный журнал». С обложки его улыбался Министр — рот до ушей, — а на развороте посередине поместилась вся его многочисленная семья. Сестра Маргарета была закутана в вышитую золотом парчу, а Министр красовался в строгом фраке с «Северной Звездой» на груди и меньшеньким на руках.

«Ну вот, — подумал я, — вот он уже и готов — идеальный министр нового буржуазного правительства. В конце концов, нужен же им кто-то знающий, как вертится вся эта машина, они так давно не были у власти».

Доктор снял кардиограмму и внимательно послушал мне грудь. Освободившись от трубок, он удивленно взглянул на меня.

— Адъюнкт, ваши дела сейчас гораздо лучше, чем были весной! Вы где-то отдыхали? Насколько я понимаю, вы следовали моим предписаниям: отдых, никаких волнений и только покой, полный покой в кресле-качалке с какой-нибудь хорошей, но не слишком захватывающей книгой? Или вы, адъюнкт, изобрели новое чудодейственное средство?

Я вспомнил алый, как кровь, горячий малиновый сок, ночные прогулки по непролазному лесу, аршинные заголовки в газетах и убийства по вечерам, тайник под кроватью, и, Бог мой, я снова, снова едва не впал в мелодраматизм, как в тот вечер, когда убили Еву Идберг!

Я наклонился к нему и прошептал, прошептал нарочито громко, чтобы услышала медсестра:

— Убийство, доктор, убийство!

А потом вышел на залитую солнцем набережную Норр Мэларстранд и почувствовал себя по-настоящему бодрым и здоровым. Я помахивал тростью, улыбаясь смотрел на всех этих длинноволосых юнцов, которых, слава Богу, не имею теперь счастья учить, и думал: «Нет, действительно, одно убийство в году — это не так уж плохо!»