Минни

Глава 19

Гермиона паниковала. Она кружила по домику и безуспешно пыталась приготовить на ужин салат. Заклинания не получались без нужной концентрации, а нож выскальзывал из вспотевших пальцев, и подлые цуккини никак не желали нарезаться.

«А, чтоб вас!»

Гермиона порезалась и сунула палец в рот. От несправедливости хотелось плакать. Она долго сдерживала себя, но очевидное скрывать, похоже, бесполезно.

Молодая женщина со стыдом поняла, что совершенно неприлично возбудилась сегодня на прогулке в зоопарке, глядя сквозь стекло на спаривающихся черепашек. Но они, сожри их пикси, делали это так сексуально! И этот самец… так сжимал крохотными коготками панцирь подруги, будто обнимал, говоря: «Ты — моя! Никуда не отпущу!».

Потом были голуби на карнизе чьего-то балкона на перекрёстке, две болонки в подворотне. Будто все животные сговорились и срочно занялись благородным делом продолжения рода.

Гермиона была чертовски напугана, и в голову даже закралось подозрение, не опоил ли Малфой её амортенцией. Она никогда не обращала внимания на такие вещи, но после своей неожиданной реакции даже трансгрессировала в библиотеку, прошла в компьютерный зал и набрала в поисковике похожие симптомы. С изумлением она узнала, что это вовсе не болезнь, подобные всплески гормонов встречаются у большинства беременных женщин.

Но вот что делать дальше, оставалось загадкой. От одной мысли о Люциусе бросало в пот, а рот наполнялся слюной, будто Малфой был изысканным десертом, а сама она — оголодавшей сладкоежкой.

Гермиона пару раз снимала напряжение, лаская себя, но это скоро перестало помогать. Хотелось именно почувствовать Люциуса в себе, ощутить, как он медленно входит и растягивает истекающее от желания влагалище, и при этом сжать его ягодицы так, чтобы остались следы. Хотелось запустить пальцы в его дивные белые волосы, целовать широкую грудь и покусывать соски, особенно правый, там, где шрам…

Гермиона застонала.

«Это невыносимо!»

Накатывало какое-то необузданное желание просто ворваться в спальню Люциуса, сесть на него верхом и банально оттрахать. Чтобы он постанывал от удовольствия и сжимал её грудь, ноющую от недостатка прикосновений.

«А если станет возражать… Но он ведь не станет? О, да! Скорее, помрёт со смеху, когда она попытается его соблазнить. С таким-то пузом! О, Мерлин!..»

Гермиона чертыхнулась и решила поискать в поместье какую-нибудь книгу с рецептом зелья, успокаивающего гормоны.

Спящий мэнор дышал размеренно, как живой. Тиканье больших часов размыкало таинственную тишину. Лунный свет чертил узкие дорожки на полу, рисуя руны и загадочные символы. Портреты в галереях сонно вздыхали и почёсывались, шёпотом жалуясь на зуд от воображаемой пыли.

Вместо библиотеки Гермиона поднялась на третий этаж и потянула на себя ручку дубовой двери.

Она редко бывала здесь, в спальне Люциуса, чаще в кабинете, но воспоминания нахлынули неукротимыми волнами: вот он прикусывает её ушко у порога, вот прижимает бёдрами к столу. А как-то раз усадил на подоконник и… Гермиона сглотнула, ощущая, как влажно стало между ног.

От июльской жары было распахнуто окно, и вместе с переливчатым пением какой-то птахи по комнате плыл сладкий аромат жасмина. Слабый ветерок шевелил золотистые шторы.

Люциус спал на спине, закинув руку за голову, спутанные волосы разметались по подушке. Широкая грудь мерно вздымалась, а тонкое одеяло сползло на бёдра.

«На спине спит король, на боку — мудрец, на животе — богач», — мысленно усмехнулась Гермиона.

Сейчас она напоминала себе львицу, которая вышла на охоту. Она медленно стащила одеяло, под которым оказался совершенно голый мужчина, пахнущий шиповником и имбирной свежестью. Ароматное диковинное лакомство, а сейчас она голодна как никогда! От предвкушения дрогнули ноздри, а язык хищно обвёл губы.

Гермиона устроилась между ног Люциуса и принялась покрывать медленными поцелуями внутреннюю сторону бёдер. Его мышцы немного напряглись, и Малфой что-то пробормотал во сне. Она усмехнулась и коснулась губами члена. Он дрогнул, будто приветствуя её, и Гермиона медленно провела вдоль него языком, чувствуя, как орган твердеет, с готовностью отзываясь на её ласку.

Женщина закрыла глаза от удовольствия, целуя круглую головку, нежно вбирая её в рот и посасывая. Член пульсировал и подрагивал, разбухая в плену губ, он становился всё больше, упираясь в гортань, но Гермиону это не останавливало. Она скользила по нему ртом, постанывая и чувствуя, как между ног нарастает нестерпимый жар.

Поэтому и пропустила момент, когда Люциус пробормотал «Гермиона…» и открыл глаза. Она почувствовала, как его широкая ладонь легла на затылок и протянула вверх, притягивая к тёплому телу. Круглый живот касался твёрдого торса, и ей пришлось опереться руками на подушку с обеих сторон от его головы.

— Гермиона? Я думал, ты мне снишься…

— Как ты меня узнал в темноте?

— Яблоки, — его дыхание сбивалось точно так же, как и у неё. — Ты пахнешь яблоками. Что ты здесь делаешь?

— Я… — она сглотнула, — я думала, это очевидно… ты же дал мне портал…

Гермиона смотрела в его затуманенные желанием глаза, в которых отражался жемчужный лунный свет, и вдруг на мгновение стало страшно, что он выгонит её, выставит за дверь за такое нахальное вторжение. Она потянулась и коснулась его тонких губ. И сразу почувствовала, как Люциус отвечает: немного скованно, напряжённо, вовлекая в нежный и неторопливый поцелуй.

Он приподнялся, сунув подушку под поясницу, и через голову снял с неё тунику. Гермиона как заворожённая смотрела на его пальцы, высвобождающие её грудь из тесного кружевного плена, спускающие с плеч белые бретели.

От его прикосновений сводило ноги. Такого с ней не было никогда. Каждый раз, когда губы Люциуса дотрагивались до разгорячённой кожи, Гермиона негромко вскрикивала от предвкушения. Соски затвердели и вызывающе торчали перед лицом мужчины, словно провоцируя на новые ласки языком.

Но этого было мало, дьявольски мало! Желание почувствовать Люциуса внутри стало таким острым, что мышцы влагалища сжались от нетерпения и невыносимой пустоты.

Его руки огладили круглый живот, нежную кожу на спине с соблазнительной выемкой, ягодицы. Гермиона выгнулась в истоме и застонала.

— Не надо… — взмолилась она. — Я готова! Возьми меня… Пожалуйста!

Люциус буквально содрал с неё летние брючки вместе с бельём и усадил на себя, осторожно проникая внутрь. Несмотря на всю её влажность, Гермионе понадобилось какое-то время, чтобы впустить его напрягшийся член. Люциус издал глухой стон, когда она двинулась, пытаясь вобрать его в себя больше. А потом сжал её ладони в своих, давая опору.

— Гермиона… о… да!

От того, как он произносил её имя, пересыхало в горле.

Гермиона не знала, существует ли ещё весь остальной мир. Во всей Вселенной были только двое, она и он, мужчина и женщина. И божественный танец их тел, который хотелось продлить как можно дольше.

Сквозь полуразомкнутые веки она видела, с какой страстью смотрит на неё Люциус, и насаживалась глубже. Крутила бёдрами, подавалась вперёд, задыхаясь от восхитительных ощущений.

— Моя! Моя ведьма! — постанывал он сквозь зубы, сжимая её ягодицы и толкаясь вверх.

— Да! — вторила она, впиваясь ногтями в его бёдра. — Да!

Люциус поначалу пытался сдержаться, снизить темп, но Гермиона не давала ему ни единого шанса. Она не могла остановиться, раскачиваясь на нём и скользя на налитом кровью члене. Это было прекрасно: он заполнял её всю, обжигающе горячий, твёрдый и нежный одновременно.

Люциус чувствовал, как она напряжена, и ускорился, прижав её бедра к своим и насаживая Гермиону на себя до предела.

Она умоляюще простонала:

— Ох! Только не останавливайся!

В голове не осталось ни одной мысли, только знакомое предвкушение сказочного сладкого…

Будто от Люциуса сквозь неё саму прорастал чудесный цветок — всё выше и выше, от живота к позвоночнику, а потом между лопатками словно раскрылись разноцветные крылья, унося вверх, на небеса блаженства. Гермиона вскрикнула, задрожав всем телом, и упала в объятья любимого.

Люциус аккуратно перевернул её на спину и снова вошёл, возобновляя движения. После такого продолжительного воздержания ему казалось подвигом сдерживаться так долго. Но ради неё — всё, что угодно.

Мужчина чувствовал, что вот-вот последует за Гермионой и откровенно любовался тем, как она млеет под ним, закусывая губу и шепча его имя.

— О, Люциус! Ты просто… чудо!

И это действительно было чудо: вбиваться в неё, такую жаркую, тесную и… Люциус со стоном толкнулся, чувствуя, как изливается в Гермиону и блаженство уносит на своих волнах.

Малфой нашёл губами её рот и жадно приник к нему, словно говоря: я здесь, в тебе. С тобой. Одно целое. Неразъединимое.

— Люблю тебя, — почти вместе сказали они.

Люциус улёгся рядом, отбросив мокрые от пота волосы. По стенам в густой тьме плыли серебряные лунные лучи. В тишине спальни два сердца стучали в унисон так громко, что казалось, они слышат друг друга.

— Позволь спросить, дорогая, — с лёгкой усмешкой спросил Люциус, отдышавшись, — откуда такой пыл?

— Мне понравилось быть женщиной, дорогой, — лукаво улыбнулась она, и он не удержался, чтобы провести пальцами по её нежным губам.

— Иди сюда!

Люциус прижал её к себе спиной, набросив на них забытое одеяло, и ласково обнял любимую. Он гладил её живот, с удовольствием и восторгом чувствуя, как ему в ответ толкается их ребёнок.

— Гермиона… моя малышка…

Но она уже спала сном младенца, и никакие кошмары её не тревожили. Люциус вдруг понял, что никогда не чувствовал ничего подобного с Нарциссой.

«Быть может потому, что я никогда не любил её по-настоящему? Кто знал, что дожив до таких лет, я встречу магглокровку, которая пустит корни в самое сердце?»

Люциус заснул счастливым сном. Ему было тепло.

Утром он проснулся оттого, что Гермиона пыталась высвободиться из-под его тяжёлой руки. И когда ей это удалось, она села на кровати, выискивая взглядом тунику на полу.

— Куда это ты собралась? — его пальцы крепко сжали женское бедро. — Хватит бегать от меня!

Гермиона вздрогнула и обернулась.

— Господи, я думала, ты ещё спишь! Между прочим, это твой ребёнок будит меня в пять утра! А ещё, если ты не в курсе, беременным часто нужно в туалет!

— Тогда возвращайся поскорее. Мне холодно без тебя.

Эти слова послужили самым лучшим стимулом поторопиться. Когда Гермиона вернулась, Люциус взял её руку и переплёл их пальцы, снова стараясь быть к обожаемой женщине как можно ближе. Он опять заключил её в объятья, покрывая порозовевшее лицо нежными поцелуями.

Это был второй раз, когда она осталась в поместье. И больше в охотничий домик Гермиона не возвращалась.

* * *

На дворе царил август. Жара наконец спала, погода стояла мягкая, бархатная. В садах наливались яблоки и сливы. На Косой Аллее продавали ароматную шарлотку и свежий сидр. Люциус Малфой официально заступил на пост советника по финансам, и в «Ежедневном Пророке» вышла льстивая статья о прошлых заслугах «талантливого и перспективного мага».

В парке Малфой-мэнора с лёгкой руки Люциуса появился небольшой пруд, который тут же обжили местные утки. Их кряканье в камышах по вечерам слышалось из открытых окон, вырывая из полудрёмы.

В восточном крыле, обычно ото всех закрытом чарами, Лу по приказу Люциуса отремонтировал две смежные комнаты, для малыша и Гермионы. В первой, заставленной кроваткой, игрушками и комодом с пелёнками, на обоях по изумрудному лугу скакали белоснежные единороги. На стенах второй зеленели холмы Шотландии и кусочек деревянной беседки с нежно-розовыми цветами — в память о той ночи, когда они с Люциусом жарили сосиски. Полки с любимыми книгами, удобная кровать с подушками под спину, туалетный столик, балкон с выходом на террасу — Малфой позаботился обо всём.

Гермиона жила здесь днём, прячась от неожиданных гостей и сотрудников из Министерства. А ночью она набрасывала пеньюар и шла к спальне Люциуса. Доставляло удовольствие идти по тем же самым коридорам и прохладным анфиладам уже не в качестве прислуги, а в качестве женщины — любимой и любящей. Устав от ласк, они часто просто лежали рядом, чувствуя тепло друг друга, и молчали. Слова стали третьим лишним. Гермиона улыбалась в темноте, когда Люциус во сне обнимал её, чтобы не сбежала.

А по вечерам, как в старые добрые времена, они снова сидели в библиотеке и рассуждали о волшебном мире, о его перспективах и скрытых возможностях. Но теперь — на равных правах.

Пятнадцатого августа Гермиона посетила Гринготтс и сняла со счёта все деньги. Вместе с процентами выходила приличная сумма, и ведьма неторопливо отправилась на Косую Аллею. В тот день народу было мало, но Гермиона знала, что на неё поглядывают. Из кафе Флориана Фортескью на открытой террасе глазели и перешёптывались редкие посетители, из окон «Магазина котлов» украдкой смотрели зеваки. Но никто не посмел бросить камнем или выкрикнуть оскорбление.

Гермиона остановилась у длинного двухэтажного дома из белого кирпича, он высился между лавкой старьёвщика и «Волшебным зверинцем». На деревянной двери висела картонка с надписью «Продаёца помищение». Женщина зашла внутрь и чихнула от пыли, скопившейся на столах и лавках. В полутьме она разглядела, что когда-то это был паб: над широкой стойкой в тени плясал намалёванный лепрекон, краска стёрлась от старости, и теперь виднелись только бледно-зелёный костюм. Отовсюду несло чем-то прокисшим и перепрелым, а на несущих балках мотались лохмотья паутины.

Только теперь она заметила сгорбленную фигуру за столом. Гермиона потормошила мужчину в рубашке мышиного цвета, заляпанной пятнами.

— Где я могу видеть хозяина заведения? Я по поводу покупки.

Человек оторвался от столешницы, являя миру мятое лицо с полузакрытыми глазами.

— Вот он, перед вами.

Гермиона поморщилась от алкогольного духа, который шёл от хозяина.

— По какой цене я могу купить ваше помещение?

Мужчина оглядел её мутным взглядом, заметив округлый живот под платьем, и задумчиво почесал всклокоченную голову.

— Вам не по карману!

И снова уткнулся головой в столешницу.

Гермиона достала из сумки тяжёлый мешочек, уменьшенный заклинанием, и поставила на стол. Затем придала ему обычные размеры, и он превратился в большой кожаный мешок, из которого на столешницу звонко посыпались новенькие галлеоны.

Хозяин паба нехотя оторвался от стола. Он протёр красные глаза, алчно глядя то на золото, то на мешок, и хрипло выдохнул:

— Думаю, мы с вами договоримся!

* * *

Гермиона была практически счастлива, всё шло по плану. Тревожило её другое. Она давно подозревала, что с её беременностью что-то не так: живот стал слишком большим даже для срока в девять месяцев, да и аппетит только увеличивался. Семейный целитель Малфоев Гастингс, стараясь рассеять её подозрения, терпеливо уверял, что всё в полном порядке, никаких отклонений нет.

Но Гермиона доверяла своему чутью, и поэтому отправилась на обследование в маггловскую клинику. Глядя на чёрно-белую фотографию, распечатанную с ультразвукового аппарата, она нащупала сбоку стул, чтобы присесть: внутри неё росли два плода. Целых два ребёнка. Два Малфоя!

«Двоих я потеряла. Двоих приобрела…»

Вдруг в коридоре за кушеткой раздался шум. Гермиона быстро нацелила палочку на источник и сердито приказала:

— Лу! Вылезай, старый шпион! Я знаю, что ты там!

Домовик был явно недоволен тем, что его изобличили. Он ссутулился и встал перед ней, угрюмо глядя в пол.

— Давно ты следишь за мной?

— Хозяин Люциус велел присматривать за Минни. Он сказал, Минни хотела убить себя, бросилась в море. Лу всего лишь смотрел, чтобы Минни себя не убила…

Гермиона замерла. Люциус всё это время присматривал за ней. Подстраховался. Слежка, конечно, была неприятной новостью, но Малфой заботился о ней, действительно заботился. Будто любил ещё тогда, когда она была Минни.

— Вот что, Лу, — решила она, — ты ничего не скажешь Люциусу о том, что сегодня здесь услышал, а я в обмен на это скрою, что знаю о твоей слежке.

— Хозяин не слишком-то расстроится, если узнает, что Минни раскрыла Лу!

— В таком случае я скажу ему, что это ты тогда в кладовке рассыпал его табак, а потом нанюхался и теперь таскаешь по щепотке!

От ужаса старенький домовик затрясся всем телом. Он упал на колени, заламывая морщинистые лапки:

— Минни! Лу ничего не скажет хозяину! Только не говори ему про табак!

— Не скажу, — хитро усмехнулась Гермиона и достала из сумки толстый кожаный блокнот, — если ты мне ещё расскажешь несколько эльфийских рецептов.

Лу с недоумением посмотрел на неё, но послушно кивнул.

* * *

На Гриммо в столовой Гарри и Рон доигрывали партию в шахматы и опасливо поглядывали на Гермиону и Джинни. Беременные женщины, перемазанные красным соком, с аппетитом ели грейпфруты и таинственно шептались о чём-то.

Гарри переставил ладью на D8 и негромко посетовал:

— Скорей бы малыш уже появился. Вчера Джин отказалась от печеной курицы. Представляешь, разревелась и говорит: у неё бы могли быть маленькие цыплятки!

— Угу, — с видом знатока кивнул Рон и выиграл у друга ладью. — Скорей бы уже они обе родили. Вчера чуть не подрались из-за упаковки фисташек…

— А сегодня грейпфруты…

— Ой! — вдруг Гермиона схватилась за живот. — Ой, мамочки! Кто там хотел, чтобы мы родили?! Принимайте роды! Люциуса зовите!

* * *

Родовое древо Малфоев было похоже на старую дорожную карту с десятками маршрутов: тонкие ветви расходились от широкого ствола с именем основателя — Шарля Бертрана, рисуя всё новых и новых волшебников. Люциус с нарастающим благоговением смотрел, как на гобелене распускаются волшебные цветы: это хоть как-то отвлекало от мучительных стонов Гермионы, помочь которой он сейчас ничем не мог. Золоченая нить выплетала крошечный бутон с неразборчивым личиком, обрамлённым белыми кудряшками, но потом рядом протянулась вторая веточка, и шелковая завязь принялась расправлять нежные лепестки. Это было поистине чарующее зрелище, от которого глаз не оторвать, и Малфой боялся даже затронуть вышитое чудо, чтобы не повредить. Но тут вдруг второй цветок прямо на глазах начал темнеть и вянуть. Люциус не раздумывая бросился к спальне Гермионы, откуда время от времени доносились крики боли и стоны.

В комнате резко пахло антисептиком и страхом.

Бледная измученная Гермиона полулежала на подушках и прижимала к себе свёрток с пищащим младенцем. Она была по пояс укрыта простыней, заляпанной кровавыми пятнами.

Молодая мама попыталась встать и сквозь слёзы закричала:

— Отдайте мне его!

Люциус увидел второй свёрток в руках у хмурого целителя. Тот что-то бормотал, водя палочкой над ребёнком, и не сразу заметил Малфоя.

«Их двое», — поражённо вспомнил Люциус слова толстухи Фюи.

— Иногда такое бывает, что близнецы не выживают вдвоём, — покачал головой бледный, как смерть, Гастингс. — Мне очень жаль, мистер Малфой…

— Дайте сюда! — не своим голосом потребовал Малфой.

Целитель протянул белый свёрток, и Люциус отогнул мягкую ткань. Внутри оказался бездыханный младенец, такой маленький, что, казалось, мог уместиться на одной его ладони. Это была девочка.

«У меня никогда не было дочери. И, может, уже не будет».

Люциус за всю жизнь видел много страшных вещей: смерть Чарити Бербидж, битву в Хогвартсе, убийство магглов и много чего ещё, но вид собственного мёртвого ребёнка ужаснул его. Это было больно: будто стальная игла вошла в сердце.

Он положил младенца на столик рядом с кроватью и встал рядом на колени. В голову не приходило ни одного заклинания. Люциус осторожно растирал крошечное тельце, не чувствуя, как жгучие слёзы капают на посиневшую полупрозрачную кожу.

— Живи! Живи! Ты же Малфой!

Пальцы массировали ручки и ножки, а в груди нарастал какой-то ядовитый ком, который грозил вот-вот лопнуть.

— Живи, маленькая! Не умирай! Я ведь ещё не прочитал тебе сказки на ночь! Я не купил тебе самую красивую куклу! Живи!

И когда раздался сначала писк, а потом обиженный крик, Люциус не поверил своим ушам. Малышка покраснела от плача и принялась сучить ручками, требуя законную пищу, но отец не сразу отдал её плачущей Гермионе, боясь, что дочка снова перестанет дышать.

Ком в груди, наконец, лопнул, и Люциус отёр мокрое лицо ладонью, прислонившись к стене: только что на его глазах случилось чудо. Он не знал, что именно оживило его маленькую девочку, массаж или слёзы, а, может, магия его слов, но её возмущённый крик был самым лучшим звуком, который Малфой когда-либо слышал.