Мои женщины

— Да! Да! Милый, милый, — громко зашептала Зина и вдруг бешено стала «поддавать», вертясь и вскрикивая.

— Вот видишь? Видишь? — нежно твердил я, но мои слова уже не доходили до Зины. Плотно закрыв глаза, девушка издавала ритмическое «а-а! ах!..», извиваясь на душистом ложе.

Прошло несколько таких свиданий в полынном нашем саду. Мне хотелось, чтобы Зина уехала раньше нас, так как я боялся джигитов бая, возможно, ещё кочевавшего где-то за разливами Иргиза. Наш хозяин Неровнов должен был ехать с грузом с Беляевой[20], и отвезти Зину на Челкар взялся сосед, везший с сыновьями груз туда.

Немного поплакав в последнюю ночь, Зина уехала на рассвете, и через четыре дня я получил от неё маленькую записку, а сосед сообщил, что при нём она села в поезд на Самару. Зина была вне опасности.

Через несколько дней перевелись на Челкар и мы все, оставив в экспедиции лишь Беляеву и Прохорова[21].

Я, как уже писал, уехал на юг, навестил маму, потом работал трактористом на Кубани, потом уехал в собственную экспедицию — поездку на гору Богдо. Как-то забыв о том, что Зина может мне написать, я, переехав на другую квартиру, — на этот раз на великолепный Каменноостровский — на улицу Красных Зорь, в отдельную квартирку наверху, забыл справиться о почте на прежней квартире.

Лишь несколько месяцев спустя мне передали письмо от Зины, где она писала, что работает и скоро уезжает учиться, но куда примут, ещё не знает. Девушка просила ответить ей поскорее, ей очень нужно было знать, где я и что я... но все сроки уже прошли. Под ожившими впечатлениями, огорчённый, я разорвал письмо.

Другого не было.

Наивная пасторальная история, которой окончился 1926 год. Будь Е. М. моложе — у меня могла бы быть юная — «на краю чувств» страсть, которой так и не довелось испытать на всём дальнейшем пути, ибо каждый новый опыт всё больше отдалял меня от романтического мальчишки-мечтателя, которому под стать бы была столь же романтическая девушка, ещё не испытавшая любви. Вроде того «по настроению» была Лиза, но уже с тем опытом, который лишает того «фейного» ореола, какой возможен лишь при неведении других.

После неудачной экспедиции в Тургайскую степь я, взяв отпуск, поехал к маме в Ростов-на-Дону, оттуда в станицу Милютинскую, где поработал трактористом в коммуне «Звезда Красноармейца», руководил которой матрос Георгий Болеславович[22] — брат мужа матери — бывшего будённовца-командира. Работал на «Фордзоне»[23] в 15 сил косилкой «МакКормика»[24], но недолго — пора было возвращаться на работу в Ленинград.

Денег было в обрез, мама ничего не могла мне дать даже взаймы (муж её проигрывался иногда, что и довело его до печального конца), но, к счастью, студенческий ж/д литер был со мной. На станции Ростов я сел в студенческий вагон, где, к моей радости, оказалось полно коллег из Л.Г.У.[25], возвращавшихся с летней практики. Тут же оказалась и пара моих закадычных приятелей — муж и жена вятичи[26] со станции Свеча[27].— Тиша (Тихон) и Маша — оба с ФОНа — факультета общественных наук, филологи, будущие школьные учителя русского языка.

Вагон был IV класса, то есть верхние полки сходились вместе, образуя сплошные нары для четырёх человек. Там уже находилось трое, и я полез четвёртым с немудрым своим багажом, рюкзаком и шинелью.

Рядом с Машей лежала девушка в простом тёмно-синем платье, но облегавшем такую фигуру, что мне она сразу бросилась в глаза, хотя я и далеко не был знатоком в те юные годы, но уже инстинктивно как-то узнавал, что есть красота тела, и уже знал многое из опыта и музеев.

Девушка не была красивой — у ней было широкое монгольского склада лицо с высокими, дугой, удивлёнными бровями, широковатым ртом и задорным курносым носиком. Всё это было бы пикантным при чёрных волосах, глазах и смуглой коже, но как раз наоборот, светлые льняные волосы, светло-голубые глаза и очень белая кожа образовали смешение северного с монгольским, приводя к утрате выразительности. Мы познакомились — она оказалась давней приятельницей, вернее, землячкой моих друзей — из города Никольска Вологодской области, с явной смесью северорусских и, очевидно, зырянских кровей. Назову её правильными инициалами Е.П.М., но не больше, весьма вероятно, что она ещё жива.

Мы разговорились, лёжа рядом на пузиках на моей шинели на твёрдой полке и глядя в узкую щель доставшейся нам части окна на меняющиеся кругом ландшафты. Когда я спросил, сколько ей лет (она показалась мне очень юной), и получил ответ — 23 года — я удивился, на что Тихон резонно возразил — разве такое тело взрастишь раньше-то? Она с 1903 года!!! Я прибавил себе год, не желая уж очень завираться, и увидел, что девушка была разочарована, узнав, что мне всего 20 лет.

Поезда тогда ходили медленно, до Ленинграда от Ростова — не помню точно, не то четверо, не то пять суток, времени было сколько угодно, и мы подружились. Помню, я лежал на боку, лицом к Е.П.М., и рассказывал о своих приключениях, которых хватило бы на иного пожилого человека, начиная с автороты в Гражданскую войну, дальневосточного плавания и самых последних — работы на тракторе в станице Милютинской и неудачной постройки «пролетарского самохода» — сухопутной дрезины, которую мы с местным кузнецом собирали из груды старых сельскохозяйственных машин бывшей царской экономии, в которой помещалась «Звезда Красноармейца».

Девушка мне нравилась, и я, видимо, рассказывал хорошо, потому что слушала она с редким вниманием. Позднее я узнал, что для неё, родившейся и выросшей в Никольске — крошечном северном городке, где люди вырастали и умирали, не увидев железной дороги (я потом встречал таких даже учителей в Никольске, Устюге, Кичменгском городке год и два спустя), такой путешествующий мальчишка должен был показаться невесть каким героем, чуть ли не странствующим рыцарем. Тем более что я мог с чистой совестью записать себе «рыцарский» поступок с Зиной. По ещё одолевавшей меня мальчишеской застенчивости, я не сразу рассказал об этой совсем недавней, всего двухмесячной давности истории.

Поезд приближался уже к Москве, все спали, в окно едва пробивался бледный лунный свет, и мерцал огарок толстой свечи в проходе над соседним отделением. Е.П.М. лежала с открытыми глазами, заметила, что я не сплю (мы, как и все в таком вагончике, спали, конечно, не раздеваясь), потянулась и попросила ещё что-нибудь рассказать. Шёпотом, чтобы не разбудить спавших, тесно прижавшись друг к другу, Тихона и Машу, я спросил — о чём.

— Что-нибудь о девушках, которых ты любил, — сказала Е.П.М.

— Как любил? Моя первая любовь Н.Н.М. (опять М — подумал вдруг я), — моя одноклассница, синеглазая маленькая брюнетка. Ужасно был «втрескавшись», как говорили у нас в школе.

— А потом, что с ней?

— Не знаю, — пожал плечами я.

— Так ведь это совсем недавно было, два года назад?

— Так ведь сколько с тех пор я путешествовал, и вообще.

— А всё-таки что у тебя с ней было?

Я рассмеялся, и девушка зажала мне рот маленькой рукой.

— Только и посмел поцеловаться несколько раз на вечеринках и выпускном бале.

— И всё? — разочарованно протянула Е.П.М.

— И всё.

— Так я не это имею в виду, а настоящее — до конца. Или таких не было?

— Было, — ответил я, мысленно подсчитывая: «Царица Ночи», Кунико, Лиза... Зейнаб, и улыбнулся про себя — выходит по одной любви на год.

— Четыре было таких, — немного смутившись, но подбодрённый теплотой, наконец ответил я, и девушка охнула.

— Зачем врёшь, хвастаешься!

— Зачем? — спросил я грустно и искренне, и Е.П.М. поняла, что я говорю правду.

— Так расскажи про самую... последнюю. Когда это было?

— Два месяца назад, в Тургайских степях, — ответил я и принялся рассказывать, как я лишился любимого ружья, «приобрёл» Зину-Зейнаб и расстался с нею.

Е.П.М. слушала, затаив дыхание, и, чтобы яснее различать шёпот, придвинулась ко мне совсем близко, так что я чувствовал тепло её тела, не прикасавшегося ко мне. Дыхание её участилось, когда я рассказал, как пришла ко мне ночью Зейнаб, присланная для «угощения» гостя, и едва сдерживала восклицания возмущения, когда я рассказывал о дальнейших злоключениях несчастной пленницы. Когда я говорил о ночном плавании, чтобы избежать засады, о купаньи Зейнаб, Е.П.М. протянула руку и нервно сжала мою, а когда я кончил повествование, она порывисто поцеловала меня. Я обнял её за плечи и, прижав к себе, ответил долгим поцелуем в губы. Девушка рванулась из всех сил и, задыхаясь, шепнула:

— Не смей, я поблагодарила тебя за Зину, а ты...

— А я поблагодарил тебя за тебя, — ответил я, снова с железной силой притянул к себе Е.П.М.

После короткого сопротивления она сдалась, и её губы ответили мне сначала слабо, а потом сильно, как губы молодой женщины. Мы целовались долго и голодно, как встретившиеся после долгой разлуки, шептались и наконец уснули, во сне приткнувшись друг к другу.

Утром Маша и Тихон поздравили нас шутя с «законным браком», и Е.П.М. краснела, отворачивалась, фыркала, отбиваясь шлепками. Однако я увидел, что её немного резануло замечание Маши: «Молодоват суженый-то!» — даже в форме шутки.

С этой ночи наше знакомство перешло во влюблённость, и мы сблизились, насколько позволяло бытие на вагонной полке, среди товарищей и весёлой студенческой компании, много рассказывали друг другу о себе и целовались по ночам, и Е.П.М. всё теснее прижималась ко мне, обнимая меня за шею, и я чувствовал её всю под тонким платьем — она не носила лифчика и не нуждалась в нём, под платье надевала только (как я узнал потом) короткие штанишки.

Так мы доехали до Ленинграда (в Москве перецепляли другой вагон, но мы все снова оказались вместе, но уже в вагоне III класса, где полки были раздельны, и хотя мы с Е.П.М. забрались наверх — всё равно нас разделила «пропасть» между полками. Зато мы подолгу стояли у окна и в тамбуре, а летние сумерки становились всё дольше, и хотя белые ночи окончились, заря с зарёй ещё сходились на северном небе.

Е.П.М. была из Никольска и должна была возвращаться туда учительствовать. 1926-27 учебный год был её последним (IV курса, потом курсов тогда не было). А я был III курса (только что перешёл весной) и собирался бросать био- для перехода на геологический.

Возвращение в Ленинград обернулось одной неприятностью. Мы, петроградцы, в первые годы нэпа были избалованы изобилием свободных квартир и не привыкли ценить своё жильё. Рассчитывая на долгую экспедицию, я не хотел платить за комнату и отдал её, а сейчас по возвращении оказалось нелегко сразу найти хорошее жильё. И я поселился временно на старой квартире в единственно свободной проходной комнате, неудобной ни для занятий, ни для уединения. Этот случай насторожил меня — я увидел, что Ленинград стал заполняться людьми, и решил заняться поисками постоянного жилья. Эти поиски в конце концов привели меня к находке великолепной отдельной квартирки на ул. Красных Зорь, 71, которую я передал после «трагической» любви к Люде и моего ухода от неё.

Но всё это было ещё впереди, а сейчас я устроился в неудобном жилье, куда даже не мог пригласить свою новую знакомую. Е.П.М. сама жила в общежитии на Мытнинской, но там был летний ремонт, и она приютилась у подруги в помещении детского сада Л.Г.У. (или ясель, я тогда не разбирался в этих делах), который выехал за город и был пуст. Вот это обширное помещение позади ФОНа и было моей квартирой, куда меня пригласила Е.П.М. «на чашку чая». Совершенно одна во всём большом здании — это может показаться странным, но то были времена большой свободы отношений, сочетавшейся с уважением к женщине, тем более к девушкам, которые чувствовали себя в полной безопасности и в мужской компании, и одиноко прогуливаясь по улицам, и оставаясь наедине с юношей. Никакой садистско-бандитской мерзости, несмотря на прошедшие войны, ещё не развелось в России. Тем более, Ленинград — город старой интеллигенции и кадровых рабочих — был совершенно свободен от каких-либо массовых хулиганств (что не значит, что не было бандитизма вообще, но не на улицах и не часто — лишь для богатых, может быть, было опасно ходить в роскошных манто, а уж для студентов...).

И мы много бродили с Е.П.М. по Ленинграду, главным образом по островам, в эти тёплые ночи конца июля и начала августа. Не могу сказать, чтобы я был сильно влюблён в Е.П.М., но нежданно привлекла меня красота её тела.

Девушка заранее объявила мне, что она меня не любит, просто я ей нравлюсь, но я молод для неё, а у неё в Никольске есть жених, тоже учитель, старше её на пять лет, и она сберегала себя для него во всё время своего учения в университете. Что мне оставалось делать после такого предупреждения? Да я и не стремился обязательно овладеть ею. Зачем? В наших встречах мы становились как-то всё ближе и открытее, не переходя последней грани, но ведь я был странный романтик и как-то способен переключаться на красоту, которая давала мне очень полное ощущение радости и даже просто счастья. Вероятно, в душе я всё мечтал о юной фее, и не моя вина была в том, что все четыре встреченные мною женщины поспешили мне отдаться — каждая, правда, по своим особым обстоятельствам: Царица Ночи — по неудовлетворённости от старого мужа; Кунико — потому что считала себя обязанной и не представляла, как иначе; Лиза — из лихости; Зина — из благодарности и чтобы увериться в том, что ещё желанна. А я — так и не нашёл света и счастья долгой игры сближения, влюблённости, таинственности... зато приобрёл существенный опыт и «тренировку».

Помню, когда в первый раз поцеловал её не украдкой в вагоне, а свободно в уединении и притянул к себе, я был поражён тонкость её талии — такой я ещё не видел даже у очень юных девушек — своих одноклассниц по недавней школе (с Людой и тем более Мириам я ведь ещё не встречался — эти подарки или беды судьба мне ещё готовила).

— Ну и ну! — воскликнул я, — дай-ка я померяю, — и я обхватил талию Е.П.М. пальцами обеих рук, и их немного не хватило, чтобы свести вокруг этого тонкого стана. И это удивительно сочеталось с широкими крутыми бёдрами и высокой пышной грудью — самая инстинктивно любимая мной комбинация.

После наших прогулок в парке или музее, поездок за город в Петергоф или Детское Село, Павловск мы возвращались в её жилище в пустом детском саду, пили чай и снова гуляли по набережным Невы мимо сфинксов и памятника Крузенштерну, пока не видели у Масляного Буяна[28] ржавый бок лежащего «Трансбалта»[29] — огромного парохода у Горного института.

Мой отпуск кончился, и я стал работать, но сразу после работы, не задумываясь, как обычно, бежал в близкий Университет, где ждала меня девушка. Когда прогулки отложились до вечера, нам стало трудно расставаться, и я стал ночевать в той же комнате, заставленной детскими кроватями. Е.П.М. помещалась в такой кроватке, а я отыскал старый продавленный кожаный диван, невесть из какой барской квартиры, передвинул его из передней сюда же и спал на нём. Для сна было не так уж много времени — мы засиживались часов до трёх ночи, целуясь и разговаривая. Наши объятия, несмотря на запрещения Е.П.М. и моё клятвенное обещание, становились всё смелее. Или я приходил к её кроватке и, встав на колени, ласкал её под грубой рубашкой (не было тогда тонких комбинаций у бедных студентов! И попробуй-ка я подарить что-нибудь такое!..), пока не поднимал высоко рубашку и открывал её груди с их маленькими, бледно-розовыми, дерзко поднятыми вверх сосками, и тогда целовал их. А однажды я вместе с поцелуями стал ласкать соски языком, и девушка замерла так, что я подумал, не потеряла ли она сознание. Но последовавшее за этим крепкое объятие её рук и поцелуй, тоже с языком, по-новому, убедил меня в том, что Е.П.М. вовсе не равнодушна к моей страсти.

Удивительный цвет кожи был у неё — молочно-опаловый, как бы светящийся изнутри. В светлую летнюю ночь мне казалось (а может быть, так и было?), что тело девушки светится в полумраке. Гладкая её кожа совсем почти была лишена волос, даже в тех местах, где их должно быть много, — треугольник богини и подмышки Е.П.М. покрывал нежный шелковистый пушок.

Е.П.М. не носила никаких поясов — её чулки держались на пояске из резинки, к которому была пришита обычная резинка с пряжками. Коротенькие штанишки, простая рубашка — вот и весь нижний бесхитростный наряд, который нисколько не был важен на прекрасном теле, а наоборот, почти ничего не скрывая, только подчёркивал её фигуру.

Е.П.М. понравились мои поцелуи, когда я стоял на коленях у её постели, и я стал повторять их, в то же время целуя всё больше мест на её теле и от плеч и грудей спускаясь всё ниже по женскому животу. Е.П.Н. впадала в какое-то оцепенение и лежала вся напрягшись, с плотно зажмуренными глазами, а я осторожно сдвигал вниз резинку штанишек, целуя её над лобком и в складочки паха, где её нежная кожа была особенно нежна. Сначала девушка замирала, а потом вся выгибалась мне навстречу. Однажды я, очень воспламенившись, одним резким движением руки (в момент, когда она приподнялась) сорвал штанишки, опустив их ниже колен и обнажив её великолепные бёдра. Е.П.М. замерла, даже её дыхание остановилось, но я покрыл поцелуями её бёдра и треугольник богини. Девушка стала дышать часто-часто, её плотно сжатые колени ослабли, и я просунул руку между ними, подложив свою широкую ладонь под её гладкий зад, а другой рукой обняв за шею, притянул её голову и крепко поцеловал в губы. Наш поцелуй длился так долго, что девушка будто лишилась сознания, но тут я почувствовал, как крепко её бёдра обняли мою руку и йони, горячая и влажная, прижалась к сгибу руки. Едва переведя дыхание, я поцеловал её снова и ощутил, как её бёдра слегка задвигались вокруг крепких мышц моего широкого предплечья, ещё сильнее прижимая йони к нему. И вдруг с усилием воли Е.П.М. оттолкнула меня, отодвинулась, натянула на себя маленькое детское одеяльце и отвернулась к стене. Её дыхание, частое, с чуть слышным всхлипом, не позволило мне понять — смеётся она или плачет. Вдруг она села, прикрываясь одеялом до подбородка, и устремила на меня упорный взгляд широко раскрытых глаз — она смотрела на меня так в какие-то важные для себя минуты.

— Зачем я тебе? — очень серьёзно спросила она.

— А я тебе? — ответил я контрвопросом.

Девушка опустила ресницы:

— Нравишься мне, вот в чём моя беда.

— Беда? А, я понимаю, — недовольно сказал я, хмурясь, — а вот ты вовсе никакая не беда, а очень хорошая.

И я коротко, пожалуй, резко рассказал Е.П.М. о своих мечтах о красоте, о необъяснимой тяге к прекрасному женскому телу, о том, как ещё мальчишкой — школьником ходил в музеи и украдкой любовался, краснея и смущаясь, «Лежащей вакханкой» Гёте[30] в Эрмитаже, «Венерой» Витали[31] и «Укротительницей змей» Бернштама[32] в Русском музее.

— И кто же больше похож на меня, вернее, я на кого похожа?

— Пожалуй, на вакханку Гёте, но не совсем, зато я знаю одну статую, совсем похожую на тебя.

Я имел в виду одну прекрасную статую обнажённой женщины, стоявшей заложив руку на затылок и смотрящей вполоборота на два соседних пустых пьедестала в заброшенном саду чьего-то пустого дома на Каменном острове. Я открыл её, увидев через провал в заборе, и изредка навещал. Тогда не существовало ещё мерзкого хамья, разбивавшего и поганившего статуи, и статуя стояла несколько лет, а затем внезапно исчезла — её куда-то увезли примерно в 1928 году. Я так и не знаю, чья это статуя и чья дача.

Е.П.М. потребовала, чтобы я её отвёл туда сегодня же. Я, распалившись, хотел целовать её снова, но она тихо, скорее, печально напомнила мне об уговоре.

— Так у нас с тобой быстро дойдёт до конца, а ты знаешь — я не могу.

Её тихая печаль подействовала на меня сильнее всего, и я больше не трогал её в эту ночь.

Вечером следующего дня, едва я вернулся из Академии и мы пообедали в столовой Университета, мы пошли на Каменный остров, путаясь в лабиринте жилых и нежилых построек, пока не нашли отверстие в заборе. Уже вечерело, и я торопился, чтобы Е.П.М. увидела статую при хорошем свете.

Полная тишина стояла в заброшенном саду.

Мрамор статуи посерел и покрылся пятнами лишайников, а постамент — свежим жёлтым мхом. Она стояла у берёзы, между большими кустами запущенной, выродившейся сирени. Великолепная нимфа выпрямилась как перед прыжком, одну руку подняв к волосам, а другую опустив вниз, делая лукавый и отстраняющий жест. В самом деле, она очень походила на Е.П.М. и пышной высокой грудью, с дерзко поднятыми сосками, и резким перехватом узенькой талии, и крутыми дугами бёдер, и силой стройных ног. Я с всегдашним восхищением подвёл подругу к моей давней «приятельнице»:

— Смотри, разве это не ты? А знаком я с ней с 1922 года.

Е.П.М. замерла, входя в свою сосредоточенную неподвижность, и смотрела на статую так долго, что стало смеркаться. Тогда она обошла её со стороны кустов и вдруг сказала мне, чтобы я посмотрел, нет ли кого кругом. Я ответил, что никого тут не бывает.

— Ну, отвернись на минуту, — сказала девушка.

Я, думая, что ей нужно что-нибудь, послушно стал смотреть на гаснущее небо...

— Иванушка! — вдруг хрипло, взволнованно окликнула меня Е.П.М.

Я обернулся и остолбенел.

На соседнем с нимфой постаменте стояла абсолютно нагая Е.П.М., приняв с удивительной точностью позу статуи. Её молочно-опаловое тело буквально светилось в сумерках, и я стоял, зачарованный живой красотой, будто моя нимфа ожила по моему желанию, как Галатея.

Девушка вздрогнула и вздохнула:

— Хватит смотреть, устала.

Я бросился к ней, чтобы снять её, обнял за бёдра и прильнул губами к «треугольнику богини», приходившемуся как раз на уровне моего лица. Девушка резко дёрнулась, соскочила на землю и скрылась за пьедестал, где оставила свою одёжку. Я снова отвернулся, чтобы дать ей одеться, хотя уже совсем смерклось.

Мы вылезли через дырявый забор и молча пошли по широкой аллее, давно не метённой и покрытой веточками и прошлогодними листьями. Первой нарушила молчание Е.П.М.

— Похожа я?

— Да, совсем, — убеждённо сказал я.

— Вот видишь!.. — и девушка умолкла.

— Что видишь? — спросил я.

— Видишь, нам нельзя быть вместе, я — такая, и ты...

Е.П.М. снова умолкла.

Не совсем понимая её, я стал протестовать, вспомнил о своём возрасте, о том, что ещё снова надо учиться на геологическом, о своих экспедициях и главное — что Е.П.М. — 1903-го, а я — 1907-го года: в 1926 году это была серьёзная разница, особенно в смысле устройства жизни для девушки, которую я вдобавок ещё не любил по-настоящему. Это знала и она, и я, не спрашивая. Да и она сама настолько стеснялась своего увлечения мною, что тоже не полюбила по-настоящему — просто, наверное, была очень одинока.

Всё это сообразив, я решился (в этом возрасте мы все очень решительны).

— Так что же, ты не хочешь больше видеться? — задал я тяжёлый вопрос.

Мы уже вышли на свет редких фонарей, и я увидел, что у Е.П.М. перехватило дыхание, и она остановилась. После тяжкого молчания она тихо сказала:

— Я хочу, но не могу. Не могу больше. Скоро занятия, а весной мне ехать в Никольское — насовсем.

Рука об руку, как дети, огорчённые и молчаливые, мы дошли до ворот Университета. Я проводил девушку к детскому саду, и она долго целовала меня, не отпуская. Наконец, усталый от долго сдерживаемой страсти, я пошёл домой со странным чувством облегчения.

Однако история эта имела ещё два конца. Я скучал по Е.П.М., но более не приходил к ней. Помогло ещё то, что два знакомых мне автомобильных механика П. и Ш. пригласили меня на помощь в разборке автокладбища, откуда можно было собрать и пару автомашин, и несколько моторов. Заработок был по тем временам баснословный, он и позволил мне выписать «Харлей»[33] через Севзапгосторг — тогда были и такие возможности! Но работа была всерьёз — после Академии, наскоро пообедав и — за полночь, так как надо было как можно скорее «разработать» эту «золотую россыпь», пока не добрались до неё конкуренты (потому и меня пригласили, а то не видать бы как своих ушей).

В этой бешеной работе моя разлука с Е.П.М. совсем показалась мне пустяком, и я вернулся к памяти о ней лишь через полтора месяца, когда наш важный швейцар Геологического музея подал мне конверт.

— От кого? — спросил я, разглядывая незнакомый почерк.

— Какая-то девочка приносила, — ответил швейцар.

Я вскрыл письмо, и оно оказалось первым, полученным мною от Е.П.М.

Она просила повидать её как можно скорее в известном мне месте, то есть в детском саду. «Россыпи» авточастей были уже разработаны и вывезены к нашему «боссу» П., и теперь работа не была столь стремительной, да и мы больше волынили, отдыхая после напряжения полутора месяцев. Я пошёл вечером в детсад, оказалось, что Е.П.М. устроилась на работу туда и получила комнату на верхнем этаже, над помещениями.

Девушка встретила меня так, как будто мы не разлучались, — бросилась ко мне, обняла за шею и вся прильнула ко мне. Я ответил поцелуем, но потом всё же спросил — что изменилось?

— Ничего, — как-то беспечно отвечала Е.П.М., — просто очень соскучилась по тебе, а ты?

— Я тоже, — не совсем искренне отвечал я, и девушка опустила глаза и вдруг ахнула, увидев мои перераненные в спешной слесарной работе, чёрные от въевшегося масла руки.

— Что тебя удивило? Ведь когда мы познакомились в вагоне, у меня были такие же руки после трактора. А потом занялся автомобилями.

— В вагоне, — мечтательно сказала Е.П.М. и тут обняла меня с небывалой силой.

Мы целовались как прежде, потом я сходил на Петроградскую через Биржевой мост и принёс нам поужинать, взяв даже бутылку вина — тогда мы не пили ничего крепче 16 градусов, а девушки и подавно.

После чая я собрался домой, но Е.П.М. стала уговаривать меня побыть ещё.

— Переночуй, если хочешь, — тихо сказала она, когда я возразил, что неудобно от неё уходить поздно, — да и в квартире никого нет, две уборщицы спят внизу, а воспитательница всё ещё с детьми за городом. Меня взяли авансом, перед приездом детей, чтобы я приготовила помещения.

Я решил остаться — какой-то новый оттенок в отношении Е.П.М. ко мне заинтриговал меня. Нацеловавшись, мы улеглись — у девушки теперь была настоящая кровать, и сюда же перекочевал старый кожаный диван с толстыми стальными бортами из передней, уже служивший мне ложем.

Я лёг, в окно светил высокий фонарь, хорошо освещавший постель Е.П.М., и я видел её широко раскрытые глаза, уставленные на меня, и разметавшиеся по подушке косы, заплетённые на ночь. Девушка смотрела на меня молча, закрывшись одеялом до подбородка, молчал и я. Вдруг она сказала:

— Ты не сказал мне спокойной ночи.

— Сейчас, — ответил я, вскакивая и садясь в одних трусах.

— Нет, нет! — воскликнула Е.П.М. — Не приходи. Я сама скажу тебе.

И с легким топотком босых ног, прикрывая обнажённую грудь, девушка перебежала комнату, одним дыханием поцеловала меня и побежала было назад, но я поймал её и посадил на колени, как много раз до этого, стал целовать, согревая спину ладонями и откидывая её назад на руках, целовал и ласкал кончиком языка соски грудей. Е.П.М. скоро забылась, щёки её запылали, глаза зажмурились, и она стала выгибать спину, подставляя мне сами груди. Я, продолжая сидеть, поднял её на руках, чтобы поцеловать живот и бёдра, она вытянулась струной, и я отодвинул на ноги мешавшие мне штанишки и стал сильно и долго целовать её треугольник и нежные складочки паха. Е.П.М. крепко держала меня за плечи, потом вся сникла, как неживая, и я вновь опустил её к себе на колени. Штанишки соскользнули с её ног, и девушка оказалась совершенно обнажённой, что привело меня в раж, и я ласкал, целовал, сдавливал её в железных (буквально, при моей силе) объятиях.

Е.П.М., не разжимая век и не отнимая рук от моей шеи, стала понемногу, потом сильнее покачивать и вертеть бёдрами, чувствуя мой член сквозь тонкие трусы. Девушка, не зная ещё мужчину, делала это бессознательно, а я полусознательно, правда, скорее инстинктивно, чем обдумав, приподнял её и сдвинул трусы. Её йони стала соприкасаться с моим членом, даже в этом неудобном положении они искали друг друга, и головка немного вошла во влажные горячие губы. Я забыл обо всех добрых намерениях, взял ногу девушки, приподнял её и перекинул через себя. Е.П.М. оказалась верхом на моих коленях, и тут мой член вошёл в неё глубоко, она вскрикнула и стала отстраняться, но я уже не смог остановить яростного самца, в которого превратился. В мгновение ока, не спуская девушки с колен, я бросил её на диван и оказался на ней, всадив напряжённый, как кол, член на всю глубину, потому что Е.П.М. не могла ни отодвинуться, ни уклониться. Она громко вскрикнула от боли и неожиданности, расцарапала мой живот, пытаясь освободиться, но я, подняв её ноги на борт дивана (так оказалось, когда мы упали на него), лишил её возможности сопротивления и нацело овладел ею.

Потом мы долго лежали молча — Е.П.М. не глядя на меня и не говоря ни слова, пока не встала, бросилась, накрываясь моим одеялом, из комнаты, а я с ужасом (это была моя первая невинная девушка) увидел на простыне огромное (или оно показалось таким), чёрное в тусклом свете пятно крови. Я испугался, что своей несдержанностью сделал Бог знает что, но меня скоро успокоил тихий, грустный, но спокойный голос Е.П.М., которая из-за двери велела мне подать ей простыню и всё, что там испачкалось.

Я отправился на смену ей, и, когда вернулся в комнату, девушка, ставшая женщиной, лежала в своей постели, глядя вверх и не обращая на меня внимания. Я тоже молча улёгся и тоже лежал на спине, молча и переживая угрызения совести.

— Ты будешь меня презирать теперь? — вдруг тихо спросила Е.П.М.

— Боже мой, за что? — воскликнул я так горячо и искренне, что девушка ответила менее уверенно:

— За мой позор — я пришла сама и отдалась тебе, как... — она умолкла, прикрыв лицо рукой.

— Как милая возлюбленная, как желанная, — закончил я, — если уж есть здесь чья вина, так это моя. И то не очень — уж слишком ты хороша, чёрт и тот не выдержит, — сказал я так убеждённо, что через пальцы блеснул чуть повеселевший глаз девушки.

— Если есть в чём тебя упрекать, так только в том, что сгрёб меня как медведь, силища такая, я и охнуть не успела.

— Ахнуть-то успела, — угрюмо сказал я, и Е.П.М. вдруг фыркнула и, помолчав, тихо сказала:

— Значит, я за тебя замуж вышла... не думала... Хоть и чуяла, что так всё у нас не пройдёт. Ну, если муж, то иди ко мне, муженёк! — не то нежно, не то насмешливо сказала она.

Я не понял сразу, что она смеётся над собой, а не надо мной, и неохотно, слегка обижаясь, пошёл к ней.

Она лежала без рубашки, и пылающее её тело во весь рост прильнуло ко мне на узкой постели. Я стал гладить её щёки и нежно целовать.

Немного спустя она спросила:

— Это что, всегда так будет?

— Как? — не понял я.

— Больно так.

— Вовсе нет, не знаю, как сейчас, а потом совсем не будет, больше никогда.

Е.П.М. вздохнула, прижимаясь ко мне и раскрывая колени под моими коленями. Она боязливо сжалась от прикосновения к её йони, всхлипнула и слегка застонала, когда я осторожно и нежно снова вошёл в неё.

— Ещё больно, — шепнула она, но я надолго задержал член в её йони, медленно лаская её и нежно целуя, и понемногу она стала отвечать мне.

Потом мы оба заснули в объятиях друг друга, а утром Е.П.М. отдалась мне уже как настоящая женщина, так крепко обняв меня ногами, как верховую лошадь, и самозабвенно целуя меня.

С этого утра Е.П.М. резко переменилась. Её сдержанность и серьёзность уступили место самой пламенной страсти. Мы совсем перестали гулять. Я приходил с работы не задерживаясь, и девушка нетерпеливо ждала меня. Она бросалась мне навстречу, я запирал дверь, обнимал её, крепко прижавшуюся ко мне и замершую в поцелуе, затем снимал через голову её единственное платье, чтобы не перемять его. Она оставалась в одной полоске из узких резинок и чёрных чулках (бюстгальтера она никогда не носила, а штанишки не надевала в ожидании моего прихода) и тут же отдавалась мне, не успевая снять даже туфли, один раз, другой, и после этого мы одевались снова, ели, разговаривали, раздевались, и опять всё начиналось сначала.

Е.П.М. постепенно становилась искуснее. Она уже не только замирала, крепко обняв меня ногами, а стала извиваться, выгибаясь и виляя бёдрами, а сквозь её учащенное дыхание всё чаще прорывались лёгкие стоны. Она отдавалась мне днём, вечером, ночью и утром по нескольку раз, потом я уходил в Академию, а она возвращалась к своим делам в детском саду (занятия на старших курсах начинались лишь в октябре). Но девушка больше никогда не называла меня мужем, как в первую ночь. Так прошёл примерно месяц или немного больше, с единственным естественным перерывом по женским причинам, чему она была очень счастлива, опасаясь беременности, хотя она (не я) принимала какие-то меры.

Однажды я пришёл в обычное время и увидел Е.П.М. в слезах. Я не мог дознаться причины, и девушка тут же отдалась мне с особенным неистовством, сама сорвав с себя всё до последнего. Лишь позднее, отойдя от моих поцелуев, она сказала:

— Так, получила одно письмо, — и вдруг, приподнявшись на локте и глядя, по обыкновению, на меня пристально и в упор, закончила:

— Ты можешь исполнить мою самую большую, огромную просьбу?

— Конечно, — без раздумья отвечал я.

— Ты можешь куда-нибудь уехать хоть на месяц?

— Ты серьёзно? Зачем?

— Очень серьёзно, слушай, милый, — и она стала объяснять мне, что мы обязательно должны расстаться, иначе у неё будет катастрофа, да и к тому же она обязательно забеременеет. Я спросил, имеет ли письмо отношение к Никольску, и она отвечала утвердительно.

— Пойми, я не в силах расстаться с тобой, если ты меня сам не понимаешь!

— Один раз уже пробовала, — угрюмо сказал я, — и я помогал.

— Да, это была моя ошибка, моя слабость, — в голосе Е.П.М. зазвучали слёзы.

— Так я не виню тебя ни в чём, моя желанная, — ласково сказал я, — виноват и я нисколько не меньше тебя. Оба хороши, — рассмеялся я, и Е.П.М. впервые за вечер улыбнулась.

На следующий день я сказал академику Сушкину[34], что не прочь съездить на гору Богдо[35] даже на свой счёт для поисков яиц стегоцефалов — такой проект обсуждался ещё летом, но не достали денег.

Пётр Петрович высказал опасение, что поздно.

— Ничего, на юге ещё не будет холодно, впрочем, и лучше, если в этих жарких степях будет прохладнее.

Сушкин не только охотно согласился (он в то время как раз работал над стегоцефалами с Богдо), но и выхлопотал мне 50 рублей на «полевое довольствие». Ферсман[36] в качестве и. о. непременного секретаря подписал решение Президиума, и я получил 50 рублей (билет без плацкарты туда и назад стоил 36 рублей). Такова была Академия наук СССР в 1926 году.

Через три или четыре дня я уехал после бешеного прощания со мной Е.П.М.

Тёплое начало осени на Баскунчаке, упорная работа с утра и до темноты на склонах горы Богдо под постоянным чистым и сухим ветром, в запахе полыни и нагретого камня, переборка тысяч плит известняка. Уютный дом в патриархальной семье, где меня приняли как родного. Правда, спасаясь от блох, я ввинтил четыре крюка в потолок веранды и подвесил на верёвках крышку топчана, на которой устроил свою постель.

Каждый вечер, раздеваясь донага, я забирался наверх и зато спал как бог, никем не тревожимый, покачиваясь, под свист ветра, залетавшего на веранду.

Ел тоже как бог — огромная чашка великолепных помидор плюс такая же чашка свинины + стакан водки. Свинина — такую сейчас не ест никто! Сколько угодно арбузов и огурцов — те и другие три рубля воз на базаре в Верхнем Баскунчаке.

За месяц такой здоровой жизни я поздоровел, как бык, поправился от всех излишеств и автомобильной работы, и месяца любви Е.П.М.

Я пробыл ещё дней десять сверх месяца с неохотой расстаться с просторами Баскунчакской, плоской, как тарелка, степи и своим орлиным уединением на склонах одинокой горы Большое Богдо, но холод становился всё сильнее, напоминая о необходимости возвращаться, и в октябре я вернулся в Ленинград, уже хмуровато-дождливый.

Верный обещанию, я не увиделся с Е.П.М. больше, но судьба ещё раз свела нас поздней весной 1927 года, когда я неожиданно проезжал на почтовом через город Никольск, родину Е.П.М.

Я знал, что она уехала туда ещё в апреле, знал адрес (через Тихона) и не мог удержаться, чтобы не зайти к ней. Я застиг девушку в большом пустом доме (родителей почему-то не было — не помню, что она мне сказала).

Мы очень немного поговорили, потом я посадил её на свой тарантас, и она немного проводила меня за город (я ехал в Вахнево на р. Шарженьге), пела свои любимые старые романсы. Из них помню «Дорогой длинною, погодой лунною...» и «Ты едешь пьяная, ты едешь бледная...». Потом мы расстались на повороте.

Увлечённый раскопками, первым большим успехом в открытом местонахождении стегоцефалов в Большой Слудке на Ветлуге и деревне Вахнево на Шарженьге, я был совершенно счастлив, но судьба уже готовила мне новые превратности с Афродитой — новый и роковой дар — Люду, хотя до этого мне пришлось испытать ещё одно приключение (в 1927 году) со старухой-хозяйкой. А в Ленинграде меня ждали белые ночи, мой новенький «Харлей» и подножка судьбы в виде Люды.

Небольшая история о «старухе».

В 1927 году я ездил в свою вторую в жизни очень успешную палеонтологическую экспедицию — на Север, где открыл местонахождение стегоцефалов. Самый далёкий маршрут в конце экспедиции был недолгий, я уже закончил раскопки (всего ассигнований было 1200 руб.). Мой поход на реку Лузу в урочище Чёрный Бор, где также были выходы пермфауны[37]. Я ехал на лошадях по маршруту Коржа[38] — Лальск[39] — станция Луза и застрял на несколько дней в Лальске из-за проливных дождей, ливших неделю без перерыва.

Ямщик отвёз меня в дом, где он обычно останавливался, — старинный дом бывшего шорника. В Лальске — крохотном (тогда) городишке никакого квартирного кризиса не было, и дом был в полном владении вдовы шорника, устроившей в его огромном дворе нечто вроде склада для приезжавших знакомых ямщиков и тем промышлявшей.

Дом был большой, двухэтажный (собственно, со светёлкой наверху, как обычно на севере), за высокими гладкими воротами. Хозяйка — очень строгая, как сказал ямщик, показалась мне (тогда мне было 20 лет) неказистой старухой с выступающими скулами, лицом с морщинами (на мой взгляд), в тёмном, монашеского вида платке (в доме было ещё много икон). Ко мне она отнеслась приветливо, поместила в верхнюю светёлку, кормила (всё за плату, конечно) и согласилась, чтобы я прожил у неё несколько дней, пока установится погода для исследования отложений из глин у самого уровня воды — нужно было, чтобы породы более или менее высохли.

Дома я отдыхал, разговаривал с хозяйкой, удивлялся её грудному чистому голосу, оживлённому блеску глаз. В доме никого, кроме её племянницы — тощей белобровой скучной девочки, не было. Дочка хозяйки была замужем за железнодорожником на станции Луза, как она мне рассказала.

На второй день с утра всё то же серое небо, постоянная туманная пелена и частые завесы унылого прямого дождя. Я попросил у хозяйки что-нибудь почитать. Она сказала, что где-то был комплект «Нивы»[40], и мы пошли на лестницу против моей светёлки, где в получердачных клетях стояли какие-то запылённые шкафы, а на них вороха всякого хлама. Хозяйка велела мне подставить табуретку, сбросила сапоги, в которых только что выходила на двор, и полезла наверх, поднимаясь на цыпочки и передавая мне какие-то старые псалтыри и ветхие коробки, которые я складывал рядом на полу.

Нагибаясь и поднимаясь, я как-то внимательно посмотрел на её ноги и поразился. Как ни юнец я был тогда, но безупречная красота её стройных ног с гладкой юной кожей была мне понятна и заставила залюбоваться.

— Ты чему удивился? — спросила она, протягивая мне очередную пачку хлама, которую я не взял сразу.

— Очень ноги у вас красивые! — сказал я, смутившись.

— Вот ещё что выдумал! — не очень сердито сказала она и отвернулась к шкафу.

— Да в самом деле! Ей-богу! — заверил я.

— Ну ладно, подумаешь, какой знаток! Что я тебе, кобыла?

Обидевшись, я умолк, а хозяйка, покосившись на меня, потянулась ещё выше и, пошатнувшись, ступила на край табуретки, которая поехала назад. Я мгновенно подхватил женщину под бёдра, а другой рукой за талию, чтобы не дать ей упасть назад, от меня. Она инстинктивно ухватилась за мою шею и на секунду прижалась ко мне грудью. Я коснулся её груди лицом, с новым изумлением чувствуя, что её грудь твёрдая, как не у всякой девчонки, талия тонка, а бёдра крепки и круты. Остолбенев от изумления, я продолжал держать её на весу — это был для меня пустяк, так как я уже в ту пору был силён, как конь.

— Пусти же, чего ты! — она упёрлась в мою грудь, оттолкнулась и, вырвавшись, спрыгнула на пол.

Я заметил, что она зарумянилась и опустила свои тёмные глаза. Я тоже отступил, поднял упавшую табуретку и отвернулся.

Хозяйка, помолчав, снова влезла на табуретку, взялась было за связку каких-то бумаг, но остановилась и оглянулась на меня.

— Что ты какой стал?

— Какой такой? — нехотя пробурчал я.

— Ну сам знаешь! — сказала хозяйка, и лукавинка в её голосе ободрила меня.

— Так и вы знаете, — я уставился на неё в упор, — что... что вы хорошая очень!

— Ишь ты, кто тебя научил в бабах понимать? Скажи по правде, думал, я старуха?

Я только кивнул головой.

— Так с вами, молодыми, возраста не понимают, пока не научатся. А что, я понравилась, что ли?

Я почувствовал, что краснею, но решил не сдаваться и сказал твёрдым голосом:

— Да! — как отрубил.

— Ишь ты! — не то возмутилась, не то одобрила хозяйка. — Да вот тебе и книги.

Она подала пожелтевший, но хорошо сохранившийся, видно, мало читанный комплект «Нивы» за какой-то старый год.

— Подай мне всё назад!

Я передал ей снятый сверху хлам, и она, поставив его на место, обтёрла руки о передник и взглянула на меня сверху с той же лукавинкой.

— Ну, сними меня, что ли, как ты такой сильный.

Я с радостью подхватил её и задержал на руке, а она, пристально глядя на меня, вдруг нежно погладила меня по лицу.

— Так понравилась? — тихо спросила она, не делая попытки освободиться.

В ответ я только кивнул головой и прижал к себе так крепко, что женщина охнула.

— А что, ежели ночью да приду к тебе? — шепнула она и резко извернулась, соскальзывая на пол.

— Конечно, приходи! — радостно сказал я, уже загоревшийся желанием и любопытством, обнял её за плечи и прижал к себе.

— Ладно, ладно, я пошутила! — оттолкнувшись от меня и подхватив табуретку, она сбежала по лестнице вниз, где была кухня, за печкой — её жильё и клетушка для племянницы плюс необитаемая, но украшенная фикусами и дорожками горница.

Я листал старую «Ниву» и чувствовал себя как-то неловко — казалось предосудительным, что я только что обнимал «старуху». Но воспоминание о прикосновении её горячего, крепкого, молодого тела заставляло кровь приливать к моему лицу и сердце учащённо биться.

За ужином (я спустился вниз в обычное время и сидел, наблюдая за хлопочущими женщинами, пригреваясь от сытости у тепловатой печки — она не топилась, но всё же на каменке давала немного тепла) хозяйка (забыл, как её звали, кажется, Евдокия) спросила, сколько мне лет.

— Двадцать, — честно ответил я, как ни хотелось мне быть постарше.

— Э, гляди-ка, вровень с моей дочкой! — усмехнулась хозяйка, и я, чуть покраснев, опустил глаза перед её особенным, пристальным, непроницаемым, но мне казалось — насмешливым взглядом.

Лишь потом я сообразил, когда она сказала, что вышла замуж 18 лет, что ей 39 и никак не больше сорока, но это ведь «старуха» для двадцатилетнего, особенно когда её лицо было с морщинами от нелёгкой жизни, широкие скулы — признак зырянской крови — и чёрные волосы несколько ещё старили её, а неприметная одежда северной крестьянки скрывала её великолепную фигуру (теперь-то я знаю, что, если соответственно одеться и причесаться, она могла бы пользоваться успехом и не у таких, как я — случайных встречных, а опытных знатоков).

Дождь продолжал итти, и «сомкнутая» северная заря не появилась, светлая июльская ночь была гораздо темнее обычного, хотя и на дворе можно было свободно всё разглядеть.

Я поблагодарил хозяек и пошёл из-за стола — мы говорили часов до девяти вечера. На обратном пути со двора я столкнулся в тесном коридоре с хозяйкой, загородил ей дорогу и, волнуясь, сказал:

— Так придёте?

Она протянула руку в полумраке, я взял её и почувствовал сильное пожатие пальцев.

— Спасибо тебе, вижу, что по-настоящему ты ко мне тянешься, без кокетованья, — шепнула она, — там увидим.

И исчезла за дверью.

Я поднялся наверх, зажёг свечу и примерно час читал «Ниву», чутко прислушиваясь к молчаливому дому, но, кроме однообразного шума дождя, ничего не было слышно. Изредка какое-то поскрипывание или потрескивание дерева старого дома заставляло вдруг взволнованно биться сердце и прерываться дыхание, но... ничего.

Я откинулся на постели, погасил свечу и вглядывался в светлый прямоугольник маленького оконца, чувствуя, как отходило напряжение, и я успокаивался, что она не придёт. И вдруг я ничего не услышал, а увидел бесшумно приоткрывшуюся дверь, белый силуэт, мелькнувший в чёрном её зиянии, лёгкое звяканье запертого крючка. Хозяйка подходила, склоняясь и вглядываясь в моё лицо на подушке.

— Не спишь? — тревожно спросила она, увидев мои раскрытые глаза, и по неровному, перебивами, дыханию я понял, что она взволнована вряд ли меньше меня.

— Нет, жду тебя, — невольно называя её на ты, сказал я, приподнимаясь, но её рука надавила мне на грудь.

— Лежи, лежи, — с этими словами она скользнула под лёгкое одеяло, которым я был прикрыт до пояса.

Я обнял её за талию, привлёк к себе и сразу почувствовал упругую теплоту тела с приятным, каким-то сильным запахом. Я скользнул рукой по толстой льняной рубашке, беря её под колени, а она уткнулась мне в грудь, тяжело дыша, и я почувствовал, что женщина вся дрожит.

— Ты думаешь, небось, я такая, слаба на передок, как вы, мужики, охальничаете? — шепнула она.

— И вовсе нет, — так же прерывисто ответил я, — почему ты дрожишь со мной, маленький, значит, нет в тебе ни привычки, ни опыта, ни смелости такой.

— Ах ты, хороший мой, смотри-ка! Недаром сразу почувствовала — легко с тобой.

И хозяйка крепко обняла меня, целуя в губы. Я ответил ей крепко, скользя рукой по горячему под рубашкой телу.

— Нравлюсь? — снова спросила она, слегка выгибая спину.

— Да, очень! Сними эту рубашку! — приказал я, приподнимая выше колен её ноги.

— Ой, что ты! Зачем тебе? — испуганно шепнула она.

— Ничего, просто ты красивая очень, и я хочу тебя поцеловать там, — я положил руку на её удивительно твёрдую грудь.

— Что ты, разве здесь цалуют?

— Цалуют, — сказал я, — когда нравится и когда желанная.

— Желанная? Ты меня так назвал? Повтори ещё! — сдавленным голосом потребовала хозяйка.

— Желанная ты и милая! — сказал я с самой страстной убедительностью.

Она снова выгнула спину, и я поднял рубашку до её подбородка, а затем и сильным рывком вверх снял совсем. Она тихо охнула, прикрываясь одеялом, но мои руки уже скользили по её совсем юному, гладкому, сильному телу, очерчивая крутые бёдра, красивый живот... коснулись лобка. Скользнув с подушки, я поцеловал её удивительные широко-конические груди, прикусывая тугие, почти чёрные в сумраке соски.

— Что ты делаешь, точно маленький, — смущённо начала она, но вдруг страсть одолела, и женщина с полувздохом-полустоном раскрыла бёдра, привлекая меня к себе. Я, уже сгоравший от желания, не заставил себя ждать.

— Ох! Боже мой, да ты...

Голос её прервался, тело натянулось как струна, и женщина несколько секунд лежала в оцепенении. Затем она ещё шире раскрылась мне навстречу, обнимая меня ногами.

— Ах, ох, — голова её запрокинулась с подушки, движения стали порывистыми и сильными.

Когда всё кончилось, она, больше не заботясь о холоде, прильнула вся ко мне, положив голову мне на плечо.

— Счастливая я стала! — она поцеловала мне тело, — но ты-то, хорош бычок! А с виду мальчишка, обманул меня.

— Разве плохо? — ответил я, ласково сжимая её груди.

— Дак нет! — она обвила меня руками за шею, и я почувствовал, как новое желание нарастает во мне.

На этот раз она уже не думала ни о чём, кроме желания, принимая меня без удержу.

— А ты вот так!

Я выдернул подушку из-под её головы, подсунул под неё и заставил взбросить ноги мне на плечи. Вскрики истинной страсти были доказательством, что это положение ей было лучшим — я глубоко вонзился в её жадную йони, не тугую, но горячую, влажную и трепещущую. Я крепко мял её груди, и она, впадая в экстаз, извивалась, виляя задом и забывшись совершенно. Опомнилась лишь спустя некоторое время после того, как кончила, и, увидав себя на подушке, закрыла лицо руками.

— Грех какой, стыдобушка, никогда со мной такого не было! Или ты слово знаешь?

— Знаю, что слово — любить женщину всем телом и всю, чтоб без остатка.

Она ничего не сказала, только отвернулась, уткнувшись в плечо, как и в первый раз. Так в серой мгле дождливой ночи мы соединялись ещё несколько раз, пока не заснули.

Я очнулся от резкого движения хозяйки и увидел, что совершенно светло.

— Горе, горе, отдай скорее! — торопливо шептала она, прикрывая обнажённую грудь и забыв, что одеяло сползло и она всё равно голая ниже пояса.

— Что отдай?

— Рубашку, экой ты!

— Ничего не случилось, сейчас найдём, — и с этими словами я с силой отогнул её руку и поцеловал коричневый сосок левой груди. Она вырвалась, выскочила из постели и накрылась одеялом, но я нашёл за подушкой и подал ей рубашку.

— Не смей глядеть, отвернись.

Я повиновался, и она мигом выскочила за дверь.

За четыре дождливых дня хозяйка совершенно изменилась. Я слышал, как она пела внизу, в то время как я валялся, отдыхая от ночных «трудов», читая всё ту же «Ниву».

У меня не возникло никакой особой привязанности, да и как ей было возникнуть у мальчишки, полностью устремлённого в экспедицию, к открытиям, к тому же стеснявшемуся ещё связей с женщинами, особенно со «старухой».

Под некрасивой одеждой и суровым, попорченным жизнью (очевидно — сладкой!) лицом оказалось прекрасное тело, полное неизжитой, совсем ещё юной страсти. Я встречался уже и со страстью, и с красотой лица и тела и, тем более, с юностью в самом полном смысле этого слова. Но и желание в ответ на яростную отдачу себя с её стороны, очарованье прекрасного тела, какое бы впору самой лучшей девушке в расцвете «красоты дьявола» — всё это сделало своё дело, и дождливая неделя прошла, оставив навсегда очарованье женской любви в светлом сумраке пасмурной северной ночи, с беззаботностью и полнотой двадцатилетней перелётной птицы.

Позже я понял, что ей-то было куда труднее, и сообразил, что означала фраза, сказанная с полными слёз глазами: «Быть беде — разбудил ты меня поздновато».

Такой вот Лальск.

Люда (Людмила) была «вторая», потому что у меня раньше была невеста Люда, внезапно умершая от менингита. Вторая Люда вовсе не была похожа на первую. Та — совсем юная девушка, бронзоволосая, с длинными косами и тёмно-карими глазами. Вторая — с короткими пепельными волосами и странными золотисто-серыми, какими-то прозрачными, как у кошки, глазами и чёрными, узкими, будто крашеными бровями, очень молодая, но очень искушённая женщина.

Самое сильное переживание моей молодости, и крушение самой пылкой страсти, и увядание сказочного ореола вокруг женщины, неизбежного для каждого юного романтика, — словом, первое настоящее столкновение с глубинами собственной души и безднами жизни — всё это принесла мне вторая Люда. Даже удивительно, какие малые причины могут вызвать огромные и далеко идущие последствия... Но это, разумеется, от того, что малые они лишь внешне, внутренне же, очевидно, произошли большие переживания, впечатления, перемены, вызвавшие и большие внешние сдвиги!

Волею судьбы я не знал наивной и очаровательной влюблённости, когда впервые в образе юной, только что расцветшей «красотой дьявола» девушки, ещё ничего не знающей о любви, появляется на жизненном пути юноши его первая мечта-любовь, полусказка-полувидение. Слишком ранний опыт с Царицей Ночи — юной, двадцатитрёхлетней женой инженера, соседкой по квартире, с которой очень быстро исчезли сказочные ощущения первого прикосновения к обнажённому женскому телу, его тайне, первого ощущения настоящих поцелуев, словом — исчезла вся до полусмерти захватывающая сказка раскрытия мира любви к женщине.

Всё это мелькнуло в какие-нибудь две-три ночи и заменилось опытом страсти, в которой постепенно я обучался искусству того, что на Востоке называется умением любви, а у нас — развратом.

И не было сказки, не было воплощения весны жизни и безмерной радости от встречи со всей глубиной нежной тайны девического расцвета. Так я расплатился за раннее знание — быть мужчиной в шестнадцать лет!

Тогда, в нэповские годы, я был владельцем мотоцикла, заработанного мной сверхурочными работами в качестве автомеханика и выписанного прямо из Америки через Севзапгосторг (тогда это было можно). Мощный 18-сильный «Харлей» с коляской в общем мало отличался от современных машин и был великолепным мотоциклом, слишком даже быстрым для плохих дорог того времени. Я часто ездил на нём в Петергоф, потому что Петергофское шоссе было в хорошем состоянии (асфальта тогда на нём не было и в помине — щебень и булыжник!).

В тот роковой (звучит писательски, но это именно так) вечер я повёз своих двух друзей в Петергоф. Въехав в парки по «разрешённой» аллее, я остановился у запретного знака и, высадив приятную чету, пожелал им хорошо веселиться (был не то карнавал, не то ещё какое-то празднество). Сам я погулял, не отходя далеко от машины, размялся и, вернувшись к «Харлею», уселся боком на седло и закурил, раздумывая, где я по дороге видел камни или кирпичи.

Ехать с пустой коляской очень муторно — при каждом повороте направо (коляска у меня была справа, как обычно у американских машин) коляска лезет вверх, норовя опрокинуть машину, и приходится сильно замедлять ход у поворотов. Взять с собой какого-либо приятного попутчика, видимо, не удавалось — гулянье разгоралось, и наверняка никто не хотел ещё возвращаться в Ленинград. Сам я не любил многолюдных сборищ, да и куда мне было деваться с почти двадцатипудовой машиной?

Прислушиваясь к музыке и машинально следя за редкими стремившимися к центру парка прохожими, я настроился на мечтательный лад. Место, где стоял мой «Харлей», не было освещено фонарями, но белая июньская ночь давала возможность видеть всё не только вблизи, но и вдали. Сомнамбулически уставившись взглядом вдоль аллеи, я унёсся в неведомую далёкую страну (обязательно — тёплую, обязательно — с сияющим голубым морем). В глубь парка вела аллея, обсаженная липами, густая листва которых казалась в белой ночи совершенно тёмной и таинственной. В контраст с этим, ровный песок аллеи казался ещё светлее, и будто лунная дорожка уходила вдаль между крутыми тёмными стенами. Сейчас там, откуда несутся звуки грустноватого танго, появится неведомая девушка — жительница далёкой и тёплой страны... Она подойдёт ко мне, её глаза засияют от радости, она скажет...

Что она скажет, я не додумал. Усмехнувшись своей неисправимой мечтательности, я извлёк папиросу, решив выкурить ещё одну и ехать домой. Подняв глаза от коробки, я увидел девушку. Она быстро шла по аллее, направляясь к перекрёстку, за которым стоял я.

Вначале она показалась мне высокой, но потом я разглядел, что её французские каблуки очень высоки, и, по-видимому, она среднего роста. Стриженые волосы развевались под лёгким ветром густой гривой, и освещение белой ночи не давало возможности определить их цвет, так же как и цвет её короткого, свободного по некрасивой моде тех времён платья. Лишь вблизи я увидел, что платье было серым, в тон её светлым пепельным волосам. Стройные, но сильные, с хорошими мышцами, тонкими щиколотками и круглыми коленями, её ноги были без чулок и упруго переступали по податливому песку, в котором тонули её каблуки.

Девушка остановилась, явно разглядывая меня. Я, как всегда молодые дурни, приосанился, выпрямляясь во весь свой основательный рост и продолжая курить с невозмутимым видом. Девушка оглянулась назад, к чему-то прислушиваясь, и вдруг решительно направилась ко мне. Не успела она дойти до перекрёстка аллей, как из левой поперечной аллеи выскочили двое мужчин.

С возгласом:

— Вот Людмила! Вот где беглянка! — они преградили путь девушке.

— Пустите, я не хочу! Я ухожу! — отвечала та гневно звенящим высоким голосом.

Двое схватили её за руки, та рванулась с неожиданной силой. Я решил вступиться.

— Эй, вы! — громовым голосом заорал я, бросая папиросу и принимая угрожающий вид.

Пришельцы видимо опешили. Девушка воспользовалась заминкой, вырвалась и побежала легко и быстро к моему мотоциклу.

— Прошу вас, очень прошу... увезите меня отсюда... вы поедете в город? — слегка задыхаясь не от бега, а от волнения, обратилась она ко мне.

— Очень хорошо. Всё равно мне нужен груз... — ответил я, — я еду в город.

— О, как хорошо! только... сейчас, да?

— Конечно, сейчас! Садитесь! — я отстегнул передник коляски и помог ей сесть туда, но тут до машины добежал один из мужчин, помоложе, коренастый и светловолосый, с очень красивым лицом.

— Эй, куда? Вы что это делаете? — завопил он, подскакивая к мотоциклу и хватая девушку за плечо.

Я оттолкнул его, вложив в этот толчок всю свирепую силу своих хорошо развитых мышц. Не ожидавший такого нападения незнакомец полетел, что называется, турманом, высоко взметнув в воздух ноги в нескольких метрах от машины.

Мой «Харлей» заводился с одного нажатия педали, и не успел тот ещё подняться, как восемнадцать сил рванули машину с места. Оглянувшись, я увидел обоих преследователей девушки, оторопело стоявших посредине аллеи. Ещё несколько секунд — и они скрылись за поворотом.

Положение преследователей было безнадёжно. Машины в ту пору были очень редки, да и догнать меня какому-нибудь старому частному таксомотору было непосильной задачей. С ревущим мотором я влетел на подъём к шоссе, развернулся у столетних деревьев и выехал на шоссе. Можно было ехать, не зажигая фару и даже без синего огонька на баке над приборами.

Перейдя на равномерный бесшумный ход и закуривая, я услышал сдержанный смех девушки, повернулся и посмотрел на неё. Она ответила мне задорным взглядом, и её глаза в белой ночи показались мне совсем тёмными и очень глубокими.

— Как хорошо получилось, как хорошо! — негромко сказала она. — И я ещё ни разу в жизни не ездила на мотоцикле... А что это за «груз», о котором вы говорили?

Я объяснил. Девушка расхохоталась.

— Ах вот что! Значит, я вместо груды кирпичей! Хорош комплимент! Ну что там, спасибо, что взяли... и как ловко посрамили их! Прямо не знаю, что бы я стала делать, если бы вы отказались.

— Почему бы мне отказаться. Впрочем... я согласился без задержки потому... — я хотел сказать, что потому, что она мне понравилась, но остерёгся и добавил, — потому, что вы не назвали меня неизбежным «молодым человеком»!

— Неужели, — с разочарованным видом протянула она.

— Да нет, конечно! — решился я. — Просто вы совпали с моим видением и... и понравились мне...

Девушка стала допытываться, что за видение, и я доверчиво рассказал ей свою очередную фантазию там, в Петергофской аллее. Девушка слушала, неотрывно смотря навстречу бегущей под мотоцикл серой дороге. Она долго молчала, так долго, что я подумал, что она задремала, но, наклонившись к ней с седла, рассмотрел сжатые губы и нахмуренные в раздумье брови.

Девушка встретила мой взгляд твёрдо и прямо, потом, внезапно решившись, заговорила. Она просила меня устроить её куда-либо на ночлег к моим знакомым. Она не хочет возвращаться домой или к своим друзьям, где её могут быстро разыскать. Раз уж мы встретились, совсем неизвестные друг другу, то, может быть, именно потому, что я «совсем со стороны» и помогу ей спастись из дому на некоторое время. От чего — она не говорила, но в те времена ворьё было редкостью и шпиономания последующих лет отсутствовала, так что я не подумал и не придумал ничего подозрительного, в чём и оказался впоследствии совершенно прав. Но лучше бы я не был прав! Вернее, не был бы рыцарем.

Я молчал, раздумывая, а девушка тревожно всматривалась в меня в ожидании ответа. Вдали показались огни Путиловского завода.

— Если это трудно... — начала девушка.

— Вот что, — перебил её я, — в конце концов, вы можете устроиться у меня.

Девушка покачала головой и сделала резкий отрицающий жест.

— Подождите. У меня двухкомнатная квартира. Я живу совершенно один. Вы можете устроиться в одной из комнат на то время, какое вам нужно.

— О, как чудно! — воскликнула она, смутилась и закончила, — я понимаю, что это наглость — так одолжаться. Но это так важно для меня, вы не можете представить!

— Раз важно, то, значит, решено. Едем ко мне.

Мотоцикл повернул направо от заставы и понёсся вдоль канала, потом мы поехали к Мариинскому театру. Пустой Ленинград был чудесен в эту тёплую и безоблачную белую ночь. Ещё не было одиннадцати часов, но этот рабочий район уже улёгся спать.

Девушка наклонилась вперёд и тронула холодноватыми пальцами мою правую руку на руле.

— Кто вы такой, чудесный незнакомец? — нараспев, с шутливым пафосом спросила она. — И сколько же вам лет?

Это был больной вопрос, так как я был очень молод, хоть и казался старше.

— Я — препаратор Геологического музея... Академии Наук, — серьёзно ответил я, — а лет мне двадцать один.

— Бог мой, — не удержалась моя спутница, — я думала, больше. Владелец такой машины и отдельной квартиры!

Я только усмехнулся. В те времена ленинградцы не страдали от недостатка жилплощади, но, конечно, отдельная квартира всё же была нечастым явлением для двадцатилетнего щенка. Я вспомнил, как я разыскал чисто случайно очаровательную заброшенную квартиру на шестом, полу-мансардном этаже великолепного дома на Каменноостровском — тогда улице Красных Зорь. Знакомство с управдомом и некоторая сумма денег — и я сделался обладателем даже мебели, брошенной прежним владельцем, покинувшим голодный Питер в дни блокады и где-то сложившим свои кости или удравшим за границу. Всё ценное было уже похищено, но всё же широкая тахта, шведское бюро, кожаное кресло и два шкафа дали отличную основу. К ним была добавлена необъятная двуспальная кровать из светлой сосны — предмет издевательства всех добрых знакомых, небольшой ковёр и моя гордость — шкура огромного тигра. С тех пор я сменил много жилищ, но эта квартирка из двух комнаток метров по пятнадцать была самой уютной, светлой, обещающей.

И здесь дело не только в молодости — нет, — в искусстве архитектора. То ли лёгкие, из гофрированных стёкол, двери, то ли квадратная форма комнат с низкими и широкими окнами из цельных стёкол, большая удобная ванна с душем и маленькая кухонька с кладовой, служившей фотокомнатой, то ли вообще прекрасный вид из окна на реку и парк... Конечно, тогда не было газа, но я и не готовил, обедая не дома. Не было и лифта, но взлететь на шестой этаж не составляло затруднения.

— Теперь жду взаимности, — пошутил я, вернувшись к настоящему.

— Я — Люда О., неудавшаяся студентка, мужняя жена, двадцать лет, — в тон мне, но как-то приглушённо, будто стесняясь, отвечала девушка, — вот мы и познакомились. Но где же ваш дом? — поспешно добавила она, явно стараясь помешать дальнейшим расспросам.

Мы в это время промчались с Садовой на Марсово поле и поднялись на мост. Отсюда всего несколько минут — и мы остановились у большого серого дома на улице Красных Зорь, рядом с бывшим заводом «Дека»[41].

Люда подождала на улице, пока я загнал машину в сарай на заднем дворе, и мы оба прошли вытоптанным садиком наискось в подъезд. Изображая преследуемых, мы поднимались очень тихо, прячась на каждом этаже за выступы лестничных площадок.

На моём этаже уже царила мёртвая тишина. Я открыл дверь и поманил девушку за собой. Она вошла на цыпочках, едва пристукивая высокими французскими каблуками своих открытых чёрных туфелек, с каким-то одной ей понятным волнением осмотрелась. Я провёл её по всей маленькой квартирке. В комнате, которую я отвёл для своей спальни, она на секунду задержалась у моей широченной кровати, и какая-то угрюмая тень пробежала по её оживлённому лицу. Но через секунду она отвернулась и весело продолжала знакомиться с моим действительно уютным обиталищем.

— Как хорошо, — воскликнула, окончив осмотр, Люда, — и вы в самом деле хотите приютить меня?

— Хочу, раз вы дали мне понять, что это для вас важно.

— Но почему?

— Потому что я всегда люблю помогать людям и чувствовать себя потом вроде калифа Гарун аль Рашида... помельче, разумеется, по масштабам, но моё удовольствие от этого не меньше!

— И только это?

— Нет, не только, — честно признался я, глядя прямо в прозрачные глаза моей гостьи, — ещё и то, что вы мне понравились!

— Очень? — слегка нахмурилась Люда.

— Пожалуй, очень, — немного подумав, согласился я.

— А почему с «пожалуй»?

— Как бы это объяснить, — замялся я, обдумывая то, что мне самому было неясно, — вы совсем не соответствуете моему вкусу, идеалу, что ли, — я, например, не люблю блондинок... и тем не менее вы мне очень нравитесь... вопреки...

— Верю, — чуть улыбнулась Люда, но как-то невесело, — а скажите... есть он, то есть она... идеал?

— Не то чтобы идеал, но ближе к нему, чем вы, — слегка смутившись, отвечал я, вспоминая свою Царицу Ночи, — это есть!

— Как, здесь?

— Нет, не здесь. Даже никогда. У ней — своё, у меня — своё, — уклончиво ответил я по естественному желанию избежать подробностей.

— Но всё же, — Люда замялась, помолчала и продолжала отрывисто и опустив голову, — вы позвали меня не для того... нет, не так... вы не захотите?

Широко улыбнувшись, я положил руку на плечо девушки. Не видя моей улыбки, она резко отшатнулась.

— Вот как раз насчёт этого и не надо так — отшатываться. Смотрите на меня!

И я постарался объяснить девушке, что я по натуре не лихой донжуан и очень сам не люблю этой породы, что мне ещё мало лет и я не успел стать циником, что я вообще «не голоден», если можно так сказать, потому что...

— Потому, что женщины вас любят! — закончила за меня Люда. — Я этому верю, — помолчав, сказала она, и я так и не понял, верит ли она моим словам или тому, что женщины меня любят, — хорошо...

И внезапно она низко склонилась передо мной, почти став на одно колено.

— Беглая рабыня просит покровительства могущественного Гарун аль Рашида!

Весело засмеявшись, я легко поднял девушку.

— Весь дворец халифа к услугам беглянки, — широким жестом я обвёл небогатую обстановку квартиры, — но что-то вы на рабыню не похожи.

— Ну, не рабыня... а — одалиска, — сказала Люда и вдруг сильно покраснела, отвернулась и тихо закончила: — нет, пустяки... Но где же назначено будет моё пристанище? — попыталась вернуться она к прежнему шутливому тону.

Я показал на спальню.

— А можно мне в вашем кабинете? — попросила Люда. — Уж очень роскошна кровать... и вообще, вы привыкли...

— Ни к чему я не привык, бывший моряк и путешественник в настоящем, — властно ответил я, — я заметил, что кровать вам действительно не понравилась. Но она удобна, и кроме того — спальня в глубине квартиры, что лучше для конспирации. Да и кроме шуток, если ко мне придут — естественно будет принимать в кабинете и не тревожить вас, просить скрываться во избежание... как это... кривотолков!

— Вы правы во всём, как и настоящий халиф! А теперь позвольте мне воспользоваться ванной и приготовить чай — дружба и покровительство, дружба и женская забота с моей стороны.

Я отправился на улицу Красных Зорь за покупками съестного, а в кухне уже зашумел примус. Я чувствовал, что в мою жизнь вошло нечто новое, и был доволен приключением. Получить очаровательную хозяйку без всяких внутренних и внешних обязательств, которых я в то время ещё боялся как огня, ещё не найдя единственной, а уже получив две серьёзные сердечные раны — разлуки с японкой и смерти первой Люды.

Когда я вернулся, то в кухне уже был накрыт стол, заварен чай, а Люда, какая-то удивительно свежая и гладкая, лежала на животе на тигровой шкуре и, болтая в воздухе голыми ногами, неотрывно читала одну из моих любимых книг.

— Ой, как хорошо! И вдруг, будто во сне... — приветствовала она меня, — и книга, кажется, великолепна!

— Я её очень люблю! Но пойдёмте ужинать. Не знаю, как вам, а мне очень есть хочется.

Люда призналась, что она тоже голодна, и поднялась мгновенным движением, изогнувшись своим гибким телом, как спущенная пружина. Она провела ладонями по смявшемуся платью — одному из тех бесформенных произведений моды того времени, что скрывали дефекты любой фигуры, но также скрывали и все достоинства. Критический осмотр не удовлетворил девушку.

— Лишне спрашивать, есть ли у вас утюг?

— А вот и не лишне — есть! Впрочем, пойдёмте.

И, повинуясь внезапному порыву, я подвёл девушку к шкафу в спальне и извлёк свою память о Дальнем Востоке — роскошное японское кимоно чрезвычайно приятного розового цвета, такого густого и тёплого, что, казалось, он горит, с белыми цаплями и ветвями сакуры — цветущей вишни. Я хранил его как память о Дальнем Востоке — безличную, но для меня воплотившую красоту Японии. Я был беден и не избалован настоящими хорошими вещами после своего детства. Поэтому никто не надевал эту вещь, из которой я думал даже сделать экран или гобелен, и я сам удивился желанию дать его надеть едва знакомой мне девушке.

Люда тихо ахнула, схватила его и скрылась в кабинете. Через минуту она уже вертелась перед зеркалом в передней, восхищаясь этой действительно очень красочной и экзотической вещью. Щёки Люды разрумянились в тон кимоно, и грива её густых светло-пепельных волос как-то очень совпала по цветовому звучанию с серебристыми цаплями и цветами вишни, оживлёнными отражением победной розовизны ткани.

Я с удовольствием смотрел на девушку, а Люда, сознавая своё очарование, кокетливо повела глазами, подарив меня тем глубоким многообещающим взглядом, который вообще-то может и ничего не обещать, кроме горделивого сознания своей привлекательности. Но не успел я раскрыть рта, как Люда повела меня в кухню, чтобы выполнить извечное женское дело — кормить.

За ужином она попросила рассказать о кимоно и как я его купил. Я предался воспоминаниям и, вероятно, рассказывал неплохо, потому что девушка слушала меня не отрываясь. Мы перешли в кабинет, и Люда растянулась на шкуре, а я удобно устроился на диване и, набивая трубку за трубкой, говорил. Мы, грешные представители мужского рода, чувствуем себя очень счастливыми, когда есть хорошенькая и внимательная слушательница, и ещё лучше, когда действительно есть что ей порассказать.

Мягкий свет настольной лампы, синеватые слои ароматного дыма кепстена[42] и едва заметный, но беспокоящий запах незнакомых духов... Замечательный контраст тонкого рисунка и гармонии чистых красок кимоно и грубо красивых чёрных и жёлтых полос тигровой шкуры... А над этим — прозрачные глаза, потемневшие, ставшие загадочными в неярком освещении. Волнистые пряди её волос в милом беспорядке...

Я больше люблю длинные косы, во всяком случае любил тогда, в юности, когда мой вкус был очень архаичен по всем статьям, так сказать, но такие густейшие стриженые волосы, как у Люды, мне тоже понравились. В них чувствовалась какая-то сила, как в гриве льва!

И, поддаваясь тихому очарованию разговора и вновь найденного женского друга, я стал откровеннее. Рассказал о своих мечтах, поисках экзотических приключений, о японской девушке, о печали неизбежного разочарования или, если нет, то не менее неизбежной разлуки.

Я рассказывал, а безмолвная Люда всё ниже опускала голову, будто поддаваясь грусти моих воспоминаний. Я заметил это и стал говорить об интересных и задорных приключениях своих и моих друзей, но девушка как-то притихла.

— Вы, наверное, устали, — оборвал себя я, поднимаясь с дивана, — извините меня, я увлёкся, да вы и слушали как-то очень хорошо, понимая.

— О, да! Я поняла! Мне это тоже близко, — тихо сказала Люда, не меняя позы и продолжая задумчиво смотреть на лампу.

Потом внезапно девушка вскочила своим неуловимо быстрым движением и выжидательно встала передо мной.

Я отдал ей второй ключ от двери и объяснил, что она может спать сколько угодно, а я в девять утра уйду на работу после гимнастики и завтрака из полустакана сливок и трубки. Вернусь не раньше восьми вечера... принесу с собой для ужина, а вот с обедом у меня плохо — ем только в столовой... впрочем, могу принести ей чего-нибудь мясного.

— О нет, я приготовлю сама... завтра я выйду только в магазин и буду ждать к ужину, — неуверенно сказала Люда, но я с удовольствием согласился.

Действительно, весь день на работе не покидало меня предвкушение, что я приду не в пустую свою квартиру, а там будет «некто» — овеянная тайной, почти похищенная мною леди. И никто не будет знать, а мы будем мирно ужинать вместе и разговаривать. Поэтому я отказался от двух предложений пойти в кино или на прогулку и поспешил домой, не засиживаясь, как обычно, в своей препараторской допоздна.

Люда встретила меня в кимоно, сказав извиняющимся тоном, что её платье не выгладилось как следует, но что она завтра достанет свои вещи, что она уже звонила подруге, и я бы сделал очень доброе дело, если бы поехал к её подруге — она хочет избежать расспросов.

Я думаю, что дело было не в расспросах — просто девушка хотела продемонстрировать «нового возлюбленного», придав своему бегству романтическую подоплёку, чтобы скрыть какое-то серьёзное крушение своей прежней жизни.

Всё это я понял немного позже, а сейчас принял это за страх быть обнаруженной теми неведомыми, которые преследовали Люду в Петергофе.

Вечером я возвращался домой с тёплым чувством того, что меня ожидает в моей одинокой квартире, — уют совместного ужина, интересный разговор, задумчивый и нежный взгляд прозрачных, топазовых, как назвал бы их Джек Лондон, глаз.

Я не был искушён в длительном общении с прекрасным полом, так как оставался совершенным мальчишкой, очень далёким от всяких матримониальных дум и желаний. В то же время в науке страсти нежной[43] я был учён не по возрасту и обладал большим опытом. Ещё десяти лет, целуя свою юную воспитательницу, всю обнажённую, прибегавшую ко мне по ночам, я узнал, что такое прекрасное и пылающее страстью тело, хотя оно и могло пробудить во мне тогда лишь глухой отзвук захватывающего жадного интереса ранней зрелости, наступившей в шестнадцать лет. Как раз в это время так случилось, что моей возлюбленной стала моя соседка по дому (прежней квартире) — жена одного видного инженера. Мне было шестнадцать, ей — двадцать три, но, по-видимому, её это вполне устраивало, потому что связь наша длилась почти пять лет, с перерывами на время моих экспедиций или коротких увлечений другими женщинами. На это она не обращала внимания, как будто знала, что всё это было несерьёзно и что я неизбежно вернусь к ней. Действительно, так и случалось, так и было до сих пор, о которых идёт речь.

Действительно, эта страсть привязала меня надолго к Ж. Она ничего не требовала от меня, кроме страсти и нежности, не ждала даже верности, всегда была готова встретить меня, но только в маленькой комнате на Троицкой улице, принадлежавшей её матери. Она никогда не выходила со мной, даже не соглашалась на загородные поездки или вечерние прогулки. Она не принимала от меня никаких подарков, чтобы не возбудить подозрения мужа.

Ж. считала, что, только хорошо законспирированные, наши отношения могут длиться так долго, как это нам захочется, и, конечно, была права. В своей матери она нашла полную союзницу, очень ласково относившуюся ко мне. Когда я стал мудрее, я понял, что, вероятно, со стороны матери это было позднее раскаяние в том, что она настояла на браке её дочери, тогда совсем юной, с пожилым, но отлично зарабатывавшим вдовцом.

Помню, как, часто-часто дыша, она плавно покачивала бёдрами в глубоком экстазе, а потом, отдыхая, любила, когда я играл с тёмными сосками её грудей и кольцами волос. Мне было хорошо с ней, и я забывал многие свои огорчения, и даже разлука с японской милой стала много легче в объятиях Царицы Ночи.

Но то, что было у меня сейчас, — очаровательная девушка дома, влекло меня и без всяких особых причин — это было именно тем, чего мне так долго не хватало. Правда, неизвестно, станет ли Люда моим компаньоном по выходам во внешний мир... но почему-то мне казалось, что станет, вне зависимости от какой-либо любви между нами.

Я не ошибся.

Взлетев к себе на 6-й этаж, я обнаружил пустую квартиру. Сердце у меня упало сильнее, чем я думал, — горечь разочарования показалась беспричинно сильной. Но тут я со вздохом облегчения заметил у себя в спальне чемодан, стоявший у постели, а на подоконнике — другой, меньший. Значит, Люда достала свои вещи и осталась тут... Да вот и она.

Осторожно звякнул замок, открываемый непривычной рукой, и появилась запыхавшаяся Люда с ворохом покупок. Скоро ужин на кухонном столе был сервирован прямо-таки с праздничной роскошью.

— Слушайте, Люда, — хмуро начал я, и девушка сразу насторожилась, — если вы думаете, что так надо платить за гостеприимство... — я не кончил, видя краску, залившую лицо девушки, и продолжал мягче, — вряд ли ваши достатки больше моих, и зачем? Право, без этого...

— Что без этого? — тревожно спросила Люда.

— Без этого ваше присутствие — большое удовольствие для меня. Честно! Так что будем считать сегодняшний ужин — праздничным, по поводу нашего знакомства, и на этом — кончим. Ей-богу, крепкий чай и булка с маслом — вполне хорошая еда, а если с чайной колбасой, то и совсем роскошь, — весело сказал я, кладя руку на руку Люды.

Девушка повернула свою ладонь и ответила мне согласным и сильным пожатием.

— И не надо тревожиться... Всё хорошо, ладно?

— Я... мне показалось... и я испугалась... мне так хорошо здесь, после...

— После чего?

— О, как-нибудь потом. Хорошо?

— Конечно! — пожал я плечами, — хотя не скрою, что моя таинственная принцесса сильно интригует меня. Я ведь зверски любопытен!

— Когда узнаете, увидите, что ничего действительно интересного здесь нет. Только разве гадостное. Право, так!

— Непохоже на вас! — возразил я.

— О, что вы знаете! — страстно воскликнула Люда.

Я замолчал и не возвращался более к этому предмету.

Прошло ещё два дня. Люда обратила внимание на мои усердные занятия гимнастикой. Я увлекался системой Мюллера[44] и утром и вечером выполнял весь свод упражнений, обливаясь холодной водой в любое время года и всегда чувствовал себя превосходно. Люда отнеслась к этому занятию скептически. Тогда я взял её за локти и поднял над головой на вытянутых руках. Девушка вскрикнула от неожиданности — движение было молниеносным, но секунду спустя весело рассмеялась. Я подбросил её к потолку, поймал и осторожно поставил на пол. Люда притихла и, помолчав, сказала:

— Знаете, это совсем как в далёком детстве — когда отец подбрасывал меня, а я замирала от страха и восторга... Только не надо так больше делать, хорошо? Я не обожаю конскую силу в мужчинах... предпочитаю красоту...

Я никогда не считал себя красивым, и замечание девушки больно укололо меня. Поддаваясь мальчишескому гонору, я поманил её в кабинет, достал один из альбомов со снимками прежних лет и извлёк оттуда диплом конкурса красоты (и такое устраивалось в прежнем Ленинграде!).

— Это что? — недоумённо спросила девушка и, когда я пояснил, принялась безудержно хохотать.

Обиженный до крайности, я взял «диплом» и принялся прятать его, покраснев от досады, но Люда отняла картонку снова.

— Какой вы ещё мальчик! Когда-нибудь вы перестанете понимать каждое замечание буквально и обязательно принимать всё на свой счёт. Но как же это было?

Я рассказал про конкурс, происходивший в помещении бывшей думы, как приятели, студенты с антропологического отделения, уговорили меня пойти туда.

Как трудно было преодолеть мальчишескую застенчивость, и я оказался там только под конвоем приятелей-антропологов, которые уже раньше обмеряли меня на практике в числе других добровольцев-студентов. Как предстал я совершенно нагой перед громадной комиссией конкурса.

— И что же? — нетерпеливо спросила Люда.

— Вот это, — я показал на диплом, — третий приз!

— А кто был первый?

— Первого никому не присудили — не нашлось среди участников красивого и телом, и лицом. На втором долго спорили, что главное — красота лица или тела, и присудили одному студенту-электротехнику. А мне — за телосложение.

— А почему не второй?

— Физиономией не совсем вышел, хотя и нашли какие-то античные пропорции. Потом, некрасивы руки — видите, широкие ладони и пальцы от тяжёлого труда с детства, да ещё пальцы искривлены от ранения в восемнадцатом году... потом шея развита слабее, чем плечи и особенно брюшной пресс. Я думаю, что взял, главным образом, брюшным прессом — по античному канону, спасибо Мюллеру! Это ведь редко у кого в наше время... ну, да вам что здесь интересного...

— Как раз наоборот! Я ведь неудавшийся скульптор, керамик, училась в Академии художеств и кое-что понимаю. Интересно, у вас есть ваши фото — так...

— Немного есть, — подал я девушке альбом конкурса и некоторые антропологические снимки. Люда долго смотрела его, потом вернула, не сказав ни слова.

Она рано ушла к себе. В этот вечер мы не сидели за разговорами, как обычно, допоздна, а потом ещё шли бродить на Неву в светлой мгле летних ночей.

Но на следующий день мы поехали на «Харлее» в Павловск — любимое моё место, где уцелела одна из романтических попыток наших предков возродить умершую славу эллинизма. Заросшие пруды, красивые сочетания разных деревьев на круглых полянах, украшенных статуями богов и богинь, муз и граций, и почти полное безлюдье в то время, когда и людей-то в Ленинграде было немного, и жили они после голодных лет и войны суетно, шумно, с большой едой, выпивкой, танцами, — в общем, далеко от умирающей античной прелести уцелевших остатков ампира петровско-екатерининско-елизаветинских времён.

Уже поздним вечером, набродившись досыта, наглядевшись в щёлки заколоченных павильонов и погадав на статуях Аполлонова круга[45], мы сидели с Людой на берегу пруда у каменного замшелого мостика. И внезапно девушка запела. Это было впервые, что Люда пела, и я поразился её чистому и сильному голосу. А песня — бог мой, это была любимая «Липа вековая»[46], связанная с памятью умершей Люды. Теперь вторая Люда, не моя, чужая, но уже чем-то близкая, повторяла мне её трижды, пока не спросила, в чём дело.

Я рассказал ей очень короткую, грустную повесть под шелест древних ив, клонившихся над мостиком в лучах долгой и неяркой летней зари севера. Люда так же внезапно, как запела, разразилась слезами. Утешая, я притянул девушку к себе, и она покорно положила мне голову на сгиб руки, глядя вверх, на меня, совсем потемневшими глазами. Я откинул с её щеки пряди спутанных ветром волос и тихо гладил по щеке.

Порывисто изогнувшись, Люда приподнялась и, обхватив меня руками за шею, крепко стиснула, изо всех сил прижавшись ко мне всем телом, а губами — к моим губам. Такой горячей страстью пахнуло на меня от порыва девушки, что на миг я оцепенел от волнения. А Люда уже высвободилась и, отодвинувшись, стала угрюмой, совершенно другой.

Мой едва вспыхнувший порыв тоже угас, я меланхолически набил трубку, не глядя на Люду, а та принялась петь одну за другой без перерыва все модные песенки того времени на мотивы танго и фокстротов: и «Шёлковый шнурок», и «Пети-Бер», и «Арлекин», и Вертинский. Девушка пела и пела, пока мы не дошли до мотоцикла уже в полумраке аллеи вековых тёмных елей. Я отстегнул фартук коляски, помог забраться в неё и так же молча уселся, положив ногу на педаль стартёра. Люда нагнулась вперёд и сжала горячей ладонью мою, лежавшую на рукоятке руля.

— Может быть, мне надо... уйти?

— Нет, не надо. Я уже привязался к вам, и это будет для меня утратой.

— Вы милый, если это правда. И вы даже не знаете, как это много для меня! Но...

— Что но?

— Кроме японки и Царицы Ночи у вас были ещё женщины? Скажите мне, если можете.

— Могу. Были... — ответил я, и перед моим мысленным взором прошли они: северная девушка из далёких вологодских лесов, тоже студентка ЛГУ, как и я, с её удивительной жемчужно-молочной кожей; весёлая рыжая Лиса-Лиза, Зина-Зейнаб, выкраденная от киргизов, — были ещё три!

— И когда вы поспели... такой молодой, — попыталась рассмеяться Люда, но что-то у неё не получилось, и она добавила, как мне показалось, резко: — Это что, благодаря диплому красоты?

Я обозлился, нажал стартёр и рывком взял машину с места, так что Люда обеими руками вцепилась в борта коляски. Мы проехали 30 километров до города, не обменявшись словом. Только помогая мне закатить машину в гараж, Люда вдруг взяла меня под руку и тихо сказала:

— Простите меня, я ведь не хотела... смеяться. Мне было важно это знать — и только. Но я не ожидала... впрочем, это только к лучшему!

— Ничего не понимаю, — пробурчал я, всё ещё недовольный собой и Людой.

— Если... если мы... вы узнаете, что я... — на смущение девушки было жалко смотреть.

— Всё знаю, — прервал её я.

— О нет, далеко не всё, — она подчеркнула слово далеко.

— Неважно! Мне это безразлично, потому что я уже знаю вас и вижу вас, — ответил я совершенно искренне.

Если бы я знал, как я ошибаюсь в этом!

Но Люда поверила мне, да и как она могла не поверить, когда я сам не сомневался в этом? С заблестевшими глазами девушка схватила мою руку, подняла её и согнула вокруг своей шеи, как ярмо. Это был странный жест, но он заставил моё сердце забиться быстро-быстро, а дыхание — прерваться. Словно по команде, мы одновременно отодвинулись друг от друга и поспешили закончить обряд установки машины.

Но после этой секунды огнём вспыхнувшей близости Люда сделалась более чужой, чем раньше. Снова оттолкнутый в момент нежности, я тоже ушёл в свою раковину. Наверх мы поднялись в молчании и быстро разошлись по комнатам.

Утром я сказал Люде, что сегодня решится, поеду я во вторую экспедицию (я уже вернулся из одной короткой и ранней) или нет, в зависимости от денег. Девушка заволновалась и, прижимая к груди сжатые руки, спросила, хочу я ехать или нет. Я понял её по-другому и, рассмеявшись, уверил, что она отлично сможет здесь жить и во время моего отъезда, только лучше — пусть сторожит квартиру. Девушка что-то пыталась возразить, но я взглянул на часы и пулей слетел с лестницы.

Направляясь по Каменноостровскому к остановке трамвая, я подумал, что, может быть, в первый раз мне не слишком-то хочется ехать, может быть, даже совсем не хочется.

Тогда я испугался — я считал себя записным путешественником и главную цель жизни видел в путешествии, а тут... да, надо будет ехать не рассуждая, и вообще браться за ум.., Но академик Сушкин мне хмуро сказал, что на вторую экспедицию денег не дают — может быть, попозже, осенью, что-нибудь останется.

Странная стыдливая радость загорелась во мне, и я с трудом удержался от улыбки. Академик внимательно взглянул на меня из-под очков и отпустил без дальнейших разговоров.

Но после работы, когда подошло возвращение домой, я снова задумался над своим опасным состоянием. Мало спорта! Вот в чём дело! Я всё ждал экспедиции и не думал о лете в городе. Но если так... и тут же я выскочил из трамвая и пересел в другой, шедший на Петровский остров.

Через какой-нибудь час я уже договаривался со старыми приятелями из гребного клуба. Мне оставались лишь поздневечерние часы, когда лодки-одиночки могли быть предоставлены «дикому» гребцу, но это не смущало меня. Что может быть лучше долгих сумерек на невской воде, отливающей голубоватой сталью под широкой и медленно угасающей зарёй, когда кругом всё становится чуть нереальным, чуть сдвинутым в какое-то другое измерение из обычного настоящего. Я был опытным гребцом в академической гребле и очень любил этот прекрасный вид спорта, в то время ещё мало распространённый, возможно, из-за отсутствия лодок.

Всё же случилось совсем не так, как я планировал. В тот же вечер, когда я вернулся с сообщением об отмене экспедиции, Люда, радостно вскрикнув, прижалась ко мне и, обхватив мою шею руками, так крепко поцеловала меня, что дух занялся. Я поднял её, невысокую, на руки и стал целовать, а Люда не отстранялась более, а прижималась ко мне всё крепче со странными, точно всхлипывающими вздохами.

— Я знаю, ты подумал, — она впервые назвала меня на ты, — что я тревожусь только о своём житье? Да ведь я давно уже могла бы переехать к подруге — она развелась, но уже не могла оставить тебя... так, сразу.

— Люда, — сказал я точно во сне, — я, кажется, люблю тебя!

Я с трудом произнёс эти слова, как будто они обладали особенной магией и отдавали меня в плен чему-то необычному. Это острое необычайное ощущение не обмануло меня, но понял его я лишь потом. Девушка приподнялась у меня на руках и полусидя заглянула мне в самые глаза, вплотную приблизив лицо. Её глаза показались мне совсем тёмными и напряжённо сосредоточенными, может быть, с каким-то отчаянием или, наоборот, с безумной надеждой пытавшимися прочитать что-то в моей душе. «Точно ведьма у Мережковского», — подумал я, но сейчас же все мысли стёрлись в яростном желании. Не отпуская с рук Люды, я опустился на колени и положил её на тигровую шкуру. Девушка рванулась, неистово отталкивая меня, но это длилось всего несколько секунд.

— Бог простит меня, я не хотела... я знаю, что нельзя мне быть с тобой! — почти закричала Люда, ещё крепче прижимаясь ко мне, но её слова только коснулись моего сознания и отпечатались в памяти без смысла и значения.

Я ожидал, что девушка раскроется мне широко и щедро, как это было у нас с Царицей Ночи — чудесный миг, когда прекрасное тело женщины открывается, будто цветок, отдавая все свои сокровенные уголки мужскому желанию и восхищению, подставляя полные желания груди жадным губам и рукам возлюбленного, принимая его тяжесть на нежный холмик живота и раскрывшиеся бёдра...

Но с Людой было не так. В последний момент сближения девушка высоко вскинула свои сильные ноги и положила их мне на плечи. Это не помешало мне, а даже как-то помогло мне глубоко и крепко взять её. Но всё же это положение как-то отдаляло её от меня, и наше соприкосновение тел было неполным, несмотря на то что Люда сгибалась всё сильнее, сливаясь со мной. И в то же время девушка отдавалась так, как будто хотела отдать всю душу и всё тело через губы и через лоно, как будто каждый поцелуй был последним и ранил её, когда она целовала сама и принимала мои поцелуи. Она вертела задом вокруг меня, как вокруг оси, в молчаливом неистовстве, и только нечастые полустоны-полувсхлипы вырывались у неё, едва она разжимала зубы, чтобы поцеловать меня.

Такого пламенного соединения я ещё не испытывал, только с Кунико в наше недолгое знакомство. Но там пламя страсти было тёмным, иначе я не могу это выразить. Тёмным не потому, что это было слабее или хуже, нет, какое-то другое, более глубоко внутреннее, исходящее из тайных психических сил души, как Антэрос[47] древних греков. Да, вот, именно, как Антэрос — это самое лучшее определение... А у Люды это было алое пламя сильного, напоённого страстью тела, явно искушённого в любви и явно одарённого мощью пола. Это был Эрос греков в его самом подлинном смысле!

Когда я впервые увидел Люду обнажённой, меня поразили её груди — низко и тесно посаженные, очень твёрдые, они были как широкие конусы, наподобие двух вулканов, с неожиданно массивными, торчащими прямо вперёд сосками. Подобные груди я видел у моделей французских художников, например, у Боннара[48], и, много лет спустя, у Милены Демонжо[49], когда мне подарили снимок её нагой. Не знаю почему, груди Люды очень привлекали меня, и я много ласкал и целовал их, по-видимому, и Люде тоже нравилось моё восхищение ими. Правда, позднее, более взрослым, я переменил свои вкусы и стал больше восхищаться «скандинавскими» грудями с их высокой посадкой и менее резкой формой.

Её стройные гладкие ноги были очень крепкими, точно у балерины, а бёдра развиты так сильно, как у цирковой акробатки, какой в сущности она и была в любовных делах после пройденной ею «академии любви», как постоянно говорил её муж.

Я тоже отличался врождённой силой Эроса и, несмотря на молодость, обладал уже крепостью зрелого мужчины. Этим я был обязан Царице Ночи. Зная несколько языков и интересуясь физиологией любви, Царица Ночи доставала разные книги о половой любви и нередко читала их мне, переводя с листа. Но для сложных приёмов любви требовалась акробатическая гибкость и беззаветное неистовство, а Царица Ночи была или слишком ленива, или её вполне удовлетворяла самая обычная любовь — во всяком случае она ни разу не изменила тому, что называется самой естественной (и простой) позой страсти.

Но с ней я узнал тайну кареззы — продлённой страсти, открытой ещё в незапамятные времена индусами. Мужчина может научиться тормозить кульминацию своей страсти, силой воли отдаляя момент эякуляции и таким образом продляя половой акт до полного удовлетворения женщины. После недолгой практики с Царицей Ночи я (обладая вообще врождённой долгой страстью) мог продлять свою страсть до получаса. И ещё я обучился самому надёжному средству предохранять свою подругу от нежелательной беременности, не пользуясь разными отвратительно мешающими и портящими красоту страсти приспособлениями, путём прекращения соединения в момент эякуляции. Разные врачебные книги грозили тяжкими последствиями от такой практики, вплоть до утраты половой силы, но я за всю жизнь не заметил сколько-нибудь вредных последствий. Вероятно, те, кто пострадал от этого, делали что-то не так.

Я отклонился от линии повествования, но мне хочется, чтобы те, кто не имел настоящего опыта или ещё очень молод или несчастен, извлекли пользу из моих воспоминаний. Слишком дико и нелепо мы умалчиваем о важнейших и прекраснейших сторонах нашей жизни, слишком невежественна наша молодёжь в сфере половой любви, слишком пренебрегаем мы эмоциональной стороной жизни. И в результате, после тысячелетнего опыта и тонкого искусства страсти в древние времена и на Востоке, мы, ведущая на Земле раса цивилизованнейших людей, нисколько не выше обыкновенных животных в вопросах страсти. Но человек — не животное, и расплата неминуема!

И ещё один простой «секрет», тоже взятый у индусов, хотя он также хорошо был известен в Элладе и Риме. Страсть так же требует упражнения, как и все другие виды деятельности человека, и чем больше это упражнение, тем больше половая сила и умение давать наслаждение своему партнёру или партнёрше.

Только упражнение возможно при обоюдном согласии и действии обоих любовников, а не просто при поспешном и неумелом акте, каких совершается громадное большинство в нашем отказавшемся от Эроса мире... Но довольно!

С необычной страстностью Люды даже карезза не слишком замедлила меня, и всё же девушка высвободилась вся пылающая, едва дыша. Несколько минут она молча лежала рядом со мной, затем тихо засмеялась и вдруг разрыдалась. Испугавшись, что я её чем-то обидел, я притянул её лицо к моему, спрашивая и утешая, но Люда успокоилась не сразу. Встревоженный, я облокотился на шкуру и смотрел на неё, пока она так же внезапно не обняла меня за шею, приподнявшись и вглядываясь «по-ведьминому» в моё лицо.

— Я так боялась, так боялась... а теперь... — и опять её тонкие руки обвились вокруг моей шеи, — хорошо, о, как хорошо!

— Чего же ты боялась?

— Я совсем не такая, как все... и испорченная, заклеймённая! Встретила тебя, и ты оказался такой... прозрачный, без тёмного двора.

— Почему ты заклеймённая, и что это за двор?

Тёмный двор, задворки, они у многих людей на душе. Снаружи вроде всё чисто, а как пойдёшь в глубину, ох, там темно и плохо. Будто пахнет плохо...

— Ну, допустим, а чем или кем ты заклеймена? Разве ты леди Винтер из Дюма?

— Милый, неужели ты не видишь, что я не могу сейчас ни о чём говорить нехорошем? Когда всё в душе поёт! И ты вот, оказывается, такой же, как я, в любви... ты весь со мной и весь... как надо!

И Люда закончила разговор своим поцелуем, отдающим и берущим всю душу. Я унёс её в свою спальню на одной руке, другой снимая её нехитрую одежду. Нагая, она открылась вся, и её гладкое тело в моих руках казалось живым струящимся упругим огнём. Люда сама просила меня поцеловать самые тайные уголки её тела, но, когда быстро настала вторая близость, то она отдалась мне опять «закрыто», улегшись поперёк меня и перебросив ноги через середину моего тела. Я притянул её к себе и надавил коленом между её колен, но Люда зашептала быстро и умоляюще:

— Милый, разве ты не понял, я ведь... у меня «она» больше назади, чем у нормальных женщин, так мне лучше. Ты прости, что я урод, и только не разлюби меня из-за этого. Уже поздно — я не могу теперь уйти от тебя.

«Клинописная» память в несчётный раз помогла мне. Я вспомнил, где-то в какой-то из книгу Царицы Ночи было рассказано о типах женского устройства. Нормальным было среднее положение йони, но встречались отклонения. Йони, сдвинутая вперёд, называлась ещё в старорусской литературе «королёк», и это считалось наиболее удобным для любви, и я сам убедился в этом много позже, когда встретил ещё одну женщину с даром Эроса, как у Люды, но совсем другую. А йони, расположенная дальше назади, чем нормально, называлась «сиповка», и такой женщиной действительно было удобнее обладать сзади.

Но что-то в этом было дисгармонирующее с всеобъемлющей страстью, пожиравшей меня и Люду. Можно было как угодно, чистое пламя Эроса позволяет любые объятия, и они служат лишь выражением любви и поклонения перед красотой и полнотой отдавания. Но если только — так, а не иначе, то в этом была какая-то ущербность, нетерпимая в силе вспыхнувшего чувства. И мне удалось преодолеть это, когда в памяти всплыли разные японские и китайские картинки о пятиста способах любви. В новом приливе страсти я положил девушку на высокие подушки, и спустя несколько минут счастливые вскрики Люды дали мне понять, что всё хорошо. Вновь найденная близость теперь тесно сливала наши тела, широкие бёдра девушки раскрылись, крепко сжимая моё тело, а твёрдые груди упёрлись в мою грудь, нежно лаская её и как бы прочерчивая на мышцах моей груди поперечную линию при изгибах её тела.

— Как это хорошо, — шептала мне потом Люда, — я ещё не испытывала такой близости и такой полноты... но ведь это ты можешь, потому что ты большой, и ловкий, и сильный. У тебя такие мускулы — мне сначала показалось даже смешно — ты точно весь в буграх и квадратиках, будто машина или статуя, а не человек! И твёрдый, тоже как статуя. На тебе можно проследить всю анатомию, я ведь знаю её, учила в Академии художеств. И знаешь, мне ужасно жаль, что я не скульптор, я бы хотела вылепить тебя!

— Ну, что ж, лепи, вот так, руками, — и я провёл её ладонью по узловатым мышцам плеча.

— Нет, нет, не руками! — страстно воскликнула Люда. — Вот так, губами!

И девушка принялась знакомиться с моим телом на-ощупь, ощупывая губами каждый выступ мышц и закрепляя впечатление поцелуем.

Особенно удивляли её уступы косых брюшных мускулов, действительно редкие у современных людей, потому что требуют для своего развития специальных долгих упражнений. Она без конца гладила их руками, переводя ладони на ещё более толстые пластины прямых мышц живота, целовала, говоря: как у греческой статуи.

— Значит, всё же диплом красоты что-нибудь значит? — поддразнил я её, вспомнив недавние издевательства.

— Да нет же! — упрямо отрицала Люда. — Я давно, на второй день, как поселилась, увидела тебя... во время гимнастики, через стеклянную дверь, и знала сама давно.

— Но как же через дверь, если есть штора?

— А ты неплотно её сдвинул!

— Значит, подглядывала? Зачем?

— Мне было интересно, какой ты. Я ведь думала... — девушка оборвала себя.

— Продолжай, раз начала. Думала что?

— Разве ты не понимаешь?

— Ни...че...го!

— Ну, если так! Ладно! Думала, что мне придётся быть твоей любовницей, иначе зачем бы тебе приютить меня. И была готова к этому. А ты... ты даже не...

— Даже не подумал об этом?

— Вот именно не подумал и оказался совсем другим, чем... чем те, с какими мне приходилось встречаться. Такого мужчину я ещё не видела и думала, что ты и не мужчина даже, а только мальчишка!

Люда расхохоталась.

Я повернулся на бок и посмотрел на едва видневшееся в полумраке лицо Люды.

— Слушай, Люда, ты не думаешь, что пора тебе рассказать о себе. Я ведь ничего не знаю, ни о чём не спрашивал, но теперь...

— О, да! Но не сегодня — завтра! — и снова её полураскрытые губы приблизились, и её обнажённое тело приникло ко мне, обдавая меня запахом листьев, нагретых солнцем.

Девять раз отдавалась мне Люда в эту незабвенную ночь. Я всегда думал, что «безумные ночи» — пошлое словцо из цыганских романсов, но тогда понял, что от страсти можно находиться как бы на грани безумия, когда всё исчезает и все мысли и чувства сосредотачиваются на желании близости, такой совсем невозможной, как если бы мы оба растворились друг в друге, и я за эту первую ночь с Людой понял так много как не смог за годы близости с Царицей Ночи.

Прежде всего, слово «отдаваться», применяемое к женщине. Женщина отдаётся, а мужчина берёт... но ведь это понятие совсем не подходило для Люды и для меня. Отдаются только вялые самки, а берут лишь тупые самцы. Люда отдавала себя всю, но и брала меня всего, так, что кто из нас отдавался, а кто брал, пусть определяют философы и те, кому не пришлось...

И ещё я понял, что все ухищрения страсти под силу только таким, как Люда, с гибким и сильным телом. Но и не только в теле суть бесконечных нюансов любви. Пламенная душа поклонницы Эроса, а выражаясь физиологически — обилие половых гормонов, что ли, должна поселиться в таком теле, и это редкое совпадение и создаёт истинную жрицу любви. А так... все пятьсот способов любви могут лишь удивить равнодушного мужчину или создать видимость утончённой страсти, когда её нет совсем!

Права была Царица Ночи, когда не пыталась следовать наставлениям эротических книг Японии и Китая, Аравии и Ливана — это было не по её силам. Но я вспомнил (и всегда буду вспоминать с благодарностью мою бывшую возлюбленную — бывшую, потому что я знал, что после Люды я не вернусь к ней, как возвращался уже несколько раз) о ней с горячей симпатией. Если бы не она, я никогда бы не развил свои врождённые качества, особенно в мои годы, и не стал бы мужчиной в полном смысле этого слова к 21-му году жизни. А раз так, то я не смог бы принять и понять все великолепное богатство Люды. Мало — принять и понять, надо было ещё — соответствовать, чтобы праздновать вместе сверкающий эллинский праздник тела.

И вдруг появилась короткая, но обжигающая мысль — как редко могли быть подобные совпадения, и если так, то как труден путь Люды по жизни. Её надо было особо охранять, как отмеченную особым даром богов, даром, которым могут воспользоваться лишь подготовленные к этому люди. А иначе — продажа по дешёвке в каком-нибудь вертепе прошлого века, пытки и костёр для ведьмы — в средние века Да, Люда опоздала родиться — ей надо было явиться на свет до христианства. Мне, мужчине, ещё не беда — если странствовать от возлюбленной к возлюбленной, восполняя качество количеством и собирая венок оттенков... Но если то же самое попробует делать Люда? Да, я, кажется, понимаю. что она имела в виду, когда говорила о заклеймённости. Каждый мужчина, кому она оказалась не по силам, а потому и не осталась верной, постарается заклеймить её, назвать её блядью!

Я был, должно быть, в состоянии, близком к экстазу, потому что мысль работала с необыкновенной быстротой и чёткостью. Я снова пережил врезавшийся мне в память эпизод из экспедиции этого года.

Я побывал на Севере, где открыл неслыханные ранее местонахождения древнейших земноводных[50], хотя вся поездка заняла полтора месяца. Академия Наук ассигновала мне щедрую сумму в двести рублей.

Дольше всего я пробыл в большой деревне Вахнево, недалеко от Великого Устюга, — кондовой, хозяйственной северной деревне, с большими высокими избами, с могутными мужиками и всем укладом жизни, не изменившимся со времён Ивана Грозного. Я взял нескольких рабочих, и мы заложили раскопку на высоком берегу реки Шарженги, У мельницы, поодаль от деревни.

Однажды мимо нас по тропке быстро прошла красивая молодая баба, резко выделявшаяся чернотой своих волос среди белобрысого населения Вахнева. Один из моих рабочих, кудрявый молодой парень, засвистел, и меня поразило испуганное и ненавидящее выражение, с каким женщина оглянулась на нас и заспешила дальше, семеня маленькими босыми ногами по неровно убитой тропинке.

— Ишь ты, как порскнула, — раскатился смехом парень, — а то что-то на тебя поглядывала, — кивнул он в мою сторону.

— Ну и что? — удивился я.

— Вот ещё, это ведь Катька-солдатка, поблядок. Вот дед Александер тебе расскажет, как он её отделал!

Дед, высокий и сильный красавец-старик с белоснежной бородой и кудрями как у сказочного богатыря, не заставил себя просить. И так все дни наших раскопок он забавлял нас побасёнками и разными смешными историями. Он рассказал, что Катька — она промышляет «этим самым», и ею охотно пользуются, потому как огонь-баба, и я, старик, и то, мол, распалился да согрешил с ней пару раз, — «знаешь, как поддаёт, самый квелый и то заершится!» «Попробуй, пойди вечерком, не нахвалишься, так угодит передком».

И далее дед рассказал дикую историю, за которую я возненавидел этого внешне красивого старика. Они сговорились с каким-то Егором как следует подпоить солдатку каким-то особо забористым пойлом. Ну, и напоили почти что до бесчувствия.

И старик, подмигивая, захихикал, а парни заржали в буквальном смысле этого слова.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил я, желая кончить скорее рассказ, так как я терпеть не могу так называемые мужские разговоры о бабах (хотя и женские тоже, кажется, не лучше!).

— Ну, она, Катька-то, всякое сопротивление потеряла, а от охоты не отошла. Мы с Егором стащили с неё сарафан, рубашку задрали на голову, стала она голая, точно ведьма. Ну и катали её попеременке, а она знай поддаёт, да только ох да ах! Устали, да, и она вроде уснула, что ли, даже рубашку не оправила. Я присел к столу, выпил ещё, поглядел на неё — лежит как есть нагая, ладная сама, тело плотное, чистое.

Титьки сколько ни мяли ей, а всё точно у девки стоят. И тут я смекнул, дай, думаю, проучу тебя. Егору мигнул, сам на соседний двор, с телеги снял ведёрко с дёгтем и с мазницей и назад. Подошёл к Катьке, вижу, что ещё от хмеля в себя не пришла, взял её за титьки. Она закинулась во хмелю, а я тогда за самое место рукой стал тискать, она ноги-то и развела. Я окунул мазницу в ведёрко да её по голым ляшкам, а потом по животу, да шире ей ноги раскрыл и воткнул ей с дёгтем, как есть. Она состонала, вроде мужика принимает... Ну, я говорю Егору, дело сделано, пошли скорее! Так ведь почитай два месяца потом её не было видно — куда-то к сродникам уехала.

— А потом?

— Сюда завернулась, дом, земля, куда же денешься.

— Ты понимаешь, дед, что сделал мерзость? Это же только самый паршивый человек так может поступить! Что она вам сделала?

— Молод ещё ругаться на старика, хоть и инженер, а мало понимаешь! Знал бы — не рассказывал.

— Да уж я знал бы — не слушал, — сказал я, с отвращением глядя на старика, и разразился, казалось мне, красноречивой филиппикой в защиту солдатки и женщины вообще, но скоро убедился, что они ничего не понимают, что красота для них ничего не значит — они её просто не видят (хотя и ценят каким-то смутным инстинктом), а в отношении к женщине они просто животные.

Я не знаю, как там они в духовной любви, но страсти я у них не увидел — это была обыкновенная похоть самцов, удовлетворив которую, они презирали тех, кто дал им это удовлетворение. И женщины тоже считали это в порядке вещей и тоже зверились на несчастную солдатку, наделённую даром страсти.

Не знаю почему, а эта история глубоко запала мне в память, вероятно, от силы возмущения — так грубо и гнусно эта история противоречила тому, что я сам думал о половой любви.

...Светало, а мы всё ещё не могли кончить объятия. Язык слишком беден, чтобы описать, как это было у нас с Людой, — наша речь не приспособлена для того, чтобы говорить об особенностях и красотах половой любви. От повторения одинаковых слов утратилась бы вся богатейшая гамма чувств и ощущений, каждый раз новых, неповторимых и усиливающихся. Скажу лишь, что Люда, с распухшими губами и распухшей и ставшей ещё более тугой йони, с каждым разом старалась отдаться мне так, как будто следующий миг был смертью, а я отвечал ей бездонно ласковой яростью, вернее, неистовством всего тела.

Не помню, как мы уснули.

Я вскочил за пять минут до начала работы, подошёл к окну и отдёрнул занавеску. Люда спала так крепко, что даже не пошевелилась. Я стоял и смотрел на свою нагую возлюбленную, по-детски счастливо и мирно спавшую на широкой постели. Её лицо, полуприкрытое спутавшимися стрижеными волосами, не было типично русским, а носило оттенок «западности» — такие лица встречаются у латышек, финнок, шведок. Прямой, небольшой, как бы срезанный наискось к верхней губе нос, широкий лоб, низкие, узкие, тёмные брови над удлинёнными глазами. Высокие и широковатые скулы, чуть угловатые очертания широкого подбородка. Не очень длинные, но густые ресницы лежали тенью на синих подглазниках, губы раскрылись и едва заметно шевелились во сне, будто девушка шептала что-то неслышное.