Моя чужая новая жизнь

Глава 24 В жизни всегда есть две дороги. Однa лёгкая, дрyгая та, по которой е6ашу я.

Арина

Наверное, меня всё же прокляли. Там, в небесной канцелярии, когда засунули в это тело с пожеланием: «Да пребудет с тобой вечный пиздец». Не сказать, что и до этого моя жизнь была, как у диснеевской принцессы, но я привыкла ставить цели и их добиваться. Нет богатеньких родителей? Значит буду зубрить лекции до кровавых мальчиков в глазах, но сдам сессию. Хочется одеваться не в рыночные тряпки и мыть голову чем-то получше «Чистой линии»? Значит найду возможность подработки. Надоело мыкаться по съёмным квартирам? Берём ипотеку и побольше частных проектов. Здесь же от меня не зависело ровным счётом ни-хре-на. И предугадать, во что выльется моя авантюра, я при всём желании не могла. А ведь это старая непреложная истина — у каждого действия имеются последствия. Нашим бойцам в Садках я может и подсобила, да и Вильгельм огрёб неслабо, но бонусом ко всему этому прилагался отряд СС, с которым теперь неизвестно сколько придётся куковать. Если я уже привыкла к «нашим» солдатикам и особо не боялась ни Винтера, ни Файгля, то сейчас снова почувствовала леденящий страх разоблачения. Я до сих пор считаю, что выплыть из истории с блудной дочерью мне помогло чистое везение. Файгль может и видел некоторые нестыковки, но скорее всего решил пользоваться ситуацией, ну и личную симпатию конечно никто не отменял. Вилли несмотря на то, что охотно бы от меня избавился, всё-таки полной сволочью не был. Благо считал меня всего лишь девицей без царя в голове, а не опасной диверсанткой. А вот если кому-то всё-таки придёт в голову копнуть поглубже и проверить кто такая Эрин Майер, то мне конец. При всей изворотливости я уже не смогу отбрехаться. С новыми солдатами благо я почти не пересекалась, но вот в штабе мне приходилось торчать постоянно, а там отирался тип похуже, чем Винтер и Файгль вместе взятые.

Штурмбаннфюрер выглядел в лучших традициях русского военного кино. Высокомерная морда кирпичом, цепкий взгляд и обманчивая велеречивость. Штейнбреннер время от времени бросал на меня такие взгляды, что хотелось стать невидимкой. Хотя он был безупречно вежлив со мной в отличие от того же Вилли, который по-прежнему обращался со мной как строгий препод с раздолбайкой-студенткой. Но, во-первых, мне не нравилось, что он как бы невзначай пялился в бумаги, которые я переводила. Естественно, я теперь работала без всяких выкрутасов, тем более списки лекарств и интендантские расчёты на содержание госпиталя — не самая важная информация, а, во-вторых, этот эсэсовский хрен постоянно задавал мне каверзные вопросы. Причём такие, на которые я понятия не имела как ответить.

— Ваше мужество достойно уважения, фройляйн. Не каждая дочь решилась бы ехать в чужую страну, чтобы поддержать родителей, — Господи, что он несёт? — Но надеюсь, путешествие в СССР не помешало вам хранить верность традициям своей страны? Вы состоите в «Союзе немецких девушек»? Так, по крайней мере название знакомое. Кое-что я когда-то читала, кое-что слышала от Чарли и Хильлегард. На мой взгляд типичная секта, где промывали мозги молодым девкам. Мол, ваше дело быть здоровыми племенными кобылами, безупречно вести дом и бла-бла-бла.

— Конечно, — правильный ответ тут может быть только один, и надеюсь, он от меня отвяжется.

— Что будет после Третьего Рейха? — с лёгкой улыбкой спросил он, пристально глядя мне в глаза. Что, что? Пиздец вашему Рейху через четыре года, вот что. Но тут я оказалась подкована. Слышала в каком-то фильме подходящие случаю пафосные фразы.

— Тысячелетний Рейх будет существовать вечно, — на этот раз пронесло, если конечно он не начнёт выспрашивать дальше всю эту партийную муть.

И с чего это Вилли смотрит на нас с таким видом, будто забыл дома выключить утюг? Та-а-ак, кажись, начинаю хоть что-то понимать. Этот перестраховщик, видимо, побоялся озвучить Штейнбреннеру мою версию появления на фронте, что в общем-то правильно. Неужто пошёл по моим стопам и наплёл с три короба? Похвально конечно, но мог бы хоть предупредить меня, чтобы наши версии не разнились.

— И всё же как вы оказались здесь, фройляйн Майер? Вы вряд ли могли быть призваны на службу, учитывая юный возраст и отсутствие специального образования.

— Я пришла как доброволец, — снова нацепив маску простодушной идиотки, я невинно улыбнулась этому дотошному гаду.

— Мне остаётся только гордиться тем, что в нашей стране есть такие самоотверженные девушки, — меня ни разу не успокоила его покровительственная улыбка.

Самый настоящий змей. Смотрит так холодно-расчётливо, как не снилось даже нашему ледышке-Файглю. Самое разумное было держаться от этого упыря как можно дальше, что было, увы, невозможно, пока мы не свалим из этого злосчастного Ершово. А тут ещё Вилли устроил мне проверку. Я конечно совсем уж идиотом его не считала, несмотря на то, что мне многое сошло с рук, но одно дело в общем-то заслуженная пощечина, а другое дело проворачивать у него под носом такие подставы. С удовольствием или без, но он без колебаний отправил бы меня на расстрел. В этом я не сомневалась, несмотря на его довольно гуманное отношение к гражданским.

— Напиши по-русски «Ершово».

Да пожалуйста. Тебе ведь и в голову не придёт, что я писала те каракули, как курица левой лапой. — Что-то ещё, герр лейтенант?

Ну надо же, неужели стало стыдно за то, что копаешь под меня? Во всяком случае, что-то похожее мелькнуло в его взгляде.

— Продолжай работать с бумагами из госпиталя, — он смял листок и, когда проходил к своему столу, небрежно бросил в печь бумажный комок.

Мало того, что я теперь постоянно чувствовала себя как Штирлиц в логове гестапо, так ещё я почти не видела Фридхельма. Казарма у них была у чёрта на куличках, где-то в бывшем монастыре. Может, это и к лучшему — я всё ещё не теряла надежды, пользуясь моментом, смыться. По крайней мере, не видя его каждый день, мне будет легче решиться. Я и так затянула, бесконечно всё обдумывая и просчитывая. А мы сейчас как раз близко к Москве. Срываться с места в карьер при том, что вокруг сплошь немцы, было по-прежнему мягко говоря страшно. С другой стороны когда оно будет по-другому? Сейчас же меня ещё останавливали вполне естественные опасения. Как я смогу продержаться несколько дней на морозе, не превратившись при этом в сосульку? И где прятаться, если немцы устроят облаву, а они её устроят. Может, внаглую угнать машину? Но это я конечно дала маху — караульные тут же засекут угон, и далеко я не уеду. Думать о том, какие будут в мою сторону санкции, не хотелось от слова совсем. Вилли бы жестить может и не стал, а вот Штейнбреннер в прямом смысле слова кровь по капле выпустит и на пазлы покромсает. И тем не менее нужно уже на что-то решаться.

— Герр штурмбаннфюрер, доставили обед, — в дверях замаячил какой-то солдатик.

В казармах нашим важным шишкам жрать статус не позволяет, так что в штаб регулярно моталась «курьерская доставка». Я тоже относилась к элите, ибо не дело молоденькую девчушку гонять обедать хрен знает куда. Я выглянула в окно, особо конечно ни на что не надеясь, но мало ли? Может солнечный мальчик придумал предлог смыться в деревню. И не сдержала дурацкой улыбки, заметив знакомую фигуру. Вон помогает разгружать контейнеры. Засмотревшись, я невольно представила, как бы Фридхельм смотрелся в моём мире. Заменить форму на джинсы и пуховик, военный грузовик — на машину с лейблом пиццерии, и помечтать, что сейчас мы поедем в какую-нибудь уютную кофейню, потом будем до одури целоваться под мягким светом фонаря. И чтоб вокруг падали мягкие снежинки, а не вот этот вот не-хочу-знать-минус-сколько мороз. Потом уже можно завалиться в уютное и безопасное тепло квартиры и дать, как говорится, волю страсти… Вот только в моём времени я бы вряд ли обратила внимание на такого мальчишку.

Штейнбреннер, казалось, с головой закопался в изучение каких-то бумаг, и я по-тихому вышла во двор. Фридхельм пока ещё меня не заметил, и я не удержалась от детской выходки. Подкралась к нему сзади и закрыла глаза руками.

— Ты надолго?

— Наверное нет, — Фридхельм сжал мои ладони. — Ну куда ты выскочила почти раздетая?

— Раз ты ненадолго, значит не успею замёрзнуть, — про себя я подумала, что было бы даже неплохо заработать лёгкую простуду, чтобы на законных основаниях прогулять «работу». — Как тебе новая казарма?

— Странное место, — он поморщился. — Вроде бы церковь, но почему-то нет ни икон, ни алтаря.

— Коммунисты же придерживаются атеизма, — усмехнулась я. — Во времена революции церкви или разрушали, или переделывали под нужды новой власти.

— А куда делись священники? — бедняга явно не понимал, как можно вот так лихо расправиться с христианскими святынями.

— Кого расстреляли, кого отправили в ссылки.

Они там в Германии вообще не в курсе, что происходит в соседних странах? Хотя о чём это я, если они все через одного верят, что агрессоры именно мы.

— Так что вполне возможно, в старой церкви водится парочка привидений.

— Не будь ребёнком, Рени, — скептически улыбнулся он. — Кто сейчас верит в привидения?

Ну, не знаю. После того, как я очутилась здесь, хочешь-не хочешь, начнёшь верить и в призраков, и в бермудский треугольник, и в обмен телами и прочую чертовщину.

— А что насчёт новых соседей? — глядя на их командира, не удивлюсь, если они окажутся полными отморозками.

— Нормально, — уклончиво ответил Фридхельм. — Кое с кем из наших они нашли общий язык, а я, ты знаешь, в свободное время всегда предпочту книгу.

Знаю, и с точки зрения типичных солдафонов это не самое нормальное занятие для бойца. Но не спрашивать же в лоб: «Малыш, тебя там не обижают злые мальчишки?»

— Будь добр найти время и зайти ко мне, — а вот и наш цербер.— Есть разговор.

Вот так значит — ни здрасьте, ни до свидания, наехал и гордо удалился в штаб. Эх, Вилли, косячит и не кается. Если он думает наладить отношения с братом, то явно стоит хотя бы сменить этот командирский тон. Перехватив расстроенный взгляд Фридхельма, я не сдержала смешок:

— Кажется, непогрешимый Вильгельм Винтер ступил на скользкую дорожку. Сочинил для Штейнбреннера историю не хуже моих.

— Интересно, — синеглазка недоверчиво усмехнулся.

— Похоже, он слегка подкорректировал мою биографию, — пояснила я.

— Всё правильно, — кивнул он. — Я тоже считаю, что незачем особо распространяться о том, что у тебя русские предки.

— Мне казалось, он просто не умеет врать.

— Не умеет и не любит, — согласился Фридхельм. — Да и я тоже предпочитаю правду, но иногда ложь — вынужденная необходимость.

— Кому как не мне это знать, — пробормотала я.

— Винтер, нам пора возвращаться, — прокричали из машины.

— Я постараюсь приехать ещё, — его губы торопливо мазнули меня по щеке.

Хотелось бы ещё хоть раз увидеть его перед тем, как я всё-таки решусь на побег. Ну, а пока что вернёмся к нашим баранам. То бишь господам офицерам. Винтер и Штейнбреннер уже вовсю уплетали суп. Штурмбаннфюрер гостеприимно кивнул:

— Присаживайтесь, фройляйн Майер. Я конечно понимаю, что у молодёжи в голове сплошная романтика, но не стоит забывать о прописанных правилах.

— Простите, герр штурмбаннфюрер, — я покаянно улыбнулась и уселась рядом, подвинув ближе тарелку.

Небось корона померкла самому сервировать обед. Обычно этим занималась я и грязной посудой, кстати, тоже.

— Я тоже считаю, что нечего на фронте отвлекаться на романтическую чушь, — поддакнул Вилли, выразительно глядя на меня.

— Ну, не стоит быть столь суровым, — с видом доброго дядюшки продолжал разглагольствовать Штейнбреннер. — Вполне естественно, что молодая девушка может поддаться чувствам. Главное — соблюдать приличия. Вы знали, что наш фюрер, чтобы поддержать институт семьи, разрешил для фронтовиков даже заочные браки? Я думаю, если всё зайдёт достаточно серьёзно, вы как командир уполномочены провести церемонию бракосочетания.

— О, как интересно, — я расплылась в лучезарной улыбке. — Расскажите поподробнее, герр Штейнбреннер.

Естественно свадьба в окопах было последним, о чём я думала здесь, но почему бы не подразнить Вилли? Он, бедный, аж супом поперхнулся, Штейнбреннер ведь и не подозревал о шексипировских страстях вокруг меня. Может, не стоит его всё-таки доводить до мысли реально избавиться от меня? Хотя это вряд ли. Максимум на что он способен — это кидать в мою сторону взгляды хомяка, у которого сломалось любимое колёсико. Слишком он правильный, чтобы подставить или физически как-либо расправиться с девушкой.

* * *

В штабе я засиделась допоздна и, несмотря на холод, решила немного пройтись. Хотя конечно променад по оккупированной территории то ещё «удовольствие». Если днем ещё было более-менее оживлённо, то сейчас деревня как вымерла. Во многих избах даже свет не горит. Услышав немецкую речь, я машинально поискала глазами говорившего. По-моему, часовой прессует кого-то из местных. Я подошла ближе, может, нужно помочь с переводом. Хм-м, что-то до боли знакома мне эта картина. Перепуганная девушка неловко бормотала бессмысленные оправдания:

— Простите… Я на минуточку вышла…

— Глупая баба, иди в дом, — вроде положенный выговор, но как-то слабовато он ругается.

Я присмотрелась. Парень совсем ещё мальчишка, даже наверное усы ещё не бреет и смотрит на неё слишком уж мягко, а она, кстати, хорошенькая, и по возрасту не совсем уж девчонка. Смотрит на него так умоляюще, продолжая оправдываться:

— Я больше не буду…

— Иди, не задерживайся, — говорит строго, а сам чуть ли не глазки ей строит.

Поневоле задумаешься — а что вообще происходит? Ну, допустим он ещё не заматерелый вояка, пожалел её наказывать, но она? Она должна не улыбаться ему, а шуровать быстрее в дом. Нет же, подбежала ближе, чуть ли не ручки ему гладит:

— Спасибо… У меня дома детки и муж спят…

Ну, точно ведёт себя как Олеська, когда пыталась заговорить мне зубы. Самое смешное, что оба же ни хренасеньки не понимают. Заметив меня, девушка быстро шмыгнула в дом, а парень, присмотревшись, улыбнулся:

— Вы и есть загадочная фройляйн, о которой все говорят в нашей казарме?

— Видимо, да, — интересно, что же они там обо мне говорят?

— Я Конрад, — Господи, да он стесняшка ещё почище Фридхельма, чуть ли не покраснел, а всё туда же. — Разрешите вас проводить? Уже ведь поздно.

Ну, пойдём, благо мне идти недалеко.

— Мне рассказывали, что зимы в СССР очень холодные, но я не представлял себе насколько.

Вот это подкат я понимаю — ныть о погоде. Зачётно, мальчик.

— Они ещё и долгие, — злорадно добавила я.

Оказалась, зря я грешу на парнишку. Наш недолгий разговор ограничился вежливыми общими фразами. Похоже, он просто был рад поболтать с девушкой, которая смотрела на него как на своего, без ненависти и страха.

Мне в последнее время тоже этого хотелось. Поселилась я у молоденькой девчонки и наивно думала, что мы поладим. Ведь с Натальей же как-то я уживалась, и она не считала меня монстром, а вот Нина при моём появлении обжигала непримиримо-презрительным взглядом и тут же уходила в отгороженный занавеской угол. Дома здесь похоже все стандартные — общая довольно большая комната и крошечная спальня, которую я заняла и на этот раз. Я поначалу пыталась её разговорить, но кроме односложно-враждебных ответов ничего не добилась.

— Ты живёшь одна?

— А тебе какое дело?

Никакого, согласна. Предложенные вкусности вроде пайкового паштета и колбасы она гордо заигнорила.

— Мне ничего не надо от предательницы, — вот тут стало обидно, хотя по сути она права.

— Почему сразу предательницы? Я штатный переводчик.

— Сказки эти фрицам рассказывай. Я русский преподаю, уж могу отличить, когда говорят с акцентом. Испугалась за свою шкуру и переметнулась к ним, да?

— У меня просто была русская няня, — возможно стоило её припугнуть.

Не хватало только зародить новые подозрения у этого змея Штейнбреннера. До угроз опускаться всё же я не решилась и сочла за лучшее не обращать на неё внимания. Вчера, когда я пришла, Нины не было, и уже ночью я проснулась от приглушённых рыданий. Подавив порыв спросить в чём дело, я легла обратно. Действительно мало или у неё горя — может письмо с фронта получила, может ещё что.

Я зашла в избу, натолкнувшись на всё тот же неприязненный взгляд. Заметив на столе нехитрый ужин — варёную картошку и солёные огурцы, я не стала её смущать и ушла в спальню. Спать хотелось дико, но я всё же решила немного обождать. Нужно нагреть воды и совершить ежевечерние омовения. Это было отдельной болью — мыться кое-как в тазике. Но всё же лучше, чем обрасти грязью и вонять как бомж. Снова прикидывая на все лады план своего отступления, я сначала не очень поняла, что происходит. Вроде бы кто-то стучал в дверь.

— Почему не прийти как быть сказано? — по-моему это кто-то из орлов Штейнбреннера.

— Я плохо себя чувствую, — тихо ответила Нина.

Что им вообще нужно от неё?

— Стакан ваш шнапс и горячие поцелуй излечивать от любой болезнь, — пьяно хохотнул солдат. — Давай, выходить.

Кажись дошло, в чём дело и почему она вчера пол-ночи рыдала. У меня конечно не было особой симпатии к этой девчуле, но позволить мелким обидам взять верх над совестью я тоже не могу.

— Что происходит? — моего появления они похоже не ожидали.

Так, их трое и уже похоже накидались местным самогоном, за спинами маячат ещё две перепуганные девчушки.

— Ты тоже идти с нами, красотка, — широко улыбнулся блондинчик, сразу напомнивший мне Шнайдера.

Где они их делают, дебилов таких, как под копирку? Товарищ толкнул его локтем и что-то зашептал на ухо. Видимо, опознав «свою», напомнил, что немецкая фройляйн неприкосновенна и нагнуть её как простую пленную на вариант.

— Простите за беспокойство, фройляйн, — без малейшего раскаяния улыбнулся блондин. — Я немного ошибся.

— Я вас не задерживаю, — я отодвинула Нину в сторону с намерением закрыть дверь перед их носом.

Однако это гад удержал дверь и прищурился:

— Русская идёт с нами, а вы поменьше забивайте свою головку тем, чем не следует.

— Я никуда не пойду, — внезапно осмелела Нина.

Я вскрикнула, когда этот мудак со всей дури приложил её лицом об дверной косяк:

— Не идти сама — я тащить тебя в казарму допрашивать. Если ты перечить немецкому солдат, может, ты партизанка?

Нина беспомощно всхлипнула, и нехотя стала надевать пальто.

— Послушайте, так нельзя, — я с трудом заставляла себя выражаться приличными словами. — Если эта девушка не хочет, она не обязана идти с вами.

— Уверяю вас, фройляйн, девушке ничего не грозит кроме мужской любви и веселья, — ко мне шагнул высокий мужик, держался он повежливее блондина, но это снисходительная улыбка бесила куда сильнее открытой грубости. — Вы в силу юности и воспитания возможно не понимаете, что у мужчин есть свои потребности, а тем более на войне. Так что успокойтесь и ложитесь спать.

Ну да, конечно, так я и сделаю. Выглянув в окно, я заметила, что они двинулись к местному кабаку и там маячат ещё человек семь солдат. Значит, мне предлагают спать спокойно, а девчонок тупо пустят по кругу, может, и не один раз. Я понимала, что всем помочь нельзя и что насилие на войне неизбежно, но раз командир у нас пока ещё сохраняет адекватность, надо этим пользоваться. Я накинула шинель и пробежалась к штабу. Даже если Винтера там нет, я если надо из постели его вытащу. Благо и он, и Штейнбреннер обретались в соседних избах. На удивление оба были на месте. — Герр лейтенант, я прошу вас прекратить этот беспредел.

— Что у тебя случилось? — недовольно скривился он, Штейнбреннер тоже навострил уши.

— Почему ко мне среди ночи врываются пьяные солдаты, избивают девушку, у которой я живу, и насильно тащат её якобы веселиться? Мы все понимаем, что означает подобное веселье. Разве вы не запретили подобные забавы? А когда я попыталась их выставить, они были грубы и со мной.

Вильгельм правда молча стал одеваться, а вот штурмбаннфюрер вогнал меня в ступор вопросом:

— Вам жаль этих девок, фройляйн?

Для любого адекватного человека этот вопрос был абсурдным, но это же эсэсовская тварь. Ему нужно придумать приемлемый ответ.

— Любая порядочная фрау была бы оскорблена таким неподобающим поведением. Можно подумать, я живу в доме терпимости, куда в любой момент может заявиться кто угодно.

— С вами были грубы мои солдаты? — уточнил он.

— Да, — без колебаний кивнула я.

Этих ублюдков я особо не различала и даже не собиралась уточнять кто есть кто.

— Ну что ж, герр лейтенант, похоже нам следует разобраться, что происходит, — он наконец-то соизволил оторвать задницу от стула.

Я не смогла не сдержать злорадной улыбки, когда этих горячих мачо разогнали оба командира сразу. Попкорна бы сюда и побольше. Между прочим в развесёлой избушке сидели и наши — Шнайдер, Бартель и по-моему кто-то ещё. Все они дружно сверлили меня недовольными взглядами, но мне было честно говоря глубоко на это похер. Девчонки врассыпную разбежались по домам, и это того стоило. Мысленно пожелав немчикам всю жизнь баловать себя исключительно вручную, я с лёгким сердцем вернулась «домой». Нина сидела за столом, держа у опухшей щеки тряпицу со снегом. Я молча прошла к себе и вдруг услышала тихое:

— Спасибо.

* * *

На следующий день Винтер, забрав парней, отправился прочёсывать окрестности. Мне же предстоял «весёлый» денёк наедине с Штейнбреннером. Тот правда сидел на удивление молча. «Весело» мне стало за обедом.

— Я бы с удовольствием пообщался с вашим отцом, фройляйн Майер. Вы конечно вряд ли имеете представление, какую именно модель танка он разрабатывал с русскими, но сейчас бы эта информация весьма пригодилось.

Блядь, Вилли, придушить бы тебя. Я уже примерно въехала, что он имел в виду, но легче мне от этого не стало. Что я должна сейчас отвечать? Правильный ответ подразумевал выдать адресок и заочно знакомить с папашей.

— Я думаю, обсуждение столь важных вопросов неуместно в переписке, — осторожно ответила я. — Но с радостью представлю вас друг другу, когда мы будем в Берлине.

— Буду ждать, — улыбнулся он.

То ли я настолько его боюсь, что уже во всём вижу угрозу, то ли он действительно постоянно проверяет меня.

Вечером я снова наткнулась на сладкую парочку. Конрад топал к знакомому подворью и вовсю лыбился, глядя, как барышня снова крадётся к дому.

— Опять нарушаешь? — добродушно спросил он.

Девушка подскочила как ошпаренная и замерла, что-то сжимая в руках.

— Я скотину кормила… Я уже захожу в дом… — ох, по-моему, кто-то очень неумело врёт.

— Да что ты так пугаешься? — усмехнулся он и протянул ей что-то.

Она взяла вроде бумажку и при этом неловко выронила свой баул. Немчик шустро поднял его и вопросительно уставился на неё.

— Что это?

По-моему, пора вмешаться под благовидным предлогом. Они так явно ни до чего не договорятся.

— Корова… заболела… — в её глазах плескался прямо-таки ощутимый страх, но Конрад простодушно спросил, кивая на сарай:

— Что ты там делала?

Присмотревшись, я увидела, что это «набор доктора» — какие-то ампулы, бинты. Ой, дурында, точно кого-то прячет, ещё и метнулась к двери, загораживая руками:

— Нельзя… там скотина заразная…

— Отойди от сарая, — скомандовала я.

Будь этот мальчишка поопытнее, влёт бы сообразил, что дело нечисто. Конрад заметил меня и недоумевающе спросил:

— Что она говорит?

— Говорит, там больная корова, — я кивнула на баул. — Наверное, пытается лечить её сама.

— Скажите, что заходить нельзя, я боюсь, это ящур, — найдя в моём лице поддержку, зачастила девушка.

Да поняла, не дура, сделаю всё в лучшем виде.

— А почему она так всполошилась? — всё же засомневался Конрад.

— Ну, а как ей не бояться? Вы друг друга явно не понимаете, а у коров бывают такие болячки, что и на людей перекинутся.

— Ничего себе, — нахмурился он, посмотрел ещё раз на сарай и сказал: — Скажите ей, чтобы завтра же избавились от больного животного и сожгла всю солому. Ещё на хватало, чтобы зараза распространилась дальше.

Я повторила его приказ, решив не извращать перевод, мало кто из них ещё знает русский. Мальчик выглядит нежной фиалкой, но не факт, что так и есть. Лишь когда он потопал прочь, я осмелилась прошипеть на ушко этой героине:

— Немцы не идиоты, несмотря на то, что тебе второй раз везёт. Так что советую больную скотину перепрятать куда-нибудь в подпол, а там смотри сама.

Она настолько шокировалась моей рекомендацией, что лишь нервно сглотнула. Ну что могла то сделала, хотя конечно на душе всё равно было неспокойно. Толку, что я запугала её как могла? Она же прекрасно знает и так, что рискует своей жизнью, укрывая красноармейца. Один Бог знает, чем всё это закончится. Незаметно переправить раненого солдата куда-то она явно не сможет. Конрад однако не спешил уходить, снова вызвался в провожатые. Не то чтобы я была в восторге, но грубить без повода тоже как-то перебор.

— Неужели родители так легко отпустили вас на фронт? — задал он вполне логичный вопрос.

— Я известила их о том, что приняла присягу, уже постфакум, — если уж в новой версии я фанатичный доброволец, значит её буду и придерживаться. — Конечно они за меня волнуются, но безусловно счастливы, что их дочь служит для блага страны.

— Один народ, один рейх, один фюрер? — улыбнулся он.

Мои познания рейховских слоганов иссякли, и я слегка подзависла с идиотской улыбкой.

— Эрин, а я тебя везде ищу, — Каспер бесцеремонно втиснулся между нами, и я готова была его расцеловать за своевременное появление.

— Всего хорошего, — я вежливо попрощалась с юным нацистиком, Каспер же недовольно покосился на него:

— Чего это он ошивается рядом с тобой?

— Возникла небольшая проблема с местной, пришлось немного помочь, — меня забавляло это ревнивое отношение, ведь я точно знала, что здесь нет привычного подтекста.

Может, всё дело в том, что они подружились с «Карлом», может, убедились, что кроме синеглазки никому романтики не светит, но относились ко мне как к сеструхе. Ну, разве что Шнайдер периодически бросал раздевающие взгляды. На его хотелки мне было плевать, я не бесправная унтерменша. В следующий раз если будет распускать руки, просто сдам его Вилли. Каспер проводил его неприязненным взглядом и повернулся ко мне:

— Ты поосторожнее с ними, хорошо?

Интересно, что он имеет в виду?

* * *

Одним из самых бесячих моментов смены временного пространства я бы назвала постоянную ограниченность. Во всём. Нет, если серьёзно, самое ужасное конечно война, но война длиться вечно не будет, а вот если я выживу, тяжело мне придётся. Бытовая неустроенность, отсутствие выбора во всём, что привык считать необходимым как воздух — лекарства, косметика, одежда. А ещё я периодически рефлексировала из-за, скажем так, культурного голода. Книжные новинки, фильмы — всё это теперь не для меня. Я же смотрела и читала всё, что есть и что будет наперёд. Вот что делать вечерами, когда ещё и спать рано, и занять себя нечем? Я листала прихваченный в библиотеке томик Гоголя. Охотнее конечно я бы сейчас проглотила новый бестселлер Стивена Кинга, но черти и ведьмы от Николая Васильевича тоже сойдут. Кого там опять принесло на ночь глядя? Нина настороженно посмотрела на меня.

— Хочешь, я открою? — на всякий случай предложила помощь.

— Не нужно, это наверное соседка.

Я всё же прислушалась и с удивлением узнала голос Фридхельма.

— Можно войти?

Нина, прифигевшая от такого вежливого вражины, молча пропустила его и торопливо стала кутаться в платок.

— Ты куда? — тоже поднялась я.

— Куда подальше, — она накинула пальто и хлопнула дверью.

Что ж, я понимаю такую принципиальность. Для неё все немцы однозначно гады распоследние. И несмотря на мои попытки оправдаться перед собой всё равно тихо, но противно изнутри колет совесть, что неправильно я всё делаю. Надо было, наплевав на страх, бежать гораздо раньше, а получается, я вела себя как та мышь, которая плакала, кололась, но упрямо жрала кактус.

— Они все нас ненавидят… и боятся, — тихо сказал Фридхельм.

— И у них есть на то причины, — не став увиливать, ответила я. — Не все придерживаются гуманных взглядов на побеждённый народ.

— Солдаты Штейнбреннера ведут себя омерзительно, — Фридхельм присел напротив меня. — Тебе сейчас не перемывает кости только ленивый.

— Ну и пусть болтают, — отмахнулась я. — Главное что бы девушек не трогали.

— Ну, болтать им никто не даст.

Я только сейчас заметила, что у него сбиты костяшки на правой ладони. Грех конечно радоваться, когда любимый лезет в драку да ещё не абы с кем, а с таким зверьем, но мысленно я растаяла. А вместе с тем снова пришла боль. Фридхельм ради своих чувств менялся, причём конкретно, а я даже и не рассматривала возможность остаться с ним на его стороне.

— И что, не выскажешь мне, что нельзя быть такой безрассудной?

— Я тебя и люблю за это безрассудство, — улыбнулся он. — Ты находишь силы защищать более слабых и не боишься быть справедливой. А ведь это прерогатива мужчин, о чем сейчас многие забыли.

— Война нас меняет, и чертовски сложно сохранить верность своим принципам, — я мягко накрыла его ладони.

— Этого я и боюсь. Пообещай мне вовремя напомнить, если я всё же когда-нибудь забуду кто я есть, — его пальцы сжали мои чуть сильнее обычного.

Вместо ответа я пересела к нему на колени и поцеловала. Да так, чтобы забыл о дурацких обещаниях. Я же не железная. Врать, не моргнув глазом, тем более вот так, не могу. Так же, как и признаться, что не вижу нас вместе.

Он быстро перехватил инициативу, настойчиво сминая мои губы. Я почувствовала, как его ладони скользнули на талию, притискивая ближе.

— Рени, я поступил безответственно, я не должен был пользоваться твоей слабостью.

Чёрт, надеюсь он не начнёт рефлексировать, мол как можно жить во грехе?

— Мы можем пожениться, не дожидаясь возвращения в Берлин, — он чуть отстранил меня и настойчиво посмотрел в глаза. — Я знаю, фронтовиков регистрируют даже заочно.

Да что ж у меня всё не как у людей? Может, я и загоняюсь, но у меня всегда были чёткие представления о собственной свадьбе. Во-первых, предложение должно прозвучать как-то пооригинальнее. И да, хотелось стильную красивую церемонию. Долго выбирать платье, причёску и макияж, чтоб был шикарный букет, многоэтажный торт и прочая лабуда. Может и глупо, но учитывая, что я считала брак ответственным шагом и не планировала постоянно менять мужей, почему нет?

— Знаешь, всё-таки брак это очень серьёзный шаг, — осторожно ответила я. — Мы любим друг друга, но зачем торопиться?

В моё время это звучало разумно, а ему небось кажется, что я несерьёзная и распущенная особа, но лучше так, чем окончательно разбивать ему сердце.

— Ты сказала, любим друг друга? — солнечно улыбнулся он. — Могу я считать это признанием?

В духе этого времени надо было ответить: «Я отдала тебе самое дорогое, что у меня было, а ты!» Но фарс нам здесь не нужен, поэтому я с должной долей возмущения воззарилась на него:

— Ты знаешь все мои тайны, я целовалась с тобой даже когда считала тебя геем. Да я даже позволяю называть себя этим ужасным «Рени»! Ты ещё сомневаешься, люблю я тебя или нет?

— Чем тебе так не нравится «Рени»? — прошептал он, касаясь губами мочки уха.

Тем и не нравится, что напоминает собачью кличку или марку машины, но озвучить я не решилась. Мало ли как в сороковые собак кличут, тем более в Германии.

— Я не люблю, когда по-всякому склоняют имена.

По этой же причине я и не пыталась звать его иначе как полным именем. Чёрт его знает как можно сократить многосложное «Фридхельм». Фридди? Хельми? Палиться же, что я не шарю в немецких именах — это дно разумности. В очередную историю, по-моему, не поверит даже Фридхельм.

— Ты меня вообще звала синеглазка, — припомнил он, продолжая легонько целовать меня.

Ну да, было такое. А вообще чего я так прицепилась? Пусть зовёт как хочет. Рени и Рина собственно мало чем различаются.

— Я давно уже так не делаю, — его тёплое дыхание на моей коже разбудило тягучую волну тревожно-чувственной сладости. — Когда ты должен возвращаться в казарму?

Снова крошечная спальня в чужом доме временно становится центром вселенной для нас обоих. Перед глазами словно вертится медленный калейдоскоп, всё тело становится каким-то чувствительным, отзываясь на каждое его прикосновение. Сейчас так легко забыть обо всём, что нас разделяет. Необходимость действовать согласно здравому смыслу не могла перевесить того, что я ощущала в такие вот моменты тёплой ласковой близости, разделённой друг с другом нежности.

* * *

Утром я проснулась почти счастливой. Фридхельм ушёл ещё ночью, но мне казалось я до сих пор чувствую на коже тепло его пальцев. Пока я умывалась и крутилась возле маленького зеркала с расчёской, явилась Нина. Молча грохнула у печки ведро со свежей водой и стала возиться с чугунками.

— Тебе необязательно было уходить из собственного дома.

В конце концов изначально Фридхельм зашёл, чтобы просто увидеть меня.

— Я не собираюсь терпеть рядом никого из… ваших, — отрезала она.

— Он бы не причинил тебе вреда, — я зачем-то стала оправдываться. — Не все солдаты конченые мрази.

— Это тебе они может и хорошие, но они пришли на нашу землю убивать. Все до единого, понимаешь? И то, что твой гость не врезал мне прикладом по лицу, не делает его лучше других, — Нина в сердцах бросила на пол кочергу и метеором пронеслась в своё убежище.

А я молчала, чувствуя, что не могу возразить ей ни слова. Что права она, а не я. И что нужно как можно быстрее поставить точку в биографии Эрин Майер.

Штаб сегодня гудел от новостей. Русские упорно стояли насмерть в битвах за Москву. Файгль был вынужден отступить ещё на одну позицию, но отозвать Вилли не решался. Ершово было действительно чуть ли не самой ближней точкой к Москве и терять её нельзя. Так что торчать нам тут ещё не знамо сколько. А точнее не так уж и долго — я смутно помнила, что все бои за Москву прошли примерно в декабре. Значит мне действительно нужно ещё немного потерпеть и затеряться при отступлении. От бесконечных мыслей к концу дня разболелась голова, но проситься уйти пораньше я не решилась. Винтер из вредности заставит ещё и задержаться. Знаю я его выходки, когда он наваливает мне гору бумаг и требует переводить всё подряд.

— Вы нездоровы, Эрин?

Я перехватила взгляд Штейнбреннера. Сейчас он смотрел вроде как действительно встревоженно.

— Ничего серьёзного, герр штурмбаннфюрер, всего лишь приступ мигрени, — я вымученно улыбнулась.

— Я думаю, вам стоит сегодня закончить работу пораньше, — он повернулся к Винтеру. — Что скажете, лейтенант?

— Иди отдыхай, — согласился он и не удержался от подъёбки. — Только я имею в виду действительно отдых, а не прогулки под луной.

Зараза, он что камеры на брата понатыкал? Или вчера стоял под окном свечку держал? Я действительно собиралась закинуться двойной дозой анальгина и лечь спать.

Проснулась я от дикого сушняка. Прошлёпала за водой и, взглянув на часы, заметила, что ещё и девяти нет. Самое правильное — завалиться обратно спать, но я чувствовала неслабое урчание в животе. Ужин я проспала, но пустому желудку на это похрен. Ничего, консервы у меня есть, а хлебом разживусь у Нины. Но к моему удивлению её в закутке не было. Вздохнув, я пошла одеваться. Придётся идти к соседям. Соседка встретила меня причитаниями:

— Опять приходили эти ироды, забрали с собой и Наденьку мою, и Ниночку.

Вот же скоты. Я ведь слышала как Штейнбреннер тоже поддержал тогда мою акцию протеста. Ничего, этот притон неподалёку, сейчас разберёмся. Я заставлю их выполнять приказы командира.

В избушке, смотрю, опять весело. Музычка, пьяный хохот, звон стаканов. Я приоткрыла дверь и сразу же заметила Нину. Сидит бедная с таким видом, будто её вот-вот вырвет, а рядом… Ну конечно, Шнайдер. Придурок, подсовывает ей стакан с самогонкой. Думает это её развеселит? Остальные девчонки тоже не шибко рады вечеринке. Кто-то вежливо улыбался, кто-то испуганно отмалчивался.

— Что вы опять устроили? — без особой вежливости прикрикнула я. — Или забыли приказ командира?

— Опять вы, маленькая фройляйн, — адъютант Штейнбреннера, кажется Херман, добродушно рассмеялся. — Могу вас успокоить, все девушки пришли сюда добровольно. Так что идите спать и ни о чём не волнуйтесь.

— Разрешите, я уточню, — я подошла к Нине. — Ты хочешь остаться здесь? — она медленно качнула головой. — А ты? — я повернулась к её соседке.

Та испуганно зыркнула на Бартеля и недоверчиво прошептала:

— Мне… можно уйти?

— Слышали? — пусть только кто-нибудь вякнет, я не поленюсь опять притащить сюда Винтера. — А вы?

Темноволосая девушка тоже поднялась с лавки, но Херман властно дернул её за руку обратно и с обманчивой мягкостью спросил:

— Ты уверена, милая? Твоя защитница быть здесь не всегда, а вот мы остаться до весны.

Девчонка едва не разрыдалась, но не посмела больше рыпаться. Ещё одна, глядя на такой поворот, не стала и пытаться. Что ж, я прекрасно поняла, что уёбок Штейнбреннер по-прежнему смотрит сквозь пальцы на шалости своих мальчиков, но хотя бы двоих девчонок я выручила.

— Быстро на выход, — прошипела я Нине. — Я полагаю бесполезно напоминать, что такое отношение к женщинам недопустимо.

— К женщинам конечно, но не к этим примитивным созданиям, — цинично усмехнулся Херман. — Доброй ночи, фройляйн.

В глазах правда читалось немного другое, но я ответила не менее красноречивым взглядом. Ничего, я завтра ещё раз поговорю всё-таки с Вилли, а то, смотрю, Шнайдер и Бартель прямо скорешились с этими ублюдками.

— Не так быстро, Майер, — чья-то рука бесцеремонно ухватила за плечо, с силой разворачивая обратно.

Здесь только один человек мог вытворить такую хрень. Я едва успела выставить руки, но всё равно оказалась прижатой к крепкой груди.

— Ты кое-что мне задолжала.