Музей неудач

Глава первая

Всю ночь за окном дрались вороны, а измученный джетлагом Реми Вадия пытался уснуть в незнакомой кровати. Иногда начинала выть собака, и волосы вставали дыбом от этого заунывного воя. Реми приходилось накрывать голову подушкой. Услышав рев мотоцикла, он взглянул на часы: два пополуночи. Через несколько минут почти провалился в сон, как вдруг его разбудили громкие голоса с улицы. Реми тихо выругался и откинул простыню. Наконец, в шесть утра встал и пошел в туалет, хотя боялся разбудить спавших в соседней комнате Джанго и Шеназ, а после вышел на маленький балкончик, примыкавший к спальне.

Он облокотился о перила. Легкий ветерок с плещущегося рядом моря трепал его тонкое муслиновое седре[2]. Внизу колыхались кроны деревьев. И почему чертовы вороны орут всю ночь? Карканье под окнами пугало и нервировало, но бомбейские птицы были такими же дикими и неуправляемыми, как сам этот город. Взглянув на центральную улицу, он подумал, спит ли мать. Ее многоквартирный дом находился всего в паре улиц от дома Джанго, где Реми остался ночевать после того, как друг встретил его в аэропорту.

Реми зевнул: он прилетел из Колумбуса, штат Огайо, полет был долгий, и он совсем выбился из сил. Потом он напомнил себе, зачем приехал в Индию, и ощутил радостное волнение. Сегодня в десять должна была прийти Моназ, племянница Шеназ. Он подумал, не сбегать ли быстро в душ, но решил, что звук льющейся воды потревожит хозяев. И все же ему хотелось выглядеть презентабельно к приезду Моназ и смыть следы усталости. «Первое впечатление часто бывает последним», как часто говорил его отец.

Отец. При мысли о своем веселом добром папе Реми улыбнулся. Со дня смерти Сируса он впервые приехал домой. Три года они с матерью не виделись, и при мысли об этом Реми почувствовал привычный укол вины. Что ж, через несколько часов он ее навестит; он ничего ей не говорил, решил сделать сюрприз. Может, теперь, когда отца не стало и Реми больше не придется защищать его от претензий и колкостей матери, у них получится сгладить углы.

С ветки вспорхнула одинокая ворона и пролетела мимо балкона. Реми с детства ненавидел ворон: однажды птица напала на него и выхватила бутерброд прямо из рук. Острый клюв рассек ему кожу. Реми потер большим пальцем об указательный, нащупывая бледный шрам, оставшийся от того пореза. Сколько же ему было лет? Они с папой тогда пошли в зоопарк. Счастливый день, завершившийся атакой вороны.

Родители хотели пойти в другое место, но что-то нарушило их планы. Они ругались. Закрыв глаза, Реми вспомнил звуки перебранки, доносившиеся из родительской спальни, непрерывные и мерные, как дождь. Наконец мать вышла из комнаты; ее глаза покраснели от слез. Маленького Реми захлестнула ярость, он бросился утешать и обнимать ее. И опешил, когда она грубо его оттолкнула.

Сирус вышел из спальни и увидел, что Реми споткнулся и у него на глазах выступили слезы. Его лицо вспыхнуло.

— Как тебе не стыдно, Ширин, — сказал он матери Реми. — Злишься на меня, а вымещаешь зло на невинном мальчишке!

Поток воспоминаний нахлынул, и его было уже не остановить: горе матери сменяется гневом; она обвиняет Реми, что тот притворяется, чтобы отец встал на его защиту; Сирус возмущенно кричит. Мать бросает на Реми язвительный взгляд и запирается в спальне.

Реми спрятался в своей комнате, но через несколько минут дверь открылась, и на пороге возник угрюмый Сирус.

— Неохота ждать, пока Ширин придет в себя, и терять такой хороший день, — сказал он. — Куда хочешь пойти?

Реми, недолго думая, ответил:

— В зоопарк. — Недавно в зоопарке родился слоненок. На прошлой неделе Джанго ходил на него посмотреть и до сих пор не мог успокоиться.

— Идет, — сказал Сирус. — Надевай носки и ботинки.

Они заглянули на рынок и купили для слонов три кокоса и голову пальмового сахара, твердую как камень. Взрослые слоны раскалывали кокосы пополам, наступая на них ногой, и ловко извлекали мякоть. Реми визжал от восторга и смеялся, когда слоненок безуспешно пытался сделать то же самое.

Когда они вышли из вольера, Сирус обнял Реми за плечи.

— Доволен? — спросил он, и Реми кивнул. — Вот и хорошо, — сказал Сирус. — В жизни у тебя только две задачи, сынок, — быть счастливым и следить, чтобы другие были счастливы. Понял?

«Да уж, задачки не из легких», — пронеслось в голове у Реми, но он решил не думать об этом слишком уж долго и удовлетворенно кивнул.

— Да, пап.

У вольера с тиграми у него заурчало в животе. Он смущенно взглянул на отца, но тот лишь улыбнулся, потянулся к сумке и достал бутерброд с курицей, который захватил с собой из дома. Реми откусил кусочек. Вкусно. Открыл рот шире, чтобы откусить еще, и тут захлопали крылья, перед глазами мелькнуло черное пятно, и палец в один миг стал красным. Лишь через мгновенье он понял, что бутерброда в руках больше нет, а следом завопил при виде крови.

— Тихо, сынок, тихо, — пробормотал Сирус. — Дай взглянуть. — Он достал платок и забинтовал Реми палец. — Черт. Пойдем отсюда.

Они добрались до квартиры доктора Сурати. Реми уже не кричал, а лишь изредка всхлипывал от боли и негодования из-за украденного бутерброда. Он решил отныне всегда держать в карманах запас мелких камушков и кидаться ими в злых наглых птиц, что в Бомбее встречались на каждом шагу.

— Ненавижу ворон, — буркнул он, а Сирус успокаивающе протянул «ш-ш-ш». Старый друг семьи доктор Сурати усмехнулся.

Реми наложили три шва, а в награду за храбрость отец пообещал на следующей неделе сходить с ним в кино. Дома Ширин увидела забинтованный палец и тут же бросилась осыпать сына поцелуями.

Настроение его матери менялось, как погода. И все же он надеялся, что все осталось позади: сложная природа их отношений и спешка, с которой он покинул Бомбей после смерти отца, бежав обратно к Кэти в Штаты. Тогда ему казалось, будто он торопится выплыть на берег из волн сумеречного океана, грозивших утащить его на дно. Но в этот раз — впервые в жизни — в родной город его привели не подводные течения прошлого, а обещание будущего.

Когда Реми вышел из душа, остальные уже проснулись. Одеваясь, он услышал грохот кастрюль на кухне и почувствовал запах чая по-персидски: со свежей мятой и лемонграссом. В дверь постучали. Заглянул Джанго в седре и пижамных брюках.

— Саала[3], ты успел сполоснуться? — спросил он, понюхал воздух в комнате и улыбнулся. — Тут все пропахло одеколоном. Хочешь соблазнить мою жену своими американскими штучками?

Реми усмехнулся. Стоило Джанго отпустить одну из своих пошлых шуточек, как вся неловкость, которую он испытывал накануне, боясь стеснить друзей своим присутствием, развеялась вмиг. Этот хорошо сложенный мужчина с намечающимся брюшком по-прежнему был тем самым остряком, который подружился с угрюмым Реми в первый школьный день во втором классе.

— Идем, — сказал Джанго. — Чай готов. Что будешь на завтрак?

— Что угодно. Может, кусочек тоста?

Джанго сердито взглянул на Реми.

— «Может, кусочек тоста?» — передразнил он и хлопнул Реми по спине. Они прошли по короткому коридору в столовую. — Да ты с этой Кэти в тощего кролика превратился, скажешь, нет? Арре[4], саала, ты в доме парсов[5], а не в монастыре. Если не угощу тебя яйцами, сливками и маслом, мне придется отречься от своей религии!

Реми рассмеялся и покачал головой.

— Ладно, ладно.

Шеназ принесла поднос с тремя чашками чая. Реми забрал его; она поцеловала его в щеку.

— Как спалось, дорогой? — спросила Шеназ. — Кровать удобная?

— Спал сном младенца, — солгал Реми. — Всё замечательно.

— Тебе обязательно сегодня ехать к матери? Может, останешься с нами до самого отъезда?

— Хотел бы, но нет. — Знают ли Шеназ и Джанго о его прохладных отношениях с матерью? Они были его близкими друзьями, но он никогда не обсуждал с Джанго свою семью, хоть в детстве и отрочестве тот и провел в доме Реми много времени. Наверняка от него не укрылось, что Реми с отцом связывали гораздо более близкие отношения. Замечают ли дети такое? Их детство было таким невинным; они с Джанго говорили только о спорте, музыке и девчонках.

— Мы тебе всегда рады, — сказала Шеназ, — ты это знаешь.

Он рассеянно улыбнулся. Шеназ встрепенулась и добавила:

— Окей, чало[6], хочу успеть позавтракать до прихода Моназ. Как насчет акури и французских тостов?

Реми застонал.

— О боже. Акури. От одного названия слюнки текут! — Мама Реми тоже готовила это блюдо — острый омлет с жареным луком и кинзой, посыпанный орехами и изюмом. Обычно они ели его на завтрак по воскресеньям, но Реми иногда просил сделать акури на ужин, и мама ему не отказывала.

— Расскажи о ней, — с набитым ртом попросил Реми. — О своей племяннице.

Джанго и Шеназ удивленно переглянулись.

— Притормози, йаар[7], — ответил Джанго, — полчаса назад ты так скромничал, что кусочком сушеного хлеба завтракать собирался, забыл уже?

Шеназ хлопнула мужа по руке.

— Хватит его дразнить, — она повернулась к Реми. — Моназ… ну как тебе сказать? Типичная студентка. Учится хорошо, но ни черта не смыслит в жизни. Родители ее от всего оберегали. Наверно, поэтому все это особенно печально. — Она вздохнула. — Серьезно, Реми, представь — она только на пятом месяце догадалась, что беременна. Как можно быть такой бестолковой?

Реми невольно пожалел девушку, которую даже ни разу не видел.

— Кэти сказала, это не редкость. Криптобеременность, когда женщина только на позднем сроке понимает, что ждет ребенка.

— По-моему, это абсурд, — сказала Шеназ и пожала плечами. — Но, наверно, в девятнадцать я и сама не блистала умом. Моназ говорила, что из-за интенсивных тренировок у нее часто бывают задержки, иногда по несколько месяцев. — Шеназ сделала паузу, а после продолжила: — Слава Богу, ее лучшая подруга из колледжа затащила ее к врачу. Тогда-то она и узнала, что у нее будет мальчик. И сказала нам. Я ушам своим не поверила.

Реми покраснел и уставился в тарелку. Слишком много информации; ему необязательно было знать все эти подробности. Когда ему некоторое время назад прислали на электронную почту фотографию Моназ, он тут же уловил семейное сходство между Шеназ и племянницей: те же прямые темные волосы, проницательные ясные глаза и пухлые губы. Ребенок будет красавцем, если, конечно, избранник Моназ — не Шрек.

Джанго откашлялся.

— А я целый год пытался помочь вам усыновить местного ребенка. И ни на шаг не приблизился к цели. Реми, ты даже не представляешь, какая тут бюрократия. В этой стране все делается со скоростью улитки. В конце концов я сказал соцработнице: «Арре, мадам, такими темпами мой приятель станет отцом, когда у него седая борода отрастет и выпадут все зубы!» А когда Моназ к нам пришла, я сразу подумал о вас с Кэти. — Он покосился на жену. — Но Шеназ… она несколько дней ничего делать не могла. Была в шоке.

— Ты не знаешь моего брата Фируза, — Шеназ повернулась к Реми. — Они с женой… скажем так, не похожи на нас. Очень консервативная семья из маленького города. Они из Навсари. Если Фируз узнает о беременности, страшно подумать, что он сделает.

Реми еле сдержался, чтобы не задать очевидный вопрос: а почему Джанго и Шеназ сами не захотели усыновить ребенка Моназ? Да, Джанго всегда утверждал, что они будут бездетными, что они ценят свою свободу и возможность жить как вздумается. Но появление ребенка в семье порой меняет планы. Они с Кэти лет до тридцати тоже не хотели детей, а в тридцать один год Кэти резко передумала, и он согласился. Тогда они еще не знали, что Кэти не сможет зачать. Реми вспомнил, сколько они потратили на лечение бесплодия — целое состояние. Но все оказалось зря. А потом Кэти предложила усыновить ребенка из Индии, Реми позвонил Джанго и попросил помочь.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Шеназ, неверно истолковав его молчание. — Почему Моназ не сделала аборт, да? — Она вглядывалась в его лицо. — Не смогла. К тому же она обратилась к нам на очень большом сроке.

— Все будет хорошо, — Реми обнял Шеназ за плечи. — Это же намного лучше, чем усыновлять чужого ребенка. Малыш останется в семье. Вы с Джанго сможете приезжать и видеться с мальчиком.

— А еще мы точно знаем, что ребенок — наполовину парс и происхождение у него достойное, — заметил Джанго. — Если бы вы усыновили ребенка из приюта, неизвестно, кто бы вам достался. Сирота из трущоб, скорее всего, с непонятно какой наследственностью, индуист или мусульманин. Парсы редко отдают детей на усыновление.

Реми подумал о том же, когда Джанго позвонил ему в Колумбус, но все же поморщился, когда тот произнес это вслух. Он считал себя прогрессивным, светским человеком. Они с Кэти не отличались религиозностью. Но он признавал, что возможность усыновить ребенка-парса — большая удача. В их маленькой изолированной общине смертность превышала рождаемость: парсы вымирали, по всему миру их осталось меньше ста тысяч. Найти ребенка из богатой и образованной парсийской общины было равноценно чуду. Реми не знал взглядов матери на усыновление, но рано или поздно придется рассказать ей об истинной причине его приезда, а если они возьмут ребенка, чье происхождение будет прозрачным, Ширин наверняка спокойнее отнесется ко всему этому предприятию.

Устыдившись собственных мыслей, Реми сменил тему.

— Мы с Кэти… вы же нас знаете. Мы сделаем всё, чтобы ребенок Моназ — то есть наш ребенок — ни в чем не нуждался. Мы станем хорошими родителями, обещаю.

— В этом мы как раз не сомневаемся, — ответил Джанго. — Это будет самый счастливый ребенок в мире. Арре, будь я на пару лет моложе, я бы умолял вас с Кэти меня усыновить!

Шеназ с притворной досадой хлопнула себя по лбу.

— Тебе тридцать шесть, а ты по-прежнему ведешь себя как клоун, — вздохнула она. — Боже, помоги мне. — Она взглянула на Реми. — Вернешься в Бомбей к дате родов? Моназ лучше не привязываться к сыну.

За столом вдруг повисла тишина: каждый вдруг осознал, какая серьезная потеря предстоит Моназ.

Реми вздохнул.

— Хотел бы, — ответил он. — Но давайте лучше у нее спросим, когда она придет, и поступим, как она считает нужным. — Он встал. — Пойду отдохну немного.

— Да, поспи, — сказала Шеназ. — У тебя, наверно, джетлаг.

Почти в десять Реми вздрогнул и проснулся. Он причесался и вышел в гостиную ждать мать своего будущего ребенка. Сбоку на шее лихорадочно пульсировала жилка, и он попытался успокоить ее указательным пальцем. Шеназ на кухне отдавала распоряжения повару.

Моназ опаздывала, но не позвонила и не предупредила об этом, и Реми почему-то охватило разочарование. «Расслабься, — подумал он. — Ты не эту женщину собираешься усыновлять, а ее ребенка». Он представил себе маленького мальчика, вразвалочку топающего по двору их дома в Колумбусе, бойкого любознательного малыша в шортах с кармашками и красных кроссовках, и его сердце сделало кульбит. Он заерзал на кресле, не в силах совладать с волнением.

В дверь позвонили. Реми встал и замер; Шеназ открыла дверь и впустила стройную молодую женщину. На Моназ была белая футболка, голубые джинсы и теннисные туфли. Кожаная сумка небрежно висит на правом плече. Реми с удовольствием отметил, что внешне она ничем не отличается от студентки американского колледжа.

Он улыбнулся, глядя, как девушка обнимает тетю и направляется к нему через длинную прямоугольную гостиную.

— Здравствуй, Моназ, — он протянул ей руку. — Я Реми. Рад знакомству.

Лишь вблизи он заметил покрасневшие глаза, алый, как клубника, нос и дрожащую нижнюю губу.

— Здравствуйте, дядя Реми, — сказала Моназ. — Мне очень, очень жаль.

— Подумаешь, — Реми махнул рукой, — не так уж ты и опоздала.

Девушка растерянно взглянула на него. Казалось, она вот-вот заплачет.

— Мне жаль, что вы притащились сюда из самой Америки. Я решила оставить ребенка.

Глава вторая

Реми оцепенело слушал, как Джанго и Шеназ отчитывают девушку. Та насупилась и обхватила себя за плечи. Он представлял себе разные варианты развития событий, но и предположить не мог, что Моназ изменит свое решение. «Никогда не видел, чтобы Джанго так злился», — подумал он со странным равнодушием. Шеназ плакала и обвиняла племянницу, что та опозорила ее перед старым другом мужа.

— Реми, по-твоему, из Джуху[8] сюда пришел, пешочком? — распекала ее Шеназ. — Бедняга оставил жену и бизнес в Америке и специально прилетел с тобой знакомиться!

— Но я же с самого начала предупреждала, что сперва должна встретиться с ним, и тогда уже будет ясно, соглашусь я или нет.

— Что? — Шеназ на миг опешила. — Да, верно. Но мы… мы-то думали, все уже решено. — Она снова рассердилась. — Думаешь, ты сможешь найти своему сыну жилье получше, чем дом Реми и Кэти? Помнишь, что я тебе о них рассказывала? Они — образцовые люди. Образцовая пара.

— Шеназ, прошу, — Реми очнулся от оцепенения. — Давайте все выдохнем. — Все повернулись к нему, видимо, надеясь, что он подскажет, что делать, но он молчал. Голова была как ватная, будто от усталости и разочарования ее изнутри затянуло паутиной.

— Позор тебе, что ты так меня подвела, — заключила Шеназ. — Мы не найдем никого лучше Реми.

— Не надо никого искать, — громко произнесла Моназ. — Я же ровно это вам втолковать и пытаюсь. Я оставлю ребенка. Мы с Гауравом поженимся.

Последовало ошеломленное молчание. Три пары глаз уставились на девушку. Та сидела и дрожала, но была полна решимости.

— Чокри[9], — наконец выговорила Шеназ, — ты в своем уме? Думаешь, отец разрешит тебе выйти не за парса?

— Мне девятнадцать. Мне не нужно его разрешение.

— На той неделе ты сказала, что этот Гаурав не хочет иметь с тобой ничего общего, — заметил Джанго. — А теперь вы женитесь?

Моназ открыла было рот, чтобы объяснить, но Реми решил, что с него хватит. Личные дела Моназ его не касались. Возможность усыновить ребенка из Индии испарилась, и он чувствовал себя дураком из-за того, что поспешил приехать сюда и возложил все надежды на этого ребенка. Усыновление в частном порядке казалось таким изящным решением проблемы.

— Простите, — он поднялся, — мне… мне надо позвонить Кэти. — При мысли о том, какое разочарование ждет его жену, ему стало плохо. Ведь это она предложила усыновить индийского ребенка. «Ребенок должен быть похож на кого-то из нас, дорогой, — сказала она. — А усыновить белого малыша намного сложнее». Реми тогда напрягся при мысли, что еще одна нить соединит его со страной, с которой он стремился оборвать все связи. Но Кэти так загорелась, что он согласился.

— Реми, подожди! — воскликнула Шеназ. — Я попробую уговорить эту глупую девчонку.

Он покачал головой.

— Всё в порядке. — Он заставил себя посмотреть Моназ в глаза и улыбнуться. — Удачи тебе во всем.

— Простите, дядя, — Моназ вытерла слезы. — Я не нарочно, правда.

— Знаю, — ему стало ее жалко. — Ничего. Я тебя поздравляю.

— Что-что она сделала? — переспросила Кэти, ахнув.

— Передумала. Решила оставить ребенка, — повторил Реми.

— Что?

Он замолчал, понимая, что Кэти нужно время, чтобы осознать эти новости.

— Милая, мне очень жаль, — наконец произнес он.

— Ушам своим не верю. Как она могла? Кто дал ей такое право?

Реми не стал напоминать очевидное: никакого письменного договора c Моназ они не заключали, а даже если бы и заключили, не стали бы отнимать ребенка у матери против ее воли.

— Так и знала, что надо было вместе ехать. Может, если бы она познакомилась со мной…

Кэти казалась совершенно раздавленной. У Реми сжалось сердце.

— Ты не могла приехать. У тебя конференция.

— Знаю, — безрадостно ответила Кэти. — Но это гораздо важнее.

— Слушай, — Реми постарался придать голосу беззаботность, — нам еще нет сорока. Мы… Как только я вернусь, подадим на усыновление в Штатах, хорошо? Этот план нравится мне ничуть не меньше.

Кэти вздохнула.

— Это все моя дурная голова. Я просто… решила, что это для тебя важно. Чтобы ребенок был из той же части света, что ты сам.

Его сердце наполнилось любовью к Кэти. Но он не мог объяснить, что ему совсем не хочется поддерживать связь со своей родиной. Когда мамы не станет, даже редким его визитам в Индию придет конец. Жена знала, что отношения у них напряженные, но сама выросла в дружной семье ирландских католиков километрах в пятнадцати от места, где они жили сейчас, и едва ли могла понять его сложные чувства. Он и в Америку-то переехал, чтобы быть как можно дальше от дома, а его воспоминания о детстве были омрачены странной динамикой взаимодействия с матерью и несчастным родительским браком.

— Реми? Ты слушаешь?

— Да, я тут, — ответил он, хотя в тот самый момент готов был отдать что угодно, лишь бы оказаться рядом с ней, в их постели.

— И что ты теперь будешь делать?

— Действовать по плану, наверно. Во второй половине дня поеду к маме. Устрою ей сюрприз. — Он весь напрягся при мысли об этом.

— И пробудешь в Индии все десять дней, как хотел?

— Не знаю. По ситуации будет видно. А ты против?

— Делай что должен, — Кэти задумалась. — Как, по-твоему, она — Моназ — не может передумать?

Хрупкая надежда в голосе жены пробудила в Реми ненависть, и он тут же отругал себя за это.

— Вряд ли, дорогая, — ответил он. — Они с отцом ребенка хотят пожениться.

Повисла внезапная тишина. Они уткнулись в решение Моназ, как в кирпичную стену, через которую никак не перелезть.

— Что ж, — наконец произнесла Кэти, — я пойду. Уже поздно.

Реми знал, что она будет лежать в кровати без сна, мучимая разочарованием, и, понимая, что находится за тринадцать тысяч километров от дома и не может даже обнять жену, вдруг разозлился на бестолковую девчонку в соседней комнате, так бесцеремонно перечеркнувшую их надежды. Зря он позвонил Кэти в такой час. Надо было дать ей спокойно поспать.

— Милая, мне очень жаль, — повторил он.

— Ты не виноват.

— Виноват… Даже не знаю. Я мог это предвидеть.

— Реми, не говори ерунду. Никак не мог.

«Нет, мог», — подумал он, повесив трубку. Именно поэтому его аж передернуло, когда Кэти предложила усыновить ребенка из Индии. Почему он тогда не нашел в себе силы возразить? Почему не сказал правду? Индия всегда разочаровывала. В его представлении Бомбей был музеем неудач, где собраны разбившиеся мечты и нарушенные обещания. Одни лишь бюрократические проволочки заслуживали отдельного зала. И почему он решил, что усыновление ребенка в этой стране пройдет гладко?

Реми вспомнил, как одним летним вечером они лежали в гамаке на заднем дворе их дома в Колумбусе. Они были женаты уже пять лет. «Какой самый счастливый день в твоей жизни?» — спросила тогда Кэти.

Он знал, какой ответ она надеялась услышать: день их свадьбы. Или день, когда они познакомились на вечеринке в доме Ральфа Эддингтона. Реми тогда жил в Америке всего второй месяц. Но он сказал правду: самым счастливым днем его жизни был тот, когда он получил письмо о зачислении в магистратуру факультета изящных искусств Университета штата Огайо. Это письмо стало его пропуском в новый мир, полный возможностей, и позволило наконец покинуть музей неудач. С тех пор осуществились его самые смелые мечты.

«Уеду раньше, — подумал Реми. — Побуду пару дней с мамой и уеду». После смерти отца за матерью присматривал кузен Реми, Первез, и его жена Рошан. Они жили в том же доме, двумя этажами ниже. Реми встретится с ними и семейным адвокатом, договорится об условиях ухода за Ширин и уедет. Больше его в Бомбее ничто не держит.

Он расхаживал по комнате взад-вперед, сомневаясь, стоит ли идти в гостиную. Вопрос решился сам собой: на пороге его спальни возникла Моназ.

— Здравствуй, — сказал он.

Она вошла в комнату, не спрашивая разрешения.

— Я хотела с вами поговорить. Наедине. — Моназ по-прежнему была на грани слез. — Хотела сказать, что я не плохой человек. Объяснить…

— Не переживай, — ответил Реми. — Это не мое дело.

— Но я правда хочу объясниться. Дядя Реми, когда я узнала о беременности, Гаурав был первым, кому я сказала. Я была в ужасе. Сами знаете, как в Индии относятся к девушкам, родившим вне брака. Гаурав это тоже понимал, но обошелся со мной очень плохо. Сказал, что ни за что не станет отцом, что планировал закончить колледж и поступить в юридическую школу. К тому же у него уже была другая подружка. Он перестал со мной разговаривать. Тогда-то я и пришла за помощью к тете Шеназ.

«А теперь ты за него замуж собралась?» — подумал Реми.

Должно быть, его смятение отразилось на лице, потому что Моназ заторопилась ответить:

— Я знаю, о чем вы думаете. Послушайте, дядя Реми, с тех пор Гаурав изменился. Вчера он пришел с извинениями. На следующей неделе он расскажет о нас своим родителям. Обещал, что женится на мне до рождения ребенка.

Реми посмотрел в большие блестящие глаза девушки и вопреки себе ощутил отеческое беспокойство.

— А твои родители не против? Ведь Гаурав из семьи индуистов.

На лице Моназ промелькнуло сомнение, но она решительно поджала губы.

— Мне все равно. Если хотят увидеть внука, придется смириться со смешанным браком.

«В ней удивительным образом уживаются бесстрашие и страх», — подумал Реми. Моназ ему нравилась.

— Что ж, удачи тебе, — сказал он.

— Спасибо за благословение, дядя, — вежливо ответила она. — Но мне нужно, чтобы вы меня простили. Иначе мой брак будет неудачным. Не хочу строить свое счастье на чужом горе.

Реми внимательно на нее посмотрел. Кажется, она искренне верила в эту примету.

«Американка ее возраста никогда не стала бы так себя вести», — подумал он.

— Мне не за что тебя прощать, Моназ, — сказал Реми. — Поступай, как считаешь нужным.

Она бросилась к нему и обняла.

— Спасибо, дядя. Вы такой хороший. Тетя Шеназ все верно говорила. Удачи вам с женой. Я буду за вас молиться.

Глава третья

Остановившись у двери своей старой квартиры, Реми сделал глубокий вдох и нажал кнопку звонка. Натянул улыбку и еще раз отрепетировал возглас «Сюрприз!», которым планировал приветствовать мать, надеясь, что тогда она не станет злиться, что ее не предупредили о его приезде.

Но дверь открыла не мать, а молодая темнокожая женщина. Его улыбка померкла.

— Да? — сказала женщина. — Аап кон?[10]

— Я Реми, сын Ширин-бай[11]. — Он взял свой чемодан и хотел было войти, но женщина преградила ему путь. — Можно? — Вопрос прозвучал неожиданно резко даже для него самого, и женщина посторонилась.

— А, Реми-сахиб[12], — произнесла она. — Узнаю́ вас по фотографиям. Прошу, заходите. Извините, меня не предупредили, что вы приезжаете. Меня зовут Хема. Я уборщица, прихожу по утрам.

Он кивнул, оглядел гостиную и ужаснулся тому, как все обветшало с его последнего визита. Краска на стенах облупилась, по потолку протянулась длинная трещина. Хрустальные вазы покрылись слоем пыли, раздвижные стеклянные окна помутнели от грязи: их не мыли очень давно.

— Мать у себя? — спросил Реми.

Хема нахмурилась.

— Нет, сэр. Она в больнице. Я думала, вы потому и приехали.

Реми похолодел.

— В больнице? Почему? Она упала?

— Нет, нет, сэр. Не падала она. Сильно кашляла, потом поднялась температура. Доктор-сахиб пришел и сказал, что надо в больницу. А до этого она почти ничего не ела. Не заставить было.

— Не ела?

— А как есть, когда целыми днями кашляешь?

Почему Первез ничего ему не сказал?

— Не понимаю. А Первез и Рошан не помогали? — В обмен на уход за матерью он разрешил им бесплатно жить в квартире на третьем этаже и обещал переоформить жилье на них после смерти Ширин. Давно ли они разговаривали? Он даже не помнил, когда в прошлый раз звонил матери. Кажется, на Рождество. Неужели с тех пор они не общались?

— Они никогда не заходят ее проведать, сэр, — продолжала Хема, украдкой поглядывая по сторонам, будто боялась, что Первез и Рошан выскочат из-за угла. — Бедная женщина так болела! Я хотела позвать колдуна и провести изгнание духов, но Рошан-бай запретила.

— Колдуна?

— Да, сэр. В нашем квартале все к нему ходят вместо доктора-шмоктора. Но Рошан-бай не верит в магию. Говорит, дьявольщина это всё.

Реми мысленно поблагодарил Рошан, что спасла мать от колдуна. Но его лицо осталось бесстрастным.

— Значит, она в больнице?

— Да, — подтвердила Хема. — В «Парси дженерал».

— Ясно. — Реми потер лицо, пытаясь убрать следы внезапной усталости. Сел на диван, чтобы немного прийти в себя. — Давно ее увезли, Хема?

— Несколько дней назад, сэр.

— А ты давно здесь работаешь?

— Пару месяцев, сэр. Рошан-бай предупредила насчет характера вашей матери. Но со мной у нее проблем не было. За все время она мне и пары слов не сказала. — Хема понизила голос и добавила: — Она почти не говорит, сэр.

Реми охватила паника. Ширин хлебом не корми — дай поругаться со слугами и раскритиковать их работу. Еще когда папа был жив, через их дом прошла целая армия слуг, и никто не вынес ее постоянных придирок.

— Почти не говорит? — повторил он.

Хема кивнула. Она стояла, нервно выкручивая руки.

— Хотите чаю, сэр? — спросила она.

Он растерянно посмотрел на нее.

— Нет, нет, спасибо. Я только оставлю здесь чемодан, не буду мешать тебе убираться. А сам пойду к Первезу.

— Как хотите, сэр. Раз пойдете туда, отдайте им ключ вашей матери. А я захлопну дверь, когда буду уходить. Рошан-бай выдает мне ключ каждое утро, и я сама отпираю замок. Прихожу каждый день около десяти. Вы же не против?

— Конечно. Работай, как привыкла.

Хема хотела было поднять его чемодан, но он отмахнулся. «Моя ноша, мне ее и нести», — подумал он и мрачно усмехнулся случайной метафоре, направляясь в свою бывшую детскую.

Реми спустился на два лестничных пролета и позвонил в дверь квартиры Первеза.

Тот открыл и ошеломленно вытаращился на гостя.

— Арре, Реми, — выпалил он. — Ты какими судьбами в Бомбее? Добро пожаловать, брат. Заходи.

Переезд в квартиру в престижном районе Непин-Си-Роуд благоприятно отразился на Первезе. Он пополнел килограммов на десять, приобрел уверенный вид и перестал быть похожим на испуганного тощего цыпленка. Он уволился с прежней работы в банке и стал партнером в преуспевающей компании по производству игрушек. Кузен был всего на несколько лет старше Реми, но они никогда не были близки. Брат отца, Фарух, умер молодым, и Первеза отправили в школу-интернат. Отец Реми ежемесячно присылал матери Первеза чек на содержание, но в остальном семьи почти не общались.

Реми окинул взглядом жилье Первеза, точнее, свое — ведь оно все еще принадлежало ему. Стены недавно покрасили, мебель была дорогая, в гостиной висела роскошная люстра. Эта просторная светлая квартира не имела ничего общего с тесной конурой, в которой Первез и Рошан жили три года назад. Реми прекрасно помнил узкую двуспальную кровать в углу, старомодный платяной шкаф, занимавший треть комнаты, металлический шкафчик для бумаг, маленький столик и два складных стула на крошечном балкончике. Стопки одежды, сваленные прямо на пол.

— Как ты узнал, что Ширин в больнице? — спросил Первез. — Новости редко выходят за пределы общины. Давно ты в курсе? Надо было позвонить мне, брат. Я бы встретил тебя в аэропорту.

Реми решил не раскрывать истинную цель своего приезда. Он придумывал уклончивый ответ, но тут в комнату зашла Рошан, крепко его обняла и поцеловала.

— Вот это неожиданность, — сказала она. — Заходи, садись. Что будешь пить? Сок? Ананасовый, манго, гуавы?

Рошан обращалась к нему как к давнему другу, хотя они были почти не знакомы: он впервые встретил ее, когда приходил в их старую квартиру. Может, они сблизились за годы постоянных телефонных разговоров о матери и о жилье? Рошан вела себя так, будто считала, что они уже расплатились с Реми и ничего ему не должны.

Вот только не похоже, что в эти месяцы они с Первезом заботились о матери.

— Почему мама в больнице? И почему вы мне ничего не сказали?

— Ей поставили тиф и пневмонию, — ответил Первез. — У нее каждый вечер поднималась температура, а она нам ничего не говорила. Врач посоветовал ее госпитализировать, дома оставаться было нельзя.

Тиф? Им еще кто-то болеет? Реми думал, тиф давно искоренили.

— В ее возрасте пневмония может быть опасна, — начал он.

Первез задумчиво вздохнул.

— Слушай, босс, я же не могу заботиться о ней с утра до вечера. У меня бизнес, как и у тебя. Ширин знала, что в случае чего нам всегда можно позвонить. Я не виноват, что она не звонила.

— Первез… — Реми замолчал и попытался совладать с собой. — Разве ты не навещал ее время от времени? Не увидел, что она болеет? Я ведь для этого и попросил тебя жить с ней в одном доме.

Он произнес это как можно мягче, но заметил, как Рошан поморщилась.

— Ты, видно, забыл, какой сложный человек твоя мать, — заметила она. — В последний год она перестала открывать нам дверь, когда мы стучались. А если мы заходили сами, она с нами не разговаривала. С этой женщиной невозможно общаться.

— Понимаешь, босс, — добавил Первез, — даже когда Ширин была здорова, она грубила моей жене. Дошло до того, что год назад я запретил Рошан к ней подниматься. «Довольно, — сказал я. — Отправляй ей обед и ужин, а дальше пусть сама. А если уволит очередную служанку, пусть выкручивается как хочет».

Реми сглотнул.

— А почему вы мне ничего не сказали? — спросил он, а сам подумал: — «Но мы ведь об этом и договаривались — что вы будете мириться с ее капризами. Я честно предупредил, что мать не подарок».

Рошан покосилась на мужа.

— Арре, зачем нам тревожить тебя на другом конце света? Ты же ни разу не навестил мать после смерти отца. — Ее тон изменился. — Хочешь сказать, ты приехал бы, узнав, что она нагрубила жене кузена?

«Шах и мат», — подумал Реми, хотя ему было неприятно это слышать.

— Простите, — пробормотал он, — дел в рекламном агентстве было невпроворот…

— Нет-нет, мы понимаем, — поспешил успокоить его Первез. — Бизнесом надо заниматься, Реми. Как бы то ни было, мы решили проблему.

— Как?

— Через несколько дней Ширин опомнилась, йаар[13]. Сама к нам спустилась и вела себя как ни в чем ни бывало. С Рошан говорила вежливо.

Первез торжествующе улыбнулся, и Реми ничего не оставалось, кроме как улыбнуться в ответ. Но он злился на брата за то, что тот подверг мать такому унижению. Ей было семьдесят лет. Она от них зависела. А они решили ее проучить; неужели это было так уж необходимо? С другой стороны, он отказался от сыновних обязанностей, так вправе ли он их винить?

Его накрыло волной усталости и сонливости, и он попытался ее побороть.

— Так что представь, в каком шоке мы были, когда она вдруг перестала разговаривать, — продолжала Рошан. — Она же раньше так громко кричала на слуг, что слышно было через два этажа! А тут вдруг раз — и замолчала.

Реми встревожился.

— Как это?

Рошан нахмурилась.

— Я думала, ты ему сказал, — обратилась она к мужу и повернулась к Реми. — Она не разговаривает. Вообще.

— С каких пор?

— С тех пор, как… Не знаю. Три, может, четыре месяца. Надо было уже тогда сводить ее к врачу. Но мы не думали, что она больна, пока не начался этот кашель. И даже тогда она наотрез отказывалась выходить из квартиры. — Она задумчиво потерла щеку. — Баап ре![14] В жизни не слышала, чтобы кто-то так сильно кашлял. Как туберкулезник.

Реми еле справлялся с гневом.

— Скажи, Рошан, — тихо продолжил он, — неужели тебе не показалось странным, что она перестала говорить? Почему ты не попыталась выяснить, что не так? Настоять, чтобы она пошла к врачу?

— Арре, даже армейский генерал не заставит твою мать делать то, чего она не хочет, — Рошан повысила голос. — Нам удалось отвезти ее в больницу лишь потому, что она упала в обморок, а доктор Локханвала согласился приехать на вызов.

Реми повернулся к кузену. Первез невозмутимо посмотрел на него. В голову закралась тревожная мысль: что, если, пообещав этой парочке квартиру на третьем этаже после смерти матери, он ненароком подстегнул их халатность? Он вспомнил, как ему хотелось поскорее убраться отсюда в последний приезд. Может, из-за этого нетерпения он потерял осмотрительность?

Первез заерзал, словно прочитав его мысли.

— Слушай, кузен, — сказал он, — я не звонил, потому что не хотел беспокоить тебя в Америке. Надеюсь, она скоро будет дома.

Реми закусил нижнюю губу, борясь со слезами. Он попытался сбросить свои семейные обязанности на эту пару, и вот оно, его наказание. После возвращения в Колумбус ему придется снова довериться Рошан и Первезу. «Но сейчас ты здесь», — напомнил он себе. Скоро он сможет лично оценить состояние матери.

А какой она ему показалась, когда он звонил на Рождество? Реми попытался вспомнить. Да, она была не особо разговорчива. Но он звонил из машины по пути к дому тещи и невнимательно слушал. Он не помнил, чтобы Ширин кашляла. А может, кашляла, но отмела его беспокойство и сказала, что всему виной грязный бомбейский воздух. А он купился на эту уловку.

Он допил сок и отодвинул стул.

— Спасибо. Мне пора. Хочу навестить мать в больнице.

— У меня сегодня выходной. Если подождешь, пока я переоденусь, я тебя отвезу, — предложил Первез.

— Нет, — сказал Реми, — это ни к чему. Я поеду на такси.

Первез внимательно посмотрел на него и пожал плечами.

— Как скажешь.

Реми поднялся в квартиру матери. Его потрясла враждебность в голосе Рошан, когда та говорила о Ширин. «Но даже ты, ее плоть и кровь, не можешь с ней общаться, — напомнил он себе. — Так почему решил, что дальние родственники преуспеют там, где ты сам потерпел неудачу?»

И все же теперь он глубоко засомневался, что правильно сделал, пообещав им квартиру после смерти матери. Тем самым он забрал у них мотивацию ухаживать за ней, чтобы она прожила дольше. «Ты идиот», — сказал он самому себе, переступая знакомый порог.

Мысль обратиться к Первезу возникла у Реми после разговора с Диной Мехтой, семейным адвокатом. Сирус купил квартиру на третьем этаже в качестве инвестиции и сдавал ее руководителям местного филиала банка «Эйч-Эс-Би-Си». Но после его смерти Дина сообщила Реми, что срок аренды подошел к концу, и предложила не искать корпоративного арендатора, а сдать квартиру по льготной цене тому, кто согласится заботиться о Ширин. Реми тогда подумал, что, предложив квартиру Первезу и Рошан, решит все их проблемы разом. Рошан могла бы готовить для мамы и присылать ей наверх обеды, сопровождать ее к врачу и выполнять бытовые поручения. Взамен Первез и Рошан получали возможность переехать в один из самых престижных районов Бомбея.

Но, оказавшись в старом, тесном и убогом жилище Первеза, Реми проникся к кузену сочувствием. Первез рассказал, как племянники его обманули и помешали унаследовать квартиру его собственной матери. И Реми сам не заметил, как пообещал, что после смерти Ширин, если все договоренности будут выполнены, перепишет квартиру на имя Первеза. «Я тебя не оставлю, слышишь?» — сказал он.

Увидев шок на лицах Первеза и Рошан, Реми задался вопросом, почему в сказках его детства никогда не описывалось удовлетворение, которое испытывали джинны, исполняющие желания, или фея-крестная. Хотя отца уже не было в живых, покидая ту унылую однушку, Реми чувствовал, что Сирус одобряет его решение. В конце концов, распорядись судьба иначе, он сейчас мог бы оказаться на месте кузена. Даже если бы Фарух не умер молодым, он не обладал целеустремленностью и энергией младшего брата. Но если бы они с Первезом поменялись ролями, если бы Реми был сыном Фаруха, а не Сируса, он был бы рад, прояви к нему кто-то такую же доброту.

Изложив свое предложение, он позвонил Кэти, рассчитывая, что та оценит его щедрость. Но, к его удивлению, жена оказалась против. Недвижимость в Бомбее стоила очень дорого; выходит, он опрометчиво выкинул целое состояние, даже не посоветовавшись с ней. Они обменялись парой ласковых; Кэти заметила, что они могли бы сами жить в квартире на третьем этаже во время приездов в Бомбей. Он прекрасно понял то, о чем она из вежливости умолчала: теперь, когда Сируса нет в живых, у нее не найдется и капли желания останавливаться у Ширин. Но Реми уже не мог пойти на попятный. И если бы Кэти увидела убогую квартиру Первеза, она бы с ним согласилась. Они ни в чем не нуждались: Кэти была педиатром и зарабатывала достаточно, его процветающее рекламное агентство приносило высокий доход. К тому же однажды ему предстояло унаследовать еще одну квартиру — мамину. А та стоила целое состояние.

Теперь же Реми впервые осознал, что Кэти, возможно, была права.

Глава четвертая

За три года Бомбей почти не изменился, но все как будто умножилось: стало больше людей, машин, шума и строек. Реми закрыл нос платком: воздух пропитался коричневым смогом, и даже в престижном квартале, где стоял дом матери, на тротуарах было столько народу и ям, что периодически нужно было выходить на проезжую часть. От влажности рубашка приклеилась к спине. Как мать передвигалась по такому грязному городу? Не стоило продавать отцовскую машину, но она настояла. Надо было нанять ей шофера. Представив, как его мать ходит по этим улицам, он ощутил себя ужасно виноватым; ему и самому сейчас хотелось сесть в машину с водителем и кондиционером.

Он поймал такси; они проехали всего пару минут и застряли в пробке. Машина тащилась со скоростью черепахи. Реми заговорил с водителем на хинди и пожаловался на ситуацию. Тот обернулся и изумленно посмотрел на него.

— Побойтесь Бога, сахиб[15], разве это пробка? — Он расхохотался. — Видели бы вы, что тут творится по вечерам. В ваших краях такого не бывает, а?

Как водитель понял, что он не отсюда? Что этот безумный город ему уже не родной? Отец, бывало, дразнил его, подмечая, что он даже на хинди говорит с американским акцентом. Наверно, справедливо.

Он попросил водителя высадить его на главной улице возле внушительных каменных ворот, ведущих на территорию больницы «Парси дженерал». Пока шагал по дорожке, попытался собраться с мыслями. Не верилось, что еще сегодня утром Моназ жестоко перечеркнула его надежды. Он перестал чувствовать время. Сложно было не винить в этом Бомбей: казалось, непредсказуемый капризный город затаил на него злобу и решил лично ему отомстить.

«Бред какой-то», — одернул он себя.

Вокруг больницы раскинулись прекрасные сады: пышные зеленые деревья, цветущие кусты, в их ветвях заливаются трелями птицы. Приятное отдохновение от грязных улиц. Он окинул взглядом величественное столетнее каменное здание и подумал: «Мы, парсы, оставили след в бомбейской архитектуре, хоть община наша и мала». В сравнении с тонкими небоскребами, будто вырезанными по одному шаблону и выраставшими по всему городу, как грибы после дождя, здание больницы казалось незыблемым.

Зайдя внутрь, он прошел мимо регистратуры и поднялся по лестнице на второй этаж, проклиная себя, что забыл номер палаты Ширин. Он вышел на залитую солнцем веранду, вдоль которой по одну сторону тянулись палаты, а по другую — распахнутые окна. Стал заглядывать во все комнаты, высматривая мать. Большинство пациентов были немощными стариками. «Община вымирает, — подумал Реми. — Скоро парсов не станет».

Зороастризм запрещал браки с людьми других религий; Реми сомневался, что, если они с Кэти все-таки усыновят ребенка, тот будет считаться парсом. Они с женой были агностиками и никогда не обсуждали, в какой вере воспитывать детей.

Некоторые пациенты махали ему, когда он проходил, и он махал в ответ. Почти все были окружены суетящимися родственниками. Мимо сновали молодые санитары с кувшинами воды и утками. Он дошел до конца коридора, остановился и спросил у медсестры, где палата Ширин Вадия. Та отвела его в самое начало коридора, в комнатку, где на кровати лежала женщина с белыми волосами и смотрела в потолок. Он повернулся к сестре, хотел было сказать, что это ошибка, что эта осунувшаяся изможденная женщина никак не может быть его матерью, а потом замер. Это была Ширин. Он узнал ее излюбленный жест: она почесала переносицу.

Он благодарно кивнул медсестре, задержался у порога, стал смотреть на мать и ждать, пока сердце перестанет биться так сильно. У него возникло ужасное предчувствие: что он запомнит этот момент навсегда, как запомнил сложенные записки Ширин, которые та вкладывала в его школьные обеды, и через много лет, когда он будет лежать в темноте и мучиться угрызениями совести, это воспоминание к нему вернется.

Спустя несколько минут он зашел в палату. Теперь он понимал, почему не узнал ее.

Она всегда красила волосы в черный цвет, и он высматривал среди пациенток брюнетку с резкими хищными чертами, такими же острыми, как ее ум. Неудивительно, что он не узнал ее осунувшееся лицо, побелевшие волосы и тусклые глаза. Реальность ошеломила его. Как она могла так постареть всего за три года? Он взглянул на грязные ногти на ее ногах, выглядывающих из-под тонкого хлопкового одеяла, — почему никто их не подстриг? Жалость, чудовищная жалость наводнила его сердце, а следом — вина. Он стоял и искал в ее глазах хоть проблеск узнавания, но его не было.

Он облизнул губы и судорожно сглотнул. Во рту пересохло.

— Здравствуй, мама, — наконец проговорил он. — Это я, Реми. Я приехал.

Глава пятая

Во время долгого перелета в Индию Реми готовился к неизбежным уничижительным колкостям матери, к ее критическому взгляду, оценивающему и выискивающему изъяны. Он не сомневался, что она не одобрит его решение усыновить ребенка и пристыдит за слишком долгое отсутствие. Но он оказался совсем не готов увидеть этот пустой взгляд, исхудавшую фигуру, серую морщинистую кожу в синяках от игл. Такое он просто не мог вообразить. Когда она так сдала? Накапливалась ли немощь в ней по капле — кап, кап, кап — или она резко постарела из-за болезни?

Он подтащил стул и сказал, что очень рад ее видеть, описал долгий перелет из Ньюарка и соврал, что Кэти очень расстроилась, что не смогла поехать. Но Ширин ничего не ответила. Через несколько минут односторонней беседы у Реми кончились темы, и он замолчал.

— Я скоро вернусь, мама, — сказал он и вышел из комнаты.

Он подошел к первой встретившейся ему медсестре.

— Простите, — сказал он, — я могу с кем-то поговорить о состоянии моей матери?

Молодая женщина внимательно на него посмотрела.

— Имя вашей пациентки?

— Моей пациентки? — удивился Реми. — Я не врач.

— Я знаю. И все же: как зовут пациентку?

— А, — понял Реми. — Ширин Вадия.

— Доктор Билимория на обходе. Обычно он бывает только утром, но сегодня пришел по другим делам. Могу попросить его зайти.

— Он ее лечащий врач? — уточнил Реми.

Но медсестра уже ушла. Он вернулся в палату. Окинул взглядом обстановку: кислородный баллон в углу, ржавый металлический прикроватный столик, на котором лежали леденцы от кашля, стояли бутылочка одеколона и стакан воды. Первез говорил, что они наняли частную ночную сиделку, но кто присматривал за мамой днем? Денег на ее счету хватило бы и на дневной уход.

Он услышал глухой булькающий звук и понял, что он исходит из груди матери, как будто она пытается сдержать приступ. Ей это не удалось; она зашлась резким влажным кашлем, который никак не проходил и сотрясал все ее тщедушное тело. Лицо Ширин покраснело от натуги, а Реми захотелось заткнуть глаза и уши, чтобы не видеть ее мук. Он осторожно приподнял ее голову и туловище, стараясь не выдернуть капельницу. Их взгляды встретились; они недолго смотрели друг другу в глаза, а потом мать отвернулась, чтобы не кашлять на него.

— Ах, мама, — прошептал Реми, — кашель ужасный. Мне так жаль. — Он потянулся за стаканом с водой и поднес его к губам Ширин, другой рукой придерживая ее за спину. — Попей, мама, — сказал он. Ее тело под его рукой казалось полым, как деревянная чаша.

Приступ кашля прошел, и он снова уложил ее на подушку. Убрал руку, но Ширин взяла ее и прижала к своей груди, бессловесно глядя на него. Ее глаза озарились, и он почувствовал, что она его узнала. Но все еще сомневался.

— Мама, — его голос сорвался, и он побоялся продолжать. Встал рядом с кроватью, а Ширин все смотрела на него. Через пару минут ее глаза закрылись, она всхрапнула и тихо засопела во сне.

В коридоре послышался шорох, и в палату вошел лысый пожилой мужчина в белом халате.

— Здравствуйте, — сказал он и протянул руку. — Доктор Руми Билимория. А вы?..

— Здравствуйте. Я Реми, сын Ширин.

— А, из Америки.

— Да. — У Реми промелькнуло безумное предположение, что, возможно, Ширин говорила с врачом. — Откуда вы знаете?

— Ах да, забыл уточнить. Женщина, которая ее привезла, — кажется, ее племянница — упоминала об этом. Но она сказала, что у вас напряженные отношения и вряд ли вы ее навестите.

Реми уставился на врача, пораженный его бестактностью.

— Но я приехал, — наконец произнес он, — и надеялся выяснить, что с ней. Вам удалось сбить жар?

Билимория поднял указательный палец, приставил к груди Ширин стетоскоп и послушал ее дыхание. Затем наклонился ближе к ее уху и громко проговорил:

— Миссис Вадия? Как вы себя чувствуете? Лекарства помогают?

Ответом было молчание. Билимория жестом велел Реми выйти за ним в коридор.

— Ваша мать поступила к нам с сильным обезвоживанием, — сказал он. — Похоже, она долгое время почти ничего не ела и не пила. У нее оказалась двусторонняя пневмония. Сейчас миссис Вадия на капельнице с антибиотиками, но кризис еще не миновал. Жар по ночам поднимается.

— Ясно, — Реми закусил нижнюю губу. — Но… она же поправится?

— Надеюсь. Мы стараемся. — Билимория с любопытством на него посмотрел. — Она поступила к нам три дня назад. Вы так быстро прилетели?

Реми покраснел.

— Я приехал повидаться с ней и… по другим причинам, — уклончиво ответил он.

Билимория будто бы хотел спросить что-то еще, но передумал и поджал губы.

— Ясно, — ответил он. — Что ж, рад с вами познакомиться.

— Еще вопрос, доктор, — сказал Реми. — Вы можете… Вы не могли бы хотя бы примерно сказать, когда ее выпишут? Я пробуду в Индии всего неделю. — Он бессознательно глянул на часы, будто его самолет вылетал через час.

Билимория нахмурился.

— У вашей матери по-прежнему высокая температура по вечерам.

— Понимаю. Простите. Я просто хотел… Неважно.

— Ваша мать — женщина преклонного возраста, и она живет одна.

— Ей всего семьдесят. Это не преклонный возраст…

— Преклонный, — упрямо возразил Билимория, — и она живет одна. Она не в состоянии сама о себе заботиться. Ей нужен уход.

— Но разве нельзя… Когда ей уже не нужна будет капельница, остальное лечение можно провести на дому, так?

Билимория вскинул кустистые брови и пристально посмотрел на Реми.

— Послушай, дикра[16], — наконец сказал он. — У нас тут не Америка. Твоей матери прописан курс антибиотиков, иногда требуется кислород. И племянница сказала… — Билимория откашлялся, — …что дома они с ней совладать не могли. Говорит, на нее управы нет. С ней тяжело.

Реми покраснел пуще прежнего.

— В Америке пациентов стараются выписать как можно скорее, — пробормотал он, — во избежание больничных инфекций.

— Я слышал, что в Америке даже после двойной мастэктомии пациенток отправляют домой в тот же день, — развел руками Билимория. — Что тут скажешь? Видимо, в нашей стране более гуманная медицина. Я не могу ее выписать, пока по вечерам у нее поднимается температура.

Реми пристыженно кивнул.

— Если хотите знать мое мнение как врача, — смягчившись, добавил Билимория, — с учетом обстоятельств и общей картины болезни лучше оставить ее в больнице до полного выздоровления. — Его глаза блеснули. — К тому же вы не похожи на человека, которому не по карману больничные счета. А теперь, с вашего позволения, мне пора, — он коротко кивнул Реми и ушел.

Реми проводил его взглядом.

— А почему она не разговаривает? — крикнул он вслед врачу. — Вам удалось выяснить? Это нормально?

Билимория остановился, повернулся и снова подошел к Реми.

— Я не знаю. Возможно, от слабости и истощения. А может, просто не хочет больше жить. Иногда такое происходит, когда людям кажется, что у них уже нет будущего.

Под осуждающим взглядом врача Реми захотелось провалиться сквозь землю. Билимория пошел в палату к другому пациенту. Мимо Реми проковыляла старуха с ходунками, и он посторонился.

— Сукхи рахо, дикра[17], — сказала она. — Благослови тебя Господь.

Реми подождал, пока к нему вернется самообладание, и зашел в палату Ширин.

— Что скажешь, мама? — спокойно спросил он. — Нравится тебе доктор Билимория? Он говорит, ты идешь на поправку.

Ширин повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. «Она меня слышала, — подумал Реми. — С головой у нее все в порядке».

Следом промелькнула другая мысль: «Она знает. Знает, что я лгу».

Принесли ужин. Реми нарезал на кусочки куриную котлету и попытался покормить Ширин. Но всякий раз, когда он подносил вилку к ее рту, она отворачивалась. Он попробовал четыре раза, отложил котлету и зачерпнул немного картофельного пюре.

— Хорошо, мама, — сказал он, — попробуй пюре, ладно? Всего немного, ача?[18] Это картошка. Ты раньше любила, помнишь?

Наконец он уговорил ее попробовать немного пюре. Но она не стала его глотать, а принялась жевать и гонять во рту.

— Чало[19], — наконец не выдержал он, — глотай.

Она проглотила. Так, медленно и через силу, она съела несколько чайных ложек, а потом выпятила губы и отказалась есть. Реми ощутил нарастающее отчаяние. В ее груди снова зарокотал кашель. Она выглядела изможденной, будто жевание и проглатывание пищи вымотали ее окончательно.

— Мам, ты хочешь чего-нибудь особенного? Из еды?

Она пошевелила губами и что-то беззвучно произнесла. Он наклонился ближе.

— Мама, прости. Я не расслышал.

Она повторила:

— Кхо.

Кхо? Что за кхо? Реми в панике покосился на дверь, умоляя, чтобы кто-нибудь зашел и помог ему расшифровать это слово.

На лице Ширин промелькнула досада: не он один испытывал раздражение. «Как пересохли ее губы», — подумал он, опустил край салфетки в стакан воды и промокнул их. Она открыла рот и выпила стекающие капли.

— Ладно, — сказал он, — давай попробуем еще раз. Пожалуйста.

Но Ширин молчала. Ее глаза метнулись к стакану, затем она перевела взгляд на сына, и Реми догадался, что она хочет пить. Поднес к ее губам соломинку, а другой рукой придержал шею. Ширин отпила два глотка и закашлялась.

Зашла медсестра, поменяла капельницу и уговорила Ширин проглотить пару капсул с лекарством. Мать уснула, а Реми все сидел возле ее кровати. Ее дыхание было хриплым, за три года на лице появилось много новых морщин. От худобы передние зубы выдались вперед. Может, Билимория и прав, подумал Реми. В стране, где на пенсию выходят в шестьдесят, семьдесят — уже преклонный возраст. Иногда Ширин просыпалась от кашля, но когда тот стихал, снова проваливалась в глубокий сон.

От джетлага веки у Реми отяжелели, и он тоже уснул.

Вскоре кто-то легонько похлопал его по плечу; в полусне ему показалось, что это ворон стучит клювом, и он, вздрогнув, проснулся. Рядом стояла встревоженная молодая женщина и вопросительно на него смотрела.

— Здравствуйте, — он потер глаза, — чем могу помочь?

Девушка переводила взгляд с него на Ширин. Та тоже проснулась.

— Я Манджу, ночная сиделка, — представилась девушка. — А вы?..

— О, простите. Я Реми, сын Ширин.

Манджу подозрительно нахмурилась.

— Не понимаю. У мадам ведь нет детей.

У Реми возникло странное ощущение, что долгое отсутствие стерло его из жизни Ширин. «Наверно, то же самое происходит с мертвыми», — подумал он. Или с теми, кто никогда не рождался, был пустым местом, с теми, чье отсутствие никто не замечал.

— Вы ошибаетесь, — сказал он и улыбнулся, чтобы ответ не прозвучал слишком резко. — Я ее сын. Я приехал из Америки с ней повидаться.

— Ача?[20] — Лицо девушки озарилось, будто ей самой выпала большая удача. — Видите, мадам? Ваш баба[21] приехал из самой Америки с вами повидаться!

Ширин невидящим взглядом уставилась в пространство между ними. Но ей не удалось одурачить Реми. «Она все слышит, — подумал он. — И видит». Под этой безжизненной маской все еще скрывалась его мать, и он чувствовал на себе ее хищный орлиный взгляд.

Глава шестая

У ворот больницы Реми думал позвонить Дине Мехте, которая по-прежнему отвечала за мамины финансы, и сообщить о своем приезде в Бомбей, но сил хватило, лишь чтобы поймать такси и продиктовать водителю адрес квартиры.

Реми коротко улыбнулся, вспомнив, что после смерти отца именно мамина иррациональная враждебность к Дине ускорила его возвращение в Колумбус.

В последнюю неделю перед смертью папы они с матерью неустанно трудились бок о бок. Зная, что времени с любимым отцом осталось немного, Реми не спал последние трое суток его жизни и не подпускал к нему сиделку. Сам опустошал мочеприемник, а по утрам заботливо протирал Сируса губкой. Ширин сидела рядом и выходила из комнаты, лишь чтобы приготовить ужин. Только через несколько дней до Реми дошло, что она готовила все, что он больше всего любил. В день, когда он это понял, она принесла ему жареный рис с курицей — его любимое детское блюдо. Реми обнял ее и заплакал.

Он не плакал при матери с двенадцати лет. Тогда умерла их собака Печенька. Мать безутешно рыдала, но на следующий день накинулась на Реми по пустяковому поводу. Он растерялся. Скорбь по Печеньке все еще была сильна, и он вздрагивал от каждого жестокого слова, срывавшегося с губ Ширин. Однако через несколько секунд его сердце ожесточилось, и он словно обратился в дерево. С того самого дня все изменилось. Когда у Ширин начиналась очередная вспышка ярости, он замирал, вытянувшись по швам, и представлял, что ее слова — ветер, кружащийся над головой, а он — дерево, которое не сломается под порывами этого ветра, сколько бы тот ни раскачивал крону. Он больше не вздрагивал от ее слов, не плакал и не боялся.

Однако смерть отца стерла все обиды между матерью и сыном, будто очистив грифельную доску. Реми думал, что отца кремируют, но Ширин сказала, что Сирус хотел похороны по парсийскому обряду. Реми удивился: отец всегда гордился принадлежностью к зороастризму, но никогда не следовал ритуалам. Однако возражать он не стал. Похоронные церемонии длились четыре дня, и все это время Реми ни на шаг не отходил от матери. Они вместе приветствовали длинную процессию одетых в белое скорбящих; он держал Ширин за руку, когда похоронные служащие завернули тело отца в белую простыню и понесли его к Башне молчания[22]. По древней персидской традиции телами в Башне молчания кормились ручные грифы, но птицы давно погибли от отравления диклофенаком. Теперь тела «разлагали» другими способами, но Реми не позволял себе даже думать об этом.

Вернувшись домой в последний день похорон, Ширин, поджав губы, немедленно взялась за уборку в доме. Сдернула простыни с арендованной больничной койки. Реми инстинктивно догадался, что таким образом она пытается пережить горе и, если не будет себя занимать, оно неуправляемо выплеснется наружу. Он перестал ей мешать, хотя предпочел бы, чтобы отпечаток отцовской головы подольше остался на подушке, как и след его тела на матрасе.

Он прошелся по их просторной квартире, казавшейся теперь пустой и тихой. Его отец был человеком-фейерверком, его громогласное присутствие всегда ощущалось в доме. Реми поежился от внезапного холода, воцарившегося в этих стенах с его уходом. Теперь они с Ширин передвигались по дому, как две одинокие свечи: тонкие, дрожащие, с трудом пытающиеся отогнать подступающий мрак.

Он помог матери загрузить белье в стиральную машину и разогрел еду, присланную друзьями. Поразительно, но внешне он больше походил на мать, хотя всю жизнь был ближе с отцом: они с Ширин отличались худобой, высоким ростом, острыми чертами бледного лица, тонкими губами и светло-карими глазами. Добродушное широкое лицо отца было на три тона темнее, чем у них, а фигура — мускулистой и приземистой.

Они поужинали в гостиной. Реми потянулся за пультом от телевизора, чтобы нарушить тягостное молчание, но Ширин напомнила о парсийских ритуалах скорби — в первый месяц никакого телевизора, музыки и кино. Кроме того, в первый месяц, а то и дольше, ей полагалось носить белые вдовьи одежды. Реми открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Ему хотелось, чтобы Ширин подольше осталась кроткой, ведь именно такой он всегда мечтал видеть свою мать.

Прошло пять дней. Реми вернулся домой, взмокший от пота и раздраженный: он несколько часов спорил с банковским управляющим. Тот упрямо заявлял, что нынешняя подпись Реми не соответствует его старой, оставленной на их общем с Сирусом счете, который отец открыл для него несколько лет назад. В такие моменты Реми ненавидел Индию, ее дурацкие правила и запреты, неожиданные препятствия и патологическую неспособность чиновников прислушаться к здравому смыслу и рассудку. Он пошел на кухню налить себе холодной воды и присоединился к матери в гостиной.

— Как все прошло? — спросила она. — Застал мистера Басанта? Он тебе помог?

Реми покачал головой и презрительно скривился.

— От него никакой пользы. Совершенно никакой.

— Но он такой хороший человек.

Взбешенный Реми тут же зацепился за то, что мать встала на сторону треклятого управляющего, а не родного сына. «Впрочем, чего еще от нее ждать», — рассудил он.

— Он просто ни в зуб ногой, — ответил Реми. — Сказал, что моя подпись не совпадает с той, которую я поставил еще тысячу лет назад. — Он так рассердился, что и сам не заметил, как перешел на свой школьный английский.

— Банк ужесточил правила, у бедных служащих просто нет выбора, — продолжала оправдывать управляющего Ширин.

— Тогда, может, просто отдадим им наши депозитные счета? — сорвался Реми. — Пусть оставят себе все заработанное папиным трудом!

Ширин прищурилась.

— Со смерти отца прошла всего неделя, а ты уже заговорил о деньгах? Совсем стыд потерял?

— Погоди, что? — Реми не поверил своим ушам. — Думаешь, я ради себя стараюсь? Я пытаюсь сделать так, чтобы ты ни в чем не…

— Хотя чему тут удивляться? Это же твои деньги. Думаешь, почему отец завел депозит на твое имя, а не на мое? Какой муж станет перекрывать жене доступ к общему счету?

Реми зажмурился. Снова-здорово. И вот так с ней всегда.

— Мама, прошу. Не начинай, — выпалил он. — По дороге домой я говорил с Кэти. Она согласна, что деньги должны остаться в Индии и пойти тебе на жизнь. Мне ни рупии не надо. Поняла?

Он взглянул на нее, надеясь, что она не догадалась, что он врет. Реми действительно не нуждался в папиных деньгах и был рад оставить ей все, но не звонил Кэти и не обсуждал с ней родительские финансы. На самом деле сегодня по пути домой он даже раздумывал, не уговорить ли маму поехать с ним в Штаты. В нем по-прежнему теплилась неумирающая надежда сплести разрозненные нити его жизни в одну. Мечта каждого эмигранта. Когда родители навещали его в Колумбусе, Реми был счастлив до одури. Глядя, как его родители и жена сидят за одним столом и уплетают приготовленные Ширин жареный рис с креветками и курицу по-маньчжурски, он ощутил ни с чем не сравнимую радость. Внешний мир ослабил свою хватку, перестал манить его так сильно — наоборот, его теперь тянуло домой, хотелось подольше побыть рядом с близкими. На несколько блаженных недель его прошлое и настоящее слились воедино.

Теперь же Реми понял, что его чудом пронесло. Он упорно не хотел замечать непреложного факта: ни одна поездка не обходилась без ссоры с матерью. Кэти и отец всегда принимали его сторону, и от этого мать злилась еще сильнее. Они с Ширин были как масло и вода, и после смерти отца ничего не изменилось. Реми решил так: он позаботится, чтобы она ни в чем не нуждалась, и вернется домой к Кэти. А Ширин будет навещать его раз в году.

— Ясно тебе, мама? — повторил он. — Все папины деньги останутся в Индии.

— Да, так будет лучше, — ответила она таким тоном, будто делала Реми одолжение. — В индийских банках намного выгоднее процент.

Тем вечером они снова ужинали в гостиной перед выключенным телевизором, не в силах даже сесть друг напротив друга за стол. Между ними вновь повисло прежнее напряжение и привычная чопорность. Они перекинулись парой слов о жаре, о том, как тяжело стало жить в Бомбее, но в конце концов неловкое молчание установилось снова. Через несколько минут Реми все-таки потянулся за пультом и включил телевизор. Приготовился к упрекам Ширин, но та ничего не сказала: видимо, поняла, что без телевизора этот вечер станет совсем невыносимым. Реми пощелкал каналы и остановился на том, где показывали фильм с Джеки Чаном.

— Твой папа его любил, — сказала Ширин, и Реми обрадовался, услышав нежность в ее голосе.

— Знаю.

— Что мне здесь без него делать?

Слезы выступили у него на глазах.

— Придется как-то привыкнуть, — ответил он. — Мне очень жаль.

Ширин саркастически усмехнулась.

— Жаль ему, вы только послушайте. Арре, было бы тебе на самом деле жаль, взял бы с собой свою старую мать!

— Куда? — спросил Реми, стараясь потянуть время, будто не понимал, на что она намекает.

— Что значит «куда»? В Америку. В большой дом, где ты живешь со своей докторшей.

— Прости, мама, — вежливо ответил он, будто говоря с незнакомкой. — Сейчас это невозможно.

Ее губы неодобрительно вытянулись в тонкую линию, так хорошо знакомую ему. Он напрягся, приготовился к очередному потоку обвинений, но мать лишь отвернулась с разочарованной миной. Джеки Чан на экране проделывал акробатические трюки, расправляясь со злодеями, но ни Реми, ни Ширин на него не смотрели.

Два дня спустя Реми пошел на встречу с адвокатом, которого Сирус назначил душеприказчиком. Дина Мехта оказалась высокой светлокожей женщиной с короткими курчавыми волосами и приветливой улыбкой. Ее хлопковое сари было таким же безукоризненным и чистым, как ее произношение.

— Рада знакомству, Реми, — она посмотрела на него поверх очков без оправы. — Как вы себя чувствуете? Как ваша мама?

Он заметил небольшую щель между ее передними зубами, увидел доброту во взгляде и тут же проникся к ней симпатией. Слава Богу, папа выбрал адвокатом женщину, а не очередного тупого идиота наподобие того управляющего филиалом банка.

— Мы держимся, — ответил он. — Насколько это возможно в данной ситуации.

— Понимаю, понимаю, — сочувственно ответила Дина. — Ваш отец был прекрасным человеком. Я все еще не могу в себя прийти. Нам будет страшно его не хватать.

У Реми на глаза навернулись слезы. Дина позвонила в колокольчик на столе, и в комнату зашла молодая женщина.

— Принесешь нам чаю, Шейла? — попросила Дина и повернулась к Реми. — Вы читали завещание?

— Да. Я встретился с вами, чтобы вы подсказали, что я должен сделать до отъезда. Я живу в Штатах, — уточнил он.

— Я знаю. Я все о вас знаю. Отец очень вами гордился. Часто о вас рассказывал. — Дина откашлялась. Шейла принесла чай, поставила поднос на стол и ушла. — Прежде чем мы начнем, мне нужно кое о чем с вами поговорить. По поводу моего гонорара…

Реми напрягся.

— Разве отец не прописал это в завещании? Будут дополнительные расходы?

— Нет-нет, вы меня неправильно поняли. Я уже говорила Сирусу, что не стану… — Дина осеклась, помолчала немного и снова заговорила: — Я не могу взять у вас ту непомерную сумму, которую он обозначил в завещании. Я пыталась сказать ему об этом, но он не желал слушать. Прошу, позвольте мне помочь вам бесплатно. Это честь для меня.

Реми подался вперед.

— Простите, я не понимаю.

— Ваш отец — старый друг моей семьи. Когда я много лет назад открыла свою фирму, он очень мне помог. Это меньшее, что я могу сделать в благодарность.

Реми не помнил, чтобы отец хоть раз упоминал о Дине.

— Надеюсь, вы сможете передать это своей дорогой матушке, — продолжала Дина. — Я… я не хочу, чтобы она расстраивалась и переживала из-за своего будущего… или еще из-за чего-нибудь.

Она запнулась, и у Реми возникло дурное предчувствие. Как она догадалась, что Ширин закатила истерику, узнав, что Сирус назначил душеприказчиком Дину? И впала в ярость, услышав о размере гонорара?

— Вы… вы знакомы с моей матерью? — спросил он.

Дина коротко рассмеялась и встревоженно на него посмотрела.

— Я… знаю ее, но не очень хорошо. Мы встречались пару раз. Понимаете, мы с Сирусом знаем друг друга с колледжа. Естественно, я знакома с вашей матерью.

У Реми по спине пробежал холодок. Он заподозрил неладное.

А потом на смену подозрениям пришла болезненная тоска: ну почему папа не женился на такой, как Дина? На добродушной, ласковой, по-матерински нежной. Будь его матерью Дина, а не Ширин, его жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Ширин сейчас наверняка расхаживает по квартире и дожидается его возвращения, чтобы устроить скандал.

— Значит, решено, — сказала Дина. — Продолжим? Я составила список всего, что нужно сделать в ближайшее время.

— Да, конечно, — он выпрямился на стуле. — Я надеялся, что вы мне с этим поможете.

— Надолго вы в Бомбее? Когда улетаете?

Он посмотрел ей в глаза.

— Хотелось бы как можно скорее, — честно признался он.

Дина выдержала его взгляд, едва заметно кивнула и отвела глаза.

— Понимаю, — ответила она, а он подумал: «Ей известно о моих проблемах с матерью. Наверно, отец рассказал».

Дина посмотрела на часы.

— Простите, — сказал Реми, — ваша помощница сказала, что вы выделили мне целый час.

— Нет, дело не в этом, — Дина рассмеялась, — я просто подумала… может, обсудим дела за обедом? Можем пойти в «Гейлорд»[23]. Я угощаю.

— С удовольствием, — ответил Реми. — А то я с самого утра по делам бегаю.

Ресторан находился через дорогу. Они перешли улицу.

— В детстве я приходил сюда с папой, — рассказал Реми. Он огляделся и тут же почувствовал себя как дома при виде слоеных пирожков и разноцветных пирожных в кондитерской витрине, снующих по залу официантов в знакомой форме и обеденной суеты. Папа как будто был рядом; казалось, сейчас он подойдет и выдвинет для него стул.

— Перед уходом папа всегда покупал домой торт, — вспомнил Реми.

Дина улыбнулась.

— Знаю. Сирус любил этот ресторан. И был тем еще сладкоежкой.

— Мать тоже любит сладкое, — Реми смущенно улыбнулся. — У нас в семье все сладкоежки.

Он заказал карри с креветками — любимое блюдо отца. Дина взяла салат «Уолдорф». Когда официант отошел, она откинулась на спинку стула и посмотрела на Реми.

— Вы уже думали, как организовать уход за вашей мамой? Кто присмотрит за ней, когда вы уедете?

Реми растерянно склонил набок голову.

— Маме не нужен уход. Она здорова как бык, тьфу-тьфу-тьфу.

— Знаю. Но поверьте, в этом возрасте все быстро может измениться. Сами видели, как резко заболел ваш папа…

Тут Реми понял, что совсем ничего не знает о женщине, сидящей напротив.

— А вы… если не секрет, у вас есть семья?

Дина рассмеялась.

— У всех есть семья, разве нет?

— Ну то есть… вы замужем?

— Замужем? Нет. — Она горько улыбнулась. — Так и не нашла своего человека. Точнее, нашла, но он оказался занят. — Она снова улыбнулась, и у Реми возникла абсолютная уверенность, что она имела в виду его отца. Он покраснел и отвернулся.

— Как бы то ни было, — продолжала Дина, — мне кажется, вам стоит подумать, как позаботиться о матери. Финансами в вашей семье распоряжался отец.

— Что вы предлагаете?

Дина внимательно на него посмотрела.

— Помните квартиру на третьем этаже, которую ваш папа купил пару лет назад? Я сдавала ее в аренду, и мне только что сообщили, что банк «Эйч-Эс-Би-Си» не будет продлевать договор. Квартира скоро освободится.

— И?

— Я подумала… я не финансовый консультант, но, насколько мне известно, почти весь капитал Сируса вложен в фонды. Процент хороший, так зачем трогать эти деньги? Мы можем найти нового арендатора, и у вашей матери будет хороший ежемесячный доход. Я вот о чем подумала: что, если не искать корпоративного арендатора, а сдать квартиру частному лицу? Например, семейной паре, которая согласилась бы присматривать за вашей матерью и при необходимости помогать… в обмен на льготную аренду.

— Она никогда не пойдет на это, — отрезал Реми. — Вы мою мать не знаете. Она… она не ладит с людьми. Не вытерпит никого рядом с собой дольше пары дней.

— Понимаю, — Дина вздохнула. — Тогда остается надеяться на лучшее. Придумаем что-то другое.

На десерт Дина заказала малай кулфи[24], а Реми подошел к кондитерской витрине и купил два шоколадных эклера.

— Яблочко от яблони, — подметила Дина и улыбнулась.

Они доели десерты, и Дина посмотрела на часы.

— Через полчаса мне надо быть в Верховном суде, — сказала она. — Могу подвезти.

— Не надо. Позвольте мне заплатить.

— Не говорите ерунды, — отмахнулась Дина. — Вы — сын моего Сируса. Это меньшее, что я могу сделать.

У Реми перехватило дух от нежности в ее голосе.

— Вы с папой… — он осекся. — Вы с ним когда-нибудь… — Договорить он так и не смог.

Дина кивнула, будто ждала этого вопроса.

— Нет. Ничего серьезного у нас не было. То есть… в колледже мы недолго встречались, если это можно так назвать. Мы были детьми. У молодежи не принято было даже целоваться и обниматься. Времена были другие, строгие. И невинные. Я закончила колледж и уехала в Лондон в юридическую школу. А когда вернулась… поезд уже ушел.

— Мне очень жаль.

К его огромному облегчению, Дина запрокинула голову и рассмеялась.

— Не о чем жалеть, с тех пор прошло сто лет, — ответила она. — Я благодарна Сирусу за многолетнюю дружбу.

— Жаль, что он не женился на такой, как вы, — не сдержался Реми. — С вами он был бы счастлив.

Его слова потрясли их обоих. Дина потянулась и взяла его за руку.

— Будьте терпимее к матери, дорогой, — тихо проговорила она, — у нее была трудная жизнь. — Он не успел ничего ответить: Дина встала. — Простите, мне пора на заседание. Но я скоро вам позвоню, обещаю.

После того как они попрощались, Реми прогулялся по Чёрчгейту[25], лавируя в толпе пассажиров, выливавшейся из дверей вокзала с приходом каждого поезда. За полчаса он увидел на улице больше людей, чем в Колумбусе за весь год. При мысли об этом его охватило смятение. Как изменилась его жизнь за тридцать три года! Сейчас Америка казалась далекой и сияющей, как Луна. Ее свет манил его домой, но он понимал, что придется остаться в Бомбее до тех пор, пока он не приведет в порядок финансы матери. Он застрял в этом городе, и теперь ему только и оставалось, что оплакивать уход отца да бродить на цыпочках по минному полю общения с матерью.

К нему приблизился какой-то мужчина; он махал и широко улыбался.

— Эй, Реми! — воскликнул он. — Вот это встреча! Как дела, кузен?

Реми растерянно моргнул, не узнавая прохожего.

— Первез? — наконец произнес он. В последний раз они с кузеном виделись пятнадцать лет назад.

— А кто же? Тот самый Первез, — брат рассмеялся и прикрыл рот рукой. Но тут же спохватился и печально посмотрел на Реми. — Слышал про дядю Сируса, — добавил он. — Мои соболезнования. Извини, не смог приехать на похороны. Мы с Рошан уезжали из города. Вернулись только вчера.

Реми вспомнил, что несколько лет назад Первез приглашал его на свадьбу, но мама сказала не утруждаться и не присылать подарок из Штатов — мол, они с папой подарят конверт от них с Кэти. «Деньги им пригодятся, — саркастично подметила она. — Блендеры и тостеры никому не нужны».

Реми с любопытством взглянул на Первеза.

— А ты живешь здесь, рядом?

— Нахи, йаар[26]. Мы снимаем маленькую квартиру в Андхери. Чёрчгейт мне не по карману. Но я тут работаю, в банке. До дома ехать далеко, но что поделать. Я как раз с обеда, иду на работу.

Реми судорожно сглотнул. Ему вдруг стало стыдно. Всплыло смутное воспоминание из детства: праздник в честь его дня рождения, на который пригласили Первеза. Мальчик тогда окинул взглядом просторную солнечную квартиру, гору подарков и огромный шоколадный торт и спросил Сируса: «Вы царь?» Сирус расхохотался, а мать Первеза, одетая в простое белое сари, улыбнулась и шикнула на сына. Больше Первез к ним в гости не приходил.

— Я пробуду в городе еще пару недель, — Реми услышал собственный голос будто со стороны. — Может, мы с тобой… Можно зайти к тебе в гости? Я был бы рад познакомиться с твоей женой.

Первез, кажется, испугался.

— Ко мне в гости? Нет-нет, босс. Эта квартира… — он запнулся, — …не для таких, как ты.

В тот день они разошлись, пообещав друг другу встретиться до отъезда Реми в Штаты. И уже через неделю он сидел в убогой квартире Первеза, готовый озвучить предложение, от которого кузен точно не откажется.

Глава седьмая

Реми наклонился поднять письма, которые почтальон просунул сквозь дверную щель, и заметил, что несколько плиток в прихожей треснуло. Когда Сирус был жив, квартира была в идеальном состоянии, но мама, видимо, запустила ее так же, как свое здоровье.

Он переоделся в домашнее и, вдруг ощутив страшный голод, съел оставленный Хемой ужин. За столом просмотрел почту матери. На конверте от службы электроснабжения было написано «Последнее предупреждение». Реми нахмурился и открыл его.

Оказалось, мать не платила за электричество четыре месяца. Неужели на ее банковском счету кончились деньги? Но это невозможно. Он каждый день проверял счет, денег было достаточно.

Он зашел в родительскую спальню и заметил на потолке след от протечки. Штукатурка местами отвалилась. Кажется, протечка была давно; почему же никто не сделал ремонт? Реми вспомнил квартиру Первеза, где царил безукоризненный порядок. Придется откровенно поговорить с кузеном и его женой, возможно, даже пригрозить, что не перепишет на них квартиру. При мысли о конфликте скрутило живот.

Он сел за старый письменный стол отца и выдвинул ящик, где тот хранил счета за коммунальные услуги. Обнаружил стопку нераспечатанных конвертов. Разорвал конверт из водопроводной компании: этот счет тоже был не оплачен. Какого черта? Им чудом не отключили воду и электричество. Завтра он возьмет эти счета с собой в больницу и оплатит, пока будет сидеть у кровати матери.

Он поискал в глубине ящика отцовский бронзовый нож для писем, который дарил ему на день рождения. Когда Реми был подростком, в летние каникулы он часто приходил к отцу на работу в инженерную компанию, сидел в прохладном благодаря кондиционеру кабинете Сируса и пил газировку. Он обратил внимание, что отец распечатывает письма указательным пальцем, и на следующий же день поехал в сувенирный магазин и купил нож для писем с резной рукояткой. Получив подарок, отец поцеловал сына и поблагодарил его не только за нож, но и за проявленную заботу. Пальцы Реми коснулись холодного металла. Поверх ножа лежал конверт; Реми достал его.

«Для Реми, — гласила надпись на конверте. — С любовью, папа».

Реми растерянно уставился на конверт, подписанный дрожащей отцовской рукой. Его почерк был почти неузнаваем, а рядом с именем Реми стояла клякса. Должно быть, отец воспользовался своей любимой ручкой «Паркер», которую после его смерти Реми забрал с собой в Америку и уже три года подписывал ей контракты в рекламном агентстве. Но когда Сирус сочинил это письмо и почему мать его ему не передала?

Он вскрыл конверт. Первым делом обратил внимание на дату: 3 февраля 2016 года. Значит, отец написал это за несколько дней до того, как впал в кому, еще перед тем, как Реми прилетел с ним попрощаться. Реми разгладил сложенный пополам листок бумаги и прочитал:

Реми трижды перечитал записку. За что отец просил прощения? За то, что умирает? Что значит «так и не смг»? «Не смог»? Но чего? «Пытался, но так и не смог» — о чем это он? Письмо лежало в глубине ящика. Отец его спрятал, но зачем? Ведь оно предназначалось Реми, и когда отец писал его, он знал, что Реми уже летит в Индию. Значит, это маминых рук дело. Она спрятала от него последнее послание отца. Он не думал, что она способна на такое. Жестокость и эгоизм ее поступка поразили его в самое сердце.

В ту ночь он уснул, прижимая к груди записку от отца. «Завтра я обо всем ее расспрошу, — подумал он, засыпая. — Возможно, этому есть логичное объяснение».

А потом он вспомнил, что мать больше не говорит.

Глава восьмая

На следующее утро Реми приехал в «Парси дженерал». Доктор Билимория с ассистентами уже осматривали Ширин в палате. Ординаторы шикнули на Реми, когда тот вошел: Билимория как раз слушал легкие матери. Закончив, он взглянул на Реми и беззвучно прошептал: «Без изменений».

Когда врачи ушли, ночная сиделка передала Реми последние новости. У Ширин опять поднималась небольшая температура. Она почти не реагировала на людей.

— Утром она немного поела, — добавила Манджу, — но только пару кусочков. Я пыталась ее накормить, но что я могу сделать? Она очень упряма. — Девушка взяла сумку. — Что ж, сэр, мне пора. Увидимся вечером.

— До встречи.

После ухода Манджу Реми достал письмо Сируса и поднес к глазам Ширин.

— Мама, — сказал он, — вчера я нашел это письмо в папином столе. На конверте мое имя. Почему я раньше его не видел?

На миг ему показалось, что взгляд Ширин сфокусировался на письме, но не успел он обрадоваться, как ее глаза снова потускнели, а лицо приняло изможденное выражение. Мать отвернулась к стене.

«И это всё? — хотелось закричать Реми. — Ты даже ничего не скажешь? Не объяснишь, что пытался сообщить отец?» Гнев разгорался в нем медленно, как пламя, ползущее по фитилю, и вскоре от вчерашнего сочувствия к матери не осталось и следа.

Медленно шли часы. Реми выписал чеки на просроченные счета, надеясь, что еще не слишком поздно. Утром он хотел постучать в дверь Первезу и потребовать объяснений, но передумал. Решил, что не стоит говорить с кузеном на горячую голову.

Он ответил на пару писем по работе, но интернет был такой медленный, что вскоре Реми отчаялся и выключил телефон. Уже в вечер прилета он понял, что эта поездка будет отличаться от предыдущих: ему пришлось зайти в салон связи в аэропорту Бомбея и купить местную сим-карту. Раньше Сирус давал ему свой второй телефон. Отец всегда пытался облегчить его пребывание в Индии. Но в этот раз никто не встретил его с распростертыми объятиями, и он не испытал той головокружительной радости, которую всегда ощущал, когда его встречал папа. Никто не набил морозильник кулфи и мороженым, не запасся свежими пирожками с курицей к его приезду. Ничего похожего на эти пирожки Реми в Штатах так и не нашел. В эту поездку его ждали одни только разочарования: отказ Моназ отдать ребенка, неожиданная болезнь матери.

В обед медсестра принесла поднос с едой. Реми поднял крышку. Запеченная рыба и вялая зеленая фасоль. На десерт — красное желе.

— Мама, просыпайся, — он слегка потряс ее за плечо. — Вставай. Есть пора.

Он приподнял спинку кровати, нарезал рыбу на крошечные кусочки и поднес вилку к ее рту. Ширин сжала губы.

— Ну давай, — стал уговаривать он ее и попытался приоткрыть ей рот, нажав большим пальцем на подбородок. — Давай, мама. Ты должна поесть.

Она упрямо сжала зубы. Кожа да кости, а все упирается, подумал Реми. Взглянул на желе.

— Может, хочешь желе? Ты же любишь желе.

— Кхок, — прохрипела Ширин. — Кхок.

И снова какое-то странное слово. Голос Ширин был скрипучим, как дверь, которую сто лет не открывали. Но по ее глазам он видел, что она изо всех сил старается произнести слово правильно.

Кхок. Реми повторил:

— Кхок? Кок?

Может, кока? Кока-кола? Она хочет кока-колу?

— Ты хочешь кока-колу? — спросил он наугад.

Мать едва заметно кивнула; он даже решил, что ему показалось, но тут в ее глазах вспыхнули искры, а на лице проступило облегчение. Узнавание. Он угадал. Маленькая победа.

— Сейчас вернусь, — пообещал Реми и вскочил. Он обрадовался, что может чем-то ей помочь — а заодно и ненадолго выйти из палаты.

Он подошел к посту медсестры.

— Сестра, простите, — сказал он, вспомнив, что медсестер тут принято называть просто сестрами, — тут есть столовая или магазин, где можно купить газировку?

Женщина взглянула на него.

— Для вас, сэр?

— Нет. Для матери. Ширин Вадия. Я… она попросила кока-колу.

Медсестра посмотрела куда-то ему за спину.

— Доктор Билимория, — позвала она, — тут у родственника пациента вопрос.

Реми нахмурился. Зачем беспокоить врача, неужели она сама не может объяснить, как найти магазин?

— Снова вы, — подметил Билимория. Улыбка смягчила резкость его слов. — Что на этот раз?

Реми не успел ничего сказать: медсестра объяснила все за него.

— Сэр, он хочет дать пациентке кока-колу. Я решила спросить у вас.

— Кока-колу? — Билимория внимательно на него посмотрел. — И какая от нее польза? Если она согласилась пить, давайте дадим ей протеиновый коктейль.

— Вы не понимаете. Она хочет именно колу.

— Она что, с вами разговаривала? — спросил Билимория.

— Да.

— Но кока-кола вредна для здоровья.

Реми гневно на него посмотрел.

— Мать впервые нарушила молчание, — напомнил он. — Почему вы не разрешаете дать ей то, что она просит?

Он и сам не заметил, как повысил голос. Все в коридоре повернулись к нему. «Возьми себя в руки», — велел себе Реми. Его правая рука так сильно дрожала, что пришлось сунуть ее в карман джинсов. Но он неотрывно смотрел на врача, решив стоять на своем.

— Ладно. Поступайте, как считаете нужным, — Билимория пожал плечами. — Только чуть-чуть, — бросил он и ушел.

Медсестра устроила Реми выволочку — по ее словам, никто еще не осмеливался так грубо разговаривать с доктором Билиморией. Реми ее не слушал: он внезапно осознал, что трогательная сцена примирения с матерью, как в голливудском кино, ему не светит. И все же он поклялся себе, что будет помогать матери вплоть до своего скорого отъезда. Будет баловать ее, во всем ей потакать, попытается хоть как-то загладить вину за три года своего отсутствия и за то, что она оказалась в таком плачевном состоянии.

А еще постарается выяснить, зачем отец написал то письмо.

По пути к магазину Реми с улыбкой вспоминал, как они с матерью покупали сладкую газировку за спиной у Сируса, который это не одобрял. Реми давно перестал пить колу, но мать, видимо, нет.

Он вспомнил, как однажды упрашивал родителей отметить три месяца со дня его шестилетия. Сирус объяснил, что так не делается, что день рождения отмечают всего раз в году, но Реми не желал ничего слушать. Он был образцовым покладистым ребенком, но не мог смириться с тем, что следующего дня рождения придется ждать еще целый год — это казалось ему ужасно несправедливым. Он закатил истерику и потребовал немедленно подать ему шоколадный торт. Сейчас ему было стыдно об этом вспоминать.

Сирус наконец уступил и принес домой маленький торт. Ширин приготовила сэндвичи с цыпленком и сунула в морозилку две банки колы. Отодвинула диван и стулья и расстелила на полу гостиной стеганое покрывало. Они сели на него и стали есть сэндвичи и салат с макаронами. Реми и Ширин пили колу, а Сирус потягивал пиво. Ширин воткнула в торт шесть свечей, и родители второй раз за три месяца пропели именинную песенку.

Реми улыбнулся. У него всегда были лучшие детские праздники. Он подозревал, что если бы Джанго закатил такую же истерику и попросил еще раз отметить день рождения, его отец попросту влепил бы ему пощечину. В этом смысле ему, Реми, с родителями повезло. В его детстве было много таких чудесных моментов, и нередко они были связаны с матерью. Почему же он запомнил только плохое?

Он вышел на главную дорогу и опешил, увидев голого по пояс строителя, разбивающего камни топориком. «В этом городе полно бульдозеров и экскаваторов, так зачем им такие примитивные инструменты?» — подумал он. Но в этом был весь Бомбей, город контрастов и абсурдных противоположностей, небоскребов и трущоб. Чалта хай. Эту фразу знал каждый бомбеец, хотя теперь жителей города следовало называть мумбайцами. Чалта хай — «так сойдет», или «все средства хороши». Будь у Бомбея неофициальный девиз, он звучал бы именно так. Жилистый рабочий изо всех сил дробил камни топором, а в двух шагах от него на светофоре в серебристом «Мерседесе-Бенц» сидел какой-то важный толстяк. Женщина в голубом сари сложила раздробленные камни в металлическую чашу, водрузила ее на голову и понесла к месту строительства нового стеклянного небоскреба с квартирами за несколько миллионов. Ее бедра покачивались, как у модели на подиуме. Реми повернулся и увидел бродячую собаку, сидевшую посреди проезжей части. Машины ее объезжали. «В Бомбее даже собаки ведут себя как хотят», — подумал он.

Он вспомнил Роджера, пса, которого четыре месяца назад принесла Кэти. Он принадлежал ее пациенту, трехлетнему мальчику с болезнью Тея — Сакса[27]. Мальчик умер, а убитые горем родители в разговоре упомянули, что хотят отдать собаку: пес бегал по дому и искал своего маленького хозяина, а им было невыносимо на это смотреть.

— Не понимаю, — сказал тогда Реми. — Я бы на их месте оставил собаку. Это же пес их сына.

Глаза Кэти затуманились.

— Люди теряют способность здраво рассуждать от горя, — ответила она. — Печаль пса напоминала им о собственной потере. Не хочу, чтобы собака попала в приют. Ты не против, если мы ее оставим?

Конечно, он был не против. Добротой и щедростью Кэти напоминала ему родителей: Сирус поступил бы так же. И Ширин всю жизнь подкармливала по вечерам уличных собак возле их дома, хотя соседи жаловались. «Эти псы едят лучше меня, — однажды посетовал сосед с первого этажа. — Она дает им курицу и яйца!»

Он зашел в маленькую кондитерскую и купил две банки кока-колы для Ширин и бутылку воды для себя. Хотел расплатиться, но заметил бисквитный рулет с вареньем и вспомнил, как мать покупала ему кусочек всякий раз, когда они проходили мимо районной пекарни. Мама тоже баловала его и по-своему любила. «Теперь твоя очередь, — сказал он себе, — забудь о старой вражде». Он будет говорить с ней на языке сладостей. Сделает перед отъездом все возможное, подарит ей время, внимание и закормит всякими вкусностями, чтобы она поняла — несмотря на все случившееся, она ему дорога.

— Бисквитный рулет, пожалуйста, — сказал он у кассы.

На обратном пути он вспомнил, что так и не позвонил Дине Мехте. Может, спросить, свободна ли та сегодня вечером? Он заколебался. С Диной было приятно общаться, но сегодня ему хотелось увидеться с Джанго и Шеназ, чтобы те не решили, будто он обиделся на них из-за того, что Моназ передумала. Джанго Далал был его самым давним другом, они с ним были как огонь и вода. Творческий мечтательный Реми писал стихи на полях учебников, а Джанго, уже во втором классе высокий и широкоплечий, мог кому угодно надавать тумаков. Как и Реми, он был новеньким, но взялся защищать друга от нападок одноклассников.

Если он вернется в квартиру, Первез пригласит его на ужин. Реми не хотелось видеть ни его, ни Рошан: он все еще злился на них за неоплаченные счета и невнимание к Ширин. На самом деле у него с ними не было ничего общего. Рошан выросла в маленьком городе Насике и закончила только среднюю школу в Гуджарате. Первез до сих пор комплексовал из-за нищего детства и пытался компенсировать это, постоянно хвастаясь успехами своей компании по производству игрушек. Реми предпочитал проводить время со старыми друзьями, с которыми его связывали общее прошлое, воспоминания и культурный код. Они были детьми из престижного района Бомбея и вместе ходили в частную католическую школу. Если это делает его снобом — пусть будет так.

У больничных ворот он набрал номер Джанго.

— Привет, это я.

— Реми, как ты? Как мама?

— Нормально. Без изменений.

— Черт. Очень жаль. Ну что за дела!

— Да уж. — Реми откашлялся. — Слушай, хотел спросить — у вас на этой неделе будет свободный вечерок?

Джанго не дал ему договорить.

— Да хоть сегодня. Зайдешь на ужин?

Реми благодарно взглянул на небо.

— С удовольствием. Я вам точно не помешаю? Может, сперва спросишь у Шеназ…

— Господи, да хватит уже, йаар[28]. Америка тебя испортила. Это же просто ужин, Реми, а не торжественная помолвка.

Реми усмехнулся.

— Во сколько?

— В восемь, полдевятого. Скажи, что приготовить, — я передам повару.

— Джанго, — весело ответил Реми, — мне все равно, что подадут на ужин. Я просто буду рад с тобой увидеться. Нальешь мне виски.

— Хорошо. Скоро увидимся. Сытым не приходи.

В больнице юноша мыл полы с фенилом[29]. Поднимаясь по лестнице, Реми зажал нос, чтобы не вдыхать знакомый запах плесени.

Ширин хрипела во сне. «С кислородом ей будет намного лучше», — подумал Реми и покосился на баллон в углу. Завтра он скажет об этом доктору. Он выдвинул стул, вгляделся в лицо матери и ощутил странное чувство в горле, которое вскоре растеклось и по груди. Прислушался к нему и понял, что это любовь. Теперь, когда мама ослабела, она больше не могла его ранить. Он больше не чувствовал себя так, будто вынужден ходить по минному полю. На смену постоянной настороженности наконец пришла любовь.

Он невидящим взглядом уставился в коридор, ощущая неизбывное горе. А когда снова посмотрел на мать, ее глаза были открыты. Она тоже смотрела на него.

— Мама, ты проснулась? — с притворной веселостью спросил он. — Вот и хорошо. Я принес тебе колу.

Он приподнял спинку кровати, поправил подушку, открыл банку и сунул в отверстие соломинку. Поднес ее к материнским губам.

— Пей, мама, — принялся уговаривать он. — Нет-нет, в себя… не дуй, а втягивай. Вот так. Пьешь?

Она сделала несколько глотков, и Реми понял, что даже это небольшое усилие дается ей с трудом. Она подала знак — легонько похлопала ресницами, — и он догадался, что пора убирать соломинку.

— Мам, смотри, что я взял в пекарне. Бисквитный рулет. Помнишь, ты мне его всегда покупала, когда мы гуляли? Хочешь?

Он отломил маленький кусочек и поднес к ее губам, но она их не разомкнула. Ему вдруг захотелось заставить ее съесть рулет; он надеялся, что вкус пробудит в ней воспоминание, послужит сигналом из прошлого к настоящему и объединит их. Он надавил ей на губы — видимо, слишком сильно: Ширин отвернулась и издала громкое жуткое блеяние, отчего у Реми волосы встали дыбом.

— Мама, все хорошо, — в отчаянии воскликнул он, — не хочешь — не ешь! Прости! Боже. Пожалуйста, хватит.

Он дотронулся до ее костлявых плеч, но она продолжала трясти головой и издавать этот звук. Реми опешил. Может, у нее еще и деменция? Как еще объяснить столь странное поведение? Он выкинул рулет в мусорку.

— Вот. Видишь? Я его выкинул.

Блеяние прекратилось, будто щелкнул выключатель. Тело Ширин расслабилось, и Реми вновь ощутил на себе ее пустой взгляд. Он закусил нижнюю губу, пытаясь совладать с собой, и велел себе не принимать ее поведение на свой счет. Но вся нежность, что он испытывал к ней прежде, бесследно испарилась, и он не мог отделаться от ощущения, что она вновь необъяснимо отталкивает его, как в детстве.

Он процедил:

— На будущее — просто сама говори, что́ ты хочешь. Ладно, мама? Ладно?

Она неподвижно и безжизненно смотрела на него, будто спала с открытыми глазами.

Он просидел в больнице до семи вечера и дождался Манджу.

— Она пи́сала? — спросила сиделка прямо с порога.

— Кажется… Пару часов назад приходили сестры и меняли подгузник.

— Хорошо. — Манджу открыла полотняный мешочек, достала свежий кокос, перевернула над стаканом и подождала, пока вытечет сок. — Каждый вечер приношу ей кокос, — объяснила она. — У нас свои деревья. Кокосы очень полезны.

— Свои деревья?

— Да, сэр. Я живу в Маладе. Это в пригороде, далеко отсюда. У нас там небольшой участок и кокосовый сад.

— Вы привозите сюда кокосы из самого Малада? А долго вам ехать?

— Почти два часа в одну сторону. Доезжаю на рикше до вокзала, дальше на поезде, автобусе и от остановки пешком. — Она улыбнулась, увидев выражение его лица. — Не волнуйтесь, сэр. Я привыкла.

— Спасибо. Я, пожалуй, заплачу вам за кокосы.

— Нет-нет, сэр. Зачем мне брать деньги за то, что бесплатно растет на дереве?

— Еще раз спасибо. — Реми взглянул на часы. — Что ж, мне пора. День был долгий. Вы… можно я оставлю вам свой телефон? Если что-то понадобится, звоните.

— Без проблем, сэр. Идите спокойно. Я позабочусь о вашей маме. Не переживайте.

— Спасибо.

Он поцеловал мать на прощание.

— Один вопрос, сэр, — сказала Манджу. — Вы живете далеко от Нью-Йорка?

— Нет, не очень. Примерно в девяти часах езды на машине. А что?

Манджу украдкой оглядела палату и покопалась в сумочке. Достала пачку свернутых рупий, перевязанных резинкой.

— У меня есть брат, — прошептала она. — Он живет в Нью-Йорке. Но он… Он призрак.

— Что? — растерянно переспросил Реми.

Манджу подошла ближе.

— Он работает в ресторане… как это называется? Призрак. Без документов.

— А, — Реми кивнул, поняв, о чем она. Призрак. Нелегал, значит. Для американцев все нелегалы — призраки. Они не догадываются, откуда берется еда у них на тарелках. Кто ее сажает, собирает урожай и готовит. Как будто это делают невидимки. — Нелегал, Манджу, — поправил он.

— Нет-нет-нет, сэр, — она замотала головой. — Он легально рожденный! Я сама присутствовала при родах в нашей хижине. Мне было девять лет, я помогала. Он родился вполне легально!

Реми сглотнул, тронутый искренним негодованием девушки. Она была права. Разве можно говорить о человеке, что он «нелегален»? Но пропасть между ними была слишком широка: иммиграционная политика, тонкости американского законодательства, охватившая страну ксенофобия. Все это было слишком трудно объяснить.

— Понимаю, — сказал он, — но почему вы спрашиваете?

— Хочу послать Сунилу деньги, сэр, — ответила она. — Но не знаю как. Я копила год. Что, если их украдут? — Она протянула ему свернутые купюры.

Он на глаз пересчитал их. Для нее это были большие деньги; она многим пожертвовала, чтобы их скопить. Но в пересчете на доллары сумма оказалась совсем скромной.

— Пока оставьте себе, — сказал он. — Перед моим отъездом дадите мне номер брата. Я… придумаю, как переслать ему деньги. Он их обязательно получит. Хорошо?

Реми собрал вещи, не обращая внимания на поток благодарностей и благословений от Манджу. Ему ничего не стоило помочь этому «призраку». Он мог бы даже высылать ему пару сотен долларов каждый месяц без малейшего ущерба для своего бюджета. Сам Реми легко получил гражданство, но представлял, с какими препятствиями мог столкнуться бедный необразованный юноша. Бесконечные переезды и квартиры, кишащие тараканами. Бессонные ночи, тоска по дому и страх облав на рабочем месте. Неизбежные оскорбления на улице. Эксплуатация, унижения, невозможность попросить повышения у начальства — таких же индийцев или пакистанцев, грозящих ему депортацией. Парнишка наверняка не мог даже насладиться блеском и роскошью Нью-Йорка: побывать в великолепном Карнеги-холле и на Центральном вокзале, прогуляться по Центральному парку, полюбоваться разноцветными огнями Таймс-сквер. Манджу была права. Ее брат бродил по улицам Манхэттена, как призрак, незримый и незаметный для всех, и даже считал своей удачей, что его никто не замечает.

— Доброй ночи, — сказал Реми сиделке, — увидимся утром.

Подзывая такси, он подумал, что Кэти могла бы съездить в Нью-Йорк в конце года и отыскать брата Манджу. В их огайском уголке, где они вели тепличное существование, легко было делать вид, будто жизнь в Штатах красива и благополучна. Но истории людей вроде Сунила развенчивали этот миф и открывали глаза на неудобную правду: комфорт и роскошь, которыми имело возможность наслаждаться меньшинство, — шикарные рестораны, аккуратно подстриженные газоны, эффектные монументы, извечные праздники, супермаркеты, чьи полки ломились от бекона, сыров и крафтового хлеба, — добывались кровью и по́том таких вот смуглых «призраков».

А главное, несмотря на отличия в деталях, в Индии все было абсолютно так же. Благополучие верхушки индийского среднего класса создавалось натруженными руками рабочей бедноты. Эти руки подметали полы, месили хлеб, обрабатывали землю, мыли машины, убирали дерьмо и холили плоть богачей. Только принадлежали они не иностранцам, а соотечественникам.

Он сел в такси и уставился в окно. На миг зрение затуманилось; пыль, солнце и толпы исчезли, и его взору открылся выбеленный скелет города, его кости, потрескавшиеся под грузом тайн и историй.

Вернувшись в квартиру, Реми достал из кармана письмо Сируса и еще раз его прочитал. Теперь слова приобрели иной смысл, чем накануне вечером. «Прости меня. Я пытался», — писал Сирус.

Отец нацарапал эту записку из последних сил. Возможно, он извинялся, что не смог, как всегда, встретить Реми в аэропорту, что слег прежде, чем сын приземлился в Индии. Это было похоже на Сируса. Бедняга, наверно, он убрал конверт в ящик стола, думая, что Реми или Ширин его найдут. Мама могла и не знать о существовании этого письма, ведь оно лежало в глубине ящика. Не факт, что через три года она вообще вспомнит, по какому поводу оно было написано.

Реми провел пальцем по словам «Я буду вечно тебя любить», убрал письмо в кармашек на чемодане и застегнул молнию. Он возьмет с собой в Америку последние слова отца. Может, будет даже лучше, если его послание останется загадкой. Любовь же величайшая тайна, верно? Обычно дети более привязаны к матери, чем к отцу, но близость Реми с Сирусом была неоспоримой.

Он взглянул на часы и решил принять душ. Хорошо бы сходить на пробежку, проветрить голову, но тогда он опоздает к Джанго. Еще успеет в ближайшие дни: пробежится как-нибудь в Приядаршини, красивом парке с видом на море.

Глава девятая

Джанго не забыл, что Реми предпочитает виски со льдом и содовой. Реми довольно отпил глоток.

— Ты мог бы работать барменом, йаар[30]. Превосходная подача.

Джанго начинал как актер, но вскоре занял место по другую сторону камеры и стал кинооператором. А чем он сейчас занимался, Реми толком не знал.

Он оглядел просторную гостиную.

— А почему Шеназ не дома? Где она?

— Говорю же, это сюрприз. Она скоро придет, — пообещал Джанго и взглянул на часы.

Реми глотнул еще виски и впервые с приезда в Бомбей почувствовал, что к нему возвращается спокойствие. Он выдохнул и сбросил напряжение с плеч.

— Саала[31], что ж ты такой худой? — заметил Джанго. — Кэти морит тебя голодом?

— Кэти следит за здоровым питанием. На завтрак протеиновый коктейль, к ужину обязательно салат.

Джанго изобразил отвращение.

— Какой ужас, йаар. Зачем жевать салатный лист, как коза, если можно полакомиться жареными батата вада[32] или сочной бараньей отбивной? Знаешь что: разводись-ка с Кэти, а мы подыщем тебе какую-нибудь пышнотелую неграмотную парсийку из Удвады с во-о-от таким бюстом.

Реми прыснул и случайно выплюнул виски.

— Смотри, что из-за тебя случилось.

— Я тут ни при чем, дурачок. Ты просто возбудился при мысли об этой знойной толстухе.

Реми расхохотался.

— Господи, Джанго. Ты ничуть не изменился. Тот же третьесортный юмор.

Джанго откинулся на спинку дивана и ласково улыбнулся.

— Я просто хотел тебя развеселить, мой Реми. Тебе в эти дни нелегко пришлось. Сплошь плохие новости. Шеназ в шоке от того, как с тобой поступила ее бестолковая племяшка.

— Ну и зря. Мы же знаем, что вы хотели как лучше, — сказал Реми и запнулся. — Один урок я усвоил, Джанго: если чему-то не суждено сбыться, не противься судьбе. Если будешь упрямо бороться, результат тебе не понравится.

— Рад, что хоть один из нас поумнел с возрастом, йаар. А то я чем старше становлюсь, тем меньше смыслю в жизни. — Джанго выдержал короткую паузу. — Как тебе Бомбей? Сумасшедший дом, да?

Открылась входная дверь, и в комнату заглянула Шеназ.

— Реми! — воскликнула она. — Привет, дорогой. Слышала про тетю Ширин; мне очень жаль. Как ты, милый? — Она поставила на пол бумажный пакет и раскинула руки. Они долго обнимались и разомкнули объятия, лишь когда Джанго сказал:

— А ну хватит. Разойдитесь, иначе Реми опять возбудится.

— Джахангир, — с упреком сказала Шеназ, — совсем стыд потерял. — Только Шеназ называла Джанго настоящим именем. Она достала из пакета розовую коробку из кондитерской и вручила Реми. — Шоколадный торт из «Ла патиссери». Твой любимый.

— Ох, Шеназ! Так вот где ты пропадала. Ходила в «Тадж»?

— Ну да. Я хотела купить его еще в тот вечер, когда ты приехал, но решила, что ты слишком устанешь и не сможешь насладиться им сполна.

Реми чуть слезу не пустил. Разом навалились переживания последних сорока восьми часов. Первез и Рошан были его родственниками, но не были друзьями. Родная мать была, можно сказать, в полумертвом состоянии. Бомбей без папы казался пустым. Только рядом с Джанго и Шеназ он чувствовал себя как дома.

— Спасибо, — прошептал он. — Не знаю, что сказать.

Шеназ просияла.

— Брось, Реми, это же ерунда.

— Да, прекращай уже, — Джанго взял у него стакан, чтобы снова его наполнить. — Не переживай. Твоей американской женушки тут нет, не нужно быть вежливым. — Джанго заговорил фальцетом: — О, спасибо, милая. О, прости меня, мой дорогой!

— Он сумасшедший, — Реми рассмеялся. — Столько лет прошло, а он не изменился.

Шеназ закатила глаза.

— Что еще новенького? Ты готов ужинать? Я приготовила все твое самое любимое: дхансак и папди с бараниной[33]. А еще жареную бомбейскую утку[34].

Реми застонал и картинно схватился за сердце.

— Шеназ, выходи за меня!

Когда они уселись за богато накрытый стол, Шеназ сказала:

— Кстати, я дала Моназ адрес твоей мамы. Надеюсь, ты не против. Она хочет занести тебе открытку. — Она покачала головой. — Я все еще убить ее готова за то, что она сделала.

— Не надо, — Реми взял Шеназ за руку. — Это же хорошая новость. Что она выйдет за своего парня.

— Парня? Ха! Да они едва знакомы. Но да, наверно, новость хорошая. Иначе мне пришлось бы всю жизнь прожить в страхе, что мой старший братец обо всем прознает.

Реми с любопытством на нее посмотрел.

— То есть ты так ему и не сказала? Что у него будет внук?

— Реми, ты слишком долго прожил за границей. Забыл, какие консервативные у нас порядки во всем, что касается секса. Фируз бы отрекся от Моназ и выгнал ее из дома.

— Но он же все равно это сделает. Ее жених не парс.

— Как знать, может, после рождения ребенка он одумается. — Она покачала головой. — Ладно, хватит об этом. Поговорим о веселом.

Реми заметил, что весь оставшийся вечер Джанго обнимал жену: при всем своем легкомыслии он горячо заботился о любимых. Этим он походил на Сируса.

Выйдя от Джанго, Реми решил прогуляться пешком. Его поразило количество машин даже в такой поздний час. «Вот он, город, который никогда не спит, — подумал он. — Тебе бы здесь побывать, Фрэнк Синатра»[35].

Стоял приятный вечер, прохладный и ветреный, на небе сиял месяц. «Что сейчас делает мама? — подумал он. — Видит ли месяц с больничной койки?» Ему вдруг стало ужасно одиноко; захотелось оказаться на балконе их квартиры и вместе с мамой смотреть на небо. Он и сам удивился этому: раньше у него никогда не возникало такого желания. Но это чувство было новым, потому что и мама стала другой: беззащитной, прикованной к кровати. Такую маму он мог полюбить, как любят всех маленьких безвредных созданий.

Но любит ли он ее? Или просто жалеет и чувствует себя виноватым?

Он увернулся от мопеда и решил, что это неважно. Любовь, жалость, сочувствие, нежность — это лишь слова. А истинное значение имеют действия и факт его физического присутствия. Он здесь, в Бомбее, и готов помогать — вот что важно. Он заглядывал в светящиеся окна зданий: в каждом из этих прямоугольников разыгрывались семейные драмы. Счастливы ли их обитатели? Свободны ли от денежных проблем, как он? Довольны ли своим браком, как он? Многие ли из них женаты на лучшей подруге, как он? Вряд ли.

Разумеется, несчастные люди встречаются повсюду, и, если свести все печали и разочарования в единый список, любой город может стать музеем неудач. Неудача в некотором роде — естественное человеческое состояние. Но Реми казалось, что в Бомбее людям особенно тяжело. Несчастье считается уделом бедноты — слуг и мигрантов, крестьян и старьевщиков, всей этой бескрайней толпы, еле сводящей концы с концами. Но в Бомбее несчастны были даже его родители — наравне с теми, кто не имел за душой совсем ничего. А ведь у родителей было все: красота, деньги, образование.

«Ох, ну что я расклеился, — подумал Реми. — Взять вот Джанго и Шеназ. Они любят друг друга и довольны жизнью».

Он шагал и спорил сам с собой. А Первез и Рошан? Те тоже казались счастливыми и благодаря ему сумели вырваться из бедности. Но сейчас ему не хотелось об этом думать.

Он весь вспотел, пока дошел до дома. Поднялся на лифте и отпер дверь в квартиру. Постоял немного в безмолвной темноте. Отсутствие отца и матери ощущалось так остро, что ему пришлось напомнить себе, что только один из родителей умер, а мать — рядом, и до нее можно доехать на такси, и с утра он непременно это сделает, прикупив в качестве гостинца баночку колы.

Глава десятая

Реми взглянул на утреннее небо, пытаясь свести воедино разрозненные обрывки сна. Через несколько минут сдался, но продолжал следить за движением солнца над горизонтом. Из всех природных явлений рассвет был для него самым предсказуемым и в то же время самым удивительным. Он был чудом, благодаря которому свершались все остальные чудеса — хоть люди и принимали его как должное. Миллионы просто спали, пока на небе разворачивалось величайшее в мире волшебство. Бомбейское солнце сияло, как золотой самородок, а в Огайо часто пряталось за облачной завесой и больше напоминало обручальное кольцо, которое потеряли где-то в доме и никак не могут найти.

Он позвонил Кэти, рассказал новости и принял душ. Когда вышел, вовсю разрывался домашний телефон. Первез хотел узнать, нужна ли ему помощь. Реми заметил напряжение в голосе кузена и догадался, что тот обиделся, что вчера вечером Реми не зашел в гости. Чтобы загладить вину, Реми пригласил его на ужин. Разговор на сложные темы лучше вести в нейтральной обстановке. Реми хотел убедиться, что после его отъезда в Америку Первез и Рошан будут лучше заботиться о Ширин.

Он готовился ехать в больницу, когда в дверь позвонили. «Наверно, Хема, — подумал он. — Почему не открыла своим ключом?»

Но на пороге стояла испуганная Моназ.

— О, привет, — сказал Реми и запнулся. — Что ты здесь делаешь? Как…

— Простите, дядя Реми, — начала девушка. — Тетя Шеназ дала ваш адрес. Могу я зайти? Разговор на две минуты.

«Благоразумно ли оставаться в квартире наедине с незнакомой девушкой?» — подумал Реми. Но пока он стоял на пороге и не давал ей зайти, глаза Моназ наполнились слезами. «Она же дитя, просто маленькая расстроенная девочка, — подумал он. — Разве можно ее не пустить?»

Он отошел в сторону и сел на диван.

— Пить хочешь? Ты голодна?

— Нет, дядя, не хочу. — В больших глазах Моназ читалась мольба. — Я пришла попросить об одолжении. Вчера я рассказала о вас Гаураву. И он… он хочет с вами встретиться.

— Встретиться со мной? Зачем? — Реми беспомощно огляделся. — Я… Моназ, не хочу показаться невежливым, но теперь, когда вопрос об усыновлении больше не стоит, твои дела меня больше не касаются. Моя мать в больнице, я должен быть там. Прости, но…

— Я и сама ничего не понимаю! — воскликнула Моназ. — Но Гаурав хочет с вами пообщаться. Не знаю, зачем. Но он говорит, что не станет рассказывать о нас своим родителям, пока не увидится с вами! — Она чуть не плакала. — Прошу, дядя Реми, пожалуйста. Встретьтесь с ним. Ради меня.

Реми понимал, что надо позвонить Шеназ и попросить ее вмешаться. Но та наверняка придет в ужас от бестолковости своей племянницы, а он не хотел ее смущать.

— Моназ, — повторил он, — мне правда некогда.

— Это займет всего пятнадцать минут. Гаурав тут рядом.

— Где? — устало уточнил Реми.

Моназ наклонилась к нему.

— Ждет в кафе «Стрэнд». Всего в двух минутах отсюда. Прошу. Мы не отнимем у вас много времени. Умоляю, дядя.

Реми вздохнул.

— Хорошо, — сказал он.

Гаурав Адвани сдвинул на лоб солнечные очки с зеркальными линзами, встал и поздоровался с Реми.

— Здравствуйте, дядя, — сказал он, — спасибо, что приняли мое приглашение.

«Приняли мое приглашение? Кем он себя вообразил, голливудским магнатом?»

— У меня мало времени, — коротко ответил Реми.

— Без проблем. — Гаурав повернулся к Моназ. — Иди в колледж, — велел он. — Встретимся позже.

Моназ удивилась не меньше Реми.

— Я не останусь? — спросила она.

Гаурав улыбнулся.

— В этом нет необходимости. Не пропускай занятия. У нас мужской разговор.

Девушка неуверенно взглянула на Реми, которому внезапно захотелось ее защитить.

— Запиши мой телефон, — сказал он ей. — Позвони, если что-то понадобится. — Ему не понравилось, как грубо Гаурав отделался от Моназ. Пусть знает, что у нее есть защита.

— Что будете, дядя? — спросил Гаурав, когда они остались одни. — Хотите позавтракать? Чего-нибудь холодного?

— Просто кофе, — ответил Реми, — черный.

Гаурав усмехнулся.

— Знаю, что американцы пьют черный кофе, — подметил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Щелкнул пальцами, привлекая внимание официанта, и при виде этого надменного жеста Реми вдруг проникся к нему отвращением. Он знавал таких типов, как этот Гаурав: пересекался в такими в колледже. Они курили импортные сигареты и ездили на импортных автомобилях, купленных их богатыми папашами. Ему стало жаль Моназ, которой предстояло выйти за этого напыщенного грубияна.

— Моназ сказала, что ты хотел со мной встретиться, — начал Реми. — Чем могу помочь?

Гаурав подождал, пока официант принесет заказ.

— Да, хотел, — ответил он, — видите ли, когда я подошел к Моназ пару дней назад и предложил выйти за меня замуж, я понятия не имел, что у нее была с вами договоренность об усыновлении. Эта дурочка просто забыла сказать мне об этом.

— И что?

Гаурав закурил «Данхил».

— А вот что, дядя. Если нашелся выход из этой неприятной ситуации, в которую она вляпалась, зачем меня впутывать? Вот я и захотел встретиться с человеком, который будет растить моего ребенка в Штатах.

Реми почувствовал, как в нем медленно закипает гнев.

— Зачем тебя впутывать? — повторил он. — А затем, что она забеременела от тебя.

Гаурав, кажется, удивился, и Реми понял, что он ждал другой реакции. Возможно, думал, что Реми его поблагодарит. Юноша открыл рот, чтобы что-то сказать, но Реми его прервал.

— Ты не хочешь жениться на Моназ? Ты ее не любишь?

— Люблю? Арре, дядя Реми, да как я могу ее любить? Мы едва знакомы. Я видел ее всего три или четыре раза до того, как… ну вы поняли.

— До того, как ты занялся с ней сексом? С девушкой, к которой у тебя нет чувств? — В голосе Реми сквозило презрение, и он надеялся, что Гаурав тоже его уловил.

— Вот только не надо читать мне нотаций, — ответил Гаурав. — Я… я просто хотел сделать, как лучше для вашей племянницы, но…

— Она не моя племянница.

— Да какая разница. Вы, парсы, все, считай, родственники. У вас же принято жениться на родных сестрах.

— Ого, — Реми опешил, — ничего себе! Я смотрю, ты тот еще фрукт. — Если Моназ настолько глупа, что всерьез захочет выйти за этого парня, придется попросить Шеназ вмешаться.

— Простите.

Реми пытался совладать с яростью.

— А как отреагируют твои родители, если ты познакомишь их с Моназ?

Гаурав нахмурился.

— Рады они не будут. Мой отец — застройщик. Он… думаю, он хочет, чтобы я нашел более подходящую пару. Из нашего круга. Родители Моназ… Кажется, они не богаты.

Реми ощутил подступающую панику.

— Большая у тебя семья? — спросил он.

— Родители, дед и четверо старших братьев. Трое уже женаты, жены живут с нами. Мы очень дружны. Мы синдхи[36], у нас свои обычаи и образ жизни. Моназ придется адаптироваться. Если уж нам придется пожениться, конечно.

Тут Реми увидел будущее Моназ ясно, как на экране: высокомерный и вечно недовольный свекор, драки за территорию с невестками, муж, который допоздна задерживается «на работе» и считает, что вправе иметь любовниц, потому что его заставили жениться без любви. Моназ станет одной из тех тревожных одержимых женщин, чья жизнь вращается вокруг сына, наполовину парса, которого новая семья никогда не будет считать равным себе.

— Если мы с женой согласимся усыновить ребенка, — медленно проговорил он, — ты откажешься от родительских прав?

Гаурав радостно улыбнулся.

— Конечно, — он провел рукой по густым волосам. — Вы должны меня понять, дядя. Мне всего двадцать один. Я не готов остепениться. Вся моя жизнь будет разрушена, если у меня появится такая обуза!

— Тогда в следующий раз предохраняйся.

Гаурав поморщился, помолчал минуту и спросил:

— Ну что, дядя, так вы заберете ребенка в Америку?

— Возможно. Надо поговорить с женой. И с Моназ, само собой. Но я попрошу адвоката составить подробный и строгий контракт, где будет прописано, что ты отказываешься от всех прав.

Поняв, что все, возможно, пойдет по его плану, Гаурав начал вести себя по-другому.

— Ладно, ладно. Делайте что должны, дядя. Вот только об одном попрошу: мои родители не должны ни о чем узнать.

«Они и не узнают, — подумал Реми. — Если мы усыновим ребенка, ты больше никогда о нас не услышишь».

— А что ты скажешь Моназ? — наконец спросил Реми. — Она… кажется, она думает, что любит тебя.

— Ох, вот ведь ненормальная. Преследует меня с тех пор, как узнала о беременности. Если бы я раньше понял, что это случилось, дал бы ей денег на аборт.

Реми почувствовал, что нужно срочно уходить, иначе он не сможет больше скрывать отвращение к этому мерзавцу или скажет что-то такое, из-за чего Гаурав вдруг откажется от своего решения. Он встал, вынул из бумажника несколько купюр, проигнорировав предложение Гаурава заплатить по счету, и оставил деньги на столе.

— Можешь заплатить за кофе, — сказал он, — а это будут чаевые.

Как он и предвидел, Гаурав подметил:

— Многовато как-то.

— Да нет, — сказал Реми. — Мне по карману. — Он повернулся, собираясь уйти, но добавил напоследок: — Ты должен сам сказать обо всем Моназ. Это твоя ответственность, понял? Будь с ней помягче. Ты и так ей жизнь испортил. Слышишь?

Он дождался ответа Гаурава. Тот кивнул и угрюмо пробурчал:

— Ладно.

Только тогда Реми заметил, что все это время задерживал дыхание.

— Хорошо. Если Моназ захочет отдать ребенка на усыновление, это будет ее выбор. Но насчет контракта я не шучу. Без контракта я в этом участвовать не буду. Слышишь?

Гаурав кивнул. Вся его прежняя самонадеянность испарилась.

Реми запретил себе ему сочувствовать.

— Продумай разговор с Моназ заранее, — велел он. — Будь деликатен. Она любимица семьи. — Он выпрямился. — И моя тоже. Ты же сам сказал: мы, парсы, все между собой родня.

— Ясно, дядя, — пробормотал Гаурав. — Был рад с вами познакомиться. Удачи во всем.

Реми в растерянности вышел на тротуар, совершенно сбитый с толку внезапным поворотом событий. Больше всего его поразила горячность, с которой он разговаривал с Гауравом и отстаивал интересы Моназ, вдруг пробудившей в нем почти отеческие чувства. Он рассеянно проводил взглядом мотоцикл, лавирующий в пробке. На нем ехала семья из пяти человек: отец вел, перед ним на сиденье стоял маленький мальчик, жена на заднем сиденье обнимала мужа за талию, и еще двое детей втиснулись между родителями. У Реми возникло ощущение, будто в этом безумном калейдоскопе среди миллионов мельтешащих фигур он один хранит неподвижность.

Он потрясенно осознал, что, возможно, они с Кэти все-таки станут родителями, и у него перехватило дыхание. Если Гаурав откажется жениться на Моназ, той ничего не останется, кроме как отдать ребенка приемным родителям. Не может же она передумать дважды? В сердце затеплилась надежда. Но надеяться и ликовать было опасно и преждевременно. Реми напомнил себе, что Моназ будет раздавлена потерей, ведь ей предстоит попрощаться не только с мужчиной, которого, как ей казалось, она любила — он был ее недостоин, но в силу своей наивности и неопытности она этого не понимала, — но и с будущим ребенком.

«Да уж, — подумал Реми, — в музее неудач нет места для надежды. Даже если она случайно попадет туда, ее очень скоро снимут с экспозиции».

Глава одиннадцатая

Приехав в больницу, Реми сказал матери, что Джанго и Шеназ желают ей скорейшего выздоровления, но Ширин, кажется, даже не поняла, о ком речь. Он уговорил ее съесть немного риса с желтым далом[37], но она все так же бесконечно гоняла еду во рту, пока он не велел ей прекратить. К его удивлению, она послушалась. Потом Реми достал кусок шоколадного торта, остатки которого Шеназ вчера завернула ему с собой.

— Попробуй торт, мама, — сказал он. — Помнишь «Ла патиссери» в отеле «Тадж-Махал»? Вы покупали мне там торт на день рождения.

Ему показалось или в ее глазах и впрямь промелькнуло любопытство? Как знать. Он отломил вилкой маленький кусочек торта и поднес к ее губам. Она высунула кончик языка и приоткрыла рот, напомнив ему птенца. Он обрадовался и подцепил еще кусок. Поднял глаза к потолку, благодаря Всевышнего за удачу, и понял, что запомнит этот момент навсегда.

— Помнишь, на мой двенадцатый день рождения ты заказала клубничный торт? А внук Темула засунул в него руку? Я так разозлился. Но твои великолепные сэндвичи с курицей меня утешили. До сих пор по ним скучаю.

Лежавшая на груди рука Ширин дернулась, и она что-то пробормотала.

— Что, мама? — спросил Реми. — Что ты сказала? — Он накрыл ее ладонь своей и почувствовал хрипы в ее легких.

Когда она заговорила, он заметил, что ее язык испачкан шоколадом.

— Я… тебе… сделаю, — сказала она.

Неужели он не ослышался?

— Спасибо, мама, — наконец поблагодарил он. — Будем считать, ты пообещала. Когда поправишься, приготовишь мне свои фирменные сэндвичи.

Ширин съела еще два кусочка торта и отвернулась. Реми уже знал, что так она подает сигнал, что больше не хочет.

— Остатки уберу в холодильник. Доешь потом.

Когда он вернулся из общей комнаты, Ширин уже крепко спала.

В коридоре послышались шум и голоса, возвещавшие о начале обхода. Реми тут же вышел из палаты. Как же быстро он привык к больничному распорядку! Он стал с нетерпением ждать, пока доктор Билимория и его ординаторы закончат осмотр в соседней палате. Когда доктор вышел, Реми направился к нему, не обращая внимания на его удивленный вид.

— Она начала есть, — торжествующе сообщил он, — и она со мной говорила. Клянусь, это правда.

Билиморию, кажется, ничуть не впечатлила эта новость.

— Хорошо, — сказал он. — Что именно она ела?

— Э-э-э… шоколадный торт. Несколько кусочков.

— Ей нужна питательная пища, — проговорил Билимория с акцентом на каждом слове, — а не пустые калории. Она так медленно идет на поправку в том числе из-за истощения.

Реми уловил осуждение в голосе Билимории и беспомощно посмотрел на старого врача. Тот упорно не понимал всю значимость случившегося и не мог знать, что такие моменты взаимопонимания для них с матерью — огромная редкость. Ликование сменилось стыдом.

Билимория повернулся к медсестре.

— А что было ночью? У пациентки поднималась температура? Кислород стабильный?

Они начали изучать карту Ширин, и Реми почувствовал себя глупым и лишним. Так ли важны эти крошки шоколадного торта в сравнении с уровнем кислорода и хрипами?

Он задержался у порога и стал смотреть, как Билимория будит Ширин и слушает ее сердце и легкие. Мать лежала с открытыми глазами, но никак не реагировала.

Врач вышел в коридор и накинулся на сестру.

— А почему никто не заставляет ее садиться на стул и ходить по коридору? Если она будет все время лежать в кровати, жидкость из легких не уйдет. Да и пока лежит, ей нужно каждые час-два менять положение. — Он взглянул на Реми. — Передайте это ночной сиделке. Очень важно не допустить пролежней. И пусть встает и ходит каждый день. Хотя бы до туалета.

Реми покраснел. Почему он сам не подумал о пролежнях? Когда отец умирал, они с матерью его постоянно переворачивали.

— А прогресс есть, доктор? Улучшения?

— Легкие не очистились. Но ночью жара не было; это хорошо. — Билимория коротко кивнул и отвернулся, прошел несколько шагов, остановился и с улыбкой добавил: — Здорово, что вы приехали. И навещаете ее. Это поможет.

— Спасибо, — прошептал Реми. Билимория и ординаторы ушли, взмахнув полами белых халатов, а он остался стоять в коридоре. Он так поразился перемене в поведении Билимории, что забыл спросить: как это поможет? Кому?

Реми ждал за дверью, пока санитар и медсестра переворачивали Ширин. Она стонала, и ему было невыносимо это слышать. Когда он вошел, мать лежала на боку. В нос ударил запах талька, который ей насыпали под подгузник. В детстве мать натирала ему тальком подмышки, поэтому он мгновенно узнал этот запах. «Руки вверх», — приказывала она тогда, десятки лет назад, словно персонаж любимых папиных голливудских вестернов. Реми хихикал и повиновался.

— Всё хорошо, мама? — шепотом спросил он. Она открыла глаза. Ее взгляд пылал ледяной яростью. Как знакомо. У него пересохло во рту. — Они двигали тебя неаккуратно? Прости, — сказал он. — Я оставлю им денег и попрошу, чтобы впредь были бережнее.

Сказал, а сам подумал: «А кто будет платить после моего отъезда?»

Во второй половине дня Реми зашел в маленький цветочный магазин, мимо которого проходил вчера, и заказал корзину с самыми пахучими цветами: розами, жасмином и цеструмом. По пути в больницу он вдыхал их сладкий аромат.

В палате он поставил корзину на комод с расчетом, что Ширин проснется и первым делом ее увидит. Он сам удивился своему стремлению угодить матери. Неужели любовь к ней всегда жила в трещинках его окаменевшего сердца?

Однажды Кэти сказала, что даже дети абьюзеров любят своих родителей.

Но его мама не была абьюзером. Или была? Можно и так сказать. Одно время она щипала его тайком, но, к счастью, этот странный период быстро закончился. А когда ему было восемь, она произнесла ужасные слова: лучше бы ты не родился. Он не помнил, по какому поводу. Он будто оградил эти слова стенами, и они стали существовать сами по себе — парить в вакууме. Через час она извинилась, осыпала его поцелуями, стала молить о прощении. Она корила себя, и это испугало его сильнее, чем брошенная сгоряча фраза. Он ее, конечно, простил, но так и не забыл, что она сказала. С тех пор он стал чувствовать себя навязчивым чужаком, тем, кого не приглашали, а он все равно пришел в дом, где ему не рады. Вот только этим домом была его собственная жизнь.

Когда он рассказал об этом случае своему психотерапевту, тот нахмурился и заметил, что в этом ключ к пониманию его самовосприятия. Реми пошел к психотерапевту через три года после свадьбы с Кэти. У жены был горячий нрав, и всякий раз, когда она злилась, Реми реагировал привычным образом: цепенел и терял дар речи.

— Ну скажи хоть что-нибудь! — воскликнула Кэти во время одной из ссор. — О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Ни о чем? Реми, я не Ширин! Я не твоя мать, ясно?

Он вспыхнул от гнева.

— Вот почему я не рассказываю тебе о своем прошлом! Ты мне все потом припоминаешь.

Кэти посмотрела на него в слезах.

— Ох, Реми, — прошептала она. — Видел бы ты себя сейчас. Я… я никогда тебя не брошу, дорогой. Но ты должен с кем-то об этом поговорить.

Он отвернулся, возненавидев ее за напоминание об ужасных двух неделях, когда мама от них уходила. Реми тогда отправили в Лонавалу со старой соседкой, а когда он вернулся в Бомбей, мамы уже не было. Около недели они с отцом жили вдвоем, и мрак и ужас тех дней навсегда отпечатались в его теле на клеточном уровне.

Что ж, — подумал Реми, оставив на комоде цветочную корзину и выходя из палаты, — Кэти оказалась права: еженедельные встречи с психотерапевтом действительно помогли. Как только он начал посещать сеансы, случилась странная вещь: они с женой перестали ссориться и как никогда сблизились.

Он сел на деревянную скамью в коридоре и стал ждать, пока проснется мать. Грело послеобеденное солнце, сильное и надежное, как отцовская рука, поддерживающая спину. Утром Кэти сказала, что в Колумбусе идет снег. Хотя его угнетало все происходящее в Бомбее, он совсем не скучал по зиме в Огайо.

От размышлений Реми отвлек какой-то старик.

— Сахибджи, дикра[38], — поздоровался он, — кто твой пациент?

Реми уже знал, что этим вопросом принято начинать светскую беседу с родственниками больных.

— Добрый день, дядя, — ответил он. — Мама.

Старик рассеянно кивнул.

— А у меня жена, — он указал подбородком на соседнюю палату. — Шестьдесят восемь лет в браке.

— Ого, — сказал Реми, — поздравляю.

— Спасибо. — Старик поморщился. — Но она очень болеет. Врач сказал, надежды нет.

— Мне очень жаль.

— Меня зовут Мехернош, — представился он и громко плюхнулся на скамейку рядом с Реми.

— Приятно познакомиться. Я Реми.

— Реми, — повторил Мехернош, будто хотел запомнить его имя. — Необычное имя для парса. Уменьшительное от Рохинтон?

— Нет. Это мое настоящее имя. Родители назвали меня в честь одного своего друга, француза.

— Ясно. — Глаза Мехерноша затуманились. — Знаешь, — через секунду добавил он, — мой покойный отец любил повторять: ничто не вечно. Он был прав.

Реми кивнул, не зная, как ответить.

Мехернош искоса на него посмотрел.

— У тебя есть семья?

— Жена.

— Долгих вам лет, — благословил его Мехернош. — Живите долго и будьте здоровы, дикра.

— Моя мать в той палате, — сказал Реми и показал нужную дверь. — Я пробуду здесь весь день. Если я смогу вам чем-то помочь…

— Спасибо, — ответил Мехернош и всмотрелся в Реми. — Ты же не отсюда? Ты иностранец?

Реми действительно ощущал себя иностранцем в этот приезд в Бомбей, но почему-то внутренне воспротивился такому определению.

— Я живу в Америке, дядя, — сказал он. — Но вырос здесь. Коренной бомбеец, до мозга костей.

Мехернош кивнул.

— Моя дочь тоже уехала в Штаты. Живет в Сиэтле. — Он вздохнул. — Такова судьба парсов. Америка забрала детей у многих из нас.

— Мне жаль, — сказал Реми, словно извиняясь от имени всей парсийской диаспоры и борясь с желанием взять старика за руку.

— Почему жаль? Надо ехать туда, где много возможностей. Ведь именно это привело в Индию наших персидских предков. Моя Джесси хорошо устроилась в Штатах.

Реми вспомнил слова Сируса об Америке. Тогда он уже встретил Кэти, перед ним открывалось новое будущее — казалось, будто кто-то раздвинул тяжелые портьеры и впустил солнечный свет в темную-темную комнату. Сирус был владельцем одной из крупнейших инженерных компаний в Бомбее, но давно смирился, что его сын, интроверт и творческая личность, не пойдет по его стопам и не будет заниматься семейным бизнесом. «Не возвращайся, — сказал он ему по телефону. — Строй свою жизнь в Америке. Не позволяй никому лишить тебя мечты. Твое счастье и успех станут моей наградой, Реми. А о матери не беспокойся — я с ней поговорю. Она образумится, увидишь».

Червоточина горя, поселившаяся в груди Реми после смерти Сируса, начала расползаться. Будь Сирус жив, ему сейчас было бы намного легче. В представлении Реми отец походил на Индиану Джонса: вооруженный метафорическим мачете, он сносил все препятствия на пути сына — хоть семейные, хоть бюрократические. Реми взглянул на сидящего рядом дрожащего старика и пожалел незнакомую Джесси из Сиэтла. Мехернош любил дочь, это было очевидно, но Реми знал, что отец Джесси не готов сгореть дотла, лишь бы не вспыхнул ни один волосок на ее голове. Никто из его знакомых на это не пошел бы. Кроме Сируса.

Парсийские отцы. Сентиментальные, любящие — о таких говорят «душа нараспашку». Конечно, бывали и исключения. До него доходили истории о парсах-алкоголиках, абьюзерах, жестоко обращавшихся с детьми и женами. Ему повезло дважды в жизни: один раз с отцом, другой раз с Кэти. Незаслуженная удача. Может, его тернистые отношения с матерью просто призваны уравновесить это счастье.

Зазвонил телефон: Шеназ. Реми похолодел: что, если Моназ связалась с ней, и теперь Шеназ звонила сообщить, что усыновление состоится? Он виновато улыбнулся Мехерношу, поднялся и отошел на несколько шагов.

— Здравствуй, дорогой, — сказала Шеназ. — Как мама?

— Почти без изменений, — ответил Реми, — но съела кусочек твоего шоколадного торта.

— Замечательно. Обними ее за меня, ладно? Слушай, я думаю, что приготовить на ужин. Что ты хочешь?

Он засомневался, стоит ли рассказывать Шеназ об их странной встрече с Гауравом, но все же решил ничего не говорить. Ситуация была деликатная: Моназ требовалось время, чтобы отгоревать и принять решение, и он не собирался ей мешать.

— Шеназ, я сегодня не приду, — сказал он. — Обещал Первезу отвести их с Рошан на ужин.

— Да пусть катится к чертям, йаар![39] С нами веселее.

Реми улыбнулся.

— Я знаю. Но я уже договорился.

Шеназ фыркнула.

— Ладно. Но завтра, будь добр, приходи.

Привлекательная женщина требует, чтобы он пришел в гости, — что может быть лучше?

— Завтра я приду, обещаю, — ответил он.

Глава двенадцатая

Пока Первез вез их в ресторан на своей машине и болтал о том о сем, Реми мысленно репетировал, что скажет родне за ужином. Он собирался потребовать, чтобы после его возвращения в Америку Первез и Рошан лучше заботились о матери. Один из них должен заглядывать к ней ежедневно; они должны следить, чтобы счета были оплачены вовремя, а если мама снова заболеет, немедленно сообщить ему об этом. Также важно ее баловать: заказывать цветы каждую неделю, приносить десерты и не жалеть денег на уход.

Он подождал, пока они доедят первое, и заговорил, чувствуя, что нашел правильный тон: твердый, но не обвинительный.

Рошан тут же начала обижаться и снова пожаловалась на сварливость Ширин. Но Первез прервал ее и извинился. Он, мол, был слишком занят работой и поручил жене все заботы о Ширин, а теперь в этом раскаивался. Ему не нравилось, как Ширин обращалась с его женой, он злился на это, но не должен был отстраняться от помощи: это было несправедливо по отношению ко всем.

— Прости, босс, — сказал Первез. — Ты столько для нас сделал. Ты имеешь право злиться.

— Я не злюсь, — машинально вырвалось у Реми; он даже не успел себя одернуть. Впрочем, в этой ситуации козыри были у него, и уступать было глупо. — Ладно, признаю, злюсь, — сказал он и смягчил свои слова улыбкой. — Но только немного. — Он ненадолго замолчал: официант принес ужин. Они заказали жареный рис с курицей, зеленую фасоль, жареные креветки и курицу по-маньчжурски. Официант наполнил тарелки и расставил их по столу, и каждое его движение было выверенным и точным, словно у швейцарского часовщика. Реми предпочел бы сделать это сам, но хорошо знал традиции подачи в индийских ресторанах и не стал ему мешать.

Когда официант ушел, Рошан оттолкнула тарелку.

— У меня нет аппетита. Я столько сделала для Ширин, а ты обвиняешь меня в том, что я ее забросила. Ты, верно, забыл, что она не святая.

— Рошан, я прекрасно знаю, как тяжело может быть с моей матерью, — сказал Реми. — Но и вы это понимали, когда соглашались на мое предложение. Я честно вам все объяснил.

— Это было три года назад! — почти прокричала Рошан. — Тебя не было три года! А обещал приезжать раз в год!

Реми задумался, как объяснить, что он был занят на работе, строил свой бизнес и помогал маме Кэти после операции на тазобедренном суставе. Все это отсрочило его возвращение в Бомбей. Он не собирался так долго задерживаться, но годы падали друг на друга, будто игральные карты, и пролетели незаметно.

— Надо было приехать раньше, согласен, — ответил он. — Простите, что не сдержал слово. — Он указал на тарелку Рошан. — Поешь, пожалуйста. Мы пришли не ссориться. — Заметив, что она пока не успокоилась, он предпринял еще одну попытку. — Слушай, я тебя не виню. Просто хочу сказать вот что… мама стареет. Кроме вас двоих у нее в Бомбее никого нет. Я прошу лучше о ней заботиться, только и всего. Сделать мне одолжение. Проявить доброту.

Он услышал в своем голосе заискивающие нотки и проклял себя, что сдался так быстро. Но был ли у него выбор? Скоро ему уезжать, а за такой короткий срок он не сможет найти никого, кому можно поручить ежедневную заботу о Ширин. Все его знакомые, кроме Рошан, работали полный день. А Первез — племянник его отца: немыслимо нарушать слово после того, как уже пообещал ему квартиру.

— Ладно, довольно, — сказал Первез, поглядывая на Рошан. — Хватит ныть, ешь. Мы тоже дали Реми обещание, разве нет? Ты сама много раз говорила, что мы обязаны ему всем хорошим, что теперь у нас есть! Без Реми мы до сих пор жили бы в той убогой комнатушке в Андхери! А я бы прозябал в банке. — Первез глотнул пива. — Знаешь что, кузен? Я удивлен, что ты так заботишься о матери. В прошлый раз тебе не терпелось уехать.

Реми заставил себя взглянуть Первезу в глаза.

— Знаю, — пробормотал он, — но я не думал… я… мама сейчас так слаба и беспомощна.

Он уставился на скатерть, пытаясь совладать с эмоциями. А когда поднял голову, поймал на себе сочувственный взгляд Рошан.

— Хорошо, что ты приехал, — сказала она и взяла вилку. — Всегда лучше… не копить прошлые обиды.

— Спасибо. Я тоже рад, что приехал. — Реми вдруг ощутил прилив благодарности к Моназ, хоть и не знал, чем закончится их история. Если бы не она, он не оказался бы в Индии как раз в тот момент, когда мать в нем нуждалась.

— Знаешь что? — сказала Рошан. — Поспи завтра подольше, а я утром поеду в больницу и сама навещу Ширин.

— Не надо, — ответил Реми. — Пока я в городе, я могу ходить к ней каждый день.

— А скоро ты уедешь?

Он замялся.

— Наверно, на следующей неделе. Я взял билет с открытой датой, но сейчас высокий сезон, свободных мест мало. И я бы хотел, чтобы мама выписалась и обустроилась дома до моего отъезда.

— У тебя уже круги под глазами, — заметила Рошан. Эта женщина не стеснялась говорить правду. — Отдохни завтра. Я поеду в больницу к десяти. Сменишь меня после обеда. Ладно, хватит с нас уже этих дукх-дава, поговорим о чем-нибудь повеселее!

Реми улыбнулся, услышав от Рошан старомодное выражение дукх-дава, иносказательно обозначавшее грустные разговоры, а буквально — лекарство от недуга. Правда, в переводе на английский оно теряло юмористическую окраску.

«В переводе многое теряется», — подумал он. За последние дни он испытал такой спектр эмоций, который не смог бы описать даже Кэти, знавшей его как никто другой. На миг он задумался, не рассказать ли Первезу и Рошан об истинной причине его приезда, но тут же отмел эту мысль. Еще не хватало, чтобы Рошан ежедневно справлялась о ситуации с Моназ. И чтобы родственники совали свой любопытный нос в его дела или жалели его, если все снова пойдет не так.

Глава тринадцатая

Наутро в дверь постучали. Моназ стояла в коридоре, прислонившись к стене. По глазам было видно, что она недавно плакала.

В этот раз Реми впустил ее молча; она, заламывая руки, села на то же место на диване, что и вчера. У него упало сердце. Весь ее вид свидетельствовал о том, что она мучается, не в силах принять решение.

— Пить хочешь? — дежурно спросил он.

— Воды, если можно.

Он открыл холодильник, чтобы налить ей холодной воды, но в последний момент решил угостить ее апельсиновым соком, который Хема выжала для него вчера. Моназ взяла стакан без возражений, будто сама забыла, что попросила другое. Сделала глоток, а Реми сел рядом и посмотрел на нее.

— Это вы его переубедили, дядя? — наконец выпалила она.

— Что?

— Гаурава. Вы ему внушили, что надо просить меня отказаться от ребенка?

Реми тяжело вздохнул. Эта девушка и ее многострадальная личная жизнь порядком его утомили. «Твой Гаурав — самовлюбленный козел, — хотелось сказать ему. — Ты что, сама не видишь, что будешь с ним несчастна?»

Вместо этого он произнес:

— Моназ, ты не спрашивала себя, зачем Гаурав захотел со мной встретиться? Он все уже сам решил. Он не хочет жениться, дорогая.

Моназ разрыдалась, а ему стоило больших усилий остаться на месте. Он был один в квартире с девчонкой, чье сердце разбили. Любое проявление доброты с его стороны могло быть расценено неправильно, даже сочувственное похлопывание по плечу. Если бы Реми остался в Индии, он бы не колебался и обнял девушку, которая по возрасту годилась ему в дочери. Но жизнь в Америке обострила его чувствительность к личным границам и сексуальным намекам. Он представил, как отреагировал бы Джанго на его смятение: наверняка бы расхохотался, покачал головой и сказал: «Вы, американцы, совсем с ума посходили. Куда ни плюнь, везде вам мерещатся домогательства». Реми не двинулся с места и лишь тихо проговорил:

— Мне очень жаль. Понимаю, как тебе больно.

— Зря я рассказала ему про вас и усыновление, — сетовала Моназ сквозь всхлипы. — Я люблю его! Я была так счастлива, когда он ко мне вернулся.

Реми открыл было рот, чтобы возразить, напомнить, что они с Гауравом почти не знакомы и Моназ никак не может любить этого надменного самовлюбленного нарцисса, который только и может, что причинять ей боль. Но он осекся, вспомнив, что́ всегда говорила жена: «Любовь — это химия. Или она есть, или ее нет». Он вспомнил, что было с ним самим, когда он впервые увидел Кэти: у него перехватило дыхание, будто его ударили в грудь. Ему повезло, что Кэти ответила взаимностью. А Моназ не повезло.

— Мне очень жаль, — повторил он. — Ты еще найдешь того, кто тебе подходит, обещаю.

— Как, дядя? — горько спросила Моназ. — Мы же в Индии! Здесь никто не женится на девушке, родившей вне брака!

Реми заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Есть еще один вариант.

— Вы все еще хотите усыновить моего ребенка? Вы готовы мне довериться? После всего, что я сделала?

Он пожал плечами. Доверял ли он девушке, которая сидела напротив и заливалась слезами? Нет. Но у него не было выбора. А у нее — тем более.

— Возможно, я — твой лучший шанс, а ты — мой, — сказал он и почувствовал, что это чистая правда. В тот момент он пожалел, что Кэти нет рядом. Будь она здесь, Моназ без колебаний позволила бы им усыновить ее ребенка. Кэти излучала спокойную уверенность, которая непременно впечатлила бы девушку. Увы, сейчас нужно было справиться одному. Реми чувствовал, что его усилий недостаточно. Он знал, что станет хорошим отцом, если Моназ доверит ему ребенка, ведь у него самого была отличная ролевая модель. Но этому нужно было еще случиться. Будущее вдруг показалось пугающим.

Он взглянул на часы.

— Скоро придет уборщица, — сказал он. — Не хочу при ней обсуждать личные дела.

— Значит, Гаурав просто сообщил вам, что передумал? — еще раз спросила Моназ, будто и не услышав его.

— Да. Рассказал, что живет в большой семье и тебе будет очень сложно приспособиться. Моназ, послушай. Они синдхи. Их обычаи очень отличаются от наших, дикра[40]. Понимаешь?

— Но вы же женились на иностранке, дядя. Ваша жена — американка, — упрямо напомнила Моназ.

Реми вздохнул. Как объяснить, что между ним и Кэти зародилась мгновенная связь сразу же, как они встретились в доме Ральфа Эддингтона?

— Моназ, разница в том, что наша с Кэти любовь была взаимной, — как можно мягче ответил он. — Но Гаурав… похоже, в вашем случае все не так.

Моназ снова заплакала.

— Значит, он мне соврал! Он же говорил, что любит, когда… ну, вы понимаете… когда захотел заняться со мной кое-чем.

Реми ненадолго прикрыл глаза.

— Мужчины иногда так делают, — признал он. Наивность Моназ его раздражала. Почему он вынужден вести с ней этот разговор? Где ее мать? — Так поступать нехорошо, но их это не останавливает.

Моназ высморкалась и посмотрела на него.

— Как же мне быть? — спросила она.

Реми задумался.

— А ты говорила с Шеназ с тех пор, как… Гаурав передумал?

— Нет. Тетя Шеназ и так на меня сердится. За то, как я с вами поступила. — Она плаксиво поморщилась.

— А я не сержусь, — ответил Реми. — Я… ты не виновата. Я не держу на тебя зла, Моназ. Я разочарован, это факт, но сочувствую твоим бедам. Это непростое решение.

Моназ бросила на него долгий пронизывающий взгляд и кивнула.

— Правду про вас говорят, дядя Реми: вы очень хороший человек. — Она убрала платок в карман. — У вас есть фотография жены? Хочу ее увидеть.

Он сел на диван возле нее, держась на почтительном расстоянии, пролистал галерею, выбрал снимок и сказал:

— Вот, смотри. — Он открыл красивую фотографию: на ней Кэти стояла на заднем дворе их дома, за спиной сияло осеннее солнце и подсвечивало ее темные волосы. Они были женаты уже пятнадцать лет, но при виде красавицы-супруги у него до сих пор ускорялся пульс.

— И правда красивая, — сказала Моназ, и он с гордостью кивнул и показал ей другие фотографии.

— Думаю… думаю, она станет хорошей мамой моему сыну, — надломленным голосом произнесла Моназ, и у Реми защемило сердце, когда он осознал, какой серьезный выбор стоит перед этой девушкой и что от нее требуется в столь юном возрасте. Разве в девятнадцать лет можно понять, правильно ли решение, которого потом уже не изменишь, и повлечет ли твой выбор печаль и сожаления длиною в жизнь или же принесет облегчение и уверенность? Возможно, после того как Моназ откажется от ребенка, перед ней откроется новое светлое будущее, а может, этот поступок навсегда отгородит неприступной стеной заветный уголок ее сердца.

— Послушай, — сказал он, — я пробуду здесь еще несколько дней. Необязательно решать сегодня. Предлагаю тебе поговорить с Шеназ. Ты уверена, что не можешь довериться родителям?

Моназ замотала головой, не дав ему договорить.

— Ни за что, дядя. Отец убьет меня, если узнает, что… что я занималась этим с Гауравом.

— Ясно. Что ж, тогда поговори с дядей и тетей. Они тебя любят. — Он встал. — Прости, Моназ, но перед уходом в больницу мне нужно кое-кому позвонить.

Моназ тоже поднялась с дивана.

— Надеюсь, ваша мама скоро поправится, — сказала она. Не успел он ничего предпринять, как она бросилась к нему и задушила в объятьях. — Спасибо, что вы такой добрый, дядя Реми.

Реми обнял ее в ответ, хотя знал, что в любой момент может зайти Хема.

— Все хорошо, — прошептал он, — все разрешится. Увидишь.

Как только Моназ ушла, он взял телефон, чтобы позвонить Кэти, но в последний момент передумал. Нет смысла сообщать ей о каждом капризе Моназ. У Кэти напряженная работа, а он всегда старался оберегать ее от плохих новостей и сам решать проблемы. «Мы живем на улице Созависимости», — шутила она.

Через два часа позвонил Джанго.

— Вот это да, — сказал он, когда Реми взял трубку, — не ожидал такого развития событий, йаар[41]. Шеназ позвонила и сообщила новости. Ты счастлив?

— Не знаю. Не хочу радоваться, пока она окончательно не решит.

Джанго фыркнул — мол, не стоит тут волноваться.

— Решение будет в твою пользу, не переживай. Вероятность, что она оставит ребенка — нулевая.

Реми засомневался, стоит ли поднимать чувствительную тему.

— А вы уверены? Вы с Шеназ точно не захотите сами усыновить этого ребенка, Джанго? Если что, я пойму.

— Ну уж нет, йаар, — ответил Джанго. — Мы к нашей жизни привыкли. Знаю, как это прозвучит, но у нас с Шеназ напрочь отсутствует родительский инстинкт. Мы любим баловать чужих детей, но слишком ценим свою свободу и независимость. Наверно, мы просто эгоисты.

— Вовсе нет. Мы с Кэти пару лет назад думали так же. А потом… что-то в ней изменилось. Сейчас… — он понизил голос, — …она просто одержима идеей материнства.

— Но ты ведь тоже хочешь ребенка?

— Да, думаю, да.

Рядом с Джанго кто-то заговорил, и тот куда-то заторопился.

— Слушай, мне пора. Приезжай сразу после больницы. Я пришлю машину.

— Я могу взять такси, — возразил Реми.

— Не нужно. Все равно водитель целыми днями мух ловит, лентяй чертов, — ответил Джанго. — Пусть хоть поработает. Приезжай сразу к нам.

Вечером, садясь в машину Джанго — «Тойоту-Камри» с кондиционером, — Реми был вынужден признать, что это куда более удобный способ передвижения, чем жаркое и тесное такси. Половина таксистов в Бомбее зажигали в машинах ароматические палочки, отчего у Реми обострилась аллергия. Защититься от выхлопов и воя клаксонов можно было, лишь закрыв окна, но тогда в такси — дешевых «Хёндаях» — становилось невыносимо душно. Другая половина водителей врубали индийскую музыку на полную громкость. А вот в машине Джанго стояла блаженная тишина; Реми расслабился на мягком кожаном сиденье и закрыл глаза.

Хотя сегодня он провел в больнице всего полдня — Рошан сдержала обещание и навестила маму утром, — он совершенно выбился из сил. Чтобы скоротать время, попробовал написать стихотворение, но, как всегда, воображение застопорилось после нескольких строк, и он раздосадованно выкинул листок бумаги. Когда они ухаживали за папой дома, ритм жизни был совсем другим. Надо было и с посетителями пообщаться, и белье выстирать, и на телефонные звонки ответить. Теперь же единственной радостью было согласие Ширин сделать несколько глотков кока-колы или съесть кусочек десерта.

Хоть Реми и решил баловать мать, он беспокоился, что она питается почти одним сладким. Сахар стал их способом общения. Его удручало не только состояние матери: почти в каждой палате, мимо которой он проходил, лежал пациент преклонного возраста, неотступно напоминая о сокращающейся численности парсов, общины, находившейся на грани вымирания. «Смотрите на меня и запоминайте, — говорил Реми своим друзьям-американцам, когда те спрашивали о зороастризме. — Я — динозавр. Скоро нас не станет, как шейкеров[42]».

Реми никогда не отличался религиозностью, но, шагая по коридорам «Парси дженерал», чувствовал зов крови и родство со стариками, лежавшими в этих палатах, — экспонатами минувшей благородной эпохи. Если они все-таки усыновят ребенка Моназ, подумал он, надо провести навджот — церемонию посвящения в зороастрийскую веру. Он был уверен, что Кэти его поддержит.

— Сэр, мы приехали, — объявил водитель Джанго.

Реми вздрогнул и проснулся.

— Отлично. Спасибо. — Он достал из кошелька сто рупий. Как того требовал обычай, водитель сначала отказался, затем взял чаевые.

Реми зашел в открытую дверь. Джанго стоял за барной стойкой и раскладывал по бокалам лед.

— Заходи, заходи, — позвал он. — Садись, будь как дома. Как прошел день?

Реми взял из рук друга бокал. Если бы не Джанго и его супруга, это была бы очень грустная поездка.

В гостиную зашла Шеназ.

— Как ты, джаан?[43] Как мама?

Он пожал плечами.

— Держится. Сегодня я приехал после обеда. Кажется, она стала чуть восприимчивее. И температуры не было уже две ночи подряд.

— Отличные новости, — сказала Шеназ и села рядом с ним на диван. — Прости, что моя племянница продолжает разыгрывать мелодраму. После тебя она приходила сюда.

— Ничего страшного. Она не виновата. Она очень юна, а решение серьезное.

— Да. Но ребенок не станет ждать, пока она подберет сопли. Он родится в срок, и не важно, готова она или нет.

— И о чем вы договорились?

— Я ей сразу сказала — пусть решает раз и навсегда. Она прекрасно знает, какая тяжелая жизнь ее ждет, если она станет незамужней матерью-одиночкой. Тут вам не Америка. Ее заклеймят.

— Странно это все, — сказал Реми. — Кажется, что вокруг сплошной прогресс — небоскребы, торговые центры. Но это впечатление обманчиво. Отношение к людям не изменилось с тех пор, как я здесь жил.

Джанго наполнил его бокал.

— А некоторые политики хотят отбросить нас назад, а не идти вперед, — заметил он. — Это все ложная ностальгия по прошлому, которого никогда не было. Их послушать, так индусы изобрели все, от скрепок до космических ракет. Эти лгуны перевирают историю.

Реми вздохнул.

— В Штатах сейчас происходит то же самое, босс, — сказал он. — Якобы американцы везде были первыми. Ведут себя так, будто остального мира не существует.

— Ну это не новость. Помнишь, в детстве мы шутили, что американцы знают о космосе больше, чем о других странах?

Реми кивнул. Он приехал в Америку в 2003 году, и тогда его поразило, что американские флаги висят повсюду, даже в автосалонах. Его шокировал американский шовинизм. Двумя годами ранее он читал о кошмарном теракте 11 сентября в The Times of India и возмущался, как и люди во всем мире. Он понимал причины патриотической волны, охватившей США после атак на башни-близнецы, но в последующие недели и месяцы стало ясно, что трагедию используют как оправдание для нападения на слабых. Ею объяснялись облавы на мусульман и сикхов в Нью-Йорке, бомбардировки Афганистана, загнавшие гражданских в каменный век, и вторжение в Ирак под совершенно фантастическим предлогом. Но Реми никак не мог предположить, что Америка станет такой, как сейчас.

Хотя в Америке всегда имелись проблемы, в представлении Реми эта страна всегда была единственной в своем роде, неповторимой, как индийское манго. Теперь же впервые в жизни ему стало казаться, что она такая же, как все. Теперь он жил в стране, где правили те же племенные порядки и ненависть, что и в других, менее развитых государствах. Американская демократия всегда представлялась ему дубом-великаном с вековыми корнями. Но выяснилось, что корни эти уходят не так уж глубоко, дерево держится на обычаях и хороших манерах, и, чтобы выкорчевать этот самый дуб, всего-то и надо, чтобы один человек отказался играть по правилам гражданского общества и демократии.

— Реми, — окликнула его Шеназ, — что случилось, дорогой? У тебя такой расстроенный вид. Пожалуйста, не беспокойся так о Моназ. Увидишь, она придет в чувство.

Он покачал головой.

— Я не о ней беспокоился. Я просто подумал, что… Впрочем, неважно. — Он не мог объяснить, почему чувствует, что его новая родина его предала. То, что разочарование наступило после президентства Обамы, казалось особенно жестоким, будто он попался на приманку, а потом его обманули. Обама родился в США, но, представляя путь Америки и ее место в мире, мыслил глобально, почти как эмигрант. Услышав, как молодой чернокожий сенатор правильно произносит название Пакистана — с ударением на последний слог, а не «Пэ́кистэн», как принято в Штатах, — Реми подумал: «Он один из нас». В тот же день он пожертвовал деньги на предвыборную кампанию, и за восемь прекрасных лет его вера в президента оправдалась.

Джанго сидел напротив со стаканом пива.

— Гита жарит кебабы? — спросил он жену. — Может, съедим их на закуску?

— Ешь кешью и вафли, — одернула его Шеназ. — Не вмешивайся в мое меню.

Джанго с улыбкой повернулся к Реми.

— Видишь, как она мной понукает? — Он откашлялся. — Можно спросить кое-что? Если Моназ согласится, ты возьмешь ребенка? После того, что она учудила?

— Я… я должен посоветоваться с Кэти. Но думаю, да.

Джанго хлопнул себя по бедру.

— Тогда решено. На этой неделе надо откровенно с ней поговорить. Нельзя мучить тебя неопределенностью. На кону моя репутация!

Реми открыл было рот, чтобы успокоить Джанго, но тут в дверь позвонили.

— Саала[44], кого принесло в такой час? — воскликнул Джанго.

Пришел Соли, их общий школьный друг, которого Реми не видел более десяти лет.

— О Боже! — воскликнул Реми. — Сол! Ты отлично выглядишь.

Соли удивился не меньше.

— Арре, маленький босс! Какими судьбами в Мумбаи? — Он повернулся к Шеназ. — Я мимо проходил, решил зайти на пару минут. Не помешал?

— Конечно, нет! Заходи, садись. Что будешь?

Джанго налил Соли выпить, и тут в дверь снова позвонили.

— Наверно, курьер из аптеки, — предположила Шеназ. — Я заказывала спрей от насморка.

На пороге стояли четверо: бывшая одноклассница Реми Гульназ рядом с незнакомым мужчиной и Джозеф с женой Сабриной.

— Реми, привет! — Джо расплылся в улыбке. — Ты как будто привидение увидел.

— Что происходит? — спросил Реми.

Джанго запрокинул голову и расхохотался.

— Ты бы себя видел, приятель. Я просто решил пригласить школьных друзей и устроить маленький праздник в честь твоего возвращения домой! Надеюсь, ты рад.

— Реми, познакомься с моим мужем Хуссейном, — Гульназ улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки.

Реми вспомнил, что несколько лет назад Гульназ присылала приглашение на свадьбу. Отправили ли они подарок? Этим всегда занималась Кэти.

— Поздравляю, — сказал он и пожал руку высокому худощавому мужу Гульназ. — Рад наконец с тобой познакомиться.

— Я тоже, Реми. Мне про тебя много рассказывали.

Реми обнял Гульназ.

— Наша маленькая Гулу наконец вышла замуж! — воскликнул он. — Даже не верится.

— Ага, представляешь! В моем-то возрасте! К счастью, у мужа плохое зрение.

— Не говори ерунду. Ему с тобой повезло.

Следом пришли еще три пары. Несколько долгих минут Реми оставался в центре внимания: все спрашивали о его матери и интересовались, почему Кэти не приехала. Судя по их расспросам, Джанго никому не рассказывал об истинной причине его визита в Индию, и Реми мысленно поблагодарил его за это. Ему не хотелось становиться объектом чужого сочувствия и любопытства.

Служанка принесла закуски, Реми сел на диван с бокалом, и начался оживленный разговор. Все перебивали друг друга, каламбурили, перешучивались. Если бы не седина, уже засеребрившаяся в волосах у многих, можно было подумать, что они еще в школе. Даже спустя годы Реми помнил этих ребят, помнил, какими они были в четвертом классе, в седьмом, в день объявления результатов выпускных экзаменов. (Они с Гульназ окончили школу с отличием; Джанго — с дипломом отличия второго класса[45].) Они вспоминали учительницу географии, в которую были влюблены все мальчишки, и ночную поездку на поезде, когда они перемазали зубной пастой лица одноклассников.

Реми понимал, что ему так комфортно рядом с этими людьми не только потому, что их объединяет общее прошлое. Они принадлежали к одной культуре. Его друзья, как и он сам, говорили по-английски, изредка добавляя в речь словечко или фразу на гуджарати или хинди — привычка бомбейцев-полиглотов. Джо и Джанго походя отпускали ругательства, пересыпая свою речь бранными словечками вроде бхенчот и мадарчот[46], но в устах этих весельчаков они не звучали грубо.

Реми вспомнил прошлое Рождество в доме Роуз, своей тещи. Рассказывая, как хорошо идут дела в агентстве в этом году, он постучал кулаком по столу и сказал: «Тьфу-тьфу-тьфу». Кэти и Роуз удивленно переглянулись.

— В чем дело? — спросил он.

— Ни в чем, — ответила Кэти. — Просто в Америке мы говорим «постучи по дереву». — Они тогда вместе посмеялись, но слова жены его немного задели, как будто это «мы» не включало его самого и они с женой принадлежали к разным категориям. Реми ощущал себя американцем до мозга костей, но в такие моменты невольно задумывался: он-то искренне принял все американское, но приняла ли его Америка?

Хотя с тех пор прошло много лет, он по-прежнему злился, вспоминая Билла Уорнера, менеджера с первой работы. Здороваясь с ним по утрам, тот говорил: «Намасте, Реми». Произносились эти слова с певучим индийским акцентом, хотя в реальности никто из знакомых Реми индийцев таким акцентом не отличался. Реми в жизни не говорил никому «намасте», его «королевский» английский, свойственный индийцам из благородных семей, был куда лучше, чем у Билла, но он только что закончил колледж и радовался, что ему удалось устроиться в крупнейшее рекламное агентство в Колумбусе. Поэтому у него не было выбора, кроме как улыбаться и отвечать: «Все хорошо, Билл. А у тебя?»

С тех самых пор это скрытое оскорбление не давало ему покоя. Он не стал бы называть это расизмом: Реми нравился Биллу, он всегда его поддерживал. Реми осознавал привилегии, защищавшие его от худших проявлений расизма: он был образован, хорошо говорил по-английски, у него была светлая кожа, безупречные манеры, он обладал приятной внешностью и женился на американке. Но как же тогда назвать это приветствие, с которым Билл обращался к нему все три года, что Реми работал в агентстве? Есть ли этому название? Как быть со стыдом, который он испытывал всякий раз, когда об этом вспоминал, и с беспомощной неловкостью, которую чувствовал до сих пор? Как ни странно, ему было бы проще подвергнуться откровенной, прямой дискриминации — тогда хоть отпал бы вопрос, как это называется.

Самая озлобленная и циничная часть его души даже радовалась, что в последние три года миллионы американцев обнажили свою ксенофобию и недоверие к иностранцам. Он облачился в это новое знание, как в плащ, и носил его поверх своих дорогих костюмов. Он понял, что, хотя ему позволили откусить довольно большой кусок американской мечты, ему никогда не стать в Америке своим. Да и в любой другой стране тоже. Таково вечное проклятье эмигранта — разделенная душа. В Америке он всегда будет чужим, но, как ни парадоксально, и в Индии ему своим уже не стать.

Он наклонился к Гульназ, сидевшей рядом с ним на диване, и обнял ее за плечи.

— Привет, дорогая, — прошептал он. — Рад видеть тебя такой счастливой.

Ее глаза заблестели, и она улыбнулась.

— Представляешь, — прошептала она, — я вышла замуж! А ведь думала, что умру старой девой. Лучше поздно, чем никогда, да?

— А он же… — Реми запнулся, — …он же мусульманин? Родственники были против?

Гульназ вдруг посерьезнела.

— Ты не поверишь, Реми, — ответила она. — Я сама была против.

Реми расхохотался от абсурдности ее слов.

— Как же так, дорогая? — спросил он.

— Сейчас объясню. Видишь ли, я очень горжусь, что я парсийка. Веришь или нет, я никогда не хотела выходить за человека другой религии. — Она пожала плечами. — Но что я могла сделать? Он неотразим.

— Справедливо. Он замечательный. И явно тебя любит.

— А еще очень похож на нас, парсов, Реми. Биндаас[47]. Беззаботный. Пьет как сапожник. И решительно отвергает вегетарианство, совсем как мы.

Поймав на себе вопросительный взгляд Хуссейна, Реми рассмеялся. А чуть погодя рассмеялся еще раз — до того приятно ему было находиться в компании старых друзей, вдали от тягостной больничной обстановки. Джанго встревоженно посмотрел на него, и он показал другу поднятый вверх большой палец.

Гульназ взяла его за руку.

— У тебя все в порядке, джаан?[48] С мамой справляешься?

— Все нормально. — Он пожал плечами. — Что есть, то есть.

Она сжала его руку.

— Я так рада, что ты здесь.

Он тоже был рад. Шеназ и Джанго каким-то чудом угадали, что больше всего сейчас он нуждается в старых друзьях. В США у него тоже было много преданных товарищей, и в некотором смысле они знали его лучше, чем эти люди. Они знали его взрослую сторону, а эта встреча, хоть и была приятной, заставляла Реми чувствовать себя подростком. Смех, дурацкие шутки и каламбуры — казалось, каждый тут навеки застрял в теле четырнадцатилетки. Стал бы он дружить с этими людьми, если бы они познакомились только сейчас? И всё же друзья, знавшие тебя еще до того, как ты сформировался как личность, еще во времена, когда ты лишь наполовину вылупился из своего кокона, обладают особой ценностью. Эти ребята видели, как он плакал, когда его команда проиграла городской чемпионат по школьным дебатам. Знали имя первой девчонки, в которую он влюбился. Реми почувствовал, как накатывает сентиментальность, как у него всегда бывало после второй порции виски. «Еще один бокал, и хватит», — велел он себе.

Ужин был великолепен: белый соус и креветки размером с детский кулачок, сали боти[49] с абрикосами, шпинат с мягким сыром и жареная курица по-парсийски.

— Мера кхуда[50], — восхитился Соли, — мы пришли на вечеринку или на свадебный пир?

— Ешь, ешь, — с улыбкой сказала Шеназ. — Угощайтесь, накладывайте.

После ужина Соли похлопал себя по животу.

— Наелся по горло, — признался он, и все рассмеялись, вспомнив, что так всегда говорил их учитель математики, путавший английские фразеологизмы.

Они сделали перерыв перед десертом. Реми решил не упускать свой шанс.

— Простите, — сказал он, — я должен позвонить Кэти, пока она не ушла на работу.

— Иди в спальню, — ответил Джанго, — там тебя никто не побеспокоит.

Реми закрыл дверь, достал телефон и увидел три пропущенных звонка с одного и того же номера. Почему он их не услышал? Черт. В больнице он выключил звук, чтобы не беспокоить маму.

— Сэр, — произнес женский голос, — я вам звоню и звоню. Это Манджу, ночная сиделка. Прошу, приезжайте. Мадам плохо себя чувствует.

— Что с ней? Когда я ушел, все было в порядке.

— Знаю, сэр, но что делать. Сейчас у нее очень высокая температура.

У Реми забилось сердце.

— Врач приходил?

— Только ординатор. Пытаются дозвониться до лечащего.

— Хорошо, — сказал он. — Приеду как можно скорее. Сделайте одолжение, передайте матери, что я скоро буду.

— Она не слышит, сэр.

— Все равно передайте.

Когда он вернулся, все затихли.

— Что-то случилось, босс? — спросил Джанго.

— Звонили из больницы. У мамы жар. Можешь вызвать мне такси или…

Джанго уже достал телефон и звонил водителю.

— Шекхар еще внизу. Он тебя отвезет. Я тоже поеду, — сказал он.

— Нет. Я… прошу. Я хочу поехать один. Позвоню, если что-то понадобится. — Он повернулся к друзьям. — Простите. Я…

— Реми, — прервала его Гульназ, — езжай.

Ординатор кричал Ширин в ухо, пытаясь добиться от нее хоть какой-то реакции. Реми оттолкнул старшую медсестру, подошел к кровати и взял мать за руку. Вздрогнул от того, какая она горячая.

— Мама, это я, Реми. Я здесь, слышишь?

Ширин тихо простонала. Ее лицо вспотело и раскраснелось.

Реми взглянул на ординатора.

— Какой у вас план? Что случилось?

— Точно не знаем. Я дал ей жаропонижающее. Сейчас поставим капельницу с антибиотиком.

— Почему до сих пор не поставили? — резко спросил Реми.

— Сэр, мы ждем курьера из аптеки, — ответил врач. — Он должен принести.

Реми повернулся к матери. Та что-то бормотала.

— Мама, в чем дело? Тебе что-то принести? Лед?

— Сирус, — хрипло отвечала Ширин. — Сирус, Силу[51]… Я… хочу… к своему Силу.

Ординатор взглянул на Реми.

— Кто это? — беззвучно прошептал он.

— Мой отец, — ответил Реми, покачав головой.

Ширин попыталась выдернуть руку. Она была взбудоражена.

— Силу! — снова прохрипела она. — Мой дорогой. Я так скучаю.

Реми ощутил столь сильный укол сожаления, что забыл о страхе. Человеческое сердце — загадка, душа человека — потемки. Ему всегда казалось, что его родители были несчастливы в браке, но Ширин в горячечном бреду клялась в любви к мужу. Видимо, наблюдая за странной и сложной динамикой отношений между родителями, он сделал ошибочные выводы.

Когда отец уезжал в командировки, Ширин всегда ставила на стол третью тарелку. «Для моего воображаемого друга», — говорила она. Маленькому Реми вовсе не казалось странным, что у матери есть воображаемый друг. Теперь же он понимал, что так она пыталась справиться с тоской по отцу. В его сердце разверзлась пропасть.

Реми беспомощно стоял возле кровати. Он мог бы позвонить Кэти и спросить ее врачебного совета, но ему не хотелось выходить из палаты. Он оглянулся на Манджу, стоявшую за его спиной; она взволнованно теребила края сари.

— Налей в миску немного воды с одеколоном, — велел он, — смочи в ней тряпочку и положи ей на лоб. — Так делала Ширин, когда в детстве у него поднималась температура.

Когда Манджу положила на лоб Ширин влажную тряпку, дыхание матери замедлилось.

— Сын, — пробормотала Ширин, и Реми пришлось наклониться, чтобы ее услышать. Ее глаза были открыты, но зрение не фокусировалось. — Мой сын. Он сейчас так далеко.

— Все хорошо, мама, — успокоил ее Реми. — Я здесь. Я никуда не уехал. Я буду рядом, обещаю. — Он говорил совершенно серьезно. Он и сам пылал от любви к матери, которую сдерживал так долго. Ему искренне хотелось быть с ней, обнимать ее, ощущать исходящие от ее тела жар и дрожь. Он никогда не испытывал столь чистого и концентрированного чувства; каждая клетка его существа оживала и осознавала свою цель — служить матери и быть ей полезной. Ширин ускользала, это угадывалось в слабости ее рукопожатия, но Реми все равно держал ее за руку и размышлял, что же могло случиться. И что это: рядовое ухудшение или кризис, который предвещает нечто страшное и необратимое?

Вкатили капельницу, и в вену Ширин ввели иглу, через которую стали поступать новые лекарства. Ширин даже не вздрогнула: ее сознание совсем затуманилось, она беспрестанно повторяла имя Сируса.

— Все хорошо, мама. Все хорошо, — твердил Реми. — Я буду рядом.

Она слегка повернула голову и посмотрела прямо на него. В ее глазах читалась растерянность; она изо всех сил старалась сфокусировать взгляд.

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной»[52], — пронеслось в голове у Реми. Эти слова они учили в школе, кажется, целую вечность назад. Он чуть не произнес их вслух.

— Реми, — удивленно позвала Ширин. — Реми… Дикра. Сынок.

Реми несколько раз судорожно сглотнул и заплакал.

На следующее утро его разбудил ленивый рассвет. Спина затекла: он спал на стуле возле кровати Ширин. Манджу иногда вставала с кушетки в дальнем углу и умоляла его поменяться с ней местами, но он отказывался, не желая покидать мать. Потому что Ты со мной. Реми не был богом, он был всего лишь человеком и блудным сыном. Ее сыном. И вернулся, чтобы побыть рядом с ней. Он надеялся, что этого достаточно.

Несколько минут назад Манджу открыла дверь палаты. Небо снаружи светлело и озарялось бледно-розовым. С улицы доносилось тихое воркование голубей и пронзительное карканье ворон.

Занимался новый день. Мать была жива, температура у нее спала.

Реми провел ладонью по лицу, как будто хотел стереть усталость.

Телефон завибрировал. Кэти. Он покосился на мать: та крепко спала.

— Привет, — прошептал он в трубку. — Подожди минутку.

Он жестом велел Манджу сесть рядом с Ширин и вышел в коридор.

— Привет, дорогая, — снова поздоровался он. — Прости, что вчера не позвонил. Тут черт-те что творилось.

Вспомнив события вчерашнего вечера, он задрожал, зажал телефон между ухом и плечом и обхватил себя руками, чтобы немного успокоиться.

— Милый, — сказала Кэти, — мне так жаль. Ты так радовался, когда уезжал в Индию, а теперь… столько всего навалилось.

— Со мной все в порядке. Я рад, что приехал и нахожусь рядом с ней. Страшно представить, как она пережила бы все это одна. — Он сглотнул комок в горле. — Кэт, стоило приехать хотя бы для того, чтобы понять, как она любила отца.

— Это правда важно. — Голос Кэти казался усталым.

— Как у тебя дела? — спросил Реми. — Как дома?

— У меня все хорошо, — поспешно ответила она. — Дома тоже. Ты береги себя. И маму.

Он с благодарностью закрыл глаза и представил себя на месте Кэти: смог бы он быть таким же великодушным, если бы они поменялись местами? Хотя Кэти вряд ли улетела бы за тысячи километров, чтобы заботиться о семье: ее мама Роуз жила совсем недалеко от их дома.

Кэти что-то говорила, и он заставил себя прислушаться.

— …задержаться еще на несколько дней, если нужно, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты ни о чем не жалел, когда вернешься домой. Заверши эту главу.

«Заверши эту главу», — повторил он про себя, повесив трубку. Как это по-американски — воспринимать жизнь как нечто очень простое и понятное, что-то, у чего есть начало, середина и конец. Повезло тем, кто так умеет. В Индии люди понимали, что жизнь представляет собой запутанный клубок, где одна история перетекает в другую, от одного поколения к следующему. Главы заканчиваются только в сказках; человек с его сложной картиной эмоций не может просто их «завершить». Сидя на скамейке возле палаты матери наутро после долгой и страшной ночи, Реми поразился бессмысленности слов жены, этой дешевой попытке приукрасить реальность, упрямому отказу взглянуть в лицо экзистенциальной правде жизни во всем ее несовершенстве и непредсказуемости.

Он задремал и проснулся от звуков кашля. Доктор Билимория стоял на пороге палаты и встревоженно на него смотрел.

— Тяжелая ночь? — спросил он. — Мне обо всем доложили.

Реми кивнул.

— Но она выкарабкалась, — продолжал Билимория. — Она сильнее, чем кажется. Температура спала, судя по данным обхода в пять утра.

— Но это может повториться? Мне казалось, в последние пару дней ей стало намного лучше.

Билимория пожал плечами.

— Все может быть. Но она хорошо реагирует на новый антибиотик. Давайте надеяться на лучшее.

— Вы оставите капельницу?

— Да. — Он снова откашлялся. — Большинство пациентов выздоравливают быстрее. Но в таком возрасте…

— Ей всего семьдесят лет, перестаньте повторять про возраст, — Реми вдруг разозлился на доктора. — Продолжительность жизни у парсов — одна из самых высоких в мире. Взгляните хотя бы на пациентов этой больницы. Им всем далеко за восемьдесят, кому-то девяносто. Не понимаю, почему вы относитесь к ней как…

Билимория внимательно на него посмотрел.

— Я вам кое-что расскажу, — он повернулся к ординаторам. — Идите в следующую палату. Я сейчас приду.

Билимория сел рядом на скамейку. Реми напрягся.

— Она приходила ко мне на прием, — сказал доктор. — Около года назад.

— Кто?

— Что значит «кто»? Ваша мать. Тогда у нее тоже была пневмония. Отсюда рубцы в легких. Тогда я прописал ей ингалятор и прочие лекарства. Спросил, как она питается. Но я заметил, что ей все это неинтересно.

— В смысле?

Билимория сурово на него посмотрел.

— А вам было бы интересно?

— О чем вы?

— Вам было бы интересно жить одному? Вы сохранили бы волю к жизни, если бы единственный сын не желал иметь с вами ничего общего?

Реми вздрогнул, и новообретенную любовь к матери вытеснила обида на Ширин за то, что та поделилась с незнакомцем такими личными подробностями. Он вспомнил себя маленьким мальчиком, беззвучно рыдающим в кроватке, раненным колкими словами матери. Вспомнил, как она сводила с ума отца своей жестокостью: могла взять его деловые бумаги или ключи от машины с кофейного столика и не отдавать весь день, забрать его бумажник и клясться, что не видела его, а через несколько дней незаметно подкинуть его под матрас.

— Вы даже не представляете, — сказал он доктору, — не представляете, какие выходки…

Билимория выставил ладонь вперед, не дав ему договорить.

— Молодой человек, я вас не осуждаю. Не сомневаюсь, у вас были свои причины. Без причин ничего не бывает. Я просто хочу сказать, что у вашей матери нет главного инструмента выздоровления: воли к жизни. Вы понимаете?

Реми кивнул, не в силах смотреть доктору в глаза.

— Ладно, — Билимория встал и провел рукой по лысине, будто забыл, что у него уже нет волос. — Я попробую подключить еще один препарат, — сказал он, — и на несколько дней пропишу ей стероиды. Это поможет восстановить дыхание и контролировать жар. — Он взглянул на Реми. — Еще вопросы?

Реми встал.

— Вопросов нет, — он протянул врачу руку, — спасибо, доктор.

Билимория пожал его ладонь.

— Не за что. Простите, если я… я просто хотел, чтобы у вас была полная картина. Тогда нам будет легче решить, что делать дальше.

— Справедливо, — Реми вдруг почувствовал облегчение, будто они с Билиморией стали одной командой.

— Еще кое-что, дикра[53], — добавил Билимория, — не забывайте о себе. — Он коротко улыбнулся. — Съездите домой, побрейтесь, примите ванну, позавтракайте и отдохните. Не переживайте. Ваша мать крепче, чем кажется.

Реми заплатил Манджу сверхурочные, чтобы осталась с Ширин подольше, а сам бросился домой. Из такси позвонил Джанго и обрадовался, услышав облегчение в голосе друга.

— Саала[54], мы так волновались! Хотели утром ехать в больницу.

— Ей лучше. Температура упала.

— Отличная новость. Какие планы на вечер? Не хочу давить, но, если что, заходи. Будем только мы с Шеназ.

Реми заколебался. Он так и не позвонил Дине Мехте, хотя понимал: чем дольше ожидание, тем более неловкой будет их встреча. Ведь именно благодаря Дине, которая грамотно управляла его делами, он смог так долго не приезжать. Но после сегодняшней ночки ему хотелось побыть с ровесниками. Он решил встретиться с Диной чуть позже, на неделе.

— Я позвоню, когда вернусь в больницу. Хочу понаблюдать за ее состоянием в течение дня. Если оно будет плохим, переночую там. Не хочу снова испортить вам вечер, как вчера.

— Что за ерунду ты говоришь, йаар?[55] — воскликнул Джанго с досадой. — Я не обанкрочусь, если поставлю на стол лишнюю тарелку. Все поняли, почему тебе пришлось спешно уйти. В общем, приходи сегодня. И не забывай о себе. Если тебе что-то нужно, проси о помощи, не воображай себя сверхчеловеком. Понял?

— Понял. — Реми был признателен Джанго за его грубоватую доброту. Ему невероятно повезло, что когда-то давно два таких непохожих мальчика, как они, стали друзьями на всю жизнь.

Глава четырнадцатая

Дома он принял душ и вернулся в больницу. Ширин сидела в кровати и пила колу из банки, которую придерживала Манджу. У Реми возникло нехорошее предчувствие. «А пьет ли она воду? — подумал он. — Или живет исключительно на этой дряни?» Потом он вспомнил, как плохо ей было вчера, и подумал: «Впрочем, какая разница?»

— Привет, мама, — сказал он. — Тебе лучше?

Она взглянула на него, и на ее лице промелькнула слабая улыбка — едва заметная, он даже решил, что ему почудилось. Но потом Ширин подняла костлявую руку и тихонько похлопала по кровати. С бешено бьющимся сердцем Реми присел рядом с ней. Манджу удивилась не меньше его, как будто на ее глазах ожила статуя.

Манджу. Повезло, что она была здесь вчера ночью. Хорошо, когда есть товарищ по окопу. Он открыл бумажник и достал несколько хрустящих банкнот.

— Езжай домой на такси, — сказал он, — а вечером можешь прийти чуть позже. Хватит на дорогу обратно?

Манджу ахнула.

— Сэр, это слишком много. Я не могу.

— Прошу, — настаивал он, — ты вчера очень мне помогла. Не хочу, чтобы ты переживала, как бы успеть на электричку. Езжай домой и хорошенько поспи.

— Сэр, в такой час на электричке быстрее. Пробки, — Манджу улыбнулась его глупости.

Ну разумеется. Но он все равно отдал ей деньги. Манджу даже не догадывалась, что в переводе на доллары это ничтожная сумма.

— Как скажешь, — уступил он, — но прошу, возьми эти деньги в знак моей признательности.

— Я выполняю свою работу, сэр, — заметила Манджу и взяла банкноты. — Я быстро вернусь, одна нога здесь, другая там.

— Прошу, не торопись. — Он понизил голос. — Кто знает, что будет вечером.

Хотя врачам удалось сбить жар, ночь не прошла для матери бесследно. Когда принесли поднос с обедом, у Реми возникла идея.

— Давай начнем с заварного крема, мам, — сказал он. — Хочешь? Сначала десерт, потом все остальное. Но только обещай потом поесть нормальной еды.

Он кормил ее с вилки и разговаривал с ней то мягко, то сурово. Ширин с удовольствием съела треть заварного крема, но баранину жевала медленно, неотрывно глядя на него. Наконец он не выдержал и выпалил:

— Все, мам, хватит. Глотай или выплевывай. — Он подставил ей металлический поднос, и она выплюнула пережеванное мясо. Его чуть не стошнило, но он не отвел взгляд. Решил, что потом пойдет и купит ей протеиновый коктейль.

После обеда он завел беседу о том о сем, чтобы она не скучала. Ломал голову, о чем бы с ней поговорить, но воображение вскоре иссякло. Почему он не догадался принести в больницу маленький плеер? Кишор Кумар[56] или The Beatles подняли бы ей настроение.

Через час в дверь легонько постучали. Реми вскинул голову и увидел Моназ. Сердце сжалось: неужто она его преследует? Какая наглость — явиться сюда без приглашения! Он не рассказывал матери о Моназ и об истинной причине своего приезда в Бомбей. Он вскочил и предостерегающе покачал головой, когда девушка направилась к нему. Та спокойно улыбнулась.

— Мама, это племянница Шеназ, — сказал он, стараясь выиграть время. Ширин одарила гостью слабой улыбкой.

Моназ подошла, наклонилась и поцеловала Ширин в щеку. Впервые Реми заметил слегка выпирающий животик под ее хлопковой рубашкой.

— Здравствуйте, тетя, — сказала Моназ, — как вы себя чувствуете?

К удивлению Реми, Ширин улыбнулась еще шире и перевела взгляд с Моназ на сына. «Если бы я не знал, решил бы, что она обо всем догадалась», — подумал он. У Ширин всегда было необъяснимое шестое чувство во всем, что касалось его дел. Из-за этого он всю жизнь ее боялся.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он девушку, и та бросила на него нервный взгляд.

— Хотела с вами поговорить, — тихо произнесла она.

Реми вздохнул.

— Отдыхай, мама, — сказал он. — Я буду около палаты.

— Моназ, — сказал он, когда они сели на скамейку в коридоре, — не хочу тебя обидеть, но нельзя врываться сюда, когда тебе вздумается. Ты не можешь приходить ко мне в квартиру, а в больницу — тем более! Мама даже не знает, зачем я приехал в Бомбей. Я ничего не рассказывал ей ни про тебя, ни про ребенка.

— О Боже. Простите, дядя. Но у меня хорошие новости, и я решила не ждать.

Как же ей объяснить, что нельзя действовать по настроению, повинуясь своим капризам? У него и так дел по горло: он пытается ускорить выздоровление матери и ее возвращение домой. Он слишком стар, чтобы играть в игры со взбалмошной запутавшейся девчонкой, которая никак не может решить, как поступить!

— Вы разве не хотите услышать мои новости?

— Выкладывай. — Он устало взглянул на Моназ.

— Я все решила, дядя. Я отдам вам с Кэти опеку. И больше не передумаю, клянусь.

— Моназ, если тебе нужно еще время на раздумья…

— Не нужно. Я и так все время думаю. А ребенок от этого не перестанет расти.

— Тут ты права. — В сердце Реми затеплилась искорка надежды. — Если ты настроена серьезно… если мы решим действовать, я настаиваю на контракте. Мы должны оформить всё письменно.

Моназ достала из сумочки листок бумаги.

— Я знаю. Я уже все написала. Видите? Даже подпись поставила.

Вопреки всему Реми тронула искренность Моназ и ее желание загладить вину.

— А Гаурав?

— А что с ним? — Губы Моназ сжались в тонкую недовольную линию. — Думаете, ему не все равно?

Он открыл было рот, чтобы ей посочувствовать, но она продолжила.

— Еще кое-что, дядя Реми. У меня одно условие. Знаю, я о многом прошу, но я просто не смогу родить ребенка в Индии тайно. Возьмите меня с собой в Америку. После родов я вернусь. Тогда о моей беременности никто никогда не узнает.

Глава пятнадцатая

Реми проводил Моназ и снова пришел в палату к Ширин. Голова кружилась. Мать мирно спала, изо рта тянулась тонкая ниточка слюны. Он не стал ее вытирать — страшно было разбудить Ширин. Звонить Кэти было уже поздно. Он вышел в коридор, решив позвонить Дине Мехте. Если Кэти согласится с условием Моназ, он попросит Дину составить договор. Он потянулся за телефоном и вдруг услышал крики и жалобный стон, доносившиеся из палаты чуть дальше по коридору.

— Бану, — кричал мужчина, — дорогая, нет, нет, нет!

Реми поспешил на крик. Мехернош склонился над кроватью жены, его плечи сотрясали рыдания.

— Пожалуйста, любовь моя, — твердил он, — прошу, не уходи. Не оставляй меня.

Четыре медсестры собрались вокруг кровати. Одна из них гладила Мехерноша по спине.

— Полно, дядя, — тихо проговорила она. — Она так мучилась, бедняжка.

Мехернош поднял голову и заметил Реми.

— Дикра[57], — позвал он, но Реми не мог пошевельнуться. — Дикра, помоги, — взмолился старик и протянул руку. Реми ничего не оставалось, кроме как зайти в палату. Он покосился на мертвую женщину и поспешно отвернулся, сфокусировав взгляд на ее горюющем муже.

— Мне так жаль, дядя, — сказал он.

Лицо Мехерноша исказили рыдания, глаза покраснели.

— Что же мне теперь делать? — причитал он.

Вот как бывает, когда теряешь любовь всей жизни, подумал Реми. Смерть отца принесла ему большое горе, но потеря супруга была горем совсем иного порядка. Мехернош выглядел абсолютно уничтоженным. Реми обнял его за плечи.

— Мне жаль, — повторил он.

В палату вошел врач.

— Вы его сын? — спросил он Реми.

— Я? Нет. Я просто… — Реми встал. — Друг.

Врач кивнул и приложил стетоскоп к груди мертвой женщины. Послушал и выпрямился.

— Соболезную, сэр, — сказал он и повернулся к главной медсестре. — Можете вызывать катафалк.

При слове «катафалк» Мехернош снова заплакал.

— Ох, любовь моя, — причитал он. — Что со мной теперь будет? Я остался совсем один.

— Дочь не приедет из Америки? — спросил Реми.

Мехернош покачал головой.

— Ее муж упал, — он вздохнул. — Я сказал, что она должна остаться с ним. Приедут мои племянники.

Реми дождался появления родственников и выскользнул из палаты. Как все может перемениться всего за один день! Вчера он мог оказаться на месте Мехерноша. «Но разве ты горевал бы так же сильно, если бы мама умерла? — спросил он себя. — И да и нет», — ответил он на свой же вопрос. Нет — потому что, в отличие от бедного Мехерноша, у него была жена, с которой он скоро должен был воссоединиться. Да — потому что смерть забрала бы маму в тот самый момент, когда он почти научился любить ее, а не бояться. Она позвала отца, когда думала, что умирала. Он будет дорожить этим воспоминанием до конца дней и знать, что за ее враждебностью и долгим агрессивным молчанием все это время теплилась любовь.

Реми заглянул к матери. Та все еще спала. Он вышел в коридор и позвонил Дине.

— Рада слышать тебя, Реми! — воскликнула та. — Как твоя дорогая мама?

Ее добрый дружелюбный голос тут же наполнил его легкостью и теплом, словно первый глоток виски.

Он рассказал, что прилетел в Бомбей, а мама попала в больницу. Пусть Дина пока думает, что Ширин — истинная причина его приезда.

— Очень жаль, — расстроилась Дина, — надеюсь, скоро она поправится.

— Да, — ответил он. — Дина, скажите, как дела у вас?

— Все хорошо. Старею, но куда денешься? Чем могу помочь, Реми?

— Я хотел к вам заглянуть. Повидаться, просмотреть счета и внести кое-какие изменения. Маме понадобится долгосрочный уход.

— Разумеется.

— И еще… мне нужен ваш совет по другому вопросу. Расскажу при личной встрече.

— Конечно. Минутку, я сверюсь с календарем. — Она помолчала немного, а затем уточнила: — На этой неделе днем совсем нет времени. Но свободен ли ты вечерами? Может, поужинаем как-нибудь?

— Обычно я в больнице до семи. Не слишком поздно?

Дина рассмеялась.

— Идеально. Я ужинаю в восемь. Знаешь что? Приходи ко мне завтра в гости. Ты наверняка соскучился по домашней парсийской еде.

Реми так тронуло ее приглашение, что он не стал рассказывать о частых ужинах у Джанго. Кажется, Дина воспринимала его как друга семьи.

— С удовольствием, — ответил он, — я принесу десерт.

— Ты совсем как твой папа, — по голосу он понял, что Дина улыбается. — Ни разу не было, чтобы он пришел и не принес торт или пирожные! Я живу на Пи-Эм-Роуд, за сувенирным магазином «Бомбей Стор». Знаешь, где это? «Трумбал Апартментс».

Глава шестнадцатая

К счастью, водитель знал, где находится «Бомбей Стор». Большинство таксистов приезжали из глубинки и совсем не ориентировались в городе. Реми всегда это поражало. Он прошел мимо сверкающих витрин огромного сувенирного магазина, жалея, что некогда зайти и купить подарки родственникам Кэти. Но он не хотел заставлять Дину ждать, особенно в будний день.

Пожилой повар Дины встретил его в дверях и проводил в гостиную. Реми сразу почувствовал себя как дома. Старинные гравюры на стенах, голубые керамические чаши, со вкусом подобранная мебель — квартира производила впечатление укромного уголка, убежища от шума и хаоса бомбейских улиц. Из колонок лился концерт для скрипки с оркестром ре мажор Брамса. Реми сразу его узнал: это было одно из любимых произведений отца.

— Реми, — позвала его Дина, вошедшая в комнату, — как же я рада тебя видеть! — На ней были джинсы и светло-голубая льняная рубашка. В этом наряде она выглядела моложе, чем в накрахмаленных хлопковых сари, которые носила на работе.

Он наклонился, поцеловал ее в щеку и протянул коробку с пирожными.

— У вас прекрасный дом, — сказал он.

Дина просияла. Какое у нее живое и открытое лицо, подумал Реми. Он невольно сравнил его с бесстрастным лицом Ширин и ощутил знакомый болезненный укол. Его жизнь сложилась бы совсем иначе, если бы его вырастила эта образованная элегантная женщина.

— Садись, — сказала Дина. — Что будешь пить? Вино? Пиво? Что-нибудь покрепче?

— Вино, пожалуйста, — ответил он, почему-то решив, что невежливо просить Дину смешать ему виски с содовой.

Он оглядел просторную гостиную и заметил картину в углу. Подошел и внимательно ее рассмотрел.

— Я бы поспорил, что это Хусейн[58], да не знаю наверняка, — проронил он.

Дина подошла и вручила ему бокал.

— Ты очень проницателен, — сказала она. — Большинство видели лишь его знаменитых лошадей. А этой работы нет ни в одном каталоге.

Он внимательно рассмотрел картину: потемневшее лицо матери, баюкающей ребенка, трагически согбенную позу, яркие цвета.

— Это же… не оригинал? — уточнил он.

— Конечно нет. Это репродукция из ограниченного тиража. Их выпустили всего пятьдесят штук. Я купила ее со своего первого гонорара. Это было еще до того, как я приобрела эту квартиру, — она понизила голос. — На самом деле у меня есть оригинал Хусейна, очень маленькая картина, вот она. Купила по чистой случайности, мне очень повезло. Сейчас, конечно, мне уже никаких денег бы не хватило.

— Интересно, — сказал Реми, полюбовавшись оригиналом, — у вас такой же вкус, как у моего отца. В музыке, в искусстве, да во всем.

Дина покраснела.

— Сирус очень сильно на меня повлиял, — призналась она. — Ты знал, что я впервые побывала на концерте классической музыки с твоим отцом и его мамой?

— Вы знали мою бабушку?

— Не очень хорошо, но знала. Иногда они приглашали меня на концерты. Для девушки вроде меня это была настоящая роскошь.

— Не понимаю, почему отец на вас не женился. Вы же очень друг другу подходите. — Слова сорвались с языка, не успел он опомниться. Реми осекся, потрясенный собственной дерзостью. — Простите. Это совсем не мое дело.

— Ничего, — Дина потупилась, посмотрела на свои ладони и подняла голову. — Мы сильно поссорились, когда я… Он не хотел, чтобы я уезжала учиться в Лондон. Но для меня… Видишь ли, мои родители из низов среднего класса. Отец работал клерком в Центральном банке. А я получила стипендию, это был шанс, который выпадает раз в жизни. Я не послушалась Сируса и уехала. Думала, он меня дождется. — Дина улыбнулась, но ее глаза выражали грусть. — Я была наивной. Ничего не понимала. Твоя бабушка не хотела, чтобы он женился на мне, девушке из бедной семьи. К моменту моего возвращения я для него была пройденным этапом. А потом, несколько лет спустя, он встретил Ширин и совершенно потерял голову. Влюбился в нее без памяти. Ширин была такой красоткой. Всё при ней, как говорится. И у ее семьи водились денежки. Вот так… — Дина пожала плечами.

Реми вдруг ощутил себя лично ответственным за случившееся несколько десятков лет назад.

— Мне так жаль, — повторил он.

Дина покачала головой.

— Мальчик мой, с тех пор столько воды утекло. Я жалею только об одном: что Сирус и Ширин были несчастливы. Я так надеялась, что ему повезет.

Реми допил вино, и Дина тут же встала и налила ему еще.

— Два дня назад случилось кое-что странное, — проговорил он. — Не хотел рассказывать по телефону. У мамы поднялся жар. Я был уверен, что… потеряю ее. В бреду она начала повторять папино имя. «Сирус, Силу, мой дорогой», — твердила она. Я так обрадовался. Думаю, они по-своему любили друг друга.

Дина стояла к нему спиной, но Реми заметил, как она напряглась, и пожалел о своих словах, которые, должно быть, ее ранили. Когда она наконец повернулась и протянула ему бокал, он вопросительно на нее посмотрел. Дурачок, зря он ей поверил, когда Дина сказала, будто жалеет, что Сирус и Ширин были несчастливы.

Дина села на диван напротив него.

— Она звала Силу? А еще что-то говорила?

Реми догадался, что она все еще любит его отца, и решил больше ничего не рассказывать.

— Нет, больше ничего. Потом она успокоилась.

— Понятно. — Дина сложила руки на коленях. — Чего только не бывает за закрытыми дверьми.

— Это верно, — Реми решил сменить тему. Он вкратце рассказал Дине о Моназ и его планах усыновить ребенка. — Я хотел попросить вас составить контракт, — заключил он.

— Я-то помогу, — ответила Дина. — Но если она передумает, эта бумажка окажется бесполезной. Ни один индийский суд никогда не отнимет ребенка у родной матери.

— Это еще не все. Вчера она сказала, что хочет поехать в Америку и пожить у нас до родов.

— Ого! — воскликнула Дина. — Да у этой девчонки мозги на месте. — Она нахмурилась. — Но ты же скоро улетаешь. На оформление американской визы могут уйти месяцы. У нее есть загранпаспорт?

Реми улыбнулся. Он спросил у Моназ то же самое, но та даже его не дослушала.

— У меня туристическая виза на десять лет, дядя, — сказала она. — Два года назад мы собирались в Штаты с родителями, но мама сломала лодыжку и не смогла поехать. Все документы у меня есть. Даже отложены деньги, я могу сама купить билет. Если мне немного не хватит, уверена, тетя Шеназ поможет.

— Не говори глупости, — сказал Реми. — Если мы договоримся, я сам куплю тебе билет. Но сначала я должен посоветоваться с женой.

— Конечно, дядя. Передайте ей, что я очень честная и ответственная девушка. Я буду готовить для вас настоящую парсийскую еду и убираться, пока не родится ребенок. Обещаю, что не стану вам обузой.

Ее последние слова тронули Реми, несмотря на все его опасения. Если Моназ проживет с ними оставшиеся месяцы беременности, они успеют стать одной семьей, и тогда усыновление пройдет не так болезненно. Они с Кэти даже смогут присутствовать при родах своего сына.

— Паспорт и виза у нее есть, — сказал он Дине. — Она все продумала.

— Странно, что такая умная девушка не додумалась предохраняться, — подметила Дина. Ее резкий тон удивил Реми. — Прости, я просто не могу спокойно смотреть на девушек, которые идут на поводу у мужчин и позволяют собой пользоваться. Знаю много таких историй.

Вчера поздно вечером он сообщил Кэти новость, застав ее перед уходом на работу. Кэти сначала оторопела, потом засуетилась.

— Комната для гостей в полном беспорядке, — выпалила она.

— Это меньшая из наших проблем, дорогая, — тихо напомнил Реми.

— Мне не нравится, что у нас будет четыре месяца жить незнакомый человек. Мы ничего не знаем о ее привычках и вкусах. Мы вообще ее не знаем.

Но Реми так не считал. Хотя они с Моназ познакомились всего неделю назад, он уже ощущал с ней родство. Гаурав был прав: в их маленькой самобытной парсийской общине все были родственниками если не по крови, то по духу. Разумеется, они с Моназ воспитывались в разной среде: она выросла в захолустном Навсари в скромном доме, а он жил в роскоши в самом космополитичном городе Индии. Но Реми не сомневался, что Моназ тоже ела дхансак на завтрак по воскресеньям и ходила в храм огня в Навруз, персидский Новый год; раз двадцать смотрела «Звуки музыки», а в день рождения родители надевали ей на шею гирлянду и рисовали на лбу красную точку — тили.

— Она тебе понравится, — пообещал Реми, искренне в это веря. — Она наивна и умна; странное сочетание, знаю. Влюбилась в полного придурка и купилась на его россказни. Зато посмотри, как ловко она придумала сбежать из Индии!

Кэти вздохнула.

— Я просто… мне кажется, она нами манипулирует.

Реми закрыл глаза и попытался подобрать нужные слова и убедить жену, что она ошибается. Кэти рассуждала как американка, а он хотел, чтобы она воспринимала Моназ в контексте Индии.

— Я понимаю, откуда у тебя такое впечатление, дорогая, — сказал он. — Но я воспринял ее предложение совсем иначе. Пойми, она напугана. Она в отчаянии. Если она родит в Индии, от нее отрекутся родители. Мужчины будут к ней приставать, потому что ее станут считать распущенной, порченым товаром. Внебрачная беременность в Индии крайне порицается обществом.

— Господи. Они там что, застряли в пятидесятых?

— Ты же была здесь, Кэти. Сама видела, что тут творится.

Правда, Кэти приезжала, когда папа был еще жив. Его богатство и статус уберегли ее от настоящей Индии. Сирус на руках ее носил. Сплошные вечеринки, рестораны, путешествия на морские курорты и массажи на пляже. Кэти видела только Индию с открыток, сидя в машине с кондиционером. Она не догадывалась о сплетнях, скандалах, социальной изоляции и остракизме, что ждали незамужних женщин, которым не посчастливилось забеременеть и родить.

— А еще я подумал, что было бы неплохо познакомиться с Моназ поближе, — продолжал Реми. — И чтобы она узнала нас и была уверена в своем решении. Не хочу, чтобы усыновление напоминало сделку. И если она будет жить с нами, мы сможем присутствовать на родах.

Кэти вздохнула.

— Ну ладно. Пусть приезжает. Что-нибудь придумаем. Время быстро пройдет. Только в контракте должен быть пункт, обязывающий ее вернуться в Индию после родов.

— И твою жену все устраивает? — уточнила Дина.

— Да. Она сочувствует ситуации, в которой оказалась Моназ.

— А твоя мать? Она это все одобряет?

Реми многозначительно взглянул на Дину.

— Я ей еще не говорил. Понятия не имею, как она отреагирует.

Дина протянула ему мисочку с кешью.

— Кто ж знает, сынок, — сказала она. — Надеюсь, она за тебя порадуется.

Вошел повар.

— Мадам, ужин готов. Накрывать на стол?

За ужином они продолжали разговаривать обо всем на свете, наперебой рассказывали друг другу о своей жизни, и часы пролетели незаметно. С каменным лицом Дина поведала ему одну необычную клиентскую историю: миллионер захотел подать в суд на бывшую жену за то, что та нарушила договор и недосмотрела за их домашним попугаем, что привело к смерти последнего.

— И что вы сделали? — полюбопытствовал Реми.

Дина изогнула бровь.

— Что я сделала? Сказала ему, что судья лишит меня адвокатской лицензии, если я возьмусь за такой абсурдный случай. Суды и серьезные-то дела не успевают рассматривать, а тут попугай.

— И вы уговорили его не судиться?

— Нет, — она горько усмехнулась. — Он нанял этого… напомни, как их называют в Америке? Охотника за скорой помощью[59]. Отличное выражение, кстати. Американский английский так поэтичен.

Реми улыбнулся.

— Это точно.

Часы пробили одиннадцать. Реми удивленно встрепенулся.

— Простите. Как я долго засиделся… а ведь вам завтра на работу!

Дина улыбнулась.

— Не извиняйся. Мне было приятно с тобой поболтать. Твой отец всегда говорил, что ты вырастешь умным и добрым. Он не ошибся.

У Реми защемило сердце. Почему у Ширин никогда не получалось его хвалить, ведь это так просто! В присутствии Дины, под ее веселым и ласковым взглядом он и впрямь чувствовал себя умным. Ему стало стыдно, что он сравнивает двух женщин. Это было совершенно новое чувство. Всю свою жизнь Реми присматривался к другим мамам и всегда ощущал печаль, сравнивая скупую любовь Ширин с щедрыми комплиментами, которыми его осыпали другие женщины. Когда он познакомился с мамой Кэти, он попытался завоевать ее расположение, задействовав тяжелую артиллерию и пустив в ход все свое обаяние. К концу вечера Роуз объявила его членом семьи и сыном, которого у нее никогда не было.

Он вышел из дома Дины и решил немного прогуляться. Ночные улицы кишели людьми. Было душно, оставалось только надеяться, что это не предвещает наступления жары. Из-за Моназ и болезни Ширин его пребывание в Бомбее грозило затянуться. К счастью, в январе в рекламном агентстве работы было немного, и он мог положиться на Эрика, креативного директора и надежного помощника. Вечер в гостях у Дины был таким приятным, что Реми совсем позабыл о делах. Он ведь хотел обсудить с ней юридические и финансовые детали ухода за мамой, но заболтался.

Он подумал о папином юношеском романе с Диной. Отец так настаивал, чтобы Реми ехал в Америку учиться; не верилось, что когда-то он уговаривал подружку отказаться от стипендии в зарубежном университете. А пока Дины не было, встречался с другими женщинами — это тоже было совсем на него не похоже. И, когда пришло время выбирать невесту, послушался мать — просто невероятно! Бабушка Реми по отцовской линии умерла, когда он был совсем маленьким, но те воспоминания, что сохранились, были не из приятных. Она ругала его за то, что он бегал по квартире, а однажды и вовсе оклеветала, сказав, что он украл деньги из ее кошелька. Зачем отец ее послушал?

Прохожий, который шел ему навстречу, сплюнул на тротуар, и, хотя Реми инстинктивно увернулся от плевка, просвистевшего мимо, как пуля, он не отвлекся от своих мыслей. Всем детям кажется, что мир начинается с их рождения. Но, становясь взрослыми, мы осознаём существование бесконечного цикла жизни, который начался еще до нашего прихода в этот мир и продолжится после того, как мы сделаем последний вдох. Мы понимаем, что наша история пишется и формируется под влиянием множества незнакомых нам людей. История Реми началась задолго до его появления на свет. Выбор Сируса, который он уже не мог объяснить и оправдать, стал его нынешней судьбой.

Реми огляделся, и ему почудилось, будто на миг границы привычного мироздания раздвинулись. Он увидел не только ряд припаркованных машин, закрытые на ночь витрины и собаку, поднявшую лапку, чтобы пометить колесо мопеда. Он услышал голоса предков, шепчущие ему на ухо о своих разочарованиях и победах, радостях и неудачах. Несмотря на все прожитые в Америке годы, он ощущал себя единым целым с этой несовершенной землей. Он был вылеплен из той же глины, что этот город.

В Штатах ему было некогда задумываться о таких вещах. В Америке он вечно спешил, доказывал Кэти, что достоин ее, ведь она рискнула и вышла за начинающего поэта. Отчасти из-за этого после колледжа он сменил род деятельности. В Бомбее он мог позволить себе быть идеалистом, сентиментальным мечтателем. Но даже папино состояние не обеспечило бы ему карьеру в Штатах. Глядя, как Кэти старается, учась на медицинском, он захотел добиться успеха своими силами. А с дипломом литератора содержать семью не получилось бы.

Впрочем, не он бросил поэзию — она сама его бросила. Реми выпустил один успешный поэтический сборник — «Падающая комната», он же стал его дипломной работой. Через две недели после окончания колледжа устроился в крупнейшее рекламное агентство в Колумбусе, и… ничего. Муза его покинула. То ли в наказание за то, что продал душу и обменял талант на стабильный доход. То ли потому, что Кэти развеяла меланхолию, которая подпитывала его литературное творчество, и на смену грусти пришел душевный покой. Покой — враг искусства. Он отказался от богатой внутренней жизни ради других наград: два года назад получил премию рекламного фестиваля «Клио», прошлым летом сделал ремонт на кухне, стал президентом местного филиала клуба «Ротари»[60]. Бывало, он вспоминал худощавого угрюмого паренька, бродившего по кампусу Университета штата Огайо в первом семестре, но видение было мимолетным, как мелькнувший между деревьев знакомый красный свитер. Он не успевал даже помахать пареньку, как тот исчезал из виду.

Но сегодня, прогуливаясь по улицам, слушая звуки Бомбея и вдыхая соленый океанский воздух, Реми снова ощутил зов прошлого. Так действовала на него Индия: снимала верхний слой, сдирала все наносное и заставляла верить не в будущее, как Америка, а в мертвую хватку былого. В Америке любой мог реализовать свои мечты; в Индии мечты приводили к краху.

«Но это же неправда, — заспорил он сам с собой. — Ты свободен. Ты сбежал из музея неудач. Тебе удалось выбраться».

Ночью во сне он видел лица женщин: Кэти, Моназ, Ширин, Дины, Роуз. Бестелесные, они проносились мимо, как игральные карты, вылетающие из-под руки сдающего. Матери, жены, дочери — они спорили, а он разрывался между ними. Он застонал, пытаясь прогнать наваждение.

Его разбудил колокольный звон.

Глава семнадцатая

На самом деле звонили в дверь, но Реми спросонья показалось, что это колокол. Телефон тоже затрезвонил, и тут уже от сна не осталось и следа. Он вскочил с кровати. Черт. Он проспал; придется бежать открывать дверь Хеме, а ему надо в туалет. Он бросился к двери, одновременно отвечая на звонок.

— Спишь еще? — спросила Кэти. — Разве не пора вставать?

— Пора, — ответил он и отпер дверь. — Я проспал.

— О, — Кэти опешила. — Я просто хотела…

— Слушай, давай я через пять минут перезвоню.

— Хорошо, — насмешливо проговорила Кэти. — Иди в туалет.

Он улыбнулся про себя и пошел в ванную, по пути проверяя телефон. Два сообщения от Джанго и один пропущенный от Дины. Она звонила в 7:14 утра; он не услышал. А ведь не так уж много он вчера выпил. Откуда такая усталость?

— Привет, — сказала Кэти, когда он перезвонил. — Я вот что хотела спросить. Помнишь письмо Чэтхемам, которое ты помог мне написать за день до отъезда? Никак не могу его найти. У тебя на ноутбуке случайно не сохранилась копия? — Чэтхемы были молодой парой, чья шестилетняя дочь — пациентка Кэти — умерла. Реми помогал Кэти составить письмо с соболезнованиями.

— Не знаю, — ответил он. — Надо проверить. Не отключайся, ладно? — Он редактировал это письмо всего десять дней назад, а казалось, будто это было в прошлой жизни, будто Реми из Америки был совсем другим человеком.

Он нашел письмо и переслал жене.

— Не понимаю, почему ты сразу его не отправила, — сказал он.

Повисла тишина.

— Проблем много навалилось, — наконец ответила она.

Реми уловил в голосе жены напряжение.

— Ясно, — ответил он. — Извини.

— А теперь еще нужно привести дом в порядок к приезду Моназ.

— Дорогая, не суетись, — сказал Реми. — Моназ… она же подросток. Ей плевать на идеальную чистоту.

— Но мы-то не подростки, Реми, — возразила Кэти. — Я не пущу гостью в грязный дом. К тому же она беременна, я хочу обеспечить ей здоровье и комфорт. В любом случае не волнуйся. Джерри обещал зайти и помочь переставить мебель.

Реми был рад, что шурин помогает Кэти в его отсутствие. Но все же ему хотелось быть рядом с ней, а не торчать в Бомбее.

— Лучше бы, конечно, ты мне помогал, а не Джерри, — заметила Кэти, будто прочитав его мысли.

— Мне тут тоже нелегко, — тихо проговорил он. — Я по тебе скучаю.

— Я тоже, — ответила Кэти. — Но мы всё переживем.

Кэти стала описывать, как прошел ее рабочий день. Реми сидел на кровати и с интересом слушал, но все время отвлекался. Думал о том, что опоздает в больницу, но не осмеливался прервать монолог жены. Напомнил себе, сколько раз Кэти прилетала с ним в Бомбей и переживала культурный шок, как терпела непредсказуемое поведение матери, когда его родители приезжали в Колумбус, как научилась готовить парсийские блюда и даже попыталась выучить гуджарати[61], чтобы произвести впечатление на Сируса и Ширин, хотя те прекрасно говорили по-английски.

— Реми, — сказала Кэти, — еще кое-что. Не хотела об этом говорить, но что поделать. Мне нужна конкретика. Я планировала устроить тебе вечеринку-сюрприз в день рождения. Теперь вот приходится тебе об этом рассказывать. Ты же точно вернешься ко дню рождения?

— Конечно, — ответил он, — но послушай, Кэт, не нужно мне никакой вечеринки.

— Ага, как же. После шикарного праздника, который ты устроил мне в прошлом году?

Тогда он отвез Кэти в Сидар-Пойнт[62] на выходные и втайне пригласил двадцать ее друзей и родственников. Кэти с утра до вечера наслаждалась аттракционами. К удивлению Реми, она прокатилась на самых крутых американских горках аж три раза. Ему же хватило и одного.

— Как дела у девочек? — спросил Реми, имея в виду старших сестер Кэти, Карен и Лиз. Три сестры были очень близки и называли друг друга «девочками», хотя всем было уже немало лет.

— Всё хорошо. В эти выходные у дяди Альберта и тети Реджины юбилей свадьбы. Нам будет тебя не хватать.

Слушая ее рассказ о праздниках и обычной жизни, идущей своим чередом где-то там, на другом конце света, он почувствовал твердую почву под ногами. В то же время Реми ощущал себя далеким призраком: будто он застрял где-то в космосе, а Кэти с Земли подавала ему световые сигналы.

В дверь спальни тихо постучали. Он открыл.

— Сэр, готовить завтрак? — спросила Хема.

Он кивнул и дождался, пока она уйдет.

— Я скучаю по нашей жизни, — тихо проговорил он и, не желая заражать Кэти своей грустью, добавил: — Видишь? Это твое наказание за то, что вышла за эмигранта. А то выбрала бы того качка-футболиста из Университета Огайо, который по тебе сох, как его — Бифф? Хоган? Рэмбо? Неважно. Лежал бы всю жизнь на диване и ел начос и даже ни разу не выехал бы за пределы штата.

Кэти рассмеялась.

— Мой худощавый индийский поэт меня вполне устраивает. К тому же он скоро вернется домой.

Они попрощались, а он все улыбался. Как всегда, Кэти помогла ему обрести почву под ногами. В который раз он ощутил благодарность за редчайший дар: счастливый брак. Папины молитвы были услышаны. «Больше всего на свете я желаю тебе найти хорошую жену, — говорил Сирус, когда Реми еще жил дома. — Ищи ее с умом. Поверь, счастье на девяносто процентов зависит от правильного выбора супруги».

Тогда Реми глядел в печальные глаза отца и думал: «Я никогда не женюсь. Еще не хватало стать таким же несчастным, как ты. Как вы с матерью». В браке его родителей присутствовали две температурные настройки: разгоряченные скандалы и ледяное молчание.

Хуже всего бывало по субботам. Каждую субботу Ширин ходила в базилику Богоматери Горной в Бандре, а Реми оставался с отцом. В раннем детстве Реми просил мать брать его с собой, но отец запрещал. Подобно большинству парсов своего поколения, Сирус был светским человеком и терпимо относился ко всем вероисповеданиям. Но почему-то его раздражало, что жена ходит в католическую церковь в далеком пригороде. Ширин часто возвращалась домой раздраженной и усталой.

— Не могла раньше прийти? — упрекал ее Сирус. — Что за мать бросает сына одного до самого вечера?

— Я и так с ним всегда после школы вожусь, а ты не можешь посидеть с сыном всего один день в неделю? — Прищурившись, Ширин поворачивалась к испуганному маленькому Реми: — Я же тебе велела делать уроки и не беспокоить отца! Что за испорченный ребенок!

Прошло много лет, а слово «испорченный» до сих пор не давало Реми покоя. Его будто сравнили со сгнившим бананом, облепленным мушками дрозофилами. Ставя телефон на зарядку, он вспомнил, что вчера сказала Дина. Он всегда считал себя причиной несчастливого брака родителей. Теперь же впервые осознал, что корни их проблем уходят намного глубже. Все началось задолго до его рождения: отец так и не оправился от разрыва с Диной, а мать его за это не простила.

Реми заглянул на кухню. Хема подняла голову.

— Я быстро в душ, — сказал он. — Можете чуть подождать с завтраком?

— Хорошо, сэр, подожду.

Неприятные воспоминания о детстве не давали ему покоя, даже когда он включил горячую воду и разделся, и он заставил себя думать о Кэти. «Мой худощавый индийский поэт вполне меня устраивает», — вспомнил он ее слова. Всегда, с самого первого дня их встречи в Университете штата Огайо, она была доброй и ласковой.

Реми тогда снимал маленькую студию возле кампуса, а самым ценным его имуществом была стереосистема фирмы «Текникс», отцовский подарок. Целыми днями он посещал лекции и занимался в библиотеке, зачарованный царившей в ее помещениях глубокомысленной тишиной. В полдень садился под большим дубом во дворике, подкреплялся бутербродом и, дрожа от холода, набрасывал в блокноте эскизы и заметки. Некоторые ребята еще ходили в футболках и шортах и играли в тарелку на лужайке, но выросший в тропиках Реми ощущал октябрьский холод даже сквозь джинсы и красный свитер, купленный в «Таргет» на второй день после приезда в Колумбус.

Его очаровывали косые лучи осеннего солнца. Он никогда не видел свет таких текстуры и оттенка. Багряные и золотистые кроны деревьев напоминали, как он в детстве обсыпался на улице сухими красками холи и потом возвращался домой весь в разноцветной пудре. Приятно было спешить на лекции под бескрайним осенним небосводом, будто сшитым из голубой джинсы в белых заплатках облаков. Пахло свежими яблоками. Он глубоко вдыхал этот запах и повторял про себя: «Я в Америке. Я иду на занятия в американский университет». И ни на минуту не переставал поражаться своей удаче.

Вечерами он снова выходил прогуляться: иногда шел на тропу Олентанги[63], а бывало, просто часами бродил по центральной улице города. Поражался дружелюбию других студентов: все ему улыбались, спрашивали «как дела?» и говорили «привет». Дома он становился перед зеркалом, тренировался кивать — бодро, «по-американски» — и повторял «как дела?», пока не убедился, что мастерски овладел мимикой и интонацией дружеского приветствия.

На ужин он часто брал еду навынос в многочисленных ресторанчиках вокруг кампуса. Больше всего ему нравилось маленькое кафе с курами гриль, принадлежавшее пожилой паре греков. Те приветствовали его как родного внука, и в их заведении он чувствовал себя как дома: размеренные и точные движения хозяев, забота, с которой они наполняли рисом его контейнер, казались привычными и грели душу. Он всегда пытался оставить чаевые, а греки неизменно отказывались и, если он начинал настаивать, прогоняли его за дверь.

Дома он включал стереосистему, наливал стакан холодной кока-колы и принимался за ужин. Вечерами компанию ему составляли R.E.M., Savage Garden и Боб Дилан. Он ужинал, мыл посуду, садился и читал поэтов, о которых узнал совсем недавно: Джори Грэм, Клаудию Рэнкин, Мэгги Андерсон и Юсефа Комунякаа. Ему нравилось открывать новое; от прочитанных строк захватывало дух, и он наслаждался этим пьянящим чувством, хотя желание посоревноваться с поэтами в мастерстве у него тоже возникало. Хотелось смаковать их стихи, разбирать по косточкам и докапываться до самого пульсирующего центра, анализировать их, запоминать наизусть и впитывать. В нем боролось желание никому их не показывать и поделиться ими со всеми знакомыми.

Знакомых у него тогда было немного. Однокурсники относились к нему дружелюбно, профессора всегда были готовы помочь. После Бомбея, где каждая собака знала, кто он и кто его родители, в Колумбусе его никто не узнавал. Реми наслаждался ощущением анонимности; ему нравилось чувствовать себя невидимкой, когда он прогуливался по кампусу в сумерках и упивался тишиной, сопровождавшей человеческую жизнь в этом городе, совсем не похожем на крикливый и пестрый Бомбей. В Америке тоже хватало блеска и суеты, но этот ее уголок казался тихим и неброским в сравнении с шумным разноцветьем бомбейских улиц.

Как-то раз в пятницу вечером он шел к дому Ральфа Эддингтона. Оживленные бары центральной улицы остались позади, на боковых улочках царили тишина и неподвижность. В янтарном свете фонарей тянулся длинный ряд кленов; подобно уличным зазывалам, выкрикивающим свежие новости в любую погоду, они сообщали прогноз медленным шелестом листьев. Единственным звуком, который слышал Реми, был стук его подошв по тротуару. Насколько хватало глаз, на Семнадцатой авеню не было ни души. В Бомбее даже в четыре утра улицы никогда не пустовали. Но он уже привык, что после захода солнца Колумбус затихал и на улицах оставалось больше машин, чем людей. «Пустые старые улицы мертвы и мечтать не умеют», — пронеслась в голове строчка из старой песни Дилана, теплая и знакомая, как его собственное дыхание.

Всё в этой стране — холодный осенний воздух, неограниченное количество книг, которые можно было взять в библиотеке, долгие одинокие прогулки, пылкие дискуссии на семинарах по поэтам-модернистам — разжигало в нем огонь и пробуждало упоительную жажду жизни. Он пылал, как промасленная тряпка, поймавшая искру. Собственные стихи рождались один за другим. По ночам ему снились словесные потоки; они раскручивались перед его мысленным взором, как бесконечные бумажные свитки, и, просыпаясь, он плакал от злости, что не может припомнить их все.

С Ральфом Эддингтоном они вместе ходили на поэтический практикум. Ральф был худосочным малым с рыжими спутанными волосами и сияющей улыбкой. Он сам подошел знакомиться в первый день занятий, и, узнав, что им обоим нравится Патти Смит, Реми мгновенно проникся к нему симпатией. Перед началом второго занятия Ральф подарил ему зачитанный пожелтевший экземпляр «Кантос» Эзры Паунда. «Добро пожаловать в Америку», — с улыбкой произнес он. На первой странице карандашом была написана цена старой книги — шесть долларов. Ральф купил ему подержанную книгу: это полностью соответствовало романтическому представлению Реми о них как о бедных студентах гуманитарного колледжа. Позже он узнал, что отцу Ральфа принадлежали восемьсот акров сельскохозяйственных угодий в южном Огайо, что делало его одним из богатейших землевладельцев в штате.

Вскоре Реми понял, что в Америке дети богачей носят рваные джинсы и постоянно жалуются, что им не хватает денег. В Индии же дети бедняков отчаянно пытались одеваться выше своего статуса и никогда не говорили о бедности. В первый семестр Реми почти обанкротился, угощая однокурсников обедами и выпивкой всякий раз, когда они говорили, что они на мели. Потом Ральф отвел его в сторону и сказал, что, если кто-то на мели, это вовсе не значит, что он беден. Через шесть недель после начала семестра Ральф заявил, что в пятницу вечером устраивает вечеринку в честь дня рождения, где будут все, и Реми тоже должен прийти. Реми не стал отказываться.

Он стоял на пороге трехэтажного викторианского особняка с упаковкой из шести банок пива. На крыльце и вокруг собралось уже несколько десятков человек, все смеялись и разговаривали одновременно. Лужайку усеивали пустые бутылки, а по пути к дому Реми уловил сладковатый аромат табака. Он подумал, что в такой толпе Ральф и не заметит, если он развернется и просто уйдет домой.

— Привет, — окликнул его парень с крыльца, — ты же из группы профессора Линкольна?

— Да, — ответил Реми и поднялся по лестнице, чувствуя себя слишком нарядным по сравнению с остальными: на нем были джинсовая куртка, белая рубашка, джинсы и кожаные мокасины. — Рад тебя видеть. — Он огляделся. — А где Ральф?

Парень кивнул на дом.

— Кажется, на кухне.

На кухне Ральф наливал водку в чашу для пунша.

— Реми! — воскликнул он и крепко его обнял, будто они были братьями. — Ты пришел!

Реми смущенно улыбнулся, прижимая к груди коробку с пивом.

— Вот, — он вручил пиво, — твой подарок я дома забыл. — Перед отъездом в Америку мать снабдила его десятком безделушек на сувениры новым друзьям.

— Пиво — лучший подарок, — ответил Ральф, пожалуй, слишком громко. Он раскраснелся, вспотел и явно был очень пьян. — Ты тут всех знаешь? — Он обвел рукой кухню, где толпились люди.

— Кажется, нет, — сказал Реми. Неужели Ральф забыл, что он всего месяц учится в Университете Огайо?

— Я тоже, — Ральф рассмеялся, налил Реми пунша и протянул ему стакан. — За новых друзей.

— За друзей. — Реми выпил пунш залпом. Несмотря на его невинный розовый цвет, напиток, кажется, состоял из чистого спирта. Реми уставился на шахматную плитку на полу, стараясь не закашляться. А когда наконец поднял голову, встретился взглядом с девушкой, стоявшей напротив по другую сторону кухонного островка.

— Господи, какая дрянь, — пробормотал он.

Она улыбнулась.

Реми моргнул. Ее ослепительная улыбка сияла, как тысячи электрических лампочек, и ему пришлось отступить на шаг назад, чтобы не обжечься.

— Да уж, — наконец произнес он, чувствуя себя растерянным и глупым. Нельзя же опьянеть от одного стакана пунша, даже если он на девяносто процентов состоит из водки. — Хотел опрокинуть стаканчик, а в итоге стаканчик опрокинул меня. — Он улыбнулся, радуясь своей удачной шутке.

Она разочарованно застонала.

— О нет. Ужасный каламбур.

Он расстроился: теперь она думает, что у него нет чувства юмора. Но потом незнакомка снова улыбнулась, и все встало на свои места.

— Откуда ты? — спросила она.

— Из Бомбея. Я тут всего полтора месяца.

— Ого. Далеко же тебя занесло. Что ж, добро пожаловать в США.

— Спасибо. — Он хотел добавить что-то смешное и остроумное, чтобы девушка захотела остаться и поговорить с ним. Но ничего не шло в голову; он чувствовал себя косноязычным и неуклюжим.

Она кивнула, взяла пиво и ушла. В дверях остановилась и оглянулась через плечо.

— Я бы на твоем месте не притрагивалась к пуншу Ральфа. Пиво куда безопаснее. Даже мышьяк безопаснее.

Реми остался на кухне, ощущая растерянность, головокружение и сильную тоску. Хотелось отыскать незнакомку, но он боялся шевельнуться. Боялся уйти с кухни и выяснить, что она ушла и он больше никогда ее не увидит. Сердце ухнуло при мысли об этом. Еще он боялся, что зайдет в гостиную и увидит, что она обнимается со своим бойфрендом-красавчиком, конечно же американцем. Или что сидит одна, а у него так и не найдется тем для разговора. В Индии в колледже у него были девушки — кроткие эльфоподобные создания, ловившие каждое его слово. Сейчас они казались ему глупыми пустышками, бумажными куклами. А эта… она была будто высечена из стали. А когда улыбалась, сияла, как солнце. Обжигала взгляд.

Ему стало трудно дышать. На кухне было душно; захотелось снова выйти на улицу и глотнуть вечернюю прохладу. Он достал пиво из холодильника и направился к выходу, вглядываясь в группки в гостиной в надежде увидеть ее. И он увидел: она стояла в окружении других студентов и смеялась. Реми вдруг почувствовал себя абсолютно несчастным. Как остаться с ней наедине? Мысок кожаных туфель зацепился за половицу, и он споткнулся. Тут же восстановил равновесие, но случайно посмотрел в ее сторону. Она заметила. Приподняла брови и отсалютовала ему бутылкой — мол, я видела, какой ты неуклюжий. Только он ухватил этот едва уловимый жест. Мучимый стыдом и тоской, он вышел на крыльцо и стал ждать, пока сердце уймется.

— Привет, — окликнул его кто-то. Реми не узнал этот голос. — Хотел сказать, что мне очень понравилось твое стихотворение на этой неделе. Я Дастин. С поэтического практикума.

— Ах да. Привет.

— С тобой всё в порядке?

— Да. Всё нормально. Просто… на кухне слишком душно.

Дастин уставился на Реми и рассмеялся.

— Ах, дружище, только не говори, что ты пил тот пунш.

— Да. Ральф меня угостил. — Реми улыбнулся. — Хотя «угостил» не совсем подходящее слово.

— О Боже. Сочувствую. Тебя зовут Реми, да?

— Да.

Дастин склонил голову набок.

— Это индийское имя?

— Я из Индии, да. Но имя французское. Долгая история.

Дастин хлопнул его по спине.

— Ладно, пойдем. Познакомлю тебя с ребятами.

Кто-то закурил самокрутку и передал ее Реми; тот затянулся и протянул ее сидевшей справа блондинке. Разговор зашел о профессорах и научных руководителях, и Реми догадался, что Ральф пригласил студентов с других отделений. Старший брат Дастина, Джастин, защищал кандидатскую по физике. Реми слушал, прислонившись к перилам, и чувствовал, как каждая минута, проведенная на крыльце, отдаляет его от девушки в гостиной.

В доме выключили стереосистему; послышались гитарные переборы. Мужской голос запел незнакомую песню; ее подхватил нестройный хор. Реми улыбнулся Дастину, молча кивнул и направился в гостиную. Слава Богу, девушка все еще была там и сидела на диване между двумя подругами. Он встал на пороге. Через несколько песен освободилось место на футоне напротив нее, и он поспешил его занять. Все пели «Blowin' in the Wind»[64] Боба Дилана; Реми закрыл глаза и тоже запел. Он знал слова наизусть, будто сам их сочинил; папа объяснил ему смысл этой песни, когда они ехали по Марин-драйв с опущенными окнами, и рассказал, почему песни Дилана имеют такое важное культурное значение.

Он вдруг почувствовал на себе ее теплый взгляд. Ее глаза были не то темно-голубые, не то синие, не то фиалковые. Он посмотрел на нее; зрение помутнело, закружилась голова, а шум в ушах заглушил остальные голоса. Она неотрывно за ним наблюдала. Когда он наконец отвел взгляд, девушка сделала то же самое. С усилием он вернулся в реальность. Гости вечеринки попросили гитариста сыграть новую песню.

— «Думаю о тебе с нежностью», — услышал Реми свой голос.

Гитарист повернулся к нему.

— Я ее не знаю.

— Не знаешь эту песню? Глена Кэмпбелла?

— Не знаю аккорды.

Реми потянулся за гитарой. Гитарист вопросительно на него взглянул и передал ему инструмент. Реми настроил гитару и запел, обращаясь к сидевшей напротив девушке. Но она на него не смотрела. Он так расстроился, что даже забыл слова, но потом вспомнил и допел под аплодисменты.

Шанс поговорить с ней никак не выпадал: все пели хором. Кто-то протянул ему бутылку пива; он выпил ее залпом. Как бы то ни было, он приехал в Америку получать образование, а не влюбляться в первую заговорившую с ним девчонку. Он повернулся к девушке, сидевшей рядом с ним.

— Что ты изучаешь? — спросил он.

— Историю искусств, — ответила она. — А ты?

— Литературное творчество. Я в магистратуре учусь. Меня зовут Реми.

— Дженис. Значит, ты писатель?

— Поэт. — Он покосился на девушку, с которой на самом деле хотел бы поговорить. Та сидела всего в паре шагов.

— Ух ты. А я думала, ты музыкант. Ты очень красиво пел и играл.

Он хотел было поблагодарить Дженис, но услышал, что девушка с фиалковыми глазами смеется. Повернул голову и увидел, что она смотрит на него, прикрыв рукой рот. Глаза светились озорством.

Реми решительно повернулся к Дженис.

— Спасибо. Мне очень приятно, — ответил он.

Он встал, взял еще пива и вернулся на футон. Кто-то закурил очередную самокрутку; ребята передавали ее друг другу. Девушка с фиалковыми глазами глубоко затянулась, но вместо того, чтобы протянуть самокрутку сидевшему рядом парню, наклонилась вперед и посмотрела в глаза Реми. Он взял у нее самокрутку, и их пальцы соприкоснулись. Он затянулся, глядя ей в глаза. Почему она отдала ее именно ему? Это сигнал? Он так и не понял. Он повернулся к Дженис и вручил самокрутку ей.

Намного позже, когда все поделились на парочки и пошли на второй этаж, а Дженис куда-то пропала, он сел в освободившееся кресло. Он расслабился и развалился, закинув длинную ногу на подлокотник.

К нему подошла девушка с фиалковыми глазами.

— Привет. Как тебя зовут?

Он посмотрел на нее. В голове стоял туман.

— Реми, — ответил он. Подождал, что она назовет свое имя, но она молчала.

— Значит, ты хочешь быть поэтом? Вдохновлять мир своими стихами?

Кто-то рядом прыснул. Реми не обратил внимания.

— Почему нет?

— Действительно, почему нет? Ты даже немного похож на Рембо́.

Реми презрительно фыркнул.

— А может, на Рильке? Вечно их путаю. Короче, неважно. Рени, Рембо, Рильке. Какая разница?

Реми встал с кресла и сел рядом с ней.

— Какая разница? Во-первых, меня зовут не Рени, а Реми. Через «м», а не через «н».

— Через «м», а не через «н», — передразнила она и улыбнулась. — А ты милый.

Он уставился на нее, внезапно испугавшись собственных чувств. Она была невысокой худенькой брюнеткой с короткой стрижкой, а ее фиолетово-синие глаза казались огромными. Ему хотелось обнять ее и не отпускать. Желание было настолько сильным, что по коже побежали мурашки, будто он в этот самый миг уже прижимал ее к себе. Как понять, флиртует ли она с ним? Он совсем в этом не разбирался. Все, что она до этого говорила, казалось немного странным. Реми никогда еще не чувствовал себя таким юным и неопытным. Кругом обнимались парочки, держались за руки, целовались. А они вдвоем сидели на почтительном расстоянии друг от друга.

— А ты что изучаешь? — спросил он наконец.

— Медицину. Я на втором курсе.

— Это шутка?

— Нет. С чего мне шутить о таком?

— Не знаю. Я просто подумал… откуда тогда ты знаешь Рильке и Рембо?

— Да брось. А ты слышал о гландах?

— Само собой.

— Но ты же не учишься на медицинском.

— Шах и мат. — Он улыбнулся. — Ты в курсе, что я не знаю, как тебя зовут?

— Я не виновата, что ты даже не спросил.

Реми открыл было рот, но быстро закрыл и испуганно на нее посмотрел. Ему вдруг сильно захотелось в туалет.

— Мне надо в туалет, — сказал он и встал. — В уборную, как принято говорить у вас в Америке. Обещай, что никуда не уйдешь.

Она улыбнулась, но промолчала.

Он нашел маленький туалет возле кухни и постарался сделать свои дела как можно скорее, понимая, что, если она за это время упорхнет, как бабочка, на миг севшая на плечо, и он не застанет ее, когда вернется, разочарование будет слишком велико. Он вытер руки о джинсы и вышел из туалета.

Она стояла за дверью. Он просиял.

— Я так рад…

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Поцелуй был долгим, крепким и нежным; он отозвался в самых далеких уголках его сердца. Реми обнял ее за талию, и она разомкнула губы. Он возбудился, но дело было не только в этом: ей удалось затронуть его душу. Они никак не могли оторваться друг от друга: поцелуй был скорее чувственным, чем эротическим. Он был пронизан обещанием: не сиюминутным, а длительным и глубоким. Он был волнующим и почему-то казался привычным, как возвращение домой.

Реми отстранился первым и пристально на нее посмотрел. Она же смотрела на него как-то странно. Реми тихо простонал и наклонился для нового поцелуя. Так они и стояли, прильнув друг к другу губами, пока кто-то из гостей не осадил их раздраженным: «Может, хватит уже!» Тогда они переместились в уголок кухни и, улыбаясь, встали рядышком.

— Меня зовут Кэти. — Она протянула руку. После их недавней близости несуразность этого жеста позабавила Реми. Он взял ее ладонь и не отпускал, неотрывно глядя на собеседницу.

— Очень приятно, Кэти, — прошептал он.

— Эй, вы двое, — крикнул кто-то из гостей, — уединитесь уже!

Ребята заулюлюкали, но он почти их не слышал. «Мне все равно, что будет дальше, — подумал он, — только бы она не отняла руку». Ему казалось, что, если она это сделает, от него словно бы оторвут кусок.

— Пойдем на крыльцо, — предложила Кэти. — Там можно спокойно… поболтать.

— Давай. — По-прежнему держа ее за руку — ему почему-то казалось, что она — дух и может испариться, если он ее отпустит, — Реми расстегнул сумку-холодильник и достал две бутылки пива. Попытался открыть их одной рукой. Кэти рассмеялась и заметила:

— Всё в порядке, я никуда не денусь.

На крыльце они нашли кресло-чашу. Реми осмелел, обнял Кэти, а та положила голову ему на плечо. Радость расцвела в его сердце. Почему он решил, что эта девушка сделана из стали? Она была мягкой, как хлопок. Нет, не хлопок: он слишком примитивен и прост. Кэти же казалась сотканной из света и переливалась всеми красками.

— О чем думаешь? — спросила она.

Он поцеловал ее в макушку и выпалил первое, что пришло в голову:

— «Меня не держит хлеб, рассвет, схожу с ума. Весь день я звук шагов твоих ищу»[65].

Кэти как-то странно на него посмотрела, и он вдруг почувствовал себя неловким глупцом. Но когда она заговорила, ее голос звучал спокойно.

— Кто это написал?

— Неруда.

— А кто твой любимый индийский поэт?

Он задумался.

— Даже не знаю. В Бомбее мы изучали в основном британских авторов. И нескольких американских. Кое-что я сам читал, конечно.

— Иногда читай мне индийские стихи, пожалуйста, — попросила она, и его живот скрутился болезненным узлом.

— Хочешь сказать, мы еще встретимся?

Она подняла голову и посмотрела на него.

— Очень на это надеюсь, Реми.

Они снова поцеловались, в этот раз более страстно. От нее пахло пивом и табаком; в обычный день этот кислый сигаретный вкус показался бы ему неприятным, но когда они целовались, она будто вдыхала в него жизнь. Ее бедра в джинсах терлись о его бедра, и он слегка подвинулся, смутившись своей эрекции.

— К моей соседке по комнате сегодня пришел ее парень, — сказала Кэти.

Его глаза округлились. Он понял, на что она намекала.

— А я один в комнате.

— Ты на машине?

Он покачал головой.

— Нет. Я живу на Тринадцатой авеню. Это недалеко. Я пришел пешком.

Он почему-то был уверен, что несмотря на то, что Кэти до этого проявляла инициативу, напрашиваться к нему в гости она не станет.

— Хочешь посмотреть, где я живу? — предложил он.

Кэти не ответила.

Может, он понял ее неправильно и действовал слишком уж грубо? Реми не знал, как в Америке принято ухаживать за девушками. Он приготовился услышать вежливый отказ, но Кэти взяла его за руку.

— Да, — сказала она.

Он посмотрел на часы и встал. Был уже час ночи.

— Пойдем, — он помог ей подняться.

Обнявшись, Реми и Кэти спустились с крыльца и побрели домой в предутренней звенящей тишине.

Глава восемнадцатая

Дом… Сев завтракать, Реми вздохнул. Он скучал не только по Кэти. Он не хотел пропускать юбилей свадьбы дяди Альберта и тети Реджины. Он любил родственников Кэти — шумный клан Салливанов. Ему нравилось, как Роуз общалась с дочерями на семейных сборищах: ласково прикасалась к ним, когда они проходили мимо, хохотала, обыгрывая их в покер, готовила их любимые десерты. После стольких лет он не переставал удивляться, что случайная встреча с Кэти преобразила всю его жизнь и привела к возникновению такой глубокой и прочной связи.

Несмотря на протесты Хемы, после завтрака он отнес тарелку на кухню. Эта сторона индийской жизни совсем ему не нравилась: слуги здесь выполняли за богатых даже самые простые и рутинные домашние дела. Хема уже порывалась стирать за него, но он по утрам сам вручную застирывал свое нижнее белье, а остальные вещи кидал в машинку. Еще не хватало, чтобы она убирала за ним тарелки.

— Пара минут, и я ухожу, — предупредил он. — Я и так сегодня опоздал.

— Как дела у мемсахиб[66], сэр?

Он поморщился.

— Она все еще очень слаба.

— Не волнуйтесь, сэр, — сказала Хема. — Не напрягайтесь. По пути домой я помолюсь у алтаря Саи Бабы. Вот увидите, скоро она вернется домой, свежая как огурчик.

Реми поблагодарил ее и пошел в спальню. Он не знал, верит ли Хема своим словам или просто хочет доказать ему свою преданность. Рошан жаловалась, что мама дурно обращалась со всеми слугами. Неужели Хема не испытала на себе ее гнев?

Манджу ждала его в больничном коридоре.

— Ты еще здесь? — спросил он. — Прости за опоздание.

— Сэр… — Манджу запыхалась, — где вы были? Она очень расстроилась, что вы вовремя не пришли.

— Она заметила, что меня нет? — Реми ускорил шаг и направился к палате Ширин.

— Сэр, она требует колу.

Реми резко остановился и удивленно рассмеялся.

— Она поэтому обо мне спрашивала? Потому что хочет колу?

Манджу не уловила юмора.

— Да, да, — ответила она. — А вы не принесли?

Нет, Реми не зашел в магазин: хотел поскорее успеть к матери. Он открыл бумажник.

— Можешь сбегать и принести две бутылки?

Он зашел в палату Ширин и тут же заметил в ней перемену. Ее лицо уже не выражало безразличие: она пристально смотрела на него, прищурившись и сосредоточив взгляд. Когда он наклонился ее поцеловать, то почувствовал едва уловимое, почти незаметное напряжение в ее теле. «Она злится», — с удивлением осознал Реми. Он целыми днями носился, как проклятый, часами пытался поднять ей настроение, каждое утро спешил в больницу — а она злится на него, потому что он не принес колу!

Неделю назад он бы обиделся. Теперь же воспринял это как свою маленькую победу.

«А может, я тут ни при чем, — рассудил он. — Может, просто новое лекарство помогло или ей стало лучше от сахара и прочих веществ, содержащихся в кока-коле». Эта мысль рассмешила его, и он представил лицо доктора Билимории, когда тот поймет, что его пациентка выздоровела благодаря газировке.

Он взглянул на Ширин и растерянно моргнул. Она улыбалась. Какого черта?

— Мама, — сказал он, — кола сейчас будет. Манджу пошла в магазин. Прости, что явился с пустыми руками.

Она захлопала ресницами вместо кивка. Указала на горло.

— Пить, — пробормотала она.

— О Боже. — Реми закусил губу, налил воду в стакан, добавил соломинку и приподнял ей голову. Ширин пила, неотрывно глядя на него. А после скрипучим голосом произнесла:

— Спасибо.

Реми пожалел, что Манджу нет рядом. Его мать постепенно восстанавливалась, как изображение на старой отреставрированной фотографии. Мало-помалу к ней возвращалась жизнь.

Он сел рядом и погладил ее по голове. Его охватила всепоглощающая нежность, и он сам поразился тому, насколько хрупким и драгоценным казалось самое обычное и универсальное чувство — любовь к матери. Ее глаза скользили по его лицу, и у него возникло странное ощущение, будто она может прочесть все его мысли.

Наконец между ними возникла близость, связь, о которой он всегда мечтал. Жаль, что это случилось, когда он готовился в очередной раз ее покинуть и перевернуть страницу, сам став родителем. В этот раз расставание пройдет тяжело. «Еще не стемнело, но уже скоро», — вспомнилась строка из песни Дилана. Как порыв вечернего ветра, накатила волна щемящего сожаления.

«Но еще не стемнело, — напомнил он себе. — Ты еще здесь».

Пришла Манджу и начала суетиться: взбивать подушки Ширин, приподнимать спинку ее кровати, поить ее колой. Она отчиталась о случившемся за утро: доктор уже приходил, Ширин съела кусочек тоста и яйца. Манджу хотела свозить ее в душ на коляске, но Ширин отказалась, и Манджу обтерла ее губкой. Тальк почти кончился; не мог бы Реми купить еще?

Реми кивал, но слушал лишь вполуха. Ему казалось, что кроме них с матерью в комнате никого нет и они общаются без слов. В этой спартанской больничной палате он был на своем месте.

Глава девятнадцатая

— Доброе утро, — сказала Ширин, когда он зашел в палату на следующий день, и Реми вдруг услышал шум прибоя и ощутил густое тепло утреннего солнца.

Через два дня после навджота[67] Реми отец отвез всю семью на неделю в Гоа. Верховный жрец так нахваливал Реми за выученные молитвы, что мальчик еще долго сиял от гордости. Сирус обвел рукой широкое Аравийское море и сказал: «Видишь, сынок? Всего два дня назад это море было меньше вполовину. Но за то, что ты так хорошо выучил молитвы, Господь расширил его, чтобы ты мог им полюбоваться».

Семилетний Реми ни на миг не усомнился, что это правда.

Отпуск прошел прекрасно; его родители не играли в молчанку, между ними не было обычного напряжения. На следующий день после приезда Сирус заплатил рыбаку, чтобы тот прокатил их на своей деревянной лодке. Реми как сейчас видел профили родителей на фоне ясного голубого неба. Ветер трепал мамины волосы длиной до плеч, папа сидел, обняв жену, а рыбак с обнаженным торсом рулил лодкой. Реми тут же замутило, но Сирус показал, как качаться на волнах, и тошнота отступила, а Реми восторженно взглянул на отца и подумал, что мудростью тот не уступает самому Господу.

Следующим вечером на закате они поехали в круиз по реке Мандави.

— Мы увидим дельфинов? — спросил Реми, когда они садились на паром.

Сирус покачал головой.

— Но я хочу посмотреть на дельфинов, — закапризничал Реми.

— В другой раз, — ответила Ширин. — Так поздно вечером их не бывает. Дельфины уже спят с мамой и папой. Они тоже устают.

— Почему? Они же не работают.

Ширин изобразила удивление.

— Арре! Как это не работают? Думаешь, легко плавать весь день? Помнишь, прошлым летом мы ездили в Джуху?

— Ну да.

— Разве ты не уставал после бассейна?

Реми посерьезнел и кивнул.

— Спокойной ночи, дельфины! — крикнул он, перегнувшись через ограждение. Ширин схватила его за ремень. — Спокойной ночи, рыбы! — Он повернулся к матери. — Волны тоже устают, — сказал он, — когда же они отдыхают?

Ширин улыбнулась и усадила его на колени.

— Очень поздно ночью, когда становится совсем темно, — пробормотала она и уткнулась носом в его макушку.

Забили барабаны, и на палубу вышли исполнители гоанских народных танцев.

— Мам, смотри, феи! — воскликнул Реми и стал восторженно наблюдать за танцорами, к которым присоединились несколько пассажиров. Музыка напомнила ему церемонию навджот, где ему довелось потанцевать с Зенобией — девочкой из соседнего дома.

Он повернулся и хотел было что-то сказать отцу, но к Сирусу подошла танцовщица и протянула руку. К удивлению Реми, папа вскочил. Было так странно смотреть, как он танцует с феями и эльфами.

— Мамочка! — возмущенно воскликнул Реми, но Ширин засмеялась и захлопала в ладоши в такт песне конкани[68].

Небо над головой окрасилось в густой медовый цвет и вспыхнуло алым, будто кто-то разжег костер. Солнце уменьшилось и стало похоже на красный стеклянный шарик, закатившийся за далекий берег. Реми загрустил, когда оно скрылось за горизонтом, и захотел, чтобы оно возвратилось.

— Мама, смотри, — воскликнул он и начал выкручиваться у нее на коленях, — солнце растаяло!

— Завтра оно вернется, вот увидишь, — сказала Ширин. — Обещаю.

Но несмотря на праздничную атмосферу, грусть никуда не делась, и Реми усвоил первый урок утраты: за ликованием всегда следует печаль, а человек тоскует по тому, что больше всего ценит.

Наутро родители разрешили ему подольше поспать. Когда Сирус наконец помог ему одеться, они взялись за руки и вышли на крышу, где располагался ресторан отеля. Там уже подали завтрак. Мать была в клетчатой рубашке и широких брюках; она перевязала волосы шелковым шарфом. Перед ней стоял стакан арбузного сока. Она смотрела на море. Хотя в ресторане было полно народу, Ширин держалась особняком и поражала своим спокойствием. Она являла собой воплощение умиротворения. Глядя на нее, Реми затаил дыхание; в тот момент она казалась ему самой прекрасной женщиной на свете.

— Мамочка, — воскликнул он, когда они приблизились. Ширин повернула голову и улыбнулась.

— Доброе утро, — произнесла она, и солнце заплясало на кромке ее стакана.

Мальчик моргнул, запомнил этот миг. Будь это фотография с подписью, он бы написал: «Вот оно, счастье».

— Доброе утро, мама, — сказал взрослый Реми, лелея воспоминание, вызванное ее словами, и не желая им ни с кем делиться. С каждым днем Ширин произносила все больше слов, но Реми по-прежнему относился к ней как к дикой кошке, которую пытался приручить и боялся спугнуть.

— Где Манджу? — спросил он и вспомнил, что сегодня та попросила у него разрешения уйти пораньше. Похоже, перед уходом она помогла матери одеться, но забыла ее причесать. — Давай я помогу тебе встать, — предложил он. Воспоминание о Гоа все еще стояло перед глазами, и ему было трудно смириться, что та прекрасная женщина, смотревшая на море и повернувшаяся к нему с улыбкой, и эта Ширин — один и тот же человек. «Время беспощадно, — подумал Реми, — оно опустошает все на своем пути, разрушает молодость и красоту и порочит даже память». Пожалуй, единственное, чего людям на самом деле стоит опасаться, — времени, его мерного тиканья и неустанного течения. Ведь, если подумать, даже смерть — не что иное, как остановка часов.

Он пересадил мать на стул и бережно провел расческой по ее волосам.

— Помнишь, ты в детстве меня причесывала? — спросил он, распутывая колтуны. — Времена меняются, да, мама?

На лице Ширин расцвела улыбка. Она с усилием подняла правую руку и приложила к груди.

— Помню, — сказала она.

— Помнишь, в детстве я не хотел умываться? А ты придумала игру.

Ширин растерянно на него взглянула. Он выждал минутку и добавил:

— Пудрим, пудрим…

— Пудрим, пудрим щечки, — вспомнила она.

— Да, да. Ты умывала меня, терла мне щеки и приговаривала: «Пудрим, пудрим щечки». Почему я на это велся, даже не знаю. А ты?

Она ничего не сказала, но Реми заметил, как смягчилось ее лицо. «Она видит, что я стараюсь», — подумал он, хотя сам не знал, кому пытался угодить. Кажется, мать совсем не волновали нечесаные волосы. «Но это важно для меня, — подумал Реми. — Это важно для меня».

Пропасть между ними была так велика: их разделяло не только расстояние, но и боль прошлого. Но он попытается переписать старые воспоминания и заменить их новыми. Он же рекламщик — кому как не ему знать, какой силой обладает ностальгия и как можно манипулировать памятью? Этим он и займется, пока он здесь: соберет воспоминания в маленькие пузырьки, чтобы забрать их домой.

Повернувшись к Ширин спиной, он снял с расчески несколько волосков и завернул в салфетку. Он отвезет их в Америку в память о ней и об этом моменте.

Глава двадцатая

Все свое детство Реми берег от матери свои секреты, и когда Кэти сказала, что пора рассказать ей о Моназ и ребенке, все его существо инстинктивно этому воспротивилось.

— Не думаю, что сейчас подходящее время, — ответил он. — Она еще слаба здоровьем, я не могу рисковать. Она может отреагировать как угодно.

Повисла долгая тишина.

— Алло? — наконец произнес он.

— Да, я здесь, — ответила Кэти и добавила после паузы: — Просто задумалась, кого ты оберегаешь. Ширин или себя?

Реми плохо спал накануне ночью. Накопился стресс от постоянного пребывания в больнице. Он сразу обиделся.

— Нехорошо так говорить, Кэти. Ты знаешь, как я забочусь о матери. Я не допущу, чтобы ее состояние опять ухудшилось.

— А с чего оно должно ухудшиться? — удивленно спросила Кэти. — Ты же не собираешься признаться в серийных убийствах? Мы планируем усыновить чудесного невинного младенца! С какой стати от этой новости ее состояние ухудшится? Наоборот, у нее будет ради чего жить.

Реми почувствовал себя загнанным в угол. Идея усыновления вызывала у многих парсов инстинктивное неприятие, но он не знал, как к этому относится мама. Что, если она обрадуется, узнав, что у нее будет внук? Он не планировал брать ее с собой в Америку. Сможет ли она пережить отвержение? Они едва-едва достигли равновесия, и он старался не раскачивать лодку.

— Реми, — окликнула его Кэти, — ты ничего не ответишь?

— Послушай, доверься мне. Я знаю мать и сам решу, когда ей сообщить. Выберу подходящий момент.

— Господи. Ты буквально через пару дней сядешь в самолет с какой-то девчонкой. Думаешь, Ширин не узнает? Сам говорил, что у вас, парсов, тесная община. Разве ты сможешь скрыть от матери такую тайну?

— Погоди…

— Нет. Нет, Реми, мы не станем начинать нашу жизнь с ребенком с тайн и стыда! Я на это не согласна.

Он разозлился.

— Ты вообще себя слышишь? Это наше с мамой дело! Думаешь, ты лучше меня понимаешь, что тут за ситуация?

— Но это и мое дело тоже! Или ты со мной вообще решил не советоваться?

— О чем ты говоришь? — Тут его осенило. — Ты расстроилась из-за приезда Моназ? Вот из-за чего этот спор?

— Хватит перевирать мои слова. Ладно, Реми, забудь. Поступай как знаешь. Но я лично не представляю, как можно скрывать такое от матери. Моя мама очень бы расстроилась, если бы я ей не сказала.

Реми прикусил язык, чтобы не выпалить первое, что пришло в голову: «Ну значит, тебе повезло! Тебе не надо волноваться, что подумает мать, ты можешь рассчитывать на безоговорочную поддержку! Тебе не пришлось расти в таких условиях, как мне, и всю жизнь тащить на себе этот груз».

— Слушай, даже мой отец был против усыновления, — сказал он. — Он как-то мне сказал, я помню. А мама намного консервативнее его. Да, я не имею понятия, как она отреагирует. Но догадываюсь, что плохо.

— Может, она тебя удивит.

— Вполне возможно. — Он вздохнул. — Мы можем сменить тему? Я скажу ей через пару дней, обещаю. Надо просто дождаться нужного момента.

На следующий день утром было хмуро и облачно, но к полудню солнце разогнало смог, и вечер выдался теплым. Реми стоял в коридоре и смотрел в открытое окно. Медсестра купала Ширин. Солнце приятно согревало кожу. Он окинул взглядом зеленые сады, арку, образованную двумя склонившимися друг к другу кустами бугенвиллеи, и проиграл в голове вчерашний разговор с Кэти. У него возникла идея.

Он позвонил Моназ, оставил сообщение, что у него изменились планы и он не сможет с ней пообедать, и быстро зашагал к сестринскому посту. Взял коляску и отвез в палату матери, не обращая внимания на медсестру, кричавшую ему вслед: «Сэр, вам помочь?»

Он подождал ухода медсестры. Ширин лежала на боку и выглядела устало. Он сел, дал ей отдохнуть и думал уже отказаться от своей идеи. Но в окно ворвался порыв ветра, и Реми отчаянно захотелось выйти на улицу.

— Слушай, мам, — сказал он, — сегодня прекрасный день. Давай погуляем?

Мать не ответила. Он раздумывал, что делать дальше, и тут мимо двери прошел санитар. Вместе они подняли Ширин; она совсем ничего не весила, и они легко усадили ее в кресло-каталку. Она безвольно обмякла, и Реми испугался, но все же решил, что свежий воздух поднимет ей настроение, и покатил ее к лифту.

— Простите, — произнес женский голос у него за спиной, когда Реми уже отодвигал металлическую решетку старомодного лифта. — Без разрешения врача вывозить пациентов на улицу нельзя. — Перед ним выросла старшая медсестра.

Ширин приподняла голову: видимо, ей стало любопытно, как ее сын справится с ситуацией. Это придало Реми храбрости.

— Ничего, — ответил он. — Это моя мать. Я беру ответственность на себя.

Он вкатил коляску в лифт и нажал на кнопку первого этажа.

Реми аккуратно спустил коляску по пандусу. Где-то рядом упрямо чирикала птица, и он повеселел. Миновав трепещущую на ветру красную бугенвиллею, он подвез Ширин к каменной скамейке на лужайке. Хотя мать весила не больше пятидесяти килограммов, Реми запыхался. Он понял, что мысленно готовился к конфликту с больничным персоналом из-за нарушения правил и в глубине души ждал, что кто-нибудь кинется им вдогонку.

Он заблокировал тормоз инвалидного кресла и сел на скамейку лицом к матери. Пожалел, что не знает названий деревьев, росших вокруг, и одновременно порадовался, что в этом грязном городе существуют редкие островки зелени.

— Как тут спокойно, да, мам? — Он заметил, что Ширин приподняла голову и, прищурившись, смотрит на солнце. — Ну вот. Так лучше?

Она подставила лицо лучам. Он не видел ее глаз, но почувствовал, что она расслабилась. Его охватило радостное волнение. «Ей нравится», — подумал он. Значит, он правильно поступил, что вывез ее на улицу. Он уже планировал, чем еще они займутся в следующие дни.

Тут ожил телефон. Звонила Моназ.

— Послушай, у меня изменились планы. Мы сидим в саду, — сказал ей Реми. — Сможешь подойти сюда? Я тебя увижу… Хорошо, до встречи.

Мимо прошла пожилая пара. Мужчина придерживал женщину за локоть.

— Сахибджи[69], — поздоровался Реми.

Пара повернулась на приветствие, и женщина споткнулась.

Реми тут же вскочил.

— Вы в порядке, тетя? — спросил он.

Мужчина в ответ поморщился и беззвучно произнес: «Нет».

Реми покосился на мать; та спокойно сидела в кресле.

— Сейчас вернусь, — бросил он, подошел к паре и взял женщину под руку. — Позвольте вам помочь.

Он бережно довел стариков до входа в больницу, а потом быстро вернулся к матери. Ширин сняла солнечные очки и сложила ладони на коленях. Нежность в ее глазах свидетельствовала о том, что она одобряет его поступок. Мать с отцом всегда помогали окружающим и настаивали, чтобы он поступал так же. Именно мама научила его поговорке «все мы в руках Господа».

— Ты устала? — спросил он мать. — Хочешь вернуться в палату?

Ширин покачала головой.

— Мама, помнишь Моназ — девушку, которая приходила пару дней назад? Племянницу Шеназ? Она сейчас зайдет ненадолго. Мы… она хочет поздороваться… — Он замолчал; решимость вдруг оставила его. Может, сообщить новость об усыновлении, когда они с матерью будут наедине? Вдруг она скажет Моназ что-то неприятное насчет беременности? Зря он об этом не подумал.

Моназ принесла белую коробку и поставила ее на скамейку между собой и Реми.

— Здравствуйте, тетя, — сказала она. — Я принесла слойки с курицей прямо из пекарни, свеженькие, горячие. Хотите? — Она достала слойку, завернув ее в салфетку, и положила на колени Ширин.

Реми поднялся, решив было помочь матери, но Ширин взяла слойку, поднесла ее к губам и откусила кусок сама. Он вытаращился на нее, вспомнив свои бесплодные попытки ее накормить. Моназ удалось решить эту проблему за пять секунд.

Девушка торжествующе улыбнулась и протянула слойку ему. Они сидели молча и ели, как обычная семья на пикнике. Реми поразило, каким обыденным казался этот момент. «Поистине, молодость — великая сила», — подумал он. Ширин молчала, из чего он сделал вывод, что Моназ ей понравилась.

Мать посмотрела на Моназ, кивнула и спросила:

— Какой месяц?

Реми чуть не выронил слойку, но Моназ ничуть не смутилась. От растерянной и нервной девочки-подростка, какой ее знал Реми, не осталось и следа.

— Пять месяцев, тетя, — сказала она. — Неужели так видно? Я специально ношу эти просторные курты[70], чтобы никто ничего не заметил.

— Мы с Кэти хотим усыновить ребенка Моназ, мама, — выпалил Реми. — Я… я хотел тебе сказать. И попросить твоего благословения, — добавил он, чувствуя себя полным идиотом. Это прозвучало так стереотипно по-индийски: он будто повторял строчку из болливудской мелодрамы. На Кэти он женился без всякого благословения родителей.

Ширин насмешливо посмотрела на него и повернулась к Моназ.

— Они будут хорошо заботиться о ребенке, — сказала она. — Мой сын… добрый человек.

Эти слова сняли с его души огромный груз. Кэти была права, он должен был во всем признаться. Лучше так, чем трусливо уехать в Америку и уже оттуда, с безопасного расстояния, сообщить обо всем матери.

— Спасибо, мама, — сказал он. — Теперь я счастлив.

Ширин улыбнулась и вдруг зашлась долгим, тяжелым кашлем. Лицо покраснело от натуги. Реми огляделся, разозлился на себя, что не догадался захватить воды, но Моназ порылась в рюкзаке и достала бутылку. Она помогла Ширин сделать пару глотков и потерла ей спину. Реми ни капли не сомневался, что на его глазах зарождается дружба между его мамой и матерью его будущего ребенка.

— Спасибо, — прохрипела Ширин.

— Не за что, тетя Ширин. Вы так похожи на мою бабушку.

Мать с сыном удивленно переглянулись. На сердце у Реми вдруг стало очень легко, хотя в глубине души он по-прежнему сомневался, что Ширин до конца понимает, что происходит.

— Мама, — осторожно произнес он, — ты не против усыновления?

Ширин уставилась на свои руки, а когда наконец подняла голову, в ее глазах блестели слезы.

— Мы с твоим папой всегда мечтали, чтобы наш дом был полон детей. — Она повернулась к Моназ. — Когда тебе рожать?

Тут Реми понял, что Ширин вдруг заговорила полными связными предложениями. Видимо, помогало новое лекарство, которое ей начали давать после кризиса на прошлой неделе.

— Пятнадцатого мая, — ответила Моназ и повернулась к Реми, молча спрашивая у него разрешения рассказать об их договоре.

— Моназ поедет со мной в Америку, мама, — сообщил он, пытаясь сохранять спокойствие. — И рожать будет там.

По лицу Ширин пробежала странная тень.

— Твои родители не в курсе?

Моназ зарделась.

— Нет, тетя Ширин. Мой отец очень консервативен. Мои родители… они от меня отрекутся.

Мать замолчала. Реми взглянул на нее: ее лицо ничего не выражало. Он заподозрил, что она расстроилась, что он берет с собой в Америку почти незнакомую девушку, а ее увозить не хочет.

Ширин задрожала от холода.

— Пойдем в палату, мама, — тут же сказал Реми. — Ты замерзаешь.

Он хотел закатить ее обратно, но она подняла указательный палец, приказывая ему остановиться.

— Ты можешь пожить у меня сколько пожелаешь, — сказала она Моназ. — У нас есть гостевая комната.

Моназ наклонилась и поцеловала Ширин.

— Какая вы добрая, тетя. — Она отступила на шаг. — Можно я буду называть вас бабушкой?

Ширин улыбнулась, но ничего не ответила.

Реми приобнял Моназ.

— Скоро поговорим, — пообещал он. — Спасибо за обед.

— До свидания. Надеюсь вас обоих скоро увидеть.

Он повез мать к зданию больницы. Колеса примяли траву, и ему стало совестно. А когда Реми пытался понять, как закатить кресло по пандусу, Ширин вдруг обернулась и посмотрела на него. Положила ладонь на руку Реми, лежавшую на ее плече.

— Сынок, — произнесла она, — увези меня отсюда. Забери меня домой. Я хочу домой.