Музей неудач

Глава двадцать первая

Бомбейцы замерзали: внезапно наступили холода. Все надели свитеры и шерстяные шапки. Реми усмехнулся, увидев Хему в сари, натянутом поверх вязаного свитера. Она жаловалась на бараф — лед, — хотя в тропическом городе льда никто отродясь не видал. Он с улыбкой достал телефон и показал ей фотографию, где они с Кэти расчищали дорожку после метели. Хема посмотрела на него как на космонавта или инопланетянина.

Он пригласил на обед Гульназ, и та тоже пришла в свитере. Термометр показывал двадцать два градуса — семьдесят два по Фаренгейту, как подсказал Гугл. Реми наслаждался прекрасной погодой и радовался, что сбежал от суровой зимы в Огайо. Но Гульназ в ужасе уставилась на него, когда он открыл дверь в одной футболке.

— С ума сошел? — ахнула она. — Ты же замерзнешь! Или у тебя в Америке мозги свернулись?

— Добро пожаловать, Гульназ, — ответил он. — Мне совсем не холодно. Семьдесят два по Фаренгейту же, тепло. В Огайо сейчас пять.

— Что за заморский Фаренгейт, а? Скажи, сколько это по Цельсию, чтобы все нормальные люди тебя поняли! — Гульназ зашла в гостиную. — Почему у вас, американцев, вечно всё на свой лад? Вы даже на метрическую систему не перешли!

Реми улыбнулся.

— Вот почему хорошо быть единственной в мире сверхдержавой, дорогая.

Гульназ огляделась.

— А где твоя мама?

— У себя в комнате. Хочешь зайти поздороваться?

— Сейчас. — Гульназ взяла его за руку. — Скажи, как ты? Как у вас дела после возвращения домой?

Реми задумался. С одной стороны, с мамой стало проще. Она охотнее общалась. Он радовался, что не приходится ездить в больницу и стоять в пробках в час пик. Он нанял дневную сиделку, Глэдис, которая была дружелюбна и знала свое дело. Моназ часто заходила после занятий и рассказывала о своих профессорах. Иногда оставалась до ужина и делала уроки в гостевой комнате, а потом присоединялась к ним. Реми с матерью радовались ее визитам.

С другой стороны, Реми не хватало больничной суеты, разговоров с родственниками других пациентов, с медсестрами и врачами, что приходили проведать Ширин. Он постоянно тревожился, что мать снова заболеет и придется везти ее в больницу по запруженным улицам, где никто никогда не пропускает скорую, потому что на проезжей части попросту нет места. Их большая квартира была спокойной, тихой и удобной, правда, по вечерам он перестал ходить к Джанго и расслабляться за выпивкой и беседой. Вместо этого он теперь приглашал друзей к себе на обед или на чай.

— Чалта хай, — ответил он Гульназ расхожей бомбейской фразочкой, — всё нормально, более-менее. Справляемся.

— Тебе одиноко?

Реми удивился ее проницательности.

— Да, конечно. Я скучаю по своей жизни. По Кэти.

— А мама? Как вы общаетесь?

Реми пожал плечами, не зная, на что намекает Гульназ. В детстве их отношения с друзьями и одноклассниками основывались на общих интересах: крикете, увлечении лимериками, фильмами и популярной музыкой. Ему бы не пришло в голову обсуждать с ребятами свои семейные проблемы. Но Гульназ жила за три дома от него, пока в шестнадцать лет не переехала с семьей на Хьюз-роуд. Неужели всей округе было известно о его натянутых отношениях с матерью?

— Реми, — сказала Гульназ, — я не допытываюсь, йаар[71]. Просто… не знаю, помнишь ли ты, но однажды — кажется, дело было в третьем классе — я зашла к вам в субботу, а твоя мама только что вернулась домой. Кажется, она ездила в Бандру. И я… как бы это сказать…

— Что? Что-то случилось?

Гульназ с любопытством посмотрела на него.

— Ты правда ничего не помнишь?

Он покачал головой.

— Извини. Не помню.

— Она… ты хвастался, что по итогам семестра стал первым в классе по успеваемости. Помнишь, мы с тобой всегда соревновались, кто лучше учится? Твой табель лежал на столе. Будь у меня такие хорошие оценки, моя мать угощала бы джалеби[72] весь район… Но Ширин…

— А что Ширин?

— Она очень на тебя разозлилась. Сказала, что ты выпендриваешься и должен быть скромнее. Я… я никогда не забуду этот случай, это было так странно. Другие родители всегда гордились нашими достижениями.

В памяти Реми что-то шевельнулось, как червячок, но он не был уверен, что воспоминание не ложное, что слова Гульназ его не спровоцировали.

— Я правда не помню, — ответил он.

— А я очень хорошо это запомнила, — сказала Гульназ. — В комнату еще зашел твой папа и очень рассердился на твою мать, а потом повел нас в «Кайлаш» есть мороженое. И праздновать твои успехи. Так он сказал.

— Похоже на него, — ответил Реми. — Не знаю, почему мать так разозлилась. Но да, она вечно повторяла, что надо быть скромнее. Может, боялась сглаза. Вот только суеверной она не была… Ладно, все равно это было давно.

— Конечно, — поспешила согласиться Гульназ. Она подошла к Реми. — Я просто хочу сказать, что ты мне как брат. Если тебе что-нибудь понадобится, пока ты в Бомбее, ты попроси, ладно? Я заботилась о родителях до самой их смерти. Я знаю, как это тяжело.

— Спасибо, Гулу. Ты всегда была очень ко мне добра. И совсем не изменилась.

— Арре, я уже старая. В моем возрасте уже не меняются.

— Прости, что не поддерживал связь. Плохой из меня друг. Не хочу оправдываться, но жизнь такая, совсем времени нет…

— Ради всего святого, Реми, прекрати. — Гульназ серьезно на него посмотрела. — Я всегда понимала, почему ты решил забыть о своей жизни в Индии. Мы с дядей Сирусом часто виделись в храме огня, он передавал мне все твои новости. Он очень тобой гордился.

— Отец всегда рассказывал о встречах с тобой. Он так им радовался.

— Я любила дядю Сируса, — призналась Гульназ. — Помнишь, как он собирал всех соседских детей и водил в китайскую забегаловку?

— Да. Хорошее было время.

— А ты сам туда ходишь? Бывал с тех пор, как приехал?

— Где? В китайской забегаловке?

— Нет, дурачок. В храме огня.

— Нет, я… — Реми покачал головой. — Ты же знаешь, я не религиозен.

— Но хотя бы носишь седре и кошти[73]?

Реми замялся; Гульназ смотрела на него так серьезно, что ему стало не по себе.

— Я ношу седре. Очень удобная пижамная рубашка. А кошти, если честно, у меня даже нет.

— Ясно. — Гульназ не пыталась скрыть разочарование. Но потом вдруг повеселела. — Пойдем. Я куплю тебе новый кошти в магазине при храме. Заодно вознесем благодарность за выздоровление матери.

— Сейчас? А как же обед?

Она отмахнулась.

— Мы мигом вернемся, йаар. Мой водитель высадит нас у самого входа. Пойдем.

— Гулу, да не надо, — запротестовал он. — В этом нет нужды.

Гульназ встала перед ним, скрестив руки на груди. Реми покачал головой, удивляясь, что планы так резко изменились. Он проверил, как мама, и зашел в спальню за бумажником. Перемена в поведении подруги его обеспокоила. Он надеялся, что чувство вины из-за того, что Гульназ вышла за мужчину другой веры, не превратило ее в религиозную фанатичку.

В машине Гульназ были тонированные окна. Они приглушали яркие краски Бомбея, и город по пути в храм выглядел почти благожелательным.

— Помнишь Черепаху? — спросила Гульназ. — Умер в прошлом году. Машина сбила.

— О нет, — Реми ахнул. Черепаха, местный попрошайка, считался чем-то вроде достопримечательности их квартала, когда Реми был маленьким. Соседский мальчишка дал калеке это прозвище, и оно прижилось. Черепаха родился с короткими отростками вместо рук и ног и с их помощью передвигался по городу, сидя на деревянном скейте. Каждое утро он приезжал на автобусную остановку; там кто-то из пассажиров переворачивал его на спину, и Черепаха лежал лицом вверх и благодарил всех, кто бросал мелочь в стоявшую рядом металлическую чашку. В конце дня за ним приходила женщина. Иногда Реми видел, как они пересекали улицу: женщина вытягивала руку и просила машины остановиться, а Черепаха проезжал мимо на своем скейте. Реми так и не узнал, кем приходилась Черепахе эта женщина. Матерью? Женой?

— Господи. Как давно я о нем не вспоминал, — сказал он.

— На самом деле его звали Сукендар, — ответила Гульназ. — Я только несколько лет назад об этом узнала. Я устроила его в приют для бездомных. Он старый уже стал. Но ему там не нравилось. Говорил, что скучает по уличной суете. Остановка стала его домом.

Эти ежедневные столкновения представителей разных социальных классов и попытки людей вроде Гульназ улучшить жизнь бедных стали отличительной чертой Бомбея. В этом городе от бедности было не спрятаться нигде, тут не было закрытых престижных кварталов, как в Кливленде или Огайо. Люди жили спина к спине, а в тени сверкающих небоскребов вырастали трущобы и самострой. И хотя обеспеченные граждане постоянно жаловались на неудобства, причиняемые им обитателями трущоб, время от времени какой-нибудь добрый человек брал под крылышко семью бездомных, покупал детям одежду, а то и обеспечивал все семейство питанием.

— А как ты узнала его настоящее имя? — спросил Реми.

— Взяла и спросила, — ответила Гульназ. — Мне надоело просто ходить мимо. Годами я, по сути, его игнорировала и считала себя хорошим человеком, потому что всегда давала ему милостыню. Но однажды просто села рядом, и мы разговорились. Помнишь старый фильм, «Месть и закон»[74]? Он знал его наизусть, слово в слово, каждую сцену. Представляешь, Реми, какой это был умный человек?

Реми вздохнул. Сколько же в мире способных людей, которые не могут реализовать свой потенциал? Кем стал бы Черепаха, если бы кто-то вроде Гульназ поддержал его раньше? Если бы с самого детства нищета и увечье не определили его судьбу? Когда Реми было три — четыре года, он думал, что каждый старик с седыми волосами, которого они встречали на улице, был бедным и нуждался в их помощи. Он тянул отца за рукав и умоляюще смотрел на него, чтобы папа дал бедняге денег. Как-то раз они пошли в магазин сухофруктов перед праздником Дивали, когда на улицах было полно народу, и Сирус встретил друга, пожилого парса. Они спокойно разговаривали, а Реми вдруг громко сказал: «Папа, дай этому бедному дяде денег! Хватит болтать, ты ему не помогаешь!» Папин друг вопросительно посмотрел на покрасневшего Сируса; тот поспешно извинился и все объяснил. Старик расхохотался, погладил Реми по голове и сказал: «Благослови тебя Господь, дитя. Пусть Ахурамазда[75] всегда будет к тебе благосклонен, сынок».

Что ж, Господь и впрямь оказался благосклонен к Реми, но как насчет миллионов несчастных вроде Черепахи? Не Господь оставил его, а такие же люди, как и он сам. В том числе Реми. «Что сделал ты, чтобы изменить ситуацию на своей родине? — спросил он себя. — Тебе повезло сбежать, и теперь ты ведешь себя так, будто это не твое дело. Но ты по-прежнему несешь ответственность».

— Гулу, — сказал он, — я… Порекомендуешь мне благотворительные организации в городе, которым можно перечислить деньги? Я хочу подписаться на регулярные пожертвования. Это не спасет всех, но кому-то поможет, правда?

— Да, несколько жизней ты сможешь изменить, — тут же ответила Гулу, — я составлю тебе список местных фондов.

— Спасибо, — ответил Реми и пожал ей руку.

В маленьком магазинчике, примыкающем к храму огня, Гульназ купила Реми кошти — длинный пояс из овечьей шерсти, который парсы повязывают вокруг талии. Еще она купила две маленькие сандаловые ветки для подношения. У входа дала Реми красную бархатную шапочку, чтобы тот покрыл голову, и накинула на себя платок. Они зашли в переднее помещение храма, окунули пальцы в чашу с водой и промокнули глаза. Прохладная жидкость приятно освежила кожу.

При входе в большое святилище их встретил знакомый запах дыма. Зрение Реми медленно привыкало к темноте. В тихом зале, обитом деревянными панелями, шум и суета Бомбея отступили, и Реми окутал покой, будто он очутился в помещении закрытого клуба с мягкими креслами. Он понял, зачем люди вроде Гульназ приходят сюда каждый день.

— Пойдем во двор, повяжем кошти у колодца, — прошептала Гульназ. — Потом вернемся.

— Я, кажется, не помню слова молитвы, — признался Реми. С навджота прошло много времени.

— Ничего страшного, — ответила Гульназ. — Я помолюсь, а ты просто повторяй за мной. Но только, пожалуйста, не забывай, что кошти нужно носить всегда. Он направляет тебя по жизни и помогает справиться с проблемами.

Они встали у колодца; Реми повторял за Гульназ, на ходу вспоминая четкий ритм и интонацию короткой молитвы, хотя все слова, конечно же, припомнить не мог. К тому же молитва была на мертвом языке. Ему было неловко, он чувствовал себя лицемером и будто наблюдал за ритуалом со стороны, но в середине молитвы что-то в нем переключилось, и искренность подруги его тронула. Он вдруг вспомнил слова, а руки сами правильно обернули кошти вокруг талии три раза. «Мышечная память», — подумал он.

Гульназ провела его в главное помещение храма, к внутреннему святилищу, куда разрешалось заходить лишь жрецам. Возле большой серебряной чаши стоял облаченный в белое дастур[76] и поддерживал священный огонь, который должен был гореть днем и ночью. Увидев Гульназ, он кивнул и приблизился, неся на длинной серебряной ложке священный пепел. Гульназ взяла щепотку и отдала священнику сандаловые ветки. Тот вернулся к чаше и поджег их подношение.

Гульназ помазала пеплом лоб Реми, а потом свой. Затем они сели на скамью из красного дерева и стали наблюдать за дастуром. Гульназ наклонилась к Реми и указала вправо.

— Вот там я встречала твоего отца. Он никогда не садился. Всегда молился стоя. У него был такой красивый голос, Реми. Он будто пел молитву. Священникам бы у него поучиться.

— Узнаю́ своего папу.

— Он был очень щедрым человеком. Перед уходом всегда давал священникам деньги. Каждый раз. Вот кто так делает, а?

Похоже, у каждого жителя их квартала остались о Сирусе воспоминания. Когда люди о нем говорили, их лица озарялись светом. Неужели только мать его не ценила? В ту ночь в больнице она звала его, но этого было мало. И слишком поздно она спохватилась.

У него вдруг возникла абсурдная мысль: жаль, что нельзя перенестись в прошлое; я бы предупредил его, чтобы не женился на Ширин. С другой супругой он, возможно, был бы счастлив.

Реми встряхнул головой, прогоняя дурацкие мысли, и откинулся на спинку скамьи, наслаждаясь редкими моментами тишины и одиночества.

— Ты каждый день сюда приходишь? — шепотом спросил он Гульназ.

— Да.

— Я понимаю почему. Тут так спокойно.

— Еще бы, — ответила Гульназ. — Ведь здесь Бог.

Хотел бы Реми разделять ее убеждение; тогда бы и он сидел в этом темном тихом зале и ощущал присутствие Господа. Неверие Реми всегда тяготило Сируса, он считал это своей виной. «Надо было чаще брать тебя в храм огня и настаивать, чтобы ты со мной ходил, — однажды признался он, когда они сидели на кухне у Реми в Колумбусе. — Это я виноват, что отпустил тебя в Америку, не привив стойкую веру».

Реми тогда спросил — а есть ли разница? Он же пытается быть хорошим человеком. «Ты хороший человек, — согласился Сирус. — Но, сынок, вера подобна броне. Она тебя защищает. Мир может быть жестоким. Вера смягчает удары».

«Будь лучше меня», — написал отец в прощальном письме. Реми пока не мог сказать, что выполнил его наказ. «Мне никогда не стать таким же храбрым и великодушным, как отец», — подумал он и вдруг ощутил сильнейшую тоску по Сирусу. Он завидовал Гульназ, которая в последние годы часто встречала отца и слышала его певучий голос, которым он произносил молитвы. Реми охотно отдал бы лет пять своей жизни за пять минут наедине с Сирусом. Он скучал по их богословским спорам. Жалел, что отец так и не сказал ничего, что раз и навсегда помогло бы ему определиться с запутанными чувствами к матери и понять, доверять ли возникшей в их отношениях разрядке.

Реми вспомнил, как в один из приездов родителей в Колумбус он разозлился на мать. Ширин отпустила колкое замечание в адрес Кэти, и Сирус тогда попросил Реми с ним прокатиться. Они сели в машину; Реми вцепился в руль, а отец долго подыскивал нужные слова, встревоженно поглядывая на сына и оценивая, насколько тот рассержен. Наконец он заговорил низким голосом и попросил Реми понять чувства матери. Ширин, сказал он, принадлежит к той несчастной категории женщин, что умеют выражать горе лишь через злость.

— А чего ей горевать-то? — огрызнулся Реми. — Мы выполняем все ее прихоти!

— Скоро нам уезжать, и она это чувствует. Она будет очень по тебе скучать.

— Так почему просто не скажет, что ей грустно?

Сирус покачал головой.

— Она так не умеет. Люди… сложные существа, Реми. И не всегда реагируют, как тебе хочется. Попытайся ее понять.

— Пап, — воскликнул Реми, — вот ты все советуешь, как мне себя с ней вести, но сам-то ее тоже не выносишь! Я видел, как ты на нее срывался.

Сирус обиженно на него посмотрел.

— Ты прав. Я просто хочу, чтобы ты был лучше меня.

— Мне его не хватает, — признался Реми Гульназ. — Три года пролетело, но мне все еще его не хватает.

— Боль не проходит, — заметила Гульназ. — И никогда не пройдет. После ухода матери тоже будет больно. Сердце не заживет. Но знаешь что, Реми, ты ведь всегда можешь поговорить со своим папой. Если не молишься Богу, то с отцом поговори. Он тебе поможет.

— Гулу, спасибо, что привела меня сюда. Здесь и правда становится легче. Настоящее убежище.

— Пожалуйста, — Гульназ улыбнулась. — Знаешь, что́ твой папа однажды мне сказал? Я навсегда запомнила. Веру, как мышцу, нужно тренировать ежедневно.

— Это папа сказал?

— Да. Мудрые слова.

— Наверно.

Гульназ рассмеялась и хлопнула Реми по спине.

— Наверно, — передразнила она и, посерьезнев, добавила: — Попробуй ходить в храм каждый день, пока ты здесь. Вот увидишь, с каждым разом будет все легче и легче. А сейчас дай мне помолиться в тишине.

Когда они уходили, Реми оглянулся и представил Сируса у священного огня. Он стоял там, закрыв глаза и сложив руки на груди, такой сильный и красивый, и на его лице читалась сосредоточенность. «О чем он молился? — спросил себя Реми. — О гармонии в браке? Здоровье?» Ответ был ему известен: все молитвы Сируса были только о сыне.

Никто, даже Кэти, никогда не полюбит его так безусловно, как отец. Эта мысль, пришедшая к Реми уже у самого выхода из храма огня, и утешила его, и ранила, вновь напомнив, что отца больше нет.

Глава двадцать вторая

Реми сидел в гостиной с подрядчиком и обсуждал ремонтные работы в квартире. Требовалось починить потолок с осыпавшейся штукатуркой, покрасить стены во всей квартире и частично заменить плитку на полу.

— А главное, надо приступить срочно, — предупредил Реми. — Поставьте нас в начало списка, босс. Я щедро заплачу.

Подрядчик улыбнулся.

— Мне сказали, что вы приехали из-за границы, сэр. Наверно, хотите скорее вернуться домой?

Хотел ли он вернуться? И да и нет.

— Я здесь еще неделю минимум, — ответил он. — Планирую проследить за ремонтом.

Мама была слишком слаба и не смогла бы выполнять функции прораба. К тому же у него возникли другие проблемы с возвращением в Колумбус. Он никак не мог купить два билета на самолет даже бизнес-классом. Он попал в «горячий» сезон: тысячи индийцев возвращались в Штаты, навестив свои семьи на праздники.

Он также медлил с визитом к Дине и Первезу, чтобы утвердить новые договоренности. Впервые за всю его взрослую жизнь Реми получал удовольствие от общения с матерью. Бывало, она рассказывала истории из своего собственного детства, например вспоминала своего отца, которого очень любила, и эти рассказы утоляли давно мучившую его жажду, которую он сам так долго не замечал. Его дедушки и бабушки умерли до его рождения или когда он был очень маленьким. Ему хотелось узнать больше о своей семье.

Два дня назад за обедом Ширин призналась:

— Знаешь, другие хирурги в нашем городе ненавидели моего отца.

— Почему?

— Он разрешал пациентам платить ровно столько, сколько им по карману. Говорил, что стал врачом, чтобы помогать людям, а не обдирать их до нитки. Другие врачи боялись, что из-за него им придется снизить цены. — Ширин улыбнулась. — Но он был лучшим хирургом-ортопедом в городе, и никто не мог ему указывать. Однажды он прооперировал бедро человеку, который семь лет просидел в инвалидной коляске. Остальные хирурги не желали связываться с этим сложным случаем. А благодаря отцу тот человек снова смог ходить. Пациент был обычным сотрудником банка, но пришел к нам в дом и принес самый большой букет цветов, что я только видела в жизни. Мне было семь лет, но я до сих пор помню запах этих роз.

— Папа как-то сказал, что плакал как ребенок, когда дедушка умер, — припомнил Реми, накладывая себе окру[77]. — Даже когда его собственный отец умер, он так не горевал.

На лице Ширин мелькнуло выражение, которое Реми не смог расшифровать.

— Да, — наконец произнесла она. — Мой папа любил твоего отца как родного сына. Они были очень близки.

Через час после ухода подрядчика в дверь позвонили. На пороге стояли улыбающиеся Моназ и Шеназ. Они принесли бутылочку с краской для волос, массажную ванночку для ног и коричневый бумажный пакет.

Моназ придумала устроить Ширин преображение, увидев ее старую фотографию, где у мамы еще были темные волосы. Реми проводил их в комнату к Ширин; Моназ обняла ее и объяснила, зачем они пришли. Ширин удивленно посмотрела на Реми, но возражать не стала; видимо, ей не хотелось расстраивать девушку, которая явно была в восторге от предстоящей процедуры. Они с мамой сильно сблизились. На днях Ширин снова упомянула, что после возвращения из Америки Моназ может пожить у нее в гостевой комнате.

— Давай, бабуля, — сказала Моназ, — будешь снова молодой. И почувствуешь себя намного лучше, когда мы закончим.

Реми сбегал в аптеку за лекарствами для матери. А когда вернулся, его встретила Глэдис.

— Мадам в комнате, — сказала она. — Просила, чтобы вы к ней заглянули.

Он зашел и ахнул. Мама стала такой же, какой была в его юности. Она сидела на краешке кровати. Моназ и Шеназ сделали ей педикюр, подстригли и покрасили волосы. Помогли принять душ и надеть чистое платье.

Ширин закатила глаза.

— Эти две чокри[78] от души повеселились, пытаясь превратить тыкву в Золушку.

Реми видел, что Ширин довольна преображением, хоть и позволяет себе самоуничижительные реплики.

— Ну что за ерунда, мама, — проговорил он. — Ты потрясающе выглядишь. — Он повернулся к Шеназ. — Даже не знаю, как вас благодарить. Вы сотворили чудо.

— Это все Моназ, — сказала Шеназ. — Она у нас волшебница. — Она обняла племянницу.

Реми попросил их остаться на обед, но они отказались.

— Я обещала угостить Моназ обедом в «Медной трубе»[79]. Потом у нас прием у гинеколога. А после я поведу ее по магазинам. Нужна новая одежда для путешествия в Америку.

— Не надо. Кэти купит ей все, что понадобится, когда мы приедем, — возразил Реми и вдруг поймал себя на внезапной мысли. — А я не… вы не хотите, чтобы я сходил с вами к врачу?

Шеназ покачала головой.

— Мы справимся.

Моназ поцеловала Ширин.

— Скоро увидимся, бабуля, — сказала она.

«Кажется, она с нами уже породнилась», — подумал Реми. А почему нет? Эта девушка вот-вот преподнесет им самый драгоценный подарок в мире.

— Приходи, когда хочешь, — ответила Ширин. Ее голос был слаб, и Реми нахмурился. Сеанс красоты явно ее утомил.

— Мама, может, вздремнешь до обеда? — предложил он после ухода гостей.

— А ты не проголодаешься? — спросила Ширин, и Реми уловил в ее голосе инстинктивную материнскую тревогу. Почему ему всегда казалось, что она его не любит? Может, все эти годы он ошибался на ее счет? Или сейчас заблуждается? Возможно, это было временное прекращение огня и вынужденное перемирие, спровоцированное кризисом. Он не знал, можно ли доверять чувствам.

— Я подожду, — тихо ответил он, а сам пошел на кухню и съел пару крекеров.

Они поздно пообедали в столовой. Реми помог Глэдис убрать посуду и вернулся посидеть с матерью. Глэдис подала парсийский хлебный пудинг; Ширин попробовала один кусочек и сказала:

— Несладкий.

— Боже, Хема и так положила побольше сахара, — изумилась Глэдис. — Вы едите слишком много сладкого, мадам, это вредно для здоровья.

— Глэдис, — сказал Реми, — всё в порядке. Прошу, давайте ей всё, что она попросит. Может, добавить немного карамельного соуса? Подогрейте его примерно полминуты.

Его тоже беспокоило количество сахара в рационе Ширин. Но на его глазах мать буквально воскресла из мертвых. Пару недель назад он и помыслить не мог, что будет обедать с ней в ее квартире.

— Позвольте мне, — сказал он, когда Глэдис вернулась с подогретым соусом. Он полил им пудинг.

— Ты больше не любишь сладкое? — спросила Ширин. — Помню, ты был таким сладкоежкой.

— Люблю, — ответил Реми и похлопал себя по животу. — Но у меня растет живот. Кэти заставляет следить за весом.

— Не говори глупости. Ты пошел в моих родственников. Мой отец был еще худее тебя. А вот Вадии… — Она закашлялась, глотнула воды и покосилась на него. — У твоего отца брюшко появилось после пятидесяти.

Реми кивнул.

— Я должен спросить, — сказал он после секундной паузы. — Почему ты перестала разговаривать? Рошан сказала, это случилось еще до того, как тебя перевезли в больницу.

Ширин так долго молчала, что Реми стало не по себе. Их восстановившаяся связь все еще была очень хрупкой.

— Прости… — начал было он, но Ширин покачала головой.

— Я плохо себя чувствовала, — сказала она. — Я была так слаба и дышала с трудом. Любое действие давалось с усилием. Даже говорить было тяжело.

— Понимаю, — ответил Реми.

— Но дело не только в этом, — продолжила Ширин. — Что мне было говорить? Все меня покинули. Ты звонил все реже и реже. И я решила: хватит с меня этого мира. Хватит с меня разговоров.

— Ты решила?

Ширин выпятила губу, и Реми вдруг представил ее маленькой девочкой лет семи.

— Это случилось не сразу… Даже не знаю. Да и никто не знает.

— Мам, а ты чувствовала, что я был рядом в больнице? В те первые дни?

Ширин взглянула ему в глаза.

— Перестает ли сердце чувствовать, как бьется?

Через два дня пришла Гульназ и снова отвезла Реми в храм огня, а потом осталась на обед. После ее ухода Реми лег вздремнуть, а проснувшись, сел за ноутбук и несколько часов общался со своей командой маркетологов насчет рекламной кампании для медицинского центра Уэкснера. Отправил письмо Эрику, поблагодарил за работу над проектом и пошел в комнату матери. Было около семи вечера; Ширин и Манджу сидели на балконе. Как только он вошел, Манджу поднялась и скрылась на кухне. Реми занял ее место напротив Ширин, и они стали смотреть на темнеющее небо. Вдали поднималась луна, но ее частично загораживали дома.

— Какой красивый вечер, — сказал Реми.

Ширин улыбнулась, но ничего не ответила. В обед она была намного бодрее; Гульназ расшевелила ее своей постоянной болтовней. Реми уже привык к этим периодам разговорчивости и молчания, к приливам и отливам ее энергии.

— Понравился обед? — спросил он.

— Она славная девочка, — ответила Ширин.

— Да. — Реми теребил руки. — Ты не против гостей? Ничего, что я приглашаю друзей?

Ширин пожала плечами.

— Гульназ рассказала, что в детстве часто приходила к нам по выходным и мы вместе делали уроки. А я и забыл. Они с родителями жили в «Норман-билдинг», помнишь?

Ширин посмотрела на него и моргнула.

— Помню.

Реми поежился. «Она знает, — подумал он. — Помнит о случае, о котором говорила Гульназ. Почему я один ничего не помню?» Между ними повисла напряженная тишина.

— Куда вы ходили? — Ширин говорила так тихо, что Реми пришлось наклониться, чтобы ее услышать.

— Сегодня? В храм огня. Гульназ настояла.

— Папа иногда видел ее там. Однажды пригласил на обед. — Ширин улыбнулась, ее губы вытянулись в тонкую линию. — Естественно, в тот день у меня даже не нашлось чем ее угостить. Одни сэндвичи с чатни.

Она в здравом уме, подумал Реми. В больнице Ширин казалась хрупкой, как выброшенная на берег ракушка. Но выяснилось, что в этой ракушке еще полно жизни, воспоминаний и эмоций.

— Гульназ наверняка не возражала, — заметил он. — Ты лучше всех готовила сэндвичи с чатни.

Ширин встрепенулась.

— Ты помнишь?

— Конечно, мама. У меня слюнки текут при одной мысли об этих сэндвичах.

— Отведи меня на кухню. Я тебе приготовлю. Я…

— Мам, да расслабься ты. Давай через пару дней, ладно? Когда немного окрепнешь. Ужин у нас уже есть.

— Я сделаю до твоего отъезда. Обязательно сделаю, пока ты еще тут.

— Хорошо, — Реми подыграл ей, хотя знал, что ей будет сложно даже натереть кокос для чатни.

— А ее пускают в храм огня? — вдруг спросила мать. — Ее муж не парс. Мусульманин к тому же.

Реми по-прежнему было непривычно слышать, что мать разговаривает полными предложениями. Хорошо, что он привез ее домой.

— Моя жена тоже не парсийка, — ответил он. — И меня всегда пускали.

— Это другое. Ты мужчина. Для мужчин другие правила.

Реми покачал головой.

— Ох уж эти двойные стандарты. В общем, ее пускают без проблем. Священник говорил с ней как со старой знакомой.

Ширин нахмурилась.

— Фардун. Да этот старый плут пустит в храм самого сатану, если ему хорошенько заплатят.

Злоба, резкая смена настроения — вот и вернулась прежняя Ширин. Дастур показался Реми приличным человеком. Все знали, что священники бедны и живут за счет пожертвований в дополнение к скудному жалованью. Может, Фардун даже не в курсе, что Гульназ замужем? Как бы то ни было, это совершенно их не касается. Реми ощутил вкус желчи и попытался перевести разговор на нейтральную тему.

— А ты когда в последний раз была в храме огня?

— Я? Я туда не хожу. Раньше я просто молилась дома. Я перестала ходить в храм еще до твоего переезда в Америку, забыл?

— Мы же всегда ходили в Навруз.

— В Навруз и на твой день рождения. Это было важно для твоего отца, вот мы и посещали храм Банаджи в Форте два раза в год. А я сама никогда в храмы не ходила.

Реми задумался, не с этим ли обстоятельством было связано отчаянное желание Сируса привить ему веру. Может, его отец боялся, что Реми пойдет по стопам матери, хоть и бессознательно? Но мать была верующей, в отличие от него самого. Сколько Реми себя помнил, она ежедневно посвящала молитве целый час перед ужином.

Почему Первез и Рошан не привезли маме в больницу молитвенник? Она нашла бы в молитве утешение. А почему ему не пришло в голову сделать то же самое? Реми стало совестно. Если даже он об этом не подумал, разве мог Первез догадаться привезти «Авесту»[80] женщине без сознания? Она бы даже не смогла читать.

— Я сейчас, — сказал он.

Он подошел к шкафу в комнате матери, открыл его и вспомнил, как в детстве ему не разрешали трогать ее молитвенник. Ширин всегда хранила его в недоступном месте. Однажды она застала Реми в своей спальне; он стоял на табуретке и пытался дотянуться до верхней полки шкафа. Когда она вошла, он напрягся, приготовился вытерпеть как минимум шлепок, но она лишь сняла его с табуретки и погрозила ему пальцем. Унижение из-за того, что она его поймала, напрочь отбило любопытство к содержимому шкафа, и он никогда больше не пытался туда забраться.

Теперь же Реми легко дотянулся до верхней полки. Нащупал стеклянный пузырек — нераспечатанную бутылочку одеколона. Некогда золотистая жидкость потемнела от времени и стала медно-коричневой. Сколько лет она хранила этот флакон? Он вспомнил, как летними ночами лежал в родительской кровати с высокой температурой; как пылало в лихорадке его тщедушное тельце, а мама прикладывала ко лбу прохладную тряпицу, смоченную в одеколоне и воде со льдом. Мама верила, что этим старым проверенным методом снимается жар, да он и сам использовал его, когда она лежала в больнице. Реми поставил одеколон на прикроватный столик и стал искать молитвенник.

Он сразу нашел его и достал с полки. Из книги выпала бумажка, и Реми наклонился ее поднять. Это оказалась его фотография, маленькая, как на паспорт, но в комнате было так темно, что рассмотреть ее в подробностях он не смог. Реми включил свет. На фото и впрямь был запечатлен он, но как-то странно, искаженно. Скрюченные руки, изуродованный рот. Глаза в точности как у Реми, но взгляд затуманился, будто в этом ребенке погас весь внутренний свет. Пока Реми изучал снимок, у него возникло чувство, будто он смотрит на свое отражение в мутном зеркале и никак не может его разглядеть. Он растерянно перевернул фотографию. «Силу С. Вадия, 6 лет, — гласила надпись на обороте. — 5 янв. 1986 года». Почерк принадлежал матери.

Реми растерянно заморгал. Мальчик на фотографии был на два года старше него. Но кто он? Может, кузен, которого он никогда не встречал? И почему мама хранила его снимок в молитвеннике?

Силу. В ту ночь в больнице она звала Силу. Реми встряхнул молитвенник, надеясь, что из него выпадет еще что-то, что сможет объяснить его находку. Например, его собственная фотография или записка. Что угодно, лишь бы избавиться от неприятного холодка, расползающегося по телу. Но между пожелтевших страниц больше ничего не нашлось.

Он медленно вышел на балкон. Взошла луна и осветила лицо Ширин; та сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на лунный диск, который будто расспрашивал ее о чем-то. Вдали прибой разбивался о камни. Неподвижно застывшая на балконе мать напоминала призрак; увидев ее, Реми остановился как вкопанный. Внезапный ужас охватил его, а глубоко в душе засело дурное предчувствие.

Реми покачал головой. «Не придумывай, — упрекнул он себя. — Наверняка всему есть простое объяснение». Калека на фото, должно быть, был его дальним родственником, а его бедная несчастная мать обратилась к Ширин с просьбой помолиться о чудесном выздоровлении сына. Именно поэтому фотография мальчика оказалась в молитвеннике. Его собственную фотографию мать никогда бы туда не положила. Он был одарен всеми жизненными благами; его не коснулась беда, исказившая лицо этого бедного мальчика.

Но все же, когда он сел рядом с Ширин, его сердце бешено колотилось, а к горлу на миг подкатила тошнота. Он растер ладони и показал ей фотографию.

— Мама, — как можно спокойнее начал он, — кто это?

Ширин взглянула на снимок и снова повернулась к небу. Ее лицо ничего не выражало.

Реми подождал, а когда понял, что она не ответит, ощутил обиду и нарастающую злость.

— Я спросил, кто это, — повторил он напряженным от обиды голосом. К глазам подступили слезы. — Мама, прошу. Я имею право знать. Кто этот мальчик? — В голосе зазвучали капризные нотки, которые он так ненавидел.

Ширин медленно повернула голову и посмотрела на него. В свете луны ее взгляд обрел невиданную прежде глубину. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, еще немного помолчала. Откашлялась и сказала:

— Забудь об этом, сын. — А потом добавила: — Зря ты приехал.

Реми охватил внезапный необъяснимый страх: будто чьи-то руки схватили его и окунули в мутное море.

— Что ты такое говоришь? — выпалил он. — Зря приехал куда? Домой, с тобой повидаться?

Ширин кивнула.

— Пусть лучше ты будешь ненавидеть меня, чем его, — сказала она.

Он снова вспомнил странное письмо отца. «Прости меня. Будь лучше меня», — написал Сирус. Имеют ли его слова отношение к этому мальчику? В больнице он попытался расспросить мать о письме, но ответом был лишь ее пустой взгляд, а после приезда домой Реми уже не стал допытываться, почему она не передала ему письмо.

Реми встал и опустился на колени, умоляюще глядя на мать, эту снежную королеву.

— Мам, прошу, — со слезами взмолился он, — умоляю. Расскажи мне все. Взгляни на фотографию, мама. Взгляни.

Пытаясь унять дрожь, он поднес к ее лицу фотографию, держа ее двумя руками. Но лицо Ширин напоминало непроницаемую маску.

Наконец, когда прошло уже довольно много времени, она провела рукой по его волосам.

— Мой Реми, — сказала она, — у тебя всегда были такие шелковистые волосы. Будь у меня дочь, даже у нее не было бы таких.

Он стоял на коленях с закрытыми глазами и боялся шевельнуться, а Ширин продолжала гладить его по голове. Он вспомнил, как она делала то же самое, когда он болел или приходил с детской площадки с разбитыми коленками. Он чувствовал нежность материнских рук, лишь когда был уязвим или болен. В остальное время она редко к нему прикасалась; только, бывало, щипала его, когда никто не видел, и грозила пальцем.

— А почему ты не родила дочь? — через некоторое время спросил он.

— А зачем? — ответила она. — Зачем мне дочь, когда у меня было двое прекрасных сыновей?

После признания Ширин, видимо, разволновалась; ее дыхание участилось, и она закашлялась. Реми поднес ей воды, помог попить и растер ей спину, а у самого волосы встали дыбом. Он знал, что ее легкие всё еще не до конца очистились, и все же у него возникла догадка, что этот приступ кашля — притворство, что так она хочет заставить его забыть о словах, соскочивших с ее языка. Его бросало и в жар, и в холод, он дрожал от нетерпения и одновременно окаменел от шока. Двое сыновей? Двое прекрасных сыновей? Кто же этот второй сын, которому нашлось место в ее сердце? Неужели калека с фотографии? И где он сейчас? Кажется, у мамы в голове что-то перепуталось, замкнуло, и она решила, что дальний родственник, несчастный ребенок, похожий на Реми, на самом деле ее сын. Ее второй сын. Точнее, первый, если верить дате на фотографии. Если у Реми на самом деле был старший брат, разве мог он об этом забыть? Разве могли родители утаить такое? Папа всегда говорил, что они не просто отец и сын, а лучшие друзья, у которых нет друг от друга секретов.

Реми откинулся на спинку стула. Завтра, когда мама отдохнет, он еще раз спросит ее про фотографию. Возможно, с утра ее память восстановится, наверное, она что-то напутала из-за лекарств. Завтра он узнает, кем на самом деле приходится ей мальчик с фотографии. Наверно, это сын какой-нибудь бедной вдовы из парсийского чоула[81]; много лет назад она, должно быть, приходила к родителям и просила помощи в оплате расходов на лечение сына-калеки. И Сирус согласился выписать ей ежемесячное пособие. А Ширин из уважения к бедной женщине сохранила фотографию ребенка и пообещала каждый день за него молиться. Реми же в это время сидел в соседней комнате, чтобы вдова не видела сильного, здорового мальчика и не завидовала… Реми и незнакомый мальчик: два примера того, как по-разному может повернуться жизнь.

Он поднял упавшую фотографию и внимательно ее рассмотрел. Странно, у мальчика были точно такие же брови, как у него: изогнутые, почти девчачьи. Их глаза были одинаковой формы и цвета, но у больного мальчика взгляд был отсутствующий. Реми спрятал снимок меж страниц молитвенника.

— Его звали Сирус. Я звала его Силу. Это мой первенец.

— Мама, не говори ерунду, — сказал Реми. — Ты путаешься. Сирусом звали твоего мужа.

Ширин резко повернулась к нему.

— Ни одна мать не забудет своего ребенка. Даже если весь мир потребует.

«Ну точно лекарства, — подумал Реми. — А может, у нее опять жар?» Он наклонился и потрогал ее лоб. Он был прохладный.

— Сын, — хрипло произнесла Ширин, — я не хотела, чтобы ты знал. Но ты сам скоро станешь отцом. Пора тебе услышать правду о твоей семье. — С этими словами она заплакала, что спровоцировало очередной приступ кашля.

Зашла Манджу и дала Ширин ложку йогурта, чтобы успокоить горло. Ширин перестала кашлять, а Реми наклонился и взял костлявую руку матери.

— Ты всегда был таким ласковым, — она снова посмотрела на луну. Собиралась с духом? Сложно сказать.

Когда она наконец к нему повернулась, ее глаза были ясными.

— У тебя был брат, — сказала она. — Старше тебя на два года. Его нарекли в честь отца, но мы называли его Силу.

У Реми перехватило дыхание.

— Расскажи мне о нем, — тихо попросил он. — Пожалуйста. Расскажи мне все.

Глава двадцать третья

Через год после женитьбы на Ширин Сетна Сирусу Вадии предложили повышение по службе с переездом в Джамшедпур. Сирус состоял в руководстве металлургической компании «Тата Стил» и часто бывал в этом городе; он пытался пленить Ширин рассказами о его широких бульварах и зеленых парках. Джамшедпур был единственным городом в Индии, которым управляли не местные власти, а металлургическая корпорация, известная своей эффективностью и гражданской ответственностью.

Ширин, бомбейка до мозга костей, пришла в ужас.

— Как можно сравнивать это захолустье с нашим Бомбеем? Чем мне там целыми днями заниматься, пока ты будешь на работе? Я помру со скуки.

— Подумай, Ширин, — сказал Сирус. — Мне повысят зарплату на тридцать процентов. Жить там дешевле, а на работе дают много льгот. Говорю же, мы сэкономим столько, что через пару лет я смогу открыть собственную инженерную фирму.

Ширин сомневалась и пошла к отцу посоветоваться. Фрамроз с сочувствием выслушал дочь. А когда она договорила, сдвинул очки на переносицу и сказал:

— И какого совета ты от меня ждешь? Уйти от мужа?

— Папа! — воскликнула Ширин. — Конечно, нет. Я его люблю.

— Хорошо. Любишь — значит, должна за ним всюду следовать. Так принято в Индии, бета[82]. Я-то думал, мы с твоей покойной мамой тебя этому научили.

Ширин уехала в Джамшедпур с тяжелым сердцем, но через три месяца начала привыкать к ритму местной жизни. Супруги Вадия вступили в престижный клуб «Юнайтед», где вскоре познакомились с другими руководителями корпорации и их женами. Ширин сблизилась с Жасмин, супругой Бехрама, правой руки Сируса. Жасмин была добродушной, шумной и веселой, и вскоре женщины стали устраивать совместные обеды трижды в неделю. По субботам их мужья играли в клубе в бильярд. Ширин постепенно полюбила Джамшедпур, его удобную уличную планировку, тенистые парки и окружавшие город холмы.

Но больше всего она любила их просторное солнечное бунгало и раскинувшийся вокруг сад. У их садовника Джайпракаша был пятилетний сын Чоту; четыре раза в неделю Ширин учила его читать и писать. Она с упоением наблюдала за мальчиком, на лице которого расцветало радостное изумление, когда он понимал, что у него получается все лучше и лучше, и радовалась вместе с ним, когда он научился писать свое имя.

Узнав, что беременна, Ширин сразу представила, как будет читать сыну вслух, а он будет сидеть у нее на коленях и помогать ей переворачивать страницы, обдавая ее своим сладким дыханием. Почему-то она не сомневалась, что у нее родится мальчик; видимо, общение с Чоту так на нее повлияло.

Восторженный Сирус заявил, что ему все равно, какого пола родится ребенок, но если это будет мальчик, к двенадцати годам он научит его водить машину.

— А девочку не научишь? — со смехом спросила Ширин.

— Если родится девочка, я буду каждый день вплетать ей в волосы свежие цветы и научу ее танцевать. Вот так, — он закружил Ширин по комнате.

— Что за двойные стандарты. Девушка за рулем в Бомбее не редкость.

Сирус улыбнулся.

— Я научу своих детей водить, танцевать, свистеть, играть в крикет… я всему их научу.

— Арре, — ахнув, протянула Ширин, обращаясь к стенам. — Еще один ребенок не родился, а он уже говорит о нескольких.

— Ага, — Сирус кивнул. — У нас будет целая крикетная команда. Все красивые, как мама, и умные… — он поймал ее взгляд, — …тоже как мама.

Тем же вечером они пошли на ужин к Жасмин и Бехраму. По пути Сирус забежал в кондитерскую и купил традиционных индийских сладостей.

— Чтобы жизнь была сладкой, — сказал он и преподнес коробку Жасмин. — И в честь наших хороших новостей.

Вечером по пути к машине Ширин споткнулась о булыжник. Сирус метнулся ее поддержать.

— Осторожно, — сказал он, — ты носишь ценный груз.

— Боже, — Ширин рассмеялась и покачала головой, — можно подумать, я — один из твоих транспортировочных контейнеров.

Но Сирус не рассмеялся.

— Контейнеры перевозят металл, — ответил он, — а ты носишь самый хрупкий груз на Земле. Нашего ребенка.

Ширин закатила глаза.

— Ты все девять месяцев будешь со мной нянчиться?

— А ты что думала? — ответил Сирус. — Еще как буду.

Ширин планировала поехать рожать в Бомбей. Но за пять дней до намеченного отъезда планы поменялись.

Тихий день ничего не предвещал. Час назад ушел повар, Ширин осталась одна и читала, сидя на диване. Когда живот скрутило в первый раз, она решила, что у нее несварение. Во второй встала и приняла антацид. Но третий спазм был таким сильным, что она упала на диван. Замерла, положив руку ниже ребер и не зная, как поступить. «Не надо было есть дхансак, — подумала она, рагу из чечевицы и цыпленка получилось жирноватым. — Дыши, — велела она себе. — Дыши».

Глубокое дыхание ее успокоило, и она снова взяла книгу. Но со следующим спазмом дернулась от боли и выронила ее. Ширин вдруг испугалась. Телефон стоял в другом углу длинной гостиной, до него было очень далеко. Она почувствовала, как из нее хлынула жидкость, и посмотрела вниз. Брюки и диван залила влага: у нее отошли воды.

Ширин закричала, и не было этому крику конца. Боль и страх перемешались. Роды начались, а она была совсем одна и не могла дотянуться до телефона.

— Мемсахиб. Мемсахиб[83], — глухой мужской голос доносился будто издалека. Она повернула голову и увидела садовника, смотревшего на нее сквозь раздвижную стеклянную дверь.

— Мали![84] — воскликнула она и указала на живот. — Звони в скорую, немедленно! — Пот застилал ей глаза и мешал видеть.

Прошло несколько минут, хотя ей казалось, что часов. В дверь громко постучали. Ширин зажмурилась, моля, чтобы повар оставил дверь незапертой. Открыв глаза, она увидела Джайпракаша; выражение его лица ее напугало.

— Телефон, — запыхавшись, произнесла она и указала на аппарат.

Скорая приехала через полчаса. Боль была невообразимой.

Головка ребенка показалась еще до того, как Ширин ввезли в родовой зал. Она смотрела на незнакомые лица в незнакомой больнице и не могла понять, почему рядом нет ее врача и ее мужа. Потом повернула голову и увидела Сируса. Тот спешил к ней, вытаращив глаза, страх на его лице отражал и ее чувства.

— Ширин, все хорошо. Я здесь. — Он взял ее за руку.

Она закрыла глаза и застонала.

Она готовилась ощутить тяжесть ребенка, но не ощутила ничего. Ребенка не было. В темноте и тишине Ширин открыла глаза. Закричала. Подбежал Сирус с изможденным лицом и красными от усталости глазами.

— Ребенок, — выпалила она, — ребенок умер?

Он кивнул — да.

Потом покачал головой — нет.

— Плод жив, — ответил он.

Плод.

Плод жив.

Она не простила мужу, что он так его назвал.

Лицо врача было мрачным. Что-то пошло не так, сказал он.

Не так. Не так. Не так.

«Не так, не так, не так», — звучало в голове под аккомпанемент гулко бьющегося сердца. Все, что врач сказал после, просто плавало в воздухе вокруг — для нее это были отдельные слова, лишенные логики и смысла.

Применили щипцы. Пуповина обмоталась вокруг шеи. Кислородное голодание.

Голодание. Ее ребенок голодал.

— Я хочу его увидеть, — громко произнесла она. — Мне надо его покормить.

Врач и Сирус переглянулись.

— Лучше не надо, миссис Вадия. А то расставаться с ним будет слишком тяжело. Он в отделении экстренной помощи.

Но она уже вставала, не обращая внимания на отчаянные мольбы Сируса: «Не надо, джаан[85]».

Ее усадили в кресло-каталку и вывезли в коридор, наказав быть осторожной, чтобы швы не разошлись. Она проигнорировала их совет, как и боль.

Когда Ширин наконец его увидела, то сразу же отвернулась от синюшного перекошенного лица и скрюченных рук. Голову ребенка покрывали ярко-красные пятна, челюсть и руки выглядели так, будто попали под гигантский пресс.

Она сделала глубокий вдох, снова посмотрела на него и увидела идеальные крохотные ногти в форме полумесяцев. В груди защемило, будто маленькая мышь вонзила зубки ей в сердце. Она ощутила любовь. Со слезами повернулась к Сирусу.

— Он прекрасен, — сказала она и заметила, как он скривился.

В наказание за это она назвала первенца Сирусом. Так же, как человека, назвавшего ее сына плодом.

Глава двадцать четвертая

В первые месяцы после возвращения из роддома Ширин замечала, что Сирус старается наладить с сыном контакт. Он брал его на руки и играл с ним. Но Силу морщился всякий раз, когда отец доставал его из колыбели, и кричал до красноты. Ширин пыталась объяснить мужу, что Силу реагирует так на всех, что тут нет ничего личного, но муж очень расстраивался. Вскоре он уже прекратил попытки взять сына на руки, вернувшись с работы, и лишь смотрел, как тот лежит в колыбельке, и спрашивал: «Как малыш?» При этом часто уходил в другую комнату, не дождавшись ответа.

К вечеру Ширин так уставала, что приучила себя не обращать внимания на поведение мужа. Три месяца они спорили, надо ли нанимать няню. Сирус умолял найти кого-нибудь в помощь, чтобы у них появилось хотя бы какое-то подобие социальной жизни — например, чтобы они могли хоть иногда ходить в клуб. Но Ширин не хотела расставаться с сыном ни на минуту.

Однажды воскресным вечером в дверь постучали. Вошла пожилая католичка, которую звали Рита, и объявила, что она их новая няня с проживанием.

Ширин хотела было возразить, но Силу заплакал, и Рита тут же подхватила его на руки, потерла ему спинку и произнесла: «Ну тихо, тихо, маленький мужчина, успокойся». Она повернулась к Ширин.

— Вы каждый день массируете ему спинку? — уточнила она.

— Нет, — ответила Ширин. Ее никто не учил так делать.

— Это очень важно, — заметила Рита. — Видите? Вот так, круговыми движениями. Это улучшает кровообращение.

Ширин повернулась к Сирусу.

— Хорошо, — сказала она.

Когда Силу исполнилось полгода, приехал ее отец. Увидев внука, Фрамроз заплакал. Провел руками по спине и конечностям младенца, время от времени надавливая большими пальцами. «Ничего не поделать», — сказал он, закончив осмотр, и, хотя другие врачи говорили то же самое, услышав это от отца, Ширин разрыдалась.

Вечером Сирус и Фрамроз сидели за столом и выпивали. Отец сказал:

— Такое несчастье, дикра[86]. Лучше как можно скорее завести еще ребенка.

Ширин на цыпочках вышла из комнаты, пораженная отцовской жестокостью. Силу вовсе не был для нее обузой, как им всем казалось. Если бы они смогли увидеть его ее глазами: как он улыбался, когда пукал, как проницательно смотрел на нее, будто знал все ее тайны, каким прелестным казался в желтой шапочке, которую она ему купила. Лишь они с Ритой понимали, какое он сокровище.

Рита заменила ей Сируса, который часто ездил в Бомбей по работе. Ширин пару раз спросила, можно ли поехать с ним; предлагала остановиться у ее отца. Но Сирус, кажется, не слишком радовался такой перспективе: видимо, его пугали логистические сложности путешествия с ребенком-инвалидом.

Ширин знала правду: Сирус стыдился сына и не хотел, чтобы друзья и коллеги видели, кого он произвел на свет. Это осознание очень ранило. А еще в ней клокотала безмолвная злость на мужа. Ну зачем он притащил ее в этот захолустный городок? Случилось бы несчастье, если бы они по-прежнему жили в Бомбее? Знать это наверняка было невозможно, но Ширин не сомневалась, что бомбейские врачи более опытны и компетентны.

Однажды вечером Сирус вернулся с работы, поцеловал жену в щеку, поздоровался с Ритой и пошел в душ. Ширин сидела на кровати и ждала его. Он вышел из ванной комнаты с мокрыми волосами, в одном полотенце, и она вдруг спросила:

— О чем вы говорили с врачом, который принимал роды? С тем, который не хотел, чтобы я видела Силу, мою плоть и кровь?

— Что?

— Он сказал, что, если я посмотрю на него, мне будет тяжело с ним расстаться. Что вы тогда задумали?

Сирус покачал головой, натягивая пижамные штаны.

— Что за муха тебя укусила? Зачем заставляешь меня заново переживать худший день в моей жизни?

Ширин отпрянула, будто он ее ударил.

— Худший день? День рождения нашего сына — худший день в твоей жизни?

Он схватил ее за запястье и усадил рядом с собой на кровать.

— Ширин, прости. Я не то имел в виду. Прошу, джаан, не надо так. Ты должна понять. У меня было столько надежд на моего… нашего ребенка. Нашего первенца. Я несколько месяцев планировал, чем мы вместе займемся. Чему я его научу, как буду им гордиться, всем показывать. А у нас родилось такое. И это на всю жизнь.

Она отдернула руку.

— Скажи мне, Сирус, и не лги. Ты любишь его?

Сирус растерялся.

— Я… я не знаю. Не знаю, смогу ли полюбить. Я все еще в шоке, понимаешь? Дай мне время, Ширин. Попытайся понять. Мне нужно время. — Заметив, что его слова не убедили Ширин, он добавил: — Вспомни, чем я занимаюсь. Я инженер. У меня талант решать задачи. Но тут я ничего не могу исправить.

— Да нечего тут исправлять, — закричала она. — Его не надо исправлять! Он и так идеален, разве не видишь?

Сирус встал, неотрывно глядя на жену. Закусил нижнюю губу.

— Если ты считаешь его идеальным, я снимаю перед тобой шляпу, йаар[87], — наконец произнес он. — Но не стану врать. Я испытываю ужас при мысли, что надо возвращаться с работы домой. А вот раньше… — Он смахнул слезы и вышел из комнаты.

Пусть не спешит, подумала Ширин; он еще научится любить сына и видеть не увечья Силу, а его душу. Тем временем в ее сердце хватит любви, чтобы компенсировать равнодушие и презрение мира к ее ребенку. Теперь ее единственная задача — оберегать и защищать Силу. И она поклялась ее выполнить.

Глава двадцать пятая

Во второй раз Ширин забеременела случайно и, узнав об этом, три дня ничего не говорила Сирусу. Когда же наконец сказала, его лицо отобразило все бушевавшие в ней противоречивые чувства. Она присматривалась к мужу и думала: если он обрадуется, я тоже буду радоваться. Сирус слабо улыбнулся и обнял ее.

— Нам это нужно, — сказал он. — Обещаю, этот ребенок родится в лучшем роддоме Бомбея. Хочу, чтобы ты прямо сейчас поехала в Бомбей, на консультацию к гинекологу. Попроси отца порекомендовать хорошего врача. Завтра же куплю билеты на самолет.

— Врач сказал, что то, что произошло с Силу, — случайность. Этого больше не повторится.

Он крепко ее обнял.

— Конечно.

И всё же они решили не рисковать. Когда Ширин была на седьмом месяце, они с Сирусом, Силу и Ритой полетели в Бомбей и поселились в квартире у Фрамроза. Через несколько дней Сирус улетел в Джамшедпур, но звонил Ширин каждый день утром и вечером. А Ширин вдруг поняла, что скучает по своей жизни в Джамшедпуре. Она больше не общалась с друзьями по колледжу. Первое время терпела визиты отцовских приятелей, но заметила их нездоровый интерес к увечьям сына — они жалостливо кудахтали, раздавали идиотские советы, как «вылечить» Силу: съездить к мудрецу, сходить к астрологу, заказать молебен в католическом храме на Махиме, — и решила больше не принимать посетителей. Ей хватало общения со своим мудрым и серьезным отцом и заботы о ребенке. «О детях», — напомнила она себе.

За неделю до предполагаемой даты родов Сирус вернулся в Бомбей, получив разрешение работать в головном офисе после рождения ребенка. Ширин обрадовалась, увидев его, но не могла отрицать, что присутствие Сируса, встревоженные взгляды, которые он бросал на ее огромный живот, и его попытки сторониться Силу нарушили налаженный ритм последних двух месяцев. С ледяной ясностью она осознала, что роль матери отнимала у нее все время и энергию и исполнять роль жены сил уже не оставалось. Как не осталось и любви. При мысли об этом она заплакала, ведь Сирус был хорошим человеком и любил ее.

По сравнению с жуткими первыми родами вторые прошли очень легко. Как будто Господь решил справедливо воздать ей за два последних года. Все медсестры в родильном отделении сбежались поумиляться новорожденному: его идеальным губкам, длинным ресничкам, гладкой нежной головке, крошечным пальчикам на руках и ногах. Сирус осыпал его поцелуями и не хотел отдавать Ширин даже на кормление. Любовь ко второму сыну вспыхнула в нем мгновенно, и это было так очевидно, что Ширин пришлось отвернуться, чтобы не выдать ревность, которую она испытывала от имени своего первенца.

Ширин хотела назвать ребенка в честь своего отца, но Сирус присел на корточки возле ее кровати и улыбнулся.

— Помнишь гостиницу в Тулузе, где мы жили в медовый месяц? — спросил он.

Ширин с любопытством посмотрела на него.

— Да, но к чему ты это?

— Помнишь, как звали ее хозяина? Как дружелюбно он с нами общался и как мы были там счастливы?

— Конечно. Реми Арнетт. Замечательный человек. А что?

Сирус взял сына на руки.

— Посмотри на него. Ему подходит имя Реми. Давай назовем его так и, всякий раз глядя на него, будем вспоминать то счастливое время.

Парс из Бомбея, названный на французский лад? Одноклассники будут его дразнить, а слуги — коверкать имя. «Но ты же назвала первенца так, чтобы насолить мужу, — рассудила она. — Теперь пусть он сделает то же самое». Она отбросила сомнения; видимо, Сирус уже давно это спланировал и берег это имя как раз для такого случая. И, возможно, он был прав. Память о счастливых днях могла принести им удачу.

Она взяла малыша на руки и покачала его. Тот посмотрел на нее большими светлыми глазами: они были в точности как у Силу и всё же отличались.

— Добро пожаловать в мир, Реми Вадия, — сказала она.

В Бомбее Силу продолжали водить на терапию. Фрамроз нанял для внука одного из лучших реабилитологов в городе, и каждый день молодой врач больше часа бережно сгибал и разгибал ручки и ножки Силу, растягивал их и учил его ходить. Однажды Ширин пела трехмесячному Реми песенку и услышала, как Силу пронзительно завизжал. Она повернулась и увидела, как он встал на ножки, сделал три шага ей навстречу и повалился на пол. Сирус с Фрамрозом уехали в банк, и, завидев их машину, она сбежала вниз по лестнице и сообщила им эту потрясающую новость. Муж с отцом переглянулись и улыбнулись, увидев, как она радуется.

— Будем надеяться на лучшее, бета[88], — сказал Фрамроз.

Через несколько дней они улетели в Джамшедпур. Ширин была полна надежд. Она скучала по отцу, но радовалась возвращению домой. Жизнь снова вошла в привычное русло: Рита присматривала за Реми, а Ширин вместе с новым реабилитологом занимались с Силу, чтобы тот, насколько это возможно, смог делать все то же, что обычные дети. В полдень приходил повар и готовил еду, а после обеда Ширин с сыновьями ложилась спать. Под вечер она пила чай на диване в гостиной: Реми лежал у нее на коленях, а Силу сидел рядом. Иногда Силу протягивал руку и касался пальчиков ног или животика малыша; в этот момент сердце Ширин взмывало к небесам от радости, ведь ей казалось, что так мальчик проявляет братскую нежность.

Через несколько месяцев она решила, что можно оставлять мальчиков с Ритой одних, чтобы сходить в банк или в магазин. Потом начала гулять в соседнем парке четыре раза в неделю. Поначалу всю прогулку она места себе не находила и часто возвращалась домой раньше времени. Но Рита заверила, что у нее всё под контролем, и постепенно Ширин научилась наслаждаться минутами уединения и тишины. Иногда она приглашала на обед Жасмин: та спокойно относилась к увечьям Силу, а в Реми просто души не чаяла. Дядя Жасмин был умственно неполноценным, и с Силу она вела себя невозмутимо и буднично. Ширин это очень нравилось. Жасмин и Рита, похоже, были единственными, кто любил обоих мальчиков одинаково, и Ширин начала относиться к ним как к родным сестрам.

В первый день рождения Реми Ширин решила устроить праздник дома, но Сирус уговорил ее провести вечеринку в клубе «Юнайтед». Пусть организацией займутся другие, а мы просто отдохнем, сказал он. И добавил, что тогда сможет пригласить всех коллег и не волноваться, что Ширин придется готовить и убираться.

Сирус взял выходной, они отоспались и сели завтракать на балконе. Муж потянулся и спросил:

— Сколько нужно будет доплатить Рите за сегодня?

— За что? Хочешь взять ее с собой в клуб, чтобы присматривала за мальчиками?

— Нет, конечно, — ответил Сирус. — Она присмотрит за Силу, пока нас не будет.

— Ты хочешь оставить его дома с Ритой? В день рождения брата? — Ширин не поверила своим ушам.

Сирус гневно на нее посмотрел.

— Думаешь, ему не все равно? Он вообще не поймет, что у Реми день рождения. А большая толпа его только напугает. И разве Реми не заслуживает хотя бы один вечер побыть в центре внимания?

— О чем это ты? — дрожащим голосом спросила Ширин. — Я уделяю ему достаточно внимания.

— Ага, пока его брат не завопит или не заплачет. А тогда… — Сирус не договорил и покачал головой.

— Па. Па? — Реми вразвалочку зашел на балкон, будто догадался, что разговор о нем. Он пошел в девять месяцев, и Сирус безмерно этим гордился.

— В чем дело, малыш? — Сирус встал, подхватил мальчика и крепко его обнял. — Что нужно моему радже? — Он покосился на Ширин и ушел в гостиную, воркуя с сыном.

Ширин, как всегда, охватили противоречивые чувства. Сирус часто называл Реми раджой, принцем. Но кто же тогда Силу? Нищий? Похоже, что так, учитывая, как мало внимания ему доставалось от отца.

Тем вечером Ширин отправилась в клуб, затаив недовольство. Оно усилилось, когда она увидела, что Сирус пригласил на вечеринку всех менеджеров компании — тех самых людей, кого перестал звать домой после рождения Силу. Ширин смотрела, как муж хвастается Реми, гладит его по спине, расхаживая с ним по залу, приподнимает, чтобы начальник мог как следует его рассмотреть, смеется всякий раз, когда кто-то из женщин щиплет малыша за щечки и приговаривает: «О Боже, Боже, какой же ты милый!», и в ней закипала ярость.

Реми и впрямь выглядел очень мило в синем матросском костюмчике и крошечных белых кедах. Ширин гордилась ослепительной красотой сына, но испытывала столь же сильное чувство вины при мысли о другом своем малыше, оставшемся дома в пижаме. Она взглянула на часы. Интересно, чем занят Силу? Рита, наверно, усадила его в стульчик и кормит пюре с чайной ложечки. Научится ли он когда-нибудь есть как все? Месяц назад они попробовали дать ему нарезанную курицу, но сын подавился, и перепуганная Ширин раскрыла ему рот и достала еду. Силу, у которого были такие же красивые глаза, как у Реми, со слезами смотрел на нее, когда она разжимала ему челюсти и боялась, что он ее укусит — он всегда кусался, когда был напуган или злился.

Приглашенная группа заиграла песню «Stayin' Alive», а следом — «How Deep Is Your Love»[89]. Ширин начала подпевать. Глубока ли ее любовь? Глубже космоса. Глубже всех пяти океанов. Вот насколько она глубока. Обоих сыновей она любила одинаково, но Силу, пожалуй, чуть-чуть больше. Потому что он был принцем-попрошайкой, братом-изгнанником, которого родной отец отнес в лес.

Она смотрела, как Сирус подстраивается под шаг Реми. Мальчик держал отца за указательный палец. Мелькнула мысль: «Эти двое — единое целое, я им не нужна». Но она не обиделась; эта догадка освободила ее. Любовь к Реми всегда будет мерно гореть в ее сердце, как свеча, но любовь к Силу пылает жарко, как костер. Ширин вспомнила, что говорили монахини в католической школе: «Ступай туда, где в тебе есть нужда». У Реми и так будет все, чего он захочет; мир ляжет к ногам красивого, умного и здорового мальчика.

До недавнего времени Ширин сама принадлежала к этому привилегированному обществу. Отцовское состояние и ее собственные красота и ум расположили к ней мир, и тот казался благожелательным местом, удобным, как любимое мягкое кресло. Но сейчас, наблюдая, как муж гладит сына по головке — жест, от которого прежде у нее защемило бы сердце, — Ширин кое-что осознала: она как-то незаметно вошла в ряды изгоев и неприкасаемых, невидимых и тех, кого никто не хочет видеть. И если эти люди не замечали дух Силу и его прекрасное сердце за его увечьем, она не желала больше принадлежать к этому поверхностному обществу. Относясь к ее сыну как к недочеловеку, они оскорбляли и ее человеческое достоинство.

Она ничего им не должна, решила Ширин. Даже Сирусу. Она дала ему то, что он просил, — золотого мальчика, зеркало, в котором отражался его собственный идеальный образ. Красивого, любящего сына, который с рождения пленил отцовское сердце и мог компенсировать все утраты, постигшие Сируса, когда в его жизни появился первый ребенок. Все мнимые утраты, поправила себя Ширин. Сирус мог бы научиться любить Силу, если бы видел в нем человека, а не постыдную тайну.

Перед ней возник улыбающийся муж; она будто призвала его своими размышлениями. Должно быть, они отпечатались на ее лице, потому что на миг его улыбка застыла. Потом он, видимо, велел себе не обращать внимания на то, что прочел в ее взгляде, и взял Ширин за руку.

— Потанцуешь со мной? Мы так давно не танцевали.

Ширин хотела было отказаться, но его умоляющий взгляд ее переубедил. Сирус подвел ее к сцене и шепотом попросил музыкантов сыграть песню — «Save the Last Dance for Me»[90]. Музыканты посовещались и заиграли.

Они покачивались под музыку, Сирус нашептывал жене на ухо слова песни, и она чувствовала его теплое коньячное дыхание. Она расслабилась и прильнула к нему, прежняя обида растаяла. Ей хотелось, чтобы они забрали Реми и втроем вернулись домой, танцуя на облаке нежности и музыки; вошли, отпустили Риту, заперли дверь и остались все вместе, вчетвером, под одной крышей, как одна семья.

У Сируса было золотое сердце. Старая сваха так и сказала отцу: «Фрамроз, хоть весь мир обыщи, второго такого парня не найдешь. Поверь, у него золотое сердце». Она оказалась права: на первом свидании он подавал всем нищим, что встречались на их пути, и делал это как бы невзначай, будто давать милостыню для него было так же естественно, как дышать. В этом он был совершенно не похож на других мужчин, с которыми встречалась Ширин: те пытались произвести на нее впечатление, агрессивно отгоняя уличных попрошаек. Тем вечером они сидели на парапете Марин-драйв и любовались темными волнами Аравийского моря. Сирус не стал втихомолку придвигаться к ней и стесняться, как мальчишка, а прямо спросил: «Можно тебя обнять?» Она кивнула и через несколько минут, к своему удивлению, опустила голову ему на плечо.

Вот каким был человек, с которым она сегодня танцевала; он так сильно прижимал ее к себе, будто знал, что, если отпустит хоть на миг, она оставит его и убежит к своему первенцу.

По дороге домой Реми уснул на коленях у Ширин. Она поцеловала его сладкую макушку и ощутила прилив нежности. «Мой Реми, — подумала она, — всегда оставайся ярким солнечным лучиком». Ее Силу был бледной луной, а Реми — золотым солнцем. Все светила в ее галактике были на месте. Чего еще желать?

От этой мысли у нее поднялось настроение, и она положила руку на бедро Сируса.

— Тебе понравился вечер? — спросила она.

— Да, — ответил он и выждал немного. — А тебе, похоже, нет.

— Нет, нет, неправда. Мне все понравилось. Отличная была вечеринка.

Сирус оторвался от дороги и взглянул на нее.

— Правда? Тогда почему ты половину праздника сидела мрачная, будто только что овдовела?

Весь вечер он был таким ласковым, но сейчас Ширин вздрогнула, услышав его озлобленный голос. Что случилось с ее Сирусом, человеком с золотым сердцем? Не она ли виновата в этой перемене?

— Я… извини, — она запнулась. — Я не думала…

— Что выглядишь, как на похоронах? Все на тебя смотрели. И все заметили.

— Сирус, я старалась. Ты же знаешь, я застенчива. Я не экстраверт, в отличие от тебя.

— Что ж, может, я кажусь таким общительным, потому что приходится тебя прикрывать! Причем постоянно.

Она сморгнула слезы и уставилась в темноту за окном. Реми пошевелился, и она села удобнее, чтобы у него не завалилась голова.

— Опять молчишь. Как обычно, — процедил Сирус.

Ширин долго ничего не говорила. А потом ответила:

— Я не могу… не стану. Притворяться. Как ты. Что у нас нет второго сына. Я не позволю ему стать невидимкой. Я этого не допущу!

Сирус сердито вскричал:

— Всего один вечер. Один долбаный вечер без этого мрака и ужаса! Хоть ненадолго почувствовать себя беззаботными и молодыми. Насладиться обществом нашего другого ребенка! Вот о чем я просил.

— Мне жаль.

— Ты, кажется, забыла, Ширин. Ты — мать. И очень хорошая. — Сирус чуть не плакал. — А еще ты жена. Об этом ты совершенно не помнишь.

Ширин понимала, что все, что она скажет, приведет только к новому спору, и не стала даже пытаться его утешить. Муж хотел, чтобы она принадлежала ему всецело, как до рождения детей. Но прежней Ширин больше не существовало. Теперь она поделилась на части, и каждому из четверых мужчин в ее жизни принадлежал всего один маленький кусочек: один отцу, один мужу и по одному — каждому из сыновей. А если бы ей пришлось выбирать — если бы Сирус заставил ее выбрать, — она бы не колебалась ни секунды.

Сирус словно прочел ее мысли и, побоявшись давить на нее, замолчал. Остаток пути они проехали в тишине, нарушаемой лишь тихим дыханием Реми.

Глава двадцать шестая

На второй год жизни Реми они достигли хрупкого равновесия. Сируса снова повысили. Ширин искренне радовалась за него и по такому случаю позволила сводить себя в хороший ресторан. Повышение означало, что муж будет еще чаще ездить в командировки, но на Ширин это никак не отражалось: Рита помогала ей растить двух сыновей. По утрам они делили обязанности: Ширин купала одного мальчика, Рита — второго; потом одна из них кормила Силу, а вторая готовила завтрак Реми.

В попытке разжечь потухшую сексуальную искру Сирус предложил сделать вазэктомию. Но Ширин было все равно. Ее интерес к мужу мог возродиться лишь в одном случае: если бы тот полюбил Силу. Но с рождения ребенка прошло уже четыре года, и Ширин осознавала, что этого никогда не произойдет. Жизнь преподала ей самый горький урок: она поняла, что нельзя заставить человека полюбить кого-то насильно.

В день, когда Силу подошел к Реми, который играл на полу с кубиками, и попытался взять один скрюченной рукой, Сируса не было дома. Ширин зашла в гостиную и обнаружила сыновей рядом; Реми терпеливо пытался вложить кубики в руки брата. Ее захватили такие сильные эмоции, что она уронила вазу с фруктами, которую держала в руках. На нее уставились две одинаковые пары глаз.

Реабилитолог сказал, что Силу полезно общаться с братом, и Ширин старалась организовать мальчикам как можно больше совместных игр. Но уже через несколько минут Силу начинал кричать, если у него что-то не получалось, а Реми часто прибегал к ней в слезах и жаловался, что брат его обижает или рушит башню из кубиков, которую он построил.

Двухлетие Реми отмечали дома; пышную вечеринку, как на год, устраивать уже не стали. Сирус взял выходной на работе, а повар приготовил традиционные парсийские праздничные блюда — жареную рыбу и желтый дал с рисом и сладким йогуртом. На десерт Ширин сделала сев — хрустящую сладкую лапшу с золотистым изюмом и жареным миндалем. Она любила готовить это лакомство: оно пробуждало счастливые воспоминания о прежних праздниках. И Сирус любил, когда она стряпала: он предпочитал ее домашнюю еду жирным ресторанным блюдам, которые вынужден был есть на корпоративных обедах и ужинах с клиентами.

Через месяц после дня рождения Реми Ширин решила устроить настоящий пир в Навруз, персидский Новый год: на первое — патра-ни-мачхи, помфрет[91] с зеленым чатни, приготовленный в банановых листьях на пару́, а на второе — плов с курицей и дхансак с далом. На десерт задумала хлебный пудинг. Она хлопотала на кухне, отдавая распоряжения повару, когда услышала душераздирающий крик. Вбежала в спальню, решив, что Силу ушибся, но тут оказалось, что кричит Реми: он сидел, схватившись за щеку, а по лицу стекала струйка крови. Силу сидел рядом, показывал на брата пальцем и рассеянно улыбался.

Ширин упала на колени.

— Реми, — закричала она, — что случилось? Откуда кровь?

— Он меня укусил, — возмущенно ответил плачущий Реми.

— Укусил? Кто укусил? — спросила Ширин, хотя ответ был ей прекрасно известен.

— Бхай[92]. Бхай меня укусил.

Рита зашла в комнату и взяла Реми на руки, а Ширин принялась допрашивать Силу.

— Это правда? — спросила она. — Ты укусил брата?

В ответ Силу лишь улыбался. Рассеянно, тупо и злобно.

— Ах ты негодяй! — Ширин замахнулась и ударила Силу по голове. Бах! — Ты злой, плохой мальчишка! — Она снова его хлестнула, в этот раз по щеке. Она совсем себя не контролировала, ее рука словно бы жила своей жизнью. Бах! Еще один удар, сильнее прежнего.

Силу завыл, но Ширин, не в силах вынести рыданий Реми, не могла остановиться. Она замахнулась сильнее и ударила его в четвертый раз.

Рита попыталась остановить ее криком, но Ширин замерла, лишь когда раздался другой голос — голос Реми.

— Мама, пожалуйста, — крикнул он, — не бей моего братика! — Реми вырвался из рук Риты и встал между Ширин и Силу.

Ее рука застыла в воздухе. Она переводила взгляд с одного сына на другого. Силу по-прежнему выл, но Реми уже не плакал, хотя в глазах стояли слезы, вот-вот готовые пролиться.

— Иди сюда, — сказала Ширин, — пойдем умоемся.

Она умыла его с водой и мылом, приложила к щеке полотенце и держала, пока кровотечение не прекратилось. Реми не заплакал, когда она полила марлю антисептиком и обработала рану. Она отнесла его в свою кровать, усадила и велела держать марлю у щеки.

Дальше Ширин собиралась позвонить в клинику доктора Мистри и пошла к телефону, но Реми окликнул ее:

— Мама?

Она обернулась.

— Да, мой дорогой?

— Спасибо тебе, что так меня любишь.

Его слова пронзили ее, как нож. Она подошла к кровати и села перед ним на корточки.

— Прости, что я так много времени провожу с твоим братом. Это лишь потому…

— Я знаю, — ответил Реми, покачав головой. — Мне папа сказал. Это потому, что Силу болеет.

Она взяла его за руку.

— Но вы оба живете в моем сердечке. Что бы ни случилось, всегда помни об этом, хорошо?

— Хорошо, — ответил он.

Пришел доктор Мистри, осмотрел щеку Реми и прописал мазь с антибиотиком. Укус не воспалился, но нужно следить за раной, сказал он Ширин. К счастью, всего пару месяцев назад Реми сделали прививку от столбняка. С ним все будет в порядке, успокоил ее доктор.

— А как не допустить такого в будущем? — спросила Ширин.

— Не разрешайте им общаться. По возможности.

Вечером Сирус вернулся из шестидневной командировки в Дубай. Услышав, что случилось, побледнел. Ширин удалось его успокоить; мол, с кем не бывает.

— Навруз же, — сказала она, — с Реми все в порядке. Давай не портить вечер. Мы приготовили твои самые любимые блюда.

Этим бы все и кончилось, если бы ночью у Реми не поднялась температура.

Дыхание Ширин участилось, и Реми занервничал.

— Отдохни, мама, — сказал он и пошел на кухню за колой.

— Разогреть ужин, сэр? — спросила Манджу, когда он вошел.

— Дай нам еще пару минут, — ответил он. — Я тебя позову. Но сама ешь, не стесняйся.

Он дал Ширин ингалятор и протянул колу. Она попила, и ей стало лучше.

— Что было дальше? — спросил он.

Ширин взглянула на него.

— Ночью у тебя поднялась температура, — повторила она.

Температура держалась два дня. Доктор Мистри недоумевал: ранка казалась пустяковой. Скорее всего, последствия шока, решил он. «Расслабьтесь, ничего страшного», — сказал он Сирусу.

И все же Сирус решил поработать из дома и понаблюдать за Реми. На третий день мальчику стало лучше, но Сирус в офис не пошел. Вечером из Джамшедпура прилетала его подруга Дина Мехта: она консультировала металлургическую компанию «Тата Стил» по сложному делу. Сирус предложил ей остановиться у них, пока она в городе.

Ширин знала, что Сирус с Диной встречались в колледже, но муж успокоил ее, сказав, что женился на ней по любви. У Ширин не было причин в нем сомневаться: она несколько раз встречалась с Диной и не заметила со стороны Сируса ни малейшего романтического интереса к ней, хотя друзья явно были привязаны друг к другу. Она сама предложила, чтобы Дина остановилась у них, а не в отеле.

Дина прожила у них три дня. Утром они с Сирусом уезжали на работу и вечером вместе возвращались домой. В первый вечер Сирус велел Рите покормить Силу у него в комнате, а остальным сесть ужинать в гостиной. Дина возразила.

— Что за ерунда? Поужинаем все вместе, — бодро предложила она. За ужином Дина уделяла равное внимание обоим детям, кивала, часто поглядывала на Силу и пыталась вовлечь его в беседу. Силу очарованно смотрел на нее.

Ширин тоже к ней потеплела. «Может, Сирус поучится на ее примере», — подумала она, когда Дина заговорила о своем кузене Ади, у которого тоже наблюдались особенности развития. Она рассказывала о нем без капли жалости. Ширин покосилась на Сируса: тот увлеченно кивал, но, увидев, что она на него смотрит, отвел взгляд, будто ему стало стыдно.

После ужина Ширин подала парсийский заварной пудинг. Реми доел свою порцию и вежливо попросил: «Можно мне еще ломтик, пожалуйста»? Он казался таким серьезным и чопорным, что Дина рассмеялась.

— О Боже, — выпалила она, — да у вас тут маленький лорд Фаунтлерой!

Словно в доказательство ее слов после ужина Реми соскочил со своего стула, драматично взмахнул рукой и промолвил:

— Сначала дамы.

Сирус расхохотался.

— Мой сын, дамский угодник.

После отъезда Дины в доме стало пусто. Хотя она проводила с ними время только по вечерам, с ее появлением в их жизни установился новый ритм. Она нашла чем восхититься в каждом из мальчиков и не делала вид, будто Силу не существует. Это отношение изменило их семейную атмосферу. А Ширин еще раз убедилась, что Сирус больше любит одного сына и меньше — другого.

Дом был заставлен коробками, и Ширин приходилось следить, чтобы мальчики на них не натыкались. Сирус получил очередное повышение: его переводили в Бомбей. Переезд должен был состояться через несколько недель, но они уже вывезли часть мебели, и теперь Ширин упаковывала то, что осталось. Не верилось, что всего за пять с половиной лет в Джамшедпуре они обросли таким количеством вещей. Переезд вызывал у Ширин смешанные чувства: с одной стороны, ей было грустно покидать их маленькое бунгало, такое спокойное и уединенное; она знала, что будет скучать по Жасмин и Бехраму, не говоря уж о Рите. С другой, Сирус купил новую квартиру, и ей не терпелось начать новую жизнь и снова поселиться в одном городе с отцом.

Она встала под душ и вдруг услышала оглушительный крик. Выбежала, завернувшись в полотенце, и увидела, что Реми согнулся пополам, схватившись за живот.

Вокруг него виновато хлопотала Рита.

— Я оставила их буквально на минутку, — причитала она. — Пошла на кухню подогреть молоко. А Силу ударил Реми в живот.

— Силу! — Ширин схватила сына за плечи и сильно его встряхнула. — Зачем ты это сделал? Ты что же, мавали? Хулиган? В этом доме запрещено драться и кусаться!

— Мама, — пролепетал Реми со слезами на глазах, — я его боюсь! Я его ненавижу!

Ширин прижала Реми к себе.

— Нет, баба́[93]. Не надо говорить так о братике. Слышишь? Он… он не нарочно. Он же просто ребенок, понимаешь?

— Но он старше меня.

— Это так, Реми. Но… в некотором смысле он младше. Извини, баба́.

Она развела мальчиков по разным комнатам, уложила Реми в свою кровать и легла рядом. Через пару секунд Реми перекатился набок и посмотрел на нее.

— Мамочка, можно спросить? — сказал он.

— Конечно, дорогой.

— Скажи, Силу — монстр? Как Годзилла?

— Реми, — она потрясенно ахнула, — нет, конечно нет! Как можно так говорить? Он не монстр. Он твой брат.

— Тогда почему он такой злой?

Ширин обняла мальчика.

— Он не злой, Реми. Он тебя любит. Понимаешь?

В больших глазах Реми читалась неуверенность, но он кивнул. Ширин попыталась успокоиться, но, когда он уснул, еще долго лежала с гулко бьющимся сердцем и надеялась, что к возвращению Сируса Реми забудет о случившемся.

Впервые со дня рождения Силу Ширин испытала отчаяние.

— Господи, ну почему? — произнесла она вслух. — Что я тебе сделала? Зачем ты так меня испытываешь?

Задавая эти вопросы, она понимала, что не сын-инвалид был ее главным испытанием. Главным испытанием был ее муж, от которого ей приходилось хранить секреты.

«Может, после переезда в Бомбей станет лучше?» — подумала она. Новая работа уже не будет связана с командировками. В их жизни появится стабильность. Она удвоит усилия и попытается найти самое лучшее лечение для Силу, терапию, которая поможет ему стать самостоятельнее. Причина сегодняшнего происшествия, скорее всего, в том, что он почувствовал грядущие перемены в их жизни. Отсутствие знакомых предметов было для Силу настоящей трагедией. Выразить свои чувства словами он не мог, вот и сорвался на младшего брата.

Ширин решила объяснить это Реми, когда тот проснется. Она не сомневалась, что, несмотря на все различия, ее сыновья привязаны друг к другу. Реми часто подходил к брату и целовал его, а Силу всякий раз улыбался. Ширин радовалась, когда это случалось, и старалась поощрять такие моменты. Все-таки они родные люди; они с Сирусом однажды умрут, а история Реми и Силу продолжится.

«Бомбей, — подумала она. — Новое начало».

В воскресенье они с Сирусом вместе упаковывали посуду. Ширин потянулась за винным бокалом, а Сирус спросил:

— Почему ты не рассказала, что Силу ударил моего сына в живот?

Она чуть не выронила бокал, но быстро взяла себя в руки.

— Они оба твои сыновья, — машинально напомнила она, а когда он не ответил, добавила: — Как ты узнал?

Сирус завернул вазу в газету.

— Очевидно, не от тебя, — процедил он. — А ты, значит, хотела это от меня скрыть?

— Ты хочешь, чтобы я тебе обо всех драках рассказывала? — Она разорвала газетный лист и завернула в него стакан. — Они братья. Мальчишки часто дерутся. Это нормально.

— Нормально? Тогда почему Реми даже на следующий день ходил сам не свой? Это, по-твоему, нормально?

Ширин удивленно заморгала, осознав, что Сирус в ярости.

— Сирус, — произнесла она, — они дети. Что я должна сделать?

Он пристально на нее посмотрел.

— Ничего, — наконец ответил он. — Ты ничего не должна.

Глава двадцать седьмая

Перед перелетом они дали Силу легкое снотворное, и возле ленты выдачи багажа он все еще посапывал в своем инвалидном кресле. Пока они ждали чемоданы, к ним подбежала миниатюрная женщина в белом сари с голубой каемкой. Ширин еще подумала, что она похожа на монахиню из приюта матери Терезы. По ее раскрасневшемуся вспотевшему лицу нетрудно было догадаться, что на улице жарко.

Женщина коротко улыбнулась Ширин.

— Простите, мэм, мне нужно на минутку побеспокоить мистера Вадию. Это срочно. Я знаю, вы только что приземлились…

Ширин вздохнула. Они едва успели ступить на бомбейскую землю, а Сируса уже звали рабочие дела.

— Конечно, — ответила она и повернулась к Сирусу. — Не волнуйся, я заберу чемоданы. Кули[94] поможет снять их с ленты.

Пока она ждала багаж, Сирус и женщина в белом сари тихонько переговаривались в стороне. Иногда Сирус поглядывал на Ширин; та улыбалась — мол, всё в порядке, она не возражает, что им помешали. Потом Реми заявил, что хочет пить и пи́сать, и она отвлеклась.

— Две минуты, — сказала она. — Потерпи, перед машиной зайдем в туалет, ача?[95]

Когда они забрали вещи, Ширин повела Реми в туалет, а Сирус велел носильщику найти такси и погрузил чемоданы в багажник. Выйдя на улицу, она увидела, что Сирус посадил Силу в машину той женщины в белом сари и туда же положил пару их сумок. Ширин нахмурилась. Она не возражала, чтобы Сирус поехал в одной машине с коллегой, если им нужно закончить разговор, но зачем брать с собой Силу? Почему не отправить его домой с ней и Реми?

— Ему будет лучше в машине с кондиционером, — объяснил Сирус, будто прочитав ее мысли. — Встретимся в квартире. Если приедешь раньше, попроси охранника отнести чемоданы наверх. Сама ничего не поднимай, ладно?

— А ты разве не поедешь за нами? — спросила Ширин, но он уже сел в машину. Не успела Ширин усадить Реми в такси, как муж уже уехал.

Она добралась до нового дома раньше Сируса, моля, чтобы Силу по пути не сходил в подгузник по-большому: Сирус пришел бы в ужас от такого.

Прошло полчаса, но муж со старшим сыном так и не приехали. Ширин открыла все окна и проветрила новую квартиру, где все еще пахло свежей краской. Хотелось выпить чаю, но она слишком устала, и ей было неохота распаковывать коробку и искать чайник. Она открыла пачку сухого печенья и поделилась им с Реми. Подошла к новому, только что установленному телефону, чтобы позвонить отцу, но гудка не было. «Как это, телефон еще не подсоединили?» — раздраженно подумала Ширин.

Реми устал и был на грани истерики. Ширин уложила его в кровать и начала рассказывать сказку. На середине оба уснули.

Ее разбудил какой-то шум. Она открыла глаза и увидела возле кровати Сируса. Он как-то странно на нее смотрел. Ширин испуганно вскочила.

— Сирус, — она взяла его за руку. Его ладонь вспотела. — Ты что так долго? Я уже начала волноваться. — Она огляделась. — Силу нормально себя вел в машине? Тебе нужна помощь?

Он махнул рукой в сторону гостиной, и она проследовала за ним. Но в комнате никого не было.

— Где Силу? — спросила она.

— Ширин. Сядь. Мне надо тебе кое-что сказать. Садись.

Его лицо было напряжено, он не смел смотреть ей в глаза. Ширин вдруг испугалась.

— Где Силу? — повторила она. — С ним что-то случилось? Вы попали в аварию? Сирус, скажи!

— В аварию? Нет. Нет. — Он взял ее за плечи и заставил сесть. — Сядь. С ним всё в порядке. Даже лучше. Он там, где и должен быть. Там, куда надо было поместить его с самого начала.

— Не понимаю. Можешь не говорить загадками? Ты меня пугаешь. Где он?

— С людьми, которые будут прекрасно о нем заботиться. У них большой опыт ухода за инвалидами. Он… он даже не плакал, когда я его туда привез. Извини, что пришлось так поступить, Ширин, но я знал, что ты никогда не согласишься. У нас будет новая жизнь. Мы сможем всё начать с начала. Мы еще молоды, Ширин. Мы могли бы…

Ширин закричала.

Сирус отпрянул.

— Прекрати. Ты разбудишь Реми, — прошипел он, а когда она не послушалась, зажал ей рот рукой. Ширин стала царапаться и отбиваться, но он крепко держал ее, пока она не затихла.

— Ты мой враг? — воскликнула она, когда снова смогла говорить. — Мой заклятый враг из прошлой жизни? Ты так меня ненавидишь, что решил убить мою душу, но сохранить тело? Почему мой сын с незнакомыми людьми? Почему? Оба его родителя живы и здоровы!

— Потому что у него есть брат, — огрызнулся Сирус. — Мальчик, которого кусают и бьют, над которым издеваются. Которым мать пренебрегает.

Она заплакала.

— Откуда ты знаешь? Ты целыми днями пропадаешь на работе. Я люблю Реми. Я стараюсь делать для него все! Он знает, что я его люблю. Я каждый день ему об этом говорю.

Сирус притянул ее к себе.

— Ширин, конечно, ты любишь его. Ты хорошая мать. Но тебя на всех не хватит. Ты отдала Силу почти пять лет своей жизни. Дорогая, ты заслуживаешь лучшего.

— А что он такое, по-твоему? Ненужный клочок бумаги, который можно просто выбросить? Ты спятил, Сирус? Думаешь, я это допущу? Думаешь, мой отец станет терпеть, что его внука воспитывают чужие люди? Это похищение! Я на тебя заявлю! Отец наймет адвоката и…

— Фрамроз в курсе. И он со мной согласен. Это наш единственный шанс сохранить семью.

— Бред. Бред! Папа никогда не стал бы в этом участвовать. Да я скорее с тобой разведусь, чем откажусь от своего Силу!

Сирус строго на нее посмотрел.

— Даже не произноси слово «развод» в этом доме. В моей семье никто не разводился. И как ты собралась жить одна в Бомбее? Мать-одиночка с ребенком-инвалидом?

— Не с ребенком, а с детьми. С двумя сыновьями. Я заберу их обоих.

— Ширин, приди в себя. Я скорее умру, чем отдам Реми. Ты это знаешь.

Она снова заплакала.

— Пожалуйста, Сирус. Не поступай так со мной. Мы не будем тебе глаза мозолить. Ты даже можешь совсем на него не смотреть, когда будешь приходить домой! Я его спрячу.

Сирус, кажется, обиделся.

— Думаешь, я поэтому решил так поступить? Ты что же, не слышала ни слова из того, что я сказал? Я отдал его ради Реми. Чтобы ничто не мешало его спокойному детству. И ради тебя — нет, ради нас! Чтобы мы снова стали нормальной семьей! — В его голосе слышалось отчаяние. — Ширин, подумай. Силу — умственно неполноценный. Думаешь, он сам понимает разницу между домом и приютом? Вчера он ударил Реми в живот. До этого укусил. Но дальше — дальше он может вытворить что-то более опасное. Например, устроить пожар. Или…

— Как он устроит пожар? Он не может даже держать в руках…

— А мы? Что будет с нами, когда мы постареем? Ты хочешь в пятьдесят лет подтирать зад взрослому мужику? Мы-то состаримся, а Силу никогда не повзрослеет. Зачем отягощать бедного Реми такой ношей на всю оставшуюся жизнь? Ширин, послушай, первое время будет очень больно, но пойми, так правильнее. Мне тоже больно, поверь. Но я просто пытаюсь спасти свою семью.

Ширин не ответила. Она долго молчала, а потом подняла голову и устремила на него потухшие глаза.

— Какую семью? — сказала она.

Реми казалось, будто он слушает пересказ фильма ужасов, галлюцинацию, порожденную обезвоженным мозгом матери. Не может быть, чтобы все это было правдой. Папа — его добрый, любящий папа — просто не мог так поступить. Это невозможно. Но фотография мальчика ему не привиделась.

Его вдруг осенило.

— Подожди, — сказал он, бросился в спальню и достал конверт, который бросил в чемодан. — Письмо, — сказал он матери, вернувшись. — Папа написал его перед смертью. О чем он сожалел?

Ширин уставилась на него, и у Реми возникло странное чувство, что она отдаляется, как луна, что уплывает ввысь по небу.

— Надо было его уничтожить, — наконец произнесла она. — Я не хотела, чтобы ты его нашел. Он умолял меня рассказать тебе, что́ он сделал. Хотел, чтобы мы с тобой наладили отношения. Это были его последние слова за два дня до твоего приезда. Он просил меня обо всем тебе рассказать.

И тогда Реми понял, что она говорит правду. Что ее рассказ ему не привиделся и был подлинным страшным воспоминанием. Она хранила отцовскую тайну ценой собственной жизни. Год за годом в день рождения Силу и в тысячи других дней заставляла себя молчать и не произносить слова, которые могли бы навсегда изменить жизнь Реми и переписать его историю. Какой же стойкостью и самоконтролем должен обладать человек, чтобы так долго терпеть? Десятилетиями хранить тайну, подавлять чувства и молчать? Все это не могло не сказаться на матери. Тайна Сируса убила в ней любящую добрую маму, какой она была когда-то, оставив лишь сухую бесчувственную оболочку — мать, которую Реми знал всю свою жизнь.

Реми по-новому посмотрел на Ширин. Она любила его отца, раз уберегла его от презрения сына. Она любила Реми, раз не позволила ему разочароваться в отце. Если бы он случайно не нашел фотографию, она бы унесла тайну Сируса в могилу. Но почему у него самого не сохранилось воспоминаний о брате? Это нормально? Может, он подавил их? Этого он не знал.

— Мама, — сказал он, — а где Силу сейчас?

Что-то в ее лице переменилось: оно вдруг окаменело.

— А ты ее спроси, — наконец ответила она. — Иди, спроси ее. Она все знает.

— Кто?

— Эта ведьма, Дина Мехта. Она все знает. Спроси ее, как она убила моего сына.

Глава двадцать восьмая

Реми стоял у дома Дины и смотрел наверх. Он пришел без приглашения, даже не позвонил и не узнал, не уехала ли она. Хотел застать ее врасплох и вынудить сказать правду, не дав придумать какую-нибудь легенду. Ему нужна была правда — неприукрашенная, неприкрытая и неподдельная. Если правду спрятать или похоронить, она все равно останется правдой: вот что он должен был ей сказать.

У Дины было честное лицо: не лучшая черта для адвоката. И все же она адвокат, напомнил он себе, заходя в лобби. Искренность, сострадание и материнская ласка, которые она проявляла к нему во время предыдущих встреч, могли быть и напускными, если мама права. Он надеялся, что она ошибается и этим вечером он не разочаруется хотя бы в одном из своих прежних кумиров.

Реми попросил Манджу покормить маму ужином и ушел. Растерянный, возбужденный, добрался пешком до главной дороги и, пока искал такси, весь вспотел. Он пылал от гнева, чистого, как кислород; гнев гнал его вперед, заставляя ненавидеть этот мерзкий уродливый город, его предательство и вероломство. Хотелось сегодня же сесть в самолет и улететь, а Бомбей пусть давится своими ядовитыми газами. Но как ни мечтал он сбежать от своей жизни здесь, ему также хотелось в первый и последний раз столкнуться с ней лицом к лицу и честно заглянуть ей в глаза.

С раннего детства отец внушал ему, что он должен уехать из Индии. Реми только сейчас осознал, что его детские годы прошли словно бы в золотом тумане: он был мечтательным принцем, чьи стопы едва касались земли. Сирус окружил его американскими комиксами и романами, водил в кино на голливудские фильмы, воспитывал на американской фолк-музыке и рок-н-ролле. Парадоксально, но лишь конфликты с матерью не давали ему полностью утратить связь с реальностью. Большинство из них возникало, потому что Реми вставал на сторону отца, когда мать проявляла к нему необъяснимую злобу; она же, в свою очередь, злилась на Реми, что тот защищал отца.

Реми хотелось заплакать прямо там, на улице, но гнев оказался сильнее горя, и когда на светофоре остановилось такси, он, к удивлению водителя, открыл заднюю дверь и сел, игнорируя его возражения и слова о том, что он сегодня больше не работает. Глухим от ярости голосом Реми попросил отвезти его на Пи-Эм-Роуд. Таксист испуганно посмотрел на него и повиновался.

И вот теперь он поднимался на лифте в квартиру Дины, не зная, как поступит, если ее не окажется дома, и боясь того, что может сделать, если ее застанет.

Он позвонил в дверь; открыл старый повар, впустил его и пошел за Диной, которая была в спальне. Она вышла в домашнем платье и тапочках; Реми вдруг стало совестно, что он явился без предупреждения.

— В чем дело? — спросила она. — С мамой всё в порядке?

— Да, — его голос был резок и пропитан ядом.

— Хорошо. Проходи, садись.

Реми остался на месте. Когда повар вышел, он достал из кармана рубашки фотографию Силу и протянул ее Дине.

— Кто это? — спросил он без предисловий. — Прошу, не лгите мне.

Дина взглянула на фотографию. На ее щеке дернулся мускул. В комнате стояла тишина, не считая доносившегося с улицы гула автомобилей. Дина посмотрела на него, и взгляд ее был чистым и честным.

— Сядь, сынок, — безжизненным тоном попросила она. — Я принесу тебе выпить. Понадобится что-то покрепче.

Она вернулась с двумя бокалами коньяка и протянула один Реми. Сама глотнула и велела ему сделать то же самое. Живот крутило; он попытался успокоиться. В глубине души он надеялся, что Дина спросит, зачем он показывает ей фото незнакомого мальчика.

Дина сделала еще один глоток и внимательно посмотрела на него поверх бокала.

— Я всегда говорила твоему отцу, что ты должен знать, — сказала она.

— О чем?

Она перебила его.

— Он должен был тебе рассказать. О старшем брате, Силу. Которого они отдали.

— Они?

— Реми, пообещай, что выслушаешь меня и не станешь перебивать, — надтреснутым голосом попросила она. — Дважды повторить эту историю я не смогу.

— Твой отец пришел ко мне за несколько недель до вашего переезда в Бомбей из Джамшедпура, — начала Дина. — Однажды вечером он зашел без предупреждения. Совсем как ты сегодня, кстати. Странное совпадение. Даже выражение твоего лица…

Впрочем, неважно. Он знал, что я бесплатно помогала католическому приюту в Бандре. Приютом руководили сестры милосердия и превосходно делали свою работу. Их подопечными были, по большей части, не просто сироты, а дети с инвалидностью. Сирус подробно меня расспросил, как за ними ухаживают, как с ними обращаются. Сначала я решила, что он хочет сделать пожертвование. Чтобы там помолились о Силу. Это казалось логичным. Он попросил меня свозить его в приют, чтобы самому увидеть условия. Я ответила: конечно, когда вернешься в Бомбей, съездим как-нибудь. И Ширин бери. Но нет, он хотел поехать на следующий же день, в субботу. А в понедельник должен был вернуться в Джамшедпур.

И мы туда съездили. Монахини меня знали и показали нам с Сирусом приют. Помню, что он говорил с детьми. Купил им огромную коробку сладостей — ладду и джалеби[96]. Они были от него в восторге. Еще он обсудил с настоятельницей монтаж новой кровли.

Только по пути домой он рассказал об истинной цели своего визита. Умолял меня о помощи. Я на него накричала. Отказалась. Сказала, что то, что он предлагает, — непростительный грех. Но путь из Бандры был неблизкий, и к концу поездки он вытянул из меня обещание, что я ему помогу.

Знаешь, почему я в итоге уступила и согласилась? Меня убедили его взгляд и любовь к тебе, которая в нем читалась. Сирус действительно верил, что спасает тебе жизнь.

Глава двадцать девятая

Реми долго ждал лифта, но так и не дождался и пошел по лестнице — слишком уж трудно ему было стоять на месте. Несмотря на поздний час, перед возвращением домой он решил проветрить голову и пройтись. Калейдоскоп качнулся, и теперь разрозненные кусочки должны были сложиться в новую картину реальности. Все перевернулось с ног на голову. Реми понимал: прежде чем он снова сможет взглянуть в глаза Ширин, ему придется переосмыслить все прежнее восприятие матери и отца.

Он ударился мыском о что-то твердое, поскользнулся, но удержал равновесие. Посмотрел вниз и понял, что споткнулся о нищего, спящего на тротуаре и укрытого простыней с головой, как труп. Реми пробормотал «извините» и пошел дальше, но нищий откинул простыню и вскочил.

— Саала чутья[97], — крикнул он ему вслед, — смотри, куда идешь!

Реми остановился.

— Извините, — повторил он.

В свете уличного фонаря он увидел, как лицо мужчины исказилось злобой.

— Извините? — рявкнул тот, приблизившись к Реми. На нем была одна только легкая майка. — Глаза потерял? Или для таких богачей, как ты, бродяг вроде нас просто не существует?

— Послушайте, — резко ответил Реми, — я извинился. Я вас не заметил. Темно.

Другие трупы на тротуаре зашевелились. У Реми обострились все чувства; он явственно ощутил угрозу. С полдесятка бездомных поднялись со своих мест; Реми казалось, что они шагают к нему, как в замедленной съемке, и он даже удивился, как быстро они его окружили.

— Что не так, сет[98]? — спросил один из них. Обычный попрошайка — его отец нанимал таких для всяких мелких дел, и, как правило, они даже не осмеливались взглянуть Реми в глаза. Но взгляд этого нищего под покровом ночи пылал ненавистью. — Кто мы для тебя? Животные? Наступаешь на одного из нас и идешь себе дальше как ни в чем не бывало?

Тут в груди Реми что-то лопнуло; злость на родителей из-за событий многолетней давности сменилась гневом на этих оборванцев, и его захлестнуло раздражение. Это же надо такой спектакль устроить и так разобидеться на пустяковую оплошность!

— Уйдите, — крикнул он, — я же сказал, я случайно! Вообще-то по тротуару ходят, а не спят на нем. Если вы…

— Арре, чуп[99]. — Чья-то рука сильно хлопнула его по спине. — А где прикажешь нам спать? Может, пригласишь к себе домой отдохнуть в кровати твоей мамаши?

Реми обернулся и ударил кулаком в нос первого попавшегося человека. Услышал, как хрустнула кость, и ощутил отдачу в плече. Нищий завыл, на миг наступила тишина, а потом кто-то схватил его за рубашку и тоже ударил в лицо. Реми зашатался, но не упал: понимал, что, если упадет, его могут забить до смерти. Он слышал их дыхание и чувствовал сладкий металлический привкус собственной крови.

— Хватит. Хватит! — Сквозь плотную толпу, в центре которой оказался Реми, протиснулся старик. — Арре, бхенчот, я же сказал, хватит! Это племянник Дины-бай.

Бродяги отступили.

— Племянник Дины-бай? — переспросил один из них.

— Что же он не сказал? — угрюмо буркнул другой.

— Мы не знали.

— Чало, сахиб[100]. Пойдемте в квартиру, — сказал повар Дины. — Умоетесь и отдохнете.

— Нет, — Реми выдернул руку, выпрямился и потрогал лицо. — Всё в порядке. Не будем тревожить Дину.

— Но, сахиб…

— Нет. Всё в порядке. Спасибо за помощь. — Он хотел было дать повару чаевые, но понял, что открывать бумажник на улице — плохая идея. Кивнул и поспешил прочь, не обращая внимания на предложения старика вызвать ему такси.

Лишь добравшись до главной дороги, он почувствовал себя в безопасности. Пошел в противоположную сторону от дома, в южный район Бомбея, где часто бывал раньше, — к Элфистон-колледжу, где получил диплом бакалавра по английскому языку и литературе, к галерее Джехангир, куда часто захаживал студентом. Прошел мимо пары булочных и табачных киосков, еще работавших в столь поздний час. Манджу, наверно, уже уложила маму, а значит, ему нечего делать дома. Он шел, пока не наткнулся на открытый ресторан; решил зайти, умыться и заказать что-нибудь выпить.

Зазвонил телефон. Кэти. Реми подумал и сбросил звонок. Если он сейчас поговорит с женой, то может потерять самообладание. Он пережил шок; ему нужно было переварить все, что мать и Дина ему рассказали. А еще он страшился осуждения Кэти. Что за семья — хотя что уж, скажем начистоту — что за отец поступит со своим ребенком так, как поступил Сирус? Кэти будет в ужасе, и, хотя он сам сейчас ненавидел отца, он понял, что не вынесет ее реакцию. И Кэти никогда не поймет, почему мать так долго хранила тайну.

А Реми понимал. Она берегла его от того, что он переживал сейчас: от краха всех его детских убеждений и глупого инфантильного представления, будто весь мир делится на плохих и хороших, которого он придерживался всю жизнь. Но ведь уравнение, где его отец был хорошим парнем, а мать — плохим, никогда не сходилось. Он просто не знал о существовании главной переменной — своего исчезнувшего брата.

Черт. У него был брат. Сколько раз в детстве он жаловался, что у него нет ни братьев, ни сестер? Почему никто ему ничего не сказал, даже дедушка Фрамроз? У них была небольшая семья, но наверняка какой-нибудь дальний родственник должен был знать о Силу. Знала ли об этом мать Первеза? Как родителям вообще удалось скрыть от него такой важный секрет?

Реми дошел до «Дели Дарбар», ресторана, который помнил с детства. Мужчина за стойкой испуганно на него посмотрел, но проводил к столу. Реми заказал пиво и курицу тандури и пошел в туалет. Взглянул на себя в зеркало — растрепанные волосы, кровоточащий порез на нижней губе, безумный вид. Он прилетел в Индию усыновить ребенка, но сейчас и сам похож на ребенка, ввязавшегося в драку школьника, который нуждается в заботе.

Он снова подумал о страшной истории своей семьи и заплакал. Беда была в том, что он и впрямь нуждался в заботе. И помочь ему могла лишь старая женщина, что ждала его дома; женщина, что однажды замолчала, потому что не могла произнести невыразимое. Теперь же он готов был ловить каждое ее слово и упиваться каждой минутой, что им осталась.

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Реми допил пиво и подозвал официанта.

На улицах было тихо. «Тихо по бомбейским меркам, — подумал Реми. — В Колумбусе это был бы час пик».

Манджу открыла дверь прежде, чем он сунул ключ в замочную скважину. Приложила палец к губам.

— Мадам только что уснула. Хотела вас дождаться, но я дала ей лекарство от кашля, а от него клонит в сон.

— Ничего, — шепотом ответил он. Все равно сегодня ему уже не хватило бы духу посмотреть матери в глаза.

Наутро он рано проснулся и сел за стол с чашкой чая. Манджу заглянула проверить маму и на цыпочках вышла из спальни.

— Она еще спит.

— Хорошо. У нее был трудный вечер.

Манджу сохраняла внешнюю невозмутимость, но Реми все же задумался, много ли она слышала вчера, заметила ли, что у него разбита губа, и почувствовала ли запах алкоголя, когда он вернулся домой. «Слуги знают о нас намного больше, чем мы о них», — подумал он. Окинул взглядом ее худое встревоженное лицо, волосы, заплетенные в тугую косу, обтрепанный воротник медицинской формы. Медсестры в США зарабатывали шестьдесят тысяч долларов в год и выглядели совсем иначе.

Узнав о существовании Силу, он проникся любопытством к стоявшей перед ним женщине. В детстве он часто слышал разговоры богатых отцовских друзей о бедах низшего класса — алкоголизме, домашнем насилии, наркомании. И думал: «У нас такого быть не может».

— Расскажи о своей семье, Манджу, — сказал он. — Ты замужем?

Она посмотрела на него, удивившись его внезапному любопытству.

— Да, сэр, — ответила она. — У нас есть сын, ему четыре года.

— Ача?[103] И как его зовут?

— Порош, сэр.

— Порош? Необычное имя. Никогда не слышал.

— Да, сэр. Отец мужа его так назвал.

— А чем занимается твой муж?

Манджу, кажется, смутилась.

— Сидит дома, сэр. Четыре месяца назад его уволили. А раньше работал на заводе, хорошо получал, сэр.

Реми вздохнул.

— Очень жаль. — Он подумал, что перед отъездом надо заплатить ей хорошую премию.

— С одной стороны, это хорошо, — продолжала Манджу. — Теперь один из нас дома и может укладывать ребенка спать. Раньше мы оба работали в ночную смену.

— Манджу, — сказал Реми, — сядь, пожалуйста. Тебе необязательно стоять.

— Ничего, сэр. Я привыкла.

Такова жизнь, подумал Реми. Представил жизнь Манджу как череду кадров: вот она стоит на работе, вот — в переполненной электричке по пути на работу, в длинной очереди за сахаром и рисом по талонам. Весь город полон стоящих женщин — они работают, ездят на работу, добывают себе пропитание, чтобы их сыновья могли перейти в школу получше, безработные мужья — купить бутылку пива, а дочери — поступить в колледж или хотя бы выйти замуж с приличным приданым. Вот на чем держится мир: на невоспетой армии стоя́щих женщин, которые страдают молча.

— Сейчас это необязательно, — Реми улыбнулся. — Посиди со мной, давай я за тобой поухаживаю и налью тебе чаю. В чайнике еще много осталось.

— Нет-нет, сэр, я сама! Отдыхайте. — Манджу выдвинула стул и села напротив. Глотнула чаю и спросила: — Наверно, в Америке всё по-другому, да, сэр? Там можно говорить с… такими, как мы. На равных и все такое.

— Манджу, — осторожно проговорил Реми, — ты — дипломированная медсестра. Ты прекрасно заботишься о матери. Ты умна. Ты профессионал своего дела. У меня в Америке свой бизнес, но я тоже много лет работал по найму, совсем как ты. Понимаешь?

Она кивнула, но Реми видел, что ему не удалось ее убедить. Его и самого эти красивые речи не убедили бы. Роскошная обстановка квартиры, где они сидели, опровергала его слова. Он представил квартиру Манджу — не квартиру даже, а убогую комнатушку в бедном чоуле с общими удобствами на несколько семей.

— Сэр, — серьезно проговорила Манджу, — если мой сын будет хорошо учиться, сможет ли он стать в Америке большим человеком?

Увидев в ее глазах надежду, Реми невольно отвернулся, боясь заглянуть в это чистое сияющее зеркало. Как объяснить ей суть эмиграционной политики? Как она отреагирует, узнав, что у матерей на границе отнимают грудных младенцев и запирают в клетках?

— Все не так просто, — пробормотал он. — Ты сама это прекрасно знаешь на примере брата. — Увидев печаль на ее лице, Реми добавил: — Но Индия развивается, Манджу. Может, твоему сыну и не придется уезжать.

— Тут слишком много проблем, сэр. Люди только и могут, что враждовать. Слишком много значения придают касте, религии, богатству. Влиянию. Человеческая личность тут никого не интересует.

Реми мрачно улыбнулся. На прошлое Рождество возле Университета штата Огайо группа белых подростков избила студента-азиата. Он всегда надеялся, что Индия со временем станет больше похожа на Америку, но, похоже, все происходило ровно наоборот.

— Ладно, — он решил перевести тему, — скажи, мама вчера сильно волновалась? После моего ухода. Она поела?

— Нет, сэр. Простите, я старалась. Но она отказалась.

— Ничего. — Реми посмотрел на часы. — Знаешь что? Пусть поспит еще часок. Пойду позвоню жене, а потом ее разбудим.

— Хорошо, сэр. — Манджу взяла их чашки. — Передавайте жене привет. Ваша мама очень хорошо о ней отзывалась.

Реми и не подозревал, что Кэти нравилась матери. Он удивленно покачал головой и пошел в свою комнату звонить жене.

У Кэти был усталый голос. Ей только что пришлось сообщить родителям шестилетней девочки, что у той рак костей. Он выслушал ее молча. Это был их ритуал: они всегда находили время выслушать рассказы друг друга о том, как прошел день, и, хотя их разделял океан, продолжали эту традицию.

— Но хватит обо мне, — наконец сказала Кэти. — Как у тебя дела? Как мама?

— Ей лучше, — коротко ответил Реми. Он не собирался нагружать Кэти своими проблемами по телефону, особенно после такого тяжелого дня.

— А как Моназ? Ты с ней разговаривал? Когда вы сможете улететь?

Он отвечал рассеянно, одновременно обдумывая, как и когда раскрыть Кэти его семейную тайну. У него самого оставалось много вопросов. Точно не сейчас.

— Реми, что случилось? — спросила она. — Ты как будто далеко-далеко.

— Так и есть, — усмехнулся он. — За двенадцать тысяч километров. — Кэти не рассмеялась в ответ, и он добавил: — Прости. Я просто устал. А еще мне очень тяжело видеть маму в таком состоянии.

Кэти вздохнула.

— Понимаю. Страшно представить, что когда-нибудь подобное случится и с моей мамой. Послушай, я уже говорила — я хочу, чтобы ты вернулся домой без сожалений.

— Спасибо, Кэт, — ответил он, а сам подумал: «Без сожалений? Черта с два». В данный момент вся его жизнь была одним большим сожалением.

Он отключился и заглянул в спальню Ширин. Манджу помогала ей встать с кровати. Реми взглянул на часы.

— Почти девять, — сказал он, — дневная сиделка должна была уже прийти.

— Глэдис предупредила, что сегодня опоздает, — ответила Манджу. — Ничего страшного. Я ее дождусь.

— Спасибо, — ответил Реми. Ему повезло, что он нашел не одну, а двух профессиональных и ответственных сиделок. Вместе Манджу и Глэдис были отличной командой.

— Доброе утро, — поздоровалась Ширин.

— Доброе утро, мама, — ответил он. — Хорошо спала?

Мама слегка шевельнула правым плечом.

— Чалта хай[104].

Она сидела, свесив ноги с кровати, и своим видом напомнила ему первые дни в больнице. «Неправда, — мысленно возразил он себе. — Она выглядит намного лучше, чем в первые дни после моего приезда». Он испытал минутное удовлетворение, но тут же снова приуныл. Что будет, когда он уедет? Неужели мать снова впадет в коматозное состояние, в каком он ее обнаружил?

— Ты застал Дину? — спросила Ширин.

— Что? Ах да. Застал. — Он уставился себе под ноги. — Она мне все рассказала.

Мать и сын многозначительно переглянулись, молча пообещав друг другу поговорить после ухода Манджу.

— Давай приведем тебя в порядок, — с улыбкой предложил Реми.

Ширин улыбнулась в ответ.

Его сердце наполнилось любовью. Так вот, значит, какая она, любовь: теплый прозрачный поток, смывающий все следы прежних обид. «Я свободен, — подумал он. — Боль, которую я носил в сердце все эти годы, теперь прошла». Всю свою жизнь он по глупости полагал, что любовь нужно демонстрировать, выражать и подкреплять словами и подарками. Но Ширин за один день преподала ему урок, полностью изменивший его восприятие: она показала, что любовь может принимать форму молчания. Одному Богу известно, чего ей стоило молчать все эти годы и хранить тайну, которая в одночасье настроила бы его против отца.

Он помог Манджу отвести Ширин в душ. Несколько лет назад Сирус отремонтировал ванну и, предвидя скорую старость, обустроил ее так, чтобы все было под рукой. «Несправедливо, что он заболел и умер так скоро», — подумал Реми, и ком в горле послужил подтверждением, что, несмотря на неприглядные открытия, он все еще любил отца. Он всегда боготворил Сируса и считал его образцом, к которому можно только стремиться. Но теперь вспомнил наставление из отцовского письма: «Будь лучше меня». И впервые в жизни подумал: я уже стал лучше тебя.

Он не мог понять, почему его родители не развелись после безвременной смерти Силу, как могли продолжать жить под одной крышей. Они вместе путешествовали, несколько раз приезжали в Америку в гости к Реми. Как им удавалось так долго притворяться?

С другой стороны, был ли у них выбор? Один их сын умер; оставалось лишь держаться вместе, чтобы защитить второго.

Реми вспомнил их поездку в Большой каньон в 2012 году. Тогда ему казалось, что родители были счастливы. В какой-то момент мама споткнулась, а отец вытянул руку и поддержал ее. Остаток пути он ее не отпускал. Они с Кэти даже переглянулись — так непривычно было видеть эту близость между Ширин и Сирусом.

«Человек — загадка, — подумал Реми. — Ну как его понять? Сложное, противоречивое существо, суть которого не сводится к сумме его лучших или худших черт».

Пришла Глэдис и накрыла им завтрак в комнате Ширин. Реми держал тарелку на коленях. Ширин поймала его взгляд.

— Что случилось? — спросила она и коснулась его нижней губы.

— Ничего, — ответил он. — Споткнулся и упал.

Ширин внимательно на него посмотрела и вдруг улыбнулась.

— Эта даакан[105] тебя не побила?

— Кто? — машинально переспросил Реми, хотя знал, о ком речь. О Дине Мехте. Которую его мать считала демоном и ведьмой и имела на то полное право. Он вяло улыбнулся. — Нет, мамочка.

Ширин помолчала немного и сказала:

— Я никого не ненавижу. Даже ее. У всех были свои причины.

Глэдис растерянно переводила взгляд с Реми на Ширин. Реми встал.

— Мне надо отлучиться по делам, — сказал он. — Вернусь примерно через полчаса. — Он чмокнул Ширин в щеку, пригладил ей волосы и вышел из комнаты.

В переулке в паре кварталов от дома матери находилась фотостудия «Типтоп». Реми достал из бумажника фотографию Силу, выбрал простую деревянную рамку, заплатил и попросил продавца вставить в нее снимок.

По пути домой он увидел уличного торговца, продававшего свежие кокосы, соблазнился и купил один. Торговец отрубил верхушку, вставил в кокос соломинку и протянул Реми.

— Мякоть будете? — спросил он, когда Реми допил сладкую кокосовую воду. Реми кивнул.

Лакомясь прозрачной мякотью, Реми заметил в просвете между двумя зданиями серую полоску моря. Море, молчаливый свидетель человеческих страстей в этом островном городе, всегда было там. Его повсеместное присутствие напомнило Реми о его первом приезде в Сиэтл. Сырым, туманным воскресным утром он вышел на пробежку, но, пока бежал, туман рассеялся; в какой-то момент он обернулся и увидел позади величественную заснеженную гору Рейнир, похожую на гигантского Будду или на самого Бога. Реми остановился как громом пораженный; он будто заглянул в глаза Господа. А тот факт, что гора все это время была там и наблюдала за ним сквозь завесу утреннего тумана, делал ее внезапное появление еще более мистическим.

Здесь же свидетелем было Аравийское море: оно наблюдало за его родителями, их человеческими слабостями и сверхчеловеческой силой и без всякого осуждения присовокупляло их сагу к другим семейным драмам, разыгрывающимся в многомиллионном городе.

Он заплатил торговцу кокосами и отправился дальше. Вот бы рядом был выход к морю: тогда бы он сел у его успокаивающих вод и обдумал вчерашние откровения, будоражившие его ум. Ему нужно было побыть наедине с собой, чтобы все переварить. И вместе с тем не терпелось вернуться домой к матери.

День выдался ясный, солнце разогнало смог, прижавший город к земле великанской пятой. На ходу Реми достал фотографию в рамке из бумажного пакета и вгляделся в черты брата. Его лицо отразилось в стекле; два образа наложились друг на друга. «Как символично», — подумал он.

Реми взял себя в руки и сдержал поэтический импульс. Превращать такое горе в символ казалось аморальным. Силу был реальным человеком, мальчиком из плоти и крови, который мог бы сейчас шагать рядом с ним по этой самой улице, если бы не несколько роковых секунд во время родов, когда ему не хватило кислорода. Ему было бы тридцать девять лет, и из-за поразительного сходства их бы все принимали за близнецов.

Реми чувствовал присутствие Силу рядом с собой, как чувствуют фантомные боли люди без рук и ног. Вчера вечером, когда голова шла кругом от всего, что он узнал, он сопереживал матери. Но теперь вдруг ощутил всю тяжесть собственной утраты. А ведь отец считал, что пошел на жертву ради него. Можно подумать, Реми, будь его воля, выбрал бы это разделение, эту ампутацию. Его лишили тени. Неудивительно, что в его характере всегда была какая-то невнятность и бессодержательность. Он прожил жизнь, даже не догадываясь, что у него отняли важную часть его «я».

Его тревожило, что у него совсем не сохранилось воспоминаний о брате. Некоторые его знакомые утверждали, что помнят себя в два — три года. Реми старался припомнить хоть что-то: смех Силу, его голос, даже боль от его укусов. Но память была чиста, как белый лист.

Засигналил телефон. На экране высветилось напоминание — пора проверить, не появились ли места на рейс. Когда Реми его ставил, мир был совсем другим. Он четко делился на два лагеря: отец, которого он превозносил и обожал, и мать, которую он боялся и презирал. Мальчик, травмированный жестокостью матери и ее изменчивым настроением, вырос и уехал от нее за полмира — вот как прежде звучала для Реми его собственная история.

А что теперь? Теперь он спешил домой к маме и мечтал провести с ней как можно больше времени. Теперь он хотел, чтобы она знала: он понял причину всех ее обидных жестов и ядовитых слов. Он простил ее; мало того, он сам просил у нее прощения.

Ширин сидела за обеденным столом и потягивала апельсиновый сок. В чистом хлопковом платье, пахнущая мылом и тальком, со стянутыми в маленький пучок волосами она напоминала куколку.

— Здравствуй, мама. Как ты?

Она потянулась к нему. Он подвинул стул.

— Лучше, — ответила она.

— Хорошо.

— Ты ходил гулять?

Он достал рамку и поставил на стол.

— Решил тебе кое-что прикупить, — сказал он. — Можешь поставить на комод и каждый день смотреть на Силу, пока лежишь в кровати.

Она повертела его подарок в руках, посмотрела на портрет Силу и положила рамку.

— Тут рамка всего на одну фотографию. А мне бы на две. Чтобы видеть обоих моих сыновей. По одному на каждый глаз.

У Реми задрожал подбородок. Он потянулся и обнял Ширин, чтобы она этого не заметила. Крепко прижал ее к себе, будто больше никогда не собирался отпускать. И почувствовал хрупкость ее тонких косточек, слабое биение сердца и обратный отсчет, приближающий ее смертный час.

Глава тридцать вторая

Ты прилег, вернувшись домой с фотографией в рамке.

Я не думала, что увижу тебя снова, но однажды ты появился на пороге моей палаты. И теперь, хотя разлука неминуема, а может, именно по этой причине, я не хочу ни на секунду выпускать тебя из виду. Знаю, что скоро тебе придется вернуться домой, и когда это случится, ты заберешь с собой солнце. Придется мне смириться и с этим разочарованием, одним из многих в моей жизни. Но пока ты здесь, меня обуревают голод и жадность. Я не хочу делиться тобой ни с кем — ни с друзьями, когда те заходят в гости, ни с Глэдис и Манджу. Даже с торговцем фруктами, с которым ты перебрасываешься парой слов, когда он по утрам приносит апельсины.

Но сейчас отдыхай, мой мальчик. Я знаю, что ты в соседней комнате, и от одной лишь мысли об этом мне хочется жить.

В прошлый раз ты улетел домой в гневе. Каждый день мне приходилось спорить с собой: я не понимала, показывать ли тебе письмо Сируса. Болезнь отца принесла тебе столько горя, что я не могла отдать тебе это самое письмо, пока он был еще жив. А потом… В доме остались лишь мы вдвоем; половина нашей маленькой семьи. Другой половины не стало. Каждый день ты бегал по делам: то в банк, то в страховую компанию и Бог знает куда еще. Пытался привести в порядок отцовские документы. Впервые в жизни мы не ссорились: братья по оружию, объединенные общей утратой. Теперь ты все знаешь и, наверно, удивлен, почему смерть Сируса так меня сломила.

Ответ прост: я любила твоего отца. Точнее, я испытывала к нему весь спектр эмоций, на которые только способен человек: ненависть, любовь, злость, вину, печаль, сочувствие, раскаяние, сожаление. Бывало, тот или иной ингредиент этого коктейля выступал на первый план и затмевал прочие. Представляю, как сложно вам с Сирусом было жить с такой капризной женщиной, которая никак не могла решить, то ли ненавидеть мужа, то ли жалеть. Но, Реми, вообрази, как сложно мне было с самой собой!

Когда ты еще был подростком, я думала, что можно помочь тебе вспомнить, что раньше у тебя был брат. Казалось, это так просто: произнести несколько слов, подстегнуть память, разбить стеклянный колпак, под которым мы жили столько лет, и выпустить тайну наружу. Но я не могла. Ты сделал выбор. Поклялся в верности отцу и научился бояться меня и не доверять мне. Возможно, даже ненавидеть меня. Мысль об этом была как рука, сжимавшая мое бедное сердце.

Не стану лгать — иногда я поражалась твоей слепоте. Неужели тебе не было любопытно, зачем я каждую субботу езжу в церковь Богоматери Горной, на другой конец города? Почему отец никогда не ездит со мной? Почему я всегда возвращаюсь в дурном настроении? Я думала: неужели он совсем не помнит брата?

Вначале, когда мы только переехали в Бомбей, ты, бывало, спрашивал про своего бхай[106], но Сирусу всегда удавалось тебя заболтать. О, как умело он отвлекал тебя от боли, которую сам принес в наш дом! После переезда он взял отпуск на две недели и водил тебя по всему городу: в Музей принца Уэльского, сады Виктории, аквариум, пещеры Элефанта. Отвлекающие маневры Сируса были так же продуманны и сложны, как его инженерные чертежи. Силу бесследно стерся из нашей жизни. Мой отец теперь жил неблизко; мы переехали в новый многоквартирный дом, где нас никто не знал, и почти никто из наших родственников никогда не видел Силу.

Тебе, Реми, было всего три года, ты был чудесным умным мальчиком, и вся жизнь у тебя была впереди. Разве детей в этом возрасте интересуют рубцы на сердце матери?

Один раз — всего один — я едва не сказала тебе правду: в день, когда я поняла, что Сирус планирует отправить тебя в Америку.

— Ты спятил? — закричала я. — Я никогда не отпущу Реми. Ты уже убил меня однажды. Хочешь сделать это снова?

— Я же не прогоняю его навсегда. Он закончит университет и вернется.

— Ты лжешь. Лжешь! Много ты знаешь парсов, которые вернулись домой из Америки? Скажи.

Он пожал плечами.

— Реми не такой, как все. Он знает, что здесь у него хорошие перспективы. Когда он вернется, я помогу ему устроиться на любую работу, какую он только захочет.

— Сирус, прошу, — взмолилась я, — просто возьми его в свою компанию.

— Ширин, наш сын — творческий человек. Он хочет стать поэтом, а не инженером, как его отец, — мягко осадил меня Сирус. — Реми очень талантлив, его профессор мне так сказал.

— Я ему все расскажу, — ответила я. — Я расскажу ему о Силу. И о том, что ты сделал. Если ты отправишь моего сына в Америку, я больше не стану тебя защищать.

Страх промелькнул в его глазах. Но уже через секунду к нему вернулось самообладание.

— Делай что хочешь, — ответил он. — Я не позволю меня шантажировать. И не стану мешать Реми следовать зову сердца.

Сердце, сердце. Сирус готов был рискнуть твоим невозвращением, лишь бы дать тебе то, чего ты хотел. Его не страшили даже одиночество и утрата. А твое сердце хотело в Америку, как я и думала. И Америка твоих грез воплотилась в Кэти.

Увидев ее, я сразу поняла, что́ ты в ней нашел, и почувствовала, как она изменила тебя своей прямотой, широкой американской улыбкой и твердостью, слегка дрогнувшей от огромной любви к тебе. С подачи Кэти мой угрюмый, чувствительный, замкнутый сын превратился в открытого и уверенного в себе мужчину. Она дразнила и смешила тебя. Я так давно не слышала твой смех, спонтанный и расслабленный. «Кэти такая зажигалка, пап», — сказал ты Сирусу по телефону, а я не понимала, о чем речь, пока сама с ней не познакомилась.

Тогда я ощутила бескрайнюю благодарность. Мне нравилось, как игриво вы общаетесь, и даже когда вы окружили своей любовью отца, а про меня позабыли, мне ни капельки не было обидно. Я, неуклюжая, начисто лишенная обаяния, осталась за пределами вашей орбиты. Мой мир был очень узким; в отличие от Сируса, я не понимала шуток Кэти и чуждого мне культурного кода. Он же понимал все ее американизмы, глубокое любопытство и желание исследовать все нюансы бомбейской жизни.

В глубине души я всегда надеялась, что ты вернешься домой и женишься на хорошей девушке из парсийской общины, но теперь до меня дошло, что твой отец с самого начала планировал твой побег, и ты сделал все точно так, как он задумал: нашел американскую невесту и строил будущее на далеких берегах.

Даже когда у нас с Кэти случались стычки во время наших приездов в Колумбус, даже когда ты неизбежно вставал на ее сторону, а Сирус отчитывал меня за мое поведение, даже когда по ее настороженному взгляду я догадалась, что ты рассказал ей о своем детстве и наших с тобой отношениях, я отчасти была ей благодарна. Она была очень предана тебе, и я знала, что она тебя защитит. Даже от меня. Особенно от меня. Твоей неуклюжей матери, начисто лишенной обаяния.

После смерти Сируса я не смогла отдать тебе его письмо, хотя пообещала это сделать. Зачем? У тебя так много отняли: старшего брата, материнское внимание. Я решила: пусть у него останется хотя бы то, что помогло ему пережить детство, — крепкая, неослабевающая любовь к отцу.

Немного отдохнув, ты зашел в мою комнату. В твоих глазах — мягкость и понимание, каких раньше не было. Мне жаль, что эта перемена произошла по такой причине, но я рада. Я протягиваю руку.

— Сядь рядом, Реми.

Я откашливаюсь. Не знаю, что именно тебе вчера рассказала Дина, как приукрасила историю и о чем умолчала. Но я хочу, чтобы ты услышал обо всем от меня. Узнал о том, что я потеряла и что у меня украли; почему я всегда считала, что мой старший сын умер не случайно, а стал жертвой убийства.

Я хочу рассказать свою версию событий.

Четыре месяца я не знала, где Силу. Умоляла Сируса сказать мне, что случилось с моим первенцем, но он все время отвечал по-разному. В первый день просто сказал, что Силу теперь с людьми, которые ему помогут. Потом — что его усыновила семья иностранцев и увезла за границу на лечение. Затем — что он в приюте и там его лечат. Всякий раз он подчеркивал, что о нем хорошо заботятся — намного лучше, чем заботились бы мы.

Порой меня охватывал иррациональный страх. Один раз я сказала об этом вслух.

— Ты приказал его убить? — спросила я. — Ты убил моего сына?

— Ширин, ты в своем уме? Как ты могла даже подумать о таком?

— Не знаю, — ответила я и заплакала. — А почему тогда ты мне ничего не говоришь? Почему нельзя с ним увидеться?

Сирус обнял меня.

— Подожди еще несколько месяцев, — попросил он. — Ему уже лучше. Когда он поправится, мы его навестим.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Тебе, наверно, интересно, почему я сама не попыталась ничего предпринять. Поверь, сынок, пыталась. Однажды я взяла тебя с собой и поехала к своему отцу. Умоляла помочь, плакала и видела, как больно ему на меня смотреть. Но он был неумолим.

— Твой муж — хороший человек, — сказал он. — Я полностью доверяю его решениям. Бета[107], ты такая молодая. Не ставь крест на своей жизни. Силу навсегда останется ребенком. У тебя есть здоровый сын. Подумай о нем.

— Я пойду в полицию, — пригрозила я.

Отец ужаснулся.

— Что? Ты замужем за достойным честным человеком, — ответил он. — Хочешь опорочить его имя и пойти в полицию? И как они тебе помогут? Сама понимаешь, какой бред несешь?

Если даже мой родной отец и муж против меня сговорились, могла ли я надеяться, что безразличный инспектор, жующий табак и ковыряющий в носу, сумеет исправить ситуацию? Сирус держался так властно и убедительно, что ни один рядовой полицейский не устоял бы перед его влиянием и обаянием.

Я вернулась домой и слегла. Не вставала три дня. Прости, что не уделяла тебе внимание, Реми. Прости, что не смогла последовать совету отца и мужа и притвориться, что у меня только один ребенок. Дело не только в том, что я любила Силу; мне было невыносимо думать, что мир выбросил его, как грязный подгузник. Иногда мне казалось, что я одержимая, проклятая женщина с третьим глазом, иначе почему лишь я одна вижу его невинность и беззлобие, не обращая внимания на увечья? Временами у меня возникало ощущение, будто все вокруг сошли с ума, потому что не замечают его красоту. Но чаще всего я представляла, каково теперь Силу, если он думает, что я его бросила, что я тоже злюсь на него и презираю, и эта мысль причиняла мне такие муки, будто с меня живьем сдирали кожу.

А потом однажды утром я случайно зашла в спальню, когда Сирус говорил по телефону. Он сидел спиной к двери. Я хотела было уйти, но услышала имя сына.

— Скажи Дине, что я уже отправил чек за Силу. Деньги придут дня через два, — произнес он.

Меня затрясло, как от удара электрическим током. Я дождалась, пока твой отец уйдет на работу, и нашла в справочнике адрес Дины Мехты.

Я оставила тебя с горничной, хотя тогда боялась расставаться с тобой даже на пять минут. Когда я ушла, ты выбежал на балкон и стал кричать и звать меня. Горничная подхватила тебя на руки, а я помахала тебе и села в такси.

Офис Дины тогда находился на Ворли[108]. Я вошла в роскошную приемную; в глубине тянулся ряд кабинетов со стеклянными стенами. Даже тогда у Дины была успешная практика. Ко мне подошла молодая женщина.

— Чем могу помочь, мэм?

Я ее проигнорировала. Мой лоб пылал, щеки раскраснелись. Я ощущала в себе разрушительную силу; в меня будто демон вселился.

— Дина! — выкрикнула я. — Иди сюда и скажи, где ты прячешь моего сына.

Казалось, стены содрогнулись от моего крика; на меня уставились испуганные глаза. Младшие сотрудники, видно, решили, что я сейчас достану нож.

— Звоните в охрану, — прошептал кто-то.

Я повернулась на шепот.

— Охрана не нужна, — сказала я. — Просто скажите, где Дина? Где эта…

— Я здесь. — Дина ответила тихо, но я вздрогнула от неожиданности. Она стояла прямо передо мной. — Идем, Ширин. Поговорим наедине.

Она взяла меня за руку, и даже в своем обезумевшем состоянии я ощутила ее спокойствие, уверенность и, как ни странно, доброту. Она отвела меня в свой кабинет и закрыла дверь. Предложила мне кресло и сама села напротив. Она смотрела на меня с теплотой и сочувствием, но я все равно была настороже. Она открыла рот, но я заговорила первой.

— Где он? Где мой сын? Скажи, или, клянусь, я вызову полицию. Тебя арестуют за похищение, и я…

— Ширин, успокойся. Я… — Она подняла указательный палец, приказывая мне молчать.

Я сидела, ерзала, не знала что делать и смотрела на ее палец. Дина на миг отвела взгляд, а когда снова подняла на меня глаза, в них читалась решимость.

— Сирус меня убьет, — произнесла она, — но ты имеешь право знать.

Она подошла к столу и сняла трубку.

— Пусть водитель подгонит машину, — сказала она. — Пойдем. Я отвезу тебя к Силу.

По дороге в Бандру Дина объяснила, в каком затруднительном положении оказалась. Сирус пришел к ней и попросил помощи. Пообещал сделать крупное пожертвование, рассказал, что Силу бьет и кусает брата. Она никогда не видела его в таких расстроенных чувствах, он буквально рвал на себе волосы от беспокойства за твое благополучие. Он умолял ее воспользоваться влиянием на монахинь и устроить Силу в приют для сирот-инвалидов. Убедил ее, что это важно сделать до переезда в новую бомбейскую квартиру. Мол, тогда у нашей семьи будет шанс начать новую жизнь. Дина пыталась его увещевать, говорила, что он ошибается, но он не сдавался. Наконец она согласилась и отправила в аэропорт свою сотрудницу, чтобы та увезла Силу.

Она продолжала свой рассказ, но я ее уже не слушала. Я смотрела на ее красивый четкий профиль и думала: «Эта женщина по-прежнему влюблена в моего мужа».

Глава тридцать третья

Приют Святой Марии для мальчиков с ограниченными возможностями находился возле церкви Богоматери Горной, но Ширин раньше даже не догадывалась о его существовании. Дина попыталась подготовить ее к чистой, но спартанской обстановке приюта, но Ширин все же не сдержала слез, когда они очутились в коридоре. Единственным украшением белых стен служили изображения Иисуса, Ганди и папы Иоанна Павла II. Ширин невольно сравнивала сугубо утилитарную, аскетичную обстановку приюта со своей роскошной квартирой. Она сидела в офисе администрации и ждала сестру Хиллари, а внутри клокотала ярость.

— Где спальни детей? — спросила она Дину. Та сидела, схватившись за лоб, будто тоже только что осознала, как сильно изменились условия жизни Силу.

— В общежитии, — тихо ответила она. — Все мальчики спят в одной комнате.

— В общежитии, — с горечью повторила Ширин. — Как в тюрьме. А мог бы спать в своей прекрасной квартире на Непин-Си-Роуд. — Она не могла сдержаться и не плеваться ядом в Дину.

Зашла сестра Хиллари. Ее худое смуглое лицо обрамлял белый монашеский плат, и было трудно угадать ее возраст, но Ширин предположила, что ей чуть за тридцать. «Она похожа на испуганную птицу», — подумала она и смягчилась.

Но уже через секунду ее симпатия сменилась гневом: монахиня проигнорировала ее и обратилась к Дине.

— Мисс Мехта, — сказала она, — вы так редко удостаиваете нас визитом. Что привело вас к нам сегодня?

— Я — мать Сируса Вадии, — вмешалась Ширин, не дав Дине ответить. — Я хочу увидеть сына. Где он? — Ее вдруг охватило безумное отчаяние; она едва удержалась, чтобы не взять со стола Хиллари стеклянное пресс-папье и не вооружиться им на случай, если ей не позволят увидеть Силу.

Сестра Хиллари метнула на Дину быстрый взгляд и повернулась к Ширин.

— Приятно познакомиться, мисс Вадия, — сказала она. — Спасибо, что доверили нам уход за Силу. Нам очень нравится этот мальчик.

Слова, призванные успокоить, лишь раззадорили Ширин.

— Называете себя приютом, а сами крадете чужих детей! Вы же знаете, что он не сирота!

— Ширин, прошу, — проговорила Дина.

Хиллари покачала головой.

— Нет, всё в порядке. Я все понимаю. — Она повернулась к Ширин. — Пойдемте, отведу вас к сыну. Сами сможете оценить его прогресс. Таким детям, как он, нужна социализация, миссис Вадия.

Она провела Ширин по коридору, и они вошли в большую комнату, уставленную спортивными тренажерами. Там было человек пять детей, одетых одинаково: в белые рубашки и песочные шорты. Ширин тут же увидела Силу. Тот сидел в инвалидной коляске и тянулся руками к перекладине, пытаясь за нее ухватиться.

— Почему мой сын в коляске? — спросила она. — Дома он понемногу ходил, и нам говорили, что нужно почаще устраивать ему прогулки.

— Мы сажаем его в коляску, чтобы отвезти в спортивный зал и на занятия, миссис Вадия, — пояснила Хиллари. — Уверяю вас…

Но Ширин ее не слушала.

— Силу, — позвала она и поспешила к сыну. Он не ответил, но работавший с ним терапевт услышал ее, постучал мальчика по плечу, сложил его руки на груди и повернул кресло.

— Силу, — повторила Ширин, — это мама.

Она стояла в паре метров от него. Сотрудник подвез его ближе, и Силу запрокинул голову, чтобы на нее посмотреть. Этот жест был настолько знакомым и родным, что ее глаза наполнились слезами. Ширин опустилась на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне.

— Мой Силу, — проговорила она и обняла его. — Мой милый маленький мальчик.

Он громко, испуганно вскрикнул и оттолкнул ее. Ширин оцепенела от стыда. А потом испугалась. Неужели он ее забыл? Или его накачали лекарствами? Как можно не узнать собственную мать?

— Миссис Вадия, — сказала сестра Хиллари, кашлянув, — дайте ему время. Ему нужно привыкнуть.

Ширин медленно и неохотно выпустила сына из объятий, но продолжала следить за ним. Силу бормотал что-то себе под нос и смотрел на свои руки. Он совсем не изменился, не считая уродливой стрижки. Раньше у него были красивые шелковистые волосы, чуть длиннее, чем у других мальчишек. Здесь же его подстригли слишком коротко, почти под ноль. Лицо у него осунулось. Кормят ли его пюре? Как тут вообще живется? Почти все обитатели приюта говорили на хинди и выглядели как дети из бедных семей. Почему Сирус выбрал для их сына это мрачное место? Хорошо хоть тренажеры недешевые и сделаны по последнему слову техники.

Ширин повернулась к терапевту.

— Как дела у моего сына?

— Неплохо, мэм. Он славный мальчик. Крепнет с каждым днем. Видите, какие мышцы? — Он дотронулся до бицепсов Силу, и тот захихикал.

— Мне нравятся ваши тренажеры. Они новые?

Сестра Хиллари улыбнулась.

— Да. И куплены на пожертвование вашего мужа. — Она указала на деревянную табличку на стене. — Все это крыло обустроено благодаря щедрости семьи Вадия.

Ширин отвернулась. Оказывается, Сирус тайком от нее создал целую вселенную.

— А он часто приходит навестить Силу? — спросила она.

Улыбка стерлась с лица сестры Хиллари.

— Э-э-э… нет. Но мы знаем, что ваш муж — очень занятой человек. — Она просияла. — А вот мисс Мехта приходит каждую неделю. Силу всегда ее очень ждет.

У Ширин вырвался глухой, утробный вздох. Хиллари обеспокоенно взглянула на нее.

— Миссис Вадия, может, воды?

— Нет. Да. Спасибо. Вода не помешает. — Ширин перевела взгляд с терапевта на монахиню. — На самом деле я хотела бы остаться наедине с сыном на пару минут. У вас есть какой-нибудь отдельный кабинет или комната, где нас никто не потревожит?

— Конечно. — По голосу Хиллари Ширин поняла, что та колеблется, но воспользовалась ее замешательством и взяла коляску Силу.

— Проводите нас, пожалуйста, — вежливо, но твердо попросила она.

Они свернули в другой коридор и зашли в пустой кабинет. Ширин подождала, пока монахиня закроет дверь, и повернулась к Силу.

— Привет, мой дорогой, — заворковала она. — Это твоя мамочка. Как ты, джаан?[109] Хорошо кушаешь? Не болеешь?

Силу склонил голову набок и посмотрел на нее. Потом вдруг улыбнулся и помахал левой рукой. Неужели узнал? Она не понимала.

— Мы по тебе скучаем, — продолжала она. — Я скучаю. И Реми тоже. — Ширин не нашла в себе сил произнести имя Сируса.

— Рем-м-м.

Неужели он попытался произнести имя Реми?

— Реми по тебе скучает, — повторила она.

— Рем-м-м.

Он повторял за ней имя Реми, она в этом не сомневалась. Она огляделась по сторонам: ей так хотелось, чтобы кто-нибудь это услышал. А потом ее пронзила мысль, внезапная и убийственная: что, если Сирус был прав? Сирус, считавший, что у каждой проблемы есть решение? Может, Силу действительно лучше именно здесь, среди таких же, как он? Может, социализация действует на него благотворно? Не слишком ли она его пестовала, тем самым затормаживая его развитие? Ширин закусила губу, чтобы не заплакать.

Потом ей пришла другая мысль: «Теперь я знаю, как нужно, и смогу создать такую же обстановку дома». Можно ведь приглашать детей, чтобы те играли с Силу. Оборудовать в гостевой комнате спортивный зал с тренажерами. Она в отчаянии огляделась. Дина. Ширин вдруг обрадовалась, что Дина тоже здесь. Она сделает все, что потребуется, — добьется своего хоть мольбами, хоть угрозами, но Силу сегодня же уедет с ней домой. Немедленно.

Она открыла дверь кабинета и обратилась к ждавшему в коридоре терапевту.

— Присмотрите за моим сыном, пожалуйста, — попросила она, — и покажите, где кабинет сестры Хилари.

Дина сидела там и пила кофе.

— Дина, — сказала Ширин с порога, — я хочу забрать ребенка. Сегодня. Я без него не уеду.

— Это не так просто, — начала Дина.

Ширин ощетинилась, заметив жалость в ее глазах.

— Мне всё равно. Просто, сложно, невозможно — неважно! Он мой сын! Я его мать. Я его родила. Все будет так, как я скажу.

— Ширин, — Дина спокойно посмотрела на нее, — ты не понимаешь. Сирус отказался от родительских прав. За вас обоих.

— Вы лишитесь лицензии, клянусь. — Краем глаза Ширин заметила, что Хиллари встает из-за стола. — Я подам на вас в суд! Посмотрим, что скажет судья…

— Ты не понимаешь, — повторила Дина. — Суд ничего не сможет сделать против желания отца. А если взять во внимание твое финансовое положение…

Ширин пронзил страх.

— Ты лжешь. Кем ты себя…

— Ширин, послушай меня внимательно, — сказала Дина. — Я знаю, ты расстроена. И мне жаль, что ты приехала сюда без Сируса. Поверь, он планировал взять тебя с собой. Как только…

— Как только что?

— Как только Силу поправится, — Дина посмотрела ей в глаза. — Ты разве не видишь, что ему лучше, Ширин? Такой прогресс, и всего за несколько месяцев. Не видишь, что он стал счастливее? Он не нападает на других детей, как на бедного Реми. Потому что здесь ему помогают специалисты.

Бедного. Бедного Реми. Вся решимость Ширин улетучилась разом. Ноги подкосились; она села на металлический стул и повернулась к сестре Хиллари.

— Скажите мне правду. Мой сын… Вы накачиваете детей лекарствами? Вы их наказываете?

— Никогда. Это не приют из романов Диккенса, миссис Вадия. Мы следуем учению Христа и относимся к детям с милосердием, любовью и уважением.

Обе женщины смотрели на нее честными серьезными глазами и ждали ее ответа. Ширин чувствовала, как в душу закрадываются сомнения и как она начинает колебаться. Ей всегда казалось, что нет на Земле более могущественной силы, чем материнская любовь. Но что, если это не так? Тем более что ей приходилось любить Силу тайком, вдали от испепеляющего взгляда Сируса.

Она заплакала.

— Не знаю. Я не знаю, как поступить.

— Ширин, послушай, — сказала Дина. — Ты нашла своего сына. Ты сможешь снова его увидеть. Давай поедем домой. Вам с Сирусом надо поговорить. Дай ему шанс объясниться. Может, вы вместе что-нибудь придумаете.

Сирус. Как он отреагирует, узнав, что она ворвалась в адвокатскую контору Дины? Впрочем, его гнев сейчас волновал ее меньше всего. Были другие, более насущные проблемы.

— Пока мой сын здесь, я буду регулярно его навещать, — сказала она, — и вывозить на улицу на несколько часов. Ему нужен свежий воздух.

Сестра Хиллари смущенно заерзала на стуле.

— Вообще-то мы пускаем посетителей только раз в месяц по субботам. Сегодня сделали исключение. — Ее лицо смягчилось. — Миссис Вадия, я понимаю, что ваша ситуация уникальна. Большинство наших детей — сироты. Я постараюсь вам угодить.

«Разве вы, бездетная монахиня, можете понять мою боль?» — хотелось сказать Ширин. Вместо этого она кивнула. Сочувствие во взгляде сестры Хиллари пробуждало в ней благодарность.

— А можно будет увозить его на несколько дней домой?

Хиллари посмотрела на Дину, моля о помощи. Серебряный крест на ее шее блеснул на солнце.

— Боюсь, это невозможно, — ответила она. — Для Силу это будет слишком большим потрясением. Но мы иногда берем детей в поездки; возможно, вы сможете к нам присоединиться. В день рождения ребенка мы пускаем к нему всех родственников. Я постараюсь вам помочь, миссис Вадия. Поверьте, я вам не враг.

Ни один поступок в жизни не дался ей так тяжело, как решение уехать домой без Силу. Она вышла за кованые ворота, села в машину Дины, впилась ногтем большого пальца в подушечку указательного и надавила так сильно, что пошла кровь. Боли она почти не чувствовала, всецело поглощенная этим моментом, расколовшим ее сердце надвое.

Глава тридцать четвертая

Когда я вернулась домой, твой отец ждал меня. Как только мы уехали из приюта, ему позвонили и всё рассказали. Никогда в жизни я не видела его таким взбешенным. Он узнал о сцене, которую я устроила в офисе Дины. Тут уж и я взорвалась, Реми. Сперва мы говорили на повышенных тонах, а потом я накинулась на него и стала бить кулаками в грудь. Прибежал ты и расплакался.

— Мама, не бей папу, — молил ты сквозь всхлипы.

Мы с Сирусом замерли, как разбуженные лунатики, которые очнулись и обнаружили, что стоят на краю крыши. Такова материнская любовь, Реми, — к моему собственному горю внезапно присовокупилось и твое. «Представь себя маленьким мальчиком, чьи родители скандалят у него на глазах. Какой ущерб для чувствительной детской психики!» — подумала я. Тогда я еще умела себя одергивать, вовремя останавливаться, чтобы не причинить тебе вред.

Но шли годы, и чувствительность, которую ты проявил в тот день, то самое качество, что тогда заставило меня замолчать, стало меня раздражать. Я закалила свое сердце, и оно больше не екало при виде твоего голодного до ласки лица. Прежде, стоило мне чуть смягчиться, ты подбегал ко мне и обнимал; но эти дни миновали. Как ни пыталась я этого избежать, не сравнивать твою легкую жизнь с жизнью твоего брата было невозможно. Я знала, что это несправедливо, но ничего не могла с собой поделать.

Но, Реми, было же и много хорошего, правда? Правда? Когда тебе было три, четыре, пять. Помнишь, как после обеда мы ложились вместе спать; твое маленькое тельце прижималось ко мне, и я дразнила тебя, называла «моим червячком», а ты смеялся и льнул ко мне еще сильнее. «У меня все еще есть сын, у меня все еще есть сын, — напоминала я себе и сгорала со стыда. — У меня все еще есть двое сыновей», — поправляла я себя.

До того дня, когда сын у меня остался один.

Отыскав Силу, я заключила с Сирусом сделку, как с дьяволом. Мы договорились, что по субботам он будет оставаться с тобой, а я — проводить целый день в приюте Святой Марии. Дина уговорила сестру Хиллари отступить от правил и позволить мне навещать Силу еженедельно. Я так ждала этих визитов, что начала воспринимать остальные шесть дней недели как ступени лестницы, ведущей к заветной субботе. Хиллари даже разрешила мне приносить домашнюю еду, и вскоре, не в силах видеть голодные глаза друзей сына — да-да, в приюте у него появились друзья! — я начала таскать угощение и другим мальчикам. Помню, когда тебе было лет шесть, ты спросил, зачем я отношу в церковь столько еды.

— Это для местных бродяг, — ответила я.

— Спасибо, что заботишься о бедняках, мамочка, — ответил ты и взглянул на меня так искренне и серьезно, что у меня перехватило дыхание.

В такие дни мне хотелось шепнуть тебе, что твой старший брат жив, и тайком свозить тебя с ним повидаться. Но Сирус взял с меня обещание, что я никогда этого не сделаю, — в обмен на разрешение еженедельно посещать Силу. Да и что бы тебе это дало, кроме страха, что мы и тебя отдадим?

А еще, если быть до конца честной, меня одолевала жадность. Раз в неделю Силу всецело принадлежал мне, и мне это нравилось. Мне и так приходилось делиться им с другими детьми и монахинями; а если бы пришлось делиться еще и с тобой, я бы этого не выдержала. Даже в столь юном возрасте ты уже держался как принц, Реми. Я бы не вынесла, если бы монахини и учителя начали тобой восхищаться. Да простит меня Бог, я могла бы даже возненавидеть тебя за это. Тебя, заботливого, любящего мальчика, который воспринимал свою удачу как должное. Я знала, что неправильно так думать, но так уж влияют на людей горе и утрата, бета[110]. Они меняют человека до неузнаваемости.

Думаю, Сирус это понимал. Он дал мне время: время смириться с потерей, снова обрести себя, простить его и вернуться к нему. Бывало, на несколько блаженных минут мне это удавалось. Ты возмущался из-за какого-нибудь происшествия в школе, наши с Сирусом взгляды случайно пересекались, и мы оба улыбались. Или он, заметив, что я положила глаз на какой-нибудь товар на витрине, покупал мне его на день рождения, а я думала: «Как же внимательно он за мной наблюдает! Как сильно хочет, чтобы я была счастлива». Но потом вновь ощущала на себе груз его предательства, а в голове проносилось: «Зачем мне эти золотые серьги, если у меня нет моего Силу?» Или: «Красивые цветы, конечно, но как же там Силу — давно ли он нюхал розы?»

Вот в какой обстановке ты рос, Реми, с матерью, которую бросало из крайности в крайность, и с возрастом ты научился держаться от меня на расстоянии. Я видела страх в твоих глазах, когда была с тобой груба, и недоверие, когда была добра. Я все замечала и ничего не могла изменить. Со временем субботы начали внушать тебе ужас, в то время как мне их не хватало. Я прощалась с Силу около четырех и, как могла, старалась забыть о печали по пути домой. Но переступив порог квартиры и услышав ваш с Сирусом смех, моментально начинала вас ненавидеть.

И все же хорошо, что у тебя был папа. С тобой Сирус становился таким, каким был изначально, до того, как пуповина перетянула горло его первенцу и перечеркнула его мечты. Он был твоим добрым и сильным папой. Все надежды, что он когда-то питал по поводу нашего брака, всю свою любовь ко мне он перенес на тебя. Это случилось на моих глазах, и постепенно вы оба начали оберегать друг друга от меня.

А та непростительная фраза, которую ты однажды от меня услышал? Что я жалею, что ты у меня родился? Она сорвалась с языка в день, когда умер Силу. Даже Господь меня за это не простит. А ты — ты постепенно научился закрывать глаза, ожесточать сердце, и любовь твоя окаменела и превратилась в презрение. К тринадцати годам ты стал разговаривать со мной как с соседкой — вежливо и холодно.

Собственно, почему нет? Сирус был тебе и отцом, и матерью. Все замечали, как вы близки; старушки из нашего квартала благословляли вас, когда вы шли рядом по улице. Сирус всегда обнимал тебя за плечо, будто затягивая на свою орбиту. Он демонстрировал миру вашу особую связь. К четырнадцати годам ты обогнал его в росте, и он этому очень радовался: хотел, чтобы ты затмил его во всем. Почему, по-твоему, он приложил столько усилий, чтобы отправить тебя в Америку? Это стало его главной наградой.

Когда тебе было семь лет, Сирус однажды подошел ко мне и попросил сходить с ним в кино. Мы оставили тебя с горничной и ушли. Но он повез меня не в кинотеатр; он поднялся на Малабарский холм[111] и припарковал машину в тихом переулке. Повернулся ко мне, сложил руки на коленях и заплакал.

— Ширин, прошу, — взмолился он, — вымещай злобу на мне. Я все понимаю. Я причинил тебе страшную боль. Это мой паап, мой грех, и я отвечу перед Господом. Но молю, не вымещай гнев на Реми. Он — невинная жертва. Взываю к твоим материнским инстинктам. Прошу.

Он много чего еще сказал, но сильнее всего мне запомнилось его искаженное горем лицо. В тот момент он казался таким старым и измученным и удивительно походил на классическую античную статую. «Сломленный человек», — подумала я. Он напомнил мне скульптуры древнегреческих богов, которые я изучала в колледже. Вот только он не был богом, он был Сирусом, мужчиной, которого я любила и за которого вышла замуж. Мне было невыносимо смотреть на его сложенные, как у кающегося грешника, руки и слезы, струившиеся по щекам. Его всхлипы стали саундтреком к моему собственному бесконечному горю.

— Обещаю, я постараюсь, — ответила я. — Я люблю Реми. Сам знаешь.

Тем вечером мы спустились к морю и прогулялись по пляжу, держась за руки, как подростки. Но мы были не подростками, а сломленными и побитыми жизнью взрослыми людьми, которым было в чем признаться друг другу и покаяться. Тем вечером во взгляде и словах Сируса чувствовались пылкость, настойчивость и сожаление. В нем пульсировала слабая надежда, что еще можно что-то исправить. Что, несмотря на боль, травмы и горе, мы еще сможем стать семьей.

Я стала стараться. По-прежнему навещала Силу по субботам, но теперь, возвращаясь домой, рассказывала Сирусу о своих поездках, а он слушал. Три раза он ездил со мной. Я видела, что в приюте ему не по себе, но он обнимал Силу, ерошил его волосы и помогал заниматься на тренажерах. Его лицо не сияло от радости и не лучилось гордостью, как когда он был рядом с тобой, но я заставляла себя не обращать на это внимания.

Силу стало намного лучше. Я уже понимала его речь, его ноги окрепли, он научился держать ложку и есть сам. А главное, его агрессия пошла на убыль. Я еще надеялась, что Сирус воспользуется своим влиянием и убедит сестру Хиллари разрешить нам свозить Силу куда-нибудь на несколько часов. Хотя бы в ближайший китайский ресторан в Бандре. При мысли о такой простой радости у меня щемило сердце.

Когда мы ездили к Силу в последний раз, Сирус сказал:

— Когда он подрастет, мы расскажем о нем Реми. Не хочу, чтобы он узнал об этом от других.

Помню, как в тот день в моей груди расцвела надежда. Я улыбнулась Сирусу и стала мечтать о будущем, в котором мои мальчики воссоединятся.

А через четыре дня в десять вечера к нам постучалась Дина Мехта. Ее лицо было искажено страданием; было видно, что до этого она много плакала. Увидев меня, она снова разрыдалась.

Я тоже заплакала, хоть и сама не осознавала почему.

Я заплакала, потому что догадалась о том, чего тогда еще не знала.

Глава тридцать пятая

В одной из комнат приюта случился пожар. Проблемы с проводкой. Погибли четверо мальчиков. Пожарные попросту не успели до них добраться.

Силу был одним из четырех.

Силу был одним из.

Силу был одним.

Силу был.

Мой бедный мальчик, только он окреп, только снова обрел маму и папу, только появилась надежда, что однажды он воссоединится с братом… и он умер один в своей кровати.

Я его видела.

Видела его тело.

Сирус мне запретил.

Сказал, что поедет вместо меня.

Я кричала и не могла успокоиться.

Ты спал, когда все это началось, и умер во сне.

Ты спал, мой милый невинный малыш.

Ты спал, не ведая о свершившемся кровопролитии.

Ты спал, безгрешный и несведущий.

Мы оставили тебя, Реми, со старой соседкой, Дилнаваз. На следующий день она увезла тебя в Лонавалу, где у нее был маленький домик.

А мы с Диной сели на заднее сиденье ее машины.

Сирус сел вперед, рядом с водителем Дины. За весь долгий путь он не произнес ни слова.

Я положила голову на плечо Дины. Кажется, на несколько минут я даже потеряла сознание — или мне только хотелось, чтобы так случилось. Помню, я думала: «Он умер, умер, умер», — и мечтала умереть сама, мечтала, чтобы смерть забрала меня, накрыла своим темным покрывалом. Я думала: «Вот что значит быть живым мертвецом». Я думала: «Все кончено, кончено, кончено».

Сестра Хиллари умоляла не смотреть на него. Сказала, что я никогда не смогу позабыть увиденного. Сирус пытался меня удержать, а я закричала: «Убийца!» Он убрал руки, будто обжегся. Он был в шоке. Он испугался меня.

Я его увидела.

Увидела его маленький трупик.

Увидела, что сотворил с ним огонь.

Я увидела его тело, презираемое и непонятое, искалеченное и скрюченное, отвергаемое и вызывающее лишь неприязнь. Увидела и рассмеялась. Сирус и Дина поморщились, а я все смеялась и смеялась. Ведь я увидела, что огонь с упоением полакомился его телом.

Его искалеченная нога полностью сгорела, и он наконец стал похож на обыкновенного мальчика. Обыкновенного мальчика без ног. Огонь поцеловал его обугленное левое ухо и спалил волосы. Забрался в розовые легкие и сжег их до черноты. Никто никогда не любил его тело так сильно, как этот огонь.

«Мерзкое отродье. Ублюдок, проклятый ты ублюдок. Пусть тебя черви сожрут. Ты будешь гнить в аду». Я даже не подозревала, что знаю такие слова, пока они не излились на Сируса. Больше у меня ничего не осталось. Когда он совершил этот чудовищный поступок, все встали на его сторону: мой отец, сестра Хиллари, Дина. Полицейские и суд, скорее всего, тоже его бы поддержали. А я была женщиной, у которой остались только слова. И я использовала их как оружие.

Я видела тело сына. Господь, за какие грехи ты низверг меня в эту бездну? Девять лет я любила сына; любила, когда он был рядом и когда был далеко. А теперь огонь мне почти ничего не оставил.

Меня поместили в психиатрическую лечебницу. Днем и ночью накачивали лекарствами. Когда их действие заканчивалось, я просыпалась и кричала. Помогал только крик.

Сирус приходил каждый день. Всякий раз с таким выражением, будто слишком туго завязал галстук на шее. Он плакал, говорил со мной и успокаивал. Прости меня, Реми, но я даже не спрашивала о тебе — ни разу за все это время. Я лишь пыталась стереть из памяти Силу, лежащего в кровати; один его глаз был еще открыт, а маленькое ушко, которое я так любила ласково теребить, сгорело дотла.

Из-за лекарств ночь и день путались, любовь и горе, вина и обвинения, жизнь и смерть — все для меня смешалось. Всякий раз, выныривая из забытья, словно пловец из воды, я кричала. Сирус по-прежнему навещал меня каждый день. Бывало, я просыпалась и видела его испуганный взгляд. Открывала рот, чтобы закричать. «Пожалуйста, Ширин, — твердил он. — Любовь моя, прошу. Умоляю…» Но я повторяла: «Убийца! Нелюдь! Ублюдок! Преступник! Ты убил его! Убил моего сына».

Похороны я пропустила — все еще лежала в больнице. Когда я наконец оправилась, Сирус сообщил еще одну дурную новость: Силу не разрешили похоронить в Башне молчания. Он был погребен по христианскому обычаю на приютском кладбище вместе с тремя другими погибшими мальчиками. Я поверить не могла, что сыну не провели парсийские похороны. Как будто его вообще никогда не существовало. Как будто я не рожала его.

Реми, я выжила лишь благодаря тебе. Ты потерял брата. Я не хотела, чтобы ты лишился и матери.

Наконец я вернулась домой. Каждый день давался с трудом. Мне тяжело было просыпаться, шевелиться, дышать. Есть я себя заставляла: при виде мяса и рыбы мне становилось дурно. Я не выносила звуков музыки: всего один минорный аккорд, сыгранный на виолончели, — и у меня начиналась истерика. Сирус ходил вокруг меня угрюмый, на цыпочках. Спал в комнате для гостей, и по ночам я часто слышала его плач. Я понимала, что с нашим сыном произошел несчастный случай. Но одновременно он был и убийством. Я знала, что Сирус горюет, пытается держаться на плаву ради бизнеса и улыбаться ради тебя. Но мне хотелось, чтобы он страдал, как я, и, как я, не жил.

Хуже всего было по субботам. Теперь вместо того, чтобы ездить в приют, я садилась в такси и ехала на кладбище. Брала с собой дюжину роз. На могиле установили надгробие, но на нем не было имен, только надпись: «В память о четырех жертвах пожара в приюте Святой Марии. Мы никогда вас не забудем». Потом я узнала, что этот камень поставил Сирус. Ну какой отец станет лишать сына именного надгробия?

Через полгода после смерти Силу я в сердцах спросила об этом Сируса.

— Я понимал, что его имя будет причинять тебе невыносимую боль, — сказал он. — Даже представить не мог, каково тебе будет, когда ты приедешь туда и увидишь…

— Что?

— Неопровержимое, финальное доказательство его смерти.

Я потрясенно уставилась на Сируса.

— Не верю ни одному твоему слову, — наконец сказала я. — Ты просто не хочешь, чтобы мир узнал, что ты наделал. Какой ты на самом деле человек.

Он поморщился, а я была рада. Тогда я хотела лишь этого. Уничтожить его, как он уничтожил меня.

Поэтому, Реми, я и начала тебя щипать.

Впервые это случилось ненамеренно. Сирус несколько месяцев пробыл дома и наконец вышел на работу. Ты был безутешен. Стоял на балконе, плакал и отказывался заходить в комнату, хотя его машина давно скрылась за углом. Я разозлилась и ущипнула тебя за руку. Ты тут же затих и испуганно на меня посмотрел. Тогда я впервые причинила тебе боль в гневе.

Увидев потрясение на твоем лице, я испытала две противоречивые эмоции: вину, само собой, и ярость. Мне казалось, ты не достоин привилегии жить. Один мой сын покоился в безымянной могиле, а ты, семилетний здоровый мальчишка, испугался какого-то щипка. Чем ты заслужил такое счастье?

Я тогда одернула себя, сама устыдившись ненависти к своему единственному уцелевшему сыну. Я обняла тебя и заплакала. Поняла, что испугала тебя. В те дни ты пугался всего, что вытворяла твоя безумная мать.

Но через неделю я снова тебя ущипнула. Нарочно, из злости. Хотела ли я наказать тебя? Или себя? После этого я снова мучилась от чувства вины.

Когда я сделала это в третий раз, Сирус заметил след на твоем плече. Он побледнел от ярости.

— Реми сказал, что ты его щипаешь, — сквозь зубы процедил он.

— Он пришел из школы и не делал домашнее задание.

— И что?

— Я решила его проучить.

— В этом доме… — Он сглотнул и начал снова. — В этом доме детей не обижают. Поняла?

Меня охватило безумное злорадство; я будто заранее предвидела следующие шахматные ходы в этой партии.

— Не обижают, — медленно проговорила я, — а просто позволяют им сгореть заживо.

Он замахнулся и почти меня ударил: я даже ощутила легкий ветерок у щеки. Но Сирус быстро отдернул руку. Меня это даже разочаровало. Его глаза пылали убийственной яростью. А я именно этого и хотела: чтобы он ударил меня, убил, стер с лица Земли и прекратил мои мучения. Чтобы пустая оболочка, что от меня осталась, упокоилась в могиле рядом с сыном.

Но я усвоила урок. Стала щипать тебя так, чтобы Сирус не замечал. За бедро. Живот. Спину. Перед возвращением мужа с работы переодевала тебя в пижаму. И ты догадался, что это наш маленький секрет; мне даже не пришлось тебе об этом говорить. Иногда мне хотелось, чтобы ты пожаловался отцу, но ты стоически переносил мои нападки. Прежде ты был счастливым веселым мальчиком, но злая мать задавила в тебе природную радость, и ты стал серьезным и молчаливым. Бывало, я шла в спальню и кусала себя за руку, била по щекам в наказание, но никак не могла перестать щипать твое беззащитное тельце. Помнишь этот ужасный год, Реми? Надеюсь, что нет. Я до сих пор сгораю со стыда, когда об этом вспоминаю.

Все закончилось так же резко, как началось. Ты уронил масленку на кухне, я испугалась, что ты порежешься об осколки, вскрикнула и обняла тебя. Отнесла в гостиную и хотела уже вернуться на кухню, когда ты вдруг вытянул руку.

— Щипай, мама, — сказал ты.

Меня будто ударили под дых. Я даже подумала, что сейчас потеряю сознание. Ты стоял, вытянув руку, будто приготовился сдавать кровь. И в каком-то смысле ты и правда был донором. Жертвовал свое тельце, усеянное синяками, матери-садистке.

— Щипай, мама, — повторил ты, и вся злоба, что отравляла меня в последний год, улетучилась. С того дня я перестала тебя щипать. Перешла на обидные слова, но ни разу больше тебя не тронула.

У меня остался последний секрет, которым я хочу с тобой поделиться. Попав в больницу, я испугалась. Поняла, что проведу последние дни своей жизни здесь, в Бомбее, вдали от тебя. Мне стыдно об этом говорить, но я завидую Моназ, тому, как легко она стала частью твоей жизни. Скоро она поселится в твоем доме и будет наслаждаться твоим обществом несколько блаженных месяцев. Никогда бы не подумала, что меня так опечалит мысль, что я, возможно, никогда не увижу внука — а именно так я воспринимаю ребенка Моназ.

Зато между нами больше нет секретов. Я благодарна Силу, что он раздумал прятаться и сделал так, чтобы его фотография случайно выпала из моего молитвенника. На днях, может, вчера, а может, сегодня утром — время бежит, я за ним не успеваю — мы улыбнулись друг другу, и я будто перенеслась в далекое прошлое, в те времена, когда нас было четверо и мы жили в нашем маленьком бунгало в Джамшедпуре. Жизнь потрепала нас, но тогда мы еще были одной семьей. Ты все время улыбался. И всякий раз мне казалось, что вся красота и доброта этого мира отражаются на твоем лице. Господь подарил мне идеального второго ребенка. Но, к несчастью своему, я верила, что мой первенец тоже идеален.

На этом, пожалуй, всё. У тебя скоро будет своя семья. Все, о чем я рассказала, случилось очень давно. Удивительно: каждый человек за одну жизнь будто проживает несколько. Но в конце концов, когда все проходит, остается только одно.

Назовем это любовью.

Реми, я мечтаю, чтобы вы с Кэти и малышом прожили долгую счастливую жизнь.

Бета[112], ты так долго бередил старые раны. Мялся, выбирая сентиментальные открытки на День матери, которые у твоих друзей получалось выбрать так легко. Недоумевал, почему не испытываешь ко мне естественной привязанности. Откуда я это знаю? Считай, что это материнская интуиция. Но, джаан[113], ты многое сделал правильно. Женился на женщине твердой, как земля, и готовой свернуть горы, лишь бы тебя защитить. Она подарит твоему сыну детство, которого у тебя не было.

Вот что я хочу сказать: не трать жизнь на ненависть к отцу. Прости его.

И, если это возможно, прости и свою старую мать. Не ради нее, а ради себя. Мне ли не знать, какова цена ненависти.

Близится день твоего отъезда. Я слышала, как ты обзванивал авиакомпании, пытаясь купить билеты, — ты-то думал, я сплю, но я не спала. Уезжай с высоко поднятой головой, Реми. Оставь нас в прошлом со всеми нашими слабостями, тайнами и неудачами, постыдной и ущербной человеческой природой. Это наша история — моя и Сируса.

Не надо считать ее своей.

Напиши свою прекрасную историю, сотканную из блестящей звездной пыли.

Это моя последняя просьба.

Глава тридцать шестая

Рассказав обо всем Кэти, Реми замолчал. Три дня он держал это в себе, не в силах ни с кем поделиться ошеломляющим открытием. Ему не хватало духу признаться, как разрывалось его сердце, когда мать сухим охрипшим голосом понемногу рассказывала ему эту историю. Но сегодня утром он все описал Кэти: и сцену в аэропорту, когда его семья прибыла в Бомбей из Джамшедпура; и субботние визиты матери в приют, и смертельный пожар. Он умолчал лишь о том, как мать просила у него прощения за щипки. Это была его личная история, и он хотел, чтобы она осталась между ним и Ширин.

Кэти еще долго молчала после того, как он закончил.

— Эй, — наконец окликнул он ее.

— Я слушаю, — ответила она. — Я просто… ох… Господи.

— Понимаю.

— Мы так ошибались на ее счет. Все эти годы. — Кэти заплакала.

— Знаю, Кэт. Знаю.

— В голове не укладывается.

— У меня тоже.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю.

А сделал он вот что: перед отъездом из Бомбея провел подготовку, чтобы максимально облегчить жизнь матери, когда он уедет. Встретился с Первезом, просмотрел счета и озвучил новые требования по уходу. Проследил за малярами и рабочим, который штукатурил потолок. Временно переселил маму в свою комнату, пока ее спальню ремонтировали, и ночевал в гостевой спальне. Нашел специалиста, чтобы заменить поврежденную плитку.

Он много ходил пешком. Ему всегда хорошо думалось в движении: лучшие идеи рекламных кампаний рождались, когда он гулял и выходил на пробежку. Теперь он бродил по улицам своего квартала, много думал, пытался припомнить хоть что-то о брате. Почти в тридцать семь лет он узнал, что его жизнь основана на лжи: естественно, это выбило его из колеи. Он не мог выполнить просьбу матери и не осуждать отца, не чувствовать, что тот его предал. Не мог не думать, что вся его чудесная жизнь строилась на костях погибшего брата. Не представлять ужас, охвативший Силу, когда тот беспомощно лежал в кровати, а к нему подбирался огонь.

А сегодня что-то промелькнуло в его сознании, как белая вспышка фотокамеры. Образ. Или звук? Реми замер. Подождал, пока уймется головокружение. Что же это было?

Имбирный корень.

Два слова и смех. Чей это смех? Что ему вспомнилось?

Еще одна вспышка. Рука мальчика со скрюченными пальцами; тот никак не мог сложить их в кулак.

Ну конечно. Он просто вспомнил руку Силу с фотографии. «Но нет, — подумал Реми, — не совсем».

А потом вдруг почувствовал знакомое покалывание — и пальцы сами сложились в привычную форму. Он вспомнил себя маленьким мальчиком: кажется, он пытался подражать увечью брата. А кто-то — возможно, слуга — смеялся, дразнил Силу и сравнивал его руку с имбирным корнем. Давно забытое воспоминание, доказательство, что Силу еще жил где-то глубоко в его подсознании.

«Брат, — подумал он. — Бхай».

День выдался прохладный, но Реми бросило в жар. Он вытер лоб; еще не хватало заплакать на улице, где полно народу. Но в глубине души он был рад и даже торжествовал. Кажется, он нашел способ возродить брата к жизни. Точнее, теперь он понял, что Силу всегда был с ним, что он, Реми, хранил его в памяти. Теперь он должен был наверстать годы, которых его брату прожить не довелось. Лучшим знаком почтения к матери и Силу станет его собственная жизнь, прожитая счастливо и полноценно.

Реми уже собирался домой, когда зазвонил телефон. Это был Джанго.

— Привет.

— Привет, пропащий, — сказал Джанго. — Где тебя черти носят? Ты на нас из-за чего-то злишься? Почему не перезваниваешь?

— Нет. Нет, йаар[114]. На что мне злиться? — Реми не знал, как объяснить свое молчание. — Я просто был занят. Понимаешь, маме после выписки нужен усиленный уход.

— Саала[115], ты бы хоть позванивал иногда, а? Чтобы мы знали, жив ли ты вообще. Шеназ места себе не находит.

— Ты прав. Прости.

Реми извинился, туманно пообещал скоро встретиться и, убедившись, что Джанго не обижается, повесил трубку. Он знал, что друзей огорчило его внезапное исчезновение. Джанго, Шеназ и Гульназ окружили его радушием и поддержкой. Почему же он не хотел с ними общаться?

Вопрос, конечно же, был риторическим, ведь он хорошо знал ответ: шок от откровений матери еще не прошел, и он не мог рассказать друзьям, что узнал о своей семье. Как признаться, что сделал отец? Как вынести потрясение в их глазах, тем более что сам он потрясен не меньше? Что бы ни случилось, он всегда будет сыном Сируса Вадии. Кровь отца всегда будет пульсировать в его венах. Никакие откровения этого не изменят.

Но Боже, как же ему надоели тайны.

Он вспомнил, что рассказала Гульназ о поведении его матери в субботу много лет назад, когда Ширин рассердилась, что Реми хвастается хорошими оценками. Теперь он видел эту историю совсем в иных красках. Мама навещала сына, всеми брошенного в приюте, пришла домой и услышала, как другой сын радуется каким-то оценкам. Неудивительно, что она сорвалась. Но Гульназ знала лишь половину этой истории — ту половину, где Ширин представала в невыгодном свете. «Непростительно продолжать вести себя так, будто ничего не случилось, — подумал Реми. — Надо хотя бы попытаться восстановить справедливость».

По субботам Реми и Кэти всегда завтракали гранолой и фруктовым парфе на крыльце. Остаток утра занимались домашними делами. После завтрака Кэти говорила: «Ладно, дорогой. Время наводить чистоту. Начнем».

Вот и сейчас Реми сказал себе: «Время наводить чистоту».

Живот скрутило при мысли о том, что́ он собирался сделать.

Глава тридцать седьмая

Реми написал сообщение Моназ и попросил зайти к ним после занятий. Она прибежала в четыре часа, слегка запыхавшись.

— Решила подняться по лестнице, — сказала она. — Не могла дождаться лифта.

— С тобой всё в порядке? — спросил Реми. — Ты бережешь себя? Отдыхаешь?

— Дядя Реми, да не волнуйтесь вы так, — она рассмеялась. — Со мной всё хорошо, и с ребенком тоже.

Он оставил ее в гостиной с матерью и ушел за стаканом лимонада. Когда вернулся, Моназ и Ширин тихо разговаривали, склонив головы друг к другу. Реми представил их в своей гостиной в Колумбусе. Имеет ли смысл взять маму в Америку вместе с Моназ? Не пригрозит ли Кэти разводом, если он это предложит? Выдержит ли мама долгий перелет? Не дико ли вообще думать о таком?

— Садись, — велела Ширин.

Он вручил Моназ ее напиток и сел напротив. Сердце бешено заколотилось, когда он представил, что́ собирается сделать, о чем хочет попросить девушку.

— Моназ, — сказал он, — в последние дни в моей жизни кое-что случилось. Это все изменило. Изменило меня. Я… я понял, как опасны семейные тайны. Тайны и ложь могут уничтожить всё.

Он заметил, что Ширин встрепенулась, но ничего не сказала. Ее глаза вспыхнули, но лицо оставалось непроницаемым. От страха у него взмокли ладони.

— Моназ, — заговорил он снова, — я не смогу взять тебя в Америку, если твои родители не узнают об этой ситуации. Я не согласен в этом участвовать. Я просто не могу. Это… это будет похоже на похищение. Они имеют право знать, что у них есть внук.

Моназ вскрикнула. Ее глаза наполнились слезами.

— Дядя Реми, — сказала она, — вы не понимаете, о чем просите! Мой отец будет в шоке. А потом придет в ярость. Вы его не знаете.

Реми тяжко вздохнул и повернулся за поддержкой к матери.

— Что скажешь, мама? — спросил он.

— Скажу, что ты ошибаешься, — ответила Ширин. — Ты не можешь навязать девочке свою волю.

Реми заколебался. Хотел было отступить, забрать обратно свое требование. Но потом вспомнил, что́ отняло у него молчание Ширин.

— Мне жаль, — сказал он. — Знаю, я прошу о многом. Но по-другому я не смогу. Не смогу начать новую жизнь с сыном, зная, что сам факт его существования окутан тайной и стыдом. Я… это мое условие для твоей поездки в Америку, Моназ.

— Да он меня убьет, — прошептала Моназ.

Реми пристально на нее посмотрел.

— То есть как? Буквально?

— Что? Нет. Отец меня пальцем не тронет. — Она была на грани слез. — Он просто перестанет со мной разговаривать, дядя Реми.

— Реми, не теряй голову, — сказала Ширин.

Он не обратил внимания на мать и продолжил разговор с Моназ.

— Ты этого не знаешь. Не знаешь, как они отреагируют. Но если ты не скажешь родителям, ты у них кое-что отнимешь. Неужели не понимаешь? Ты заберешь у них шанс сделать свой выбор. Расширить собственные ограниченные убеждения. — Все это время в его голове крутилась мысль: «Если бы отец рассказал мне, что сделал, я мог бы сам решить, прощать его или нет».

Моназ покачала головой.

— Из ваших уст это звучит просто и красиво, дядя Реми, — горько произнесла она, — и, может, в Америке это и сработает. Но вы не знаете Индию. Вы слишком долго тут не жили.

— Мы же не собираемся менять планы, — напомнил он. — Я просто считаю, что у родителей есть право знать о существовании твоего сына. Ты молода. Это слишком ужасная тайна, чтобы хранить ее всю жизнь.

— А что сказала Кэти? Она тоже считает, что это хорошая идея? — спросила Ширин.

— Она не знает, — устало ответил Реми. Он вдруг почувствовал себя несчастным. А что, если Кэти будет против?

— Ты бы с ней поговорил, — сказала Ширин, — прежде чем эта чокри[116] вытворит какую-нибудь глупость.

Моназ встала.

— А если я не сделаю, как вы говорите, что тогда? Вы откажетесь от усыновления?

Реми подошел к ней и положил руку ей на плечо.

— Моназ, — произнес он, — я делаю это не потому, что я плохой человек. Просто я искренне считаю, что так правильно. Для всех нас. И ради твоего блага.

— Но вы не знаете всего, дядя Реми. — Моназ поцеловала Ширин в щеку, встала и повесила рюкзак на плечо. — Прощайте, бабуля, — сказала она и ушла.

Что это было? Неужели Моназ покинула их жизнь навсегда? Ему хотелось броситься за ней и попросить ее объясниться.

— Бедная девочка, — сказала Ширин.

Реми повернулся к матери.

— Думаешь, я обла… все испортил? Тебе разве не кажется, что лучше, чтобы бабушка и дедушка этого ребенка были в курсе?

Ширин долго на него смотрела.

— Не знаю, — наконец произнесла она. — Я устала, и я уже старая. Все почему-то думают, что люди с возрастом становятся мудрее. Но на самом деле происходит обратное. Все усложняется. — Она обессиленно потерла лицо, и у Реми защемило сердце. — Спроси Кэти, узнай, что она скажет.

Вечером он позвонил Кэти, и та новостям не обрадовалась.

— Реми, ты спятил? Ты сам мне сто раз говорил, что индийцы очень консервативны! Ты мыслишь как американец. А ты не думал, что отец может ее убить? Об убийствах чести пишут постоянно.

— Кэти, он ее не убьет. — разозлился Реми. — Он… он же парс, Господи. Мы не такие… ну, ты знаешь. Он образованный человек.

— Ладно, ладно. Но даже если он не убьет ее, а отречется. Такой риск есть, правда? И это случится по твоей вине, потому что у тебя, видишь ли, такие ценности. Это… да это же почти культурная апроприация.

— Господи, Кэт, — раздраженно ответил Реми. — Как это может быть культурной апроприацией? Я сам индиец, если ты не заметила.

— Неужели? Ты родился в Индии, это правда. Но у тебя американский менталитет, Реми. Твои родители — люди западного склада. А ее — нет.

— Знаю. И если она планирует рожать в Индии, будет большой скандал. Но неужели ты не понимаешь? Если мы увезем ее в Америку, мы дадим ее родителям повод остаться в стороне. Они всё равно узнают, но смогут умыть руки.

— Ты заставляешь Моназ делать то, чего она не хочет. Кто дал тебе это право?

В тот момент он понял, как должен поступить.

— Верно подмечено, — сказал он. — Я не могу решать за нее. Но я знаю, как это исправить.

— Я понимала, что будет сложно, — продолжала Кэти. — Но и представить не могла, что поднимется такая суета. Помнишь, как мы радовались, когда Джанго позвонил и рассказал про Моназ? А теперь… я даже не знаю, хочу ли всего этого. Слишком много препятствий.

— Кэт, — сказал Реми, — ты должна мне верить, хорошо? Я знаю, что делать.

— И что же? — В ее голосе слышалась настороженность.

— Есть простое и изящное решение. Я должен сказать правду.

Глава тридцать восьмая

Реми предупредил Ширин, что вечером пригласит на ужин близких друзей. Та, кажется, огорчилась, но ничего не сказала. Он видел, как она борется с собой, знал, что ей не хочется им ни с кем делиться, но понимал, что, возможно, еще не скоро увидится с друзьями.

Гульназ с Хуссейном пришли в восемь, следом — Первез и Рошан. Реми как раз их знакомил, когда явились Моназ и Шеназ. Последняя принесла большое блюдо своих фирменных куриных котлет.

— Где Джанго? — спросил Реми.

— Ищет парковку. — Шеназ улыбнулась. — Велел передать тебе, чтобы налил ему выпить.

Моназ была в свободной хлопковой рубашке, но Реми приметил округлившийся живот. Интересно, заметила ли Гульназ? Они ей пока не рассказывали.

— Рад, что ты пришла, — прошептал он Моназ. Та неуверенно улыбнулась. — Не волнуйся, я не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Расставив закуски и напитки, Реми заглянул в спальню, где отдыхала Ширин.

Манджу приветствовала его кивком.

— Она проснулась.

— Мама, привет, — сказал он и зашел в комнату.

Ширин сонно ему улыбнулась.

— Я могу поужинать здесь. А ты иди, веселись с друзьями.

Он отчаянно покачал головой.

— Нет-нет, мама. Выходи к нам, хорошо? Это очень важно для меня.

— Если настаиваешь.

— Спасибо. — Реми повернулся к Манджу. — Помоги маме приготовиться к ужину и приводи ее в гостиную.

В дверь снова позвонили. В коридоре стояла Дина Мехта. Она выглядела напуганной — точь-в-точь как Реми себя чувствовал. Утром Кэти сказала, что не одобряет его задумку, что он ведет себя импульсивно и нерационально. Сейчас, глядя на Дину, он подумал, что, возможно, она права.

Дина зашла в гостиную, и повисла тишина. Друзья Реми с любопытством смотрели на пожилую женщину. Наконец Гульназ встала.

— Здравствуйте. Я Гулу. Заходите, садитесь, пожалуйста, — она уступила Дине свое место, точно та была хозяйкой дома. Реми заметил это, стряхнул оторопь и представил Дину всем собравшимся.

— Хотите выпить? — спросил он.

Дина покачала головой, но тут же передумала.

— Немного виски, — попросила она и недоверчиво посмотрела на Реми. Тот притворился, что не заметил.

Манджу привела Ширин. Три пары гостей и Моназ подбежали к ней; за столом остались только Реми и Дина. Дина, казалось, вот-вот лишится чувств. Ширин ее пока не заметила и, кажется, была рада увидеть друзей сына, но не Первеза и Рошан.

— Как ваши дела, Ширин, дорогая? — спросила Рошан.

— Лучше, — холодно ответила Ширин.

Дина привстала.

— Здравствуй, Ширин, — проговорила она.

Ширин ахнула. Повернулась к сидевшему с несчастным видом Реми и с укором посмотрела на него. Ее лицо ожесточилось.

Что он мог сказать? Его благородный замысел вдруг показался абсурдным и даже безрассудным.

— Отведи меня обратно, — велела Ширин Манджу, — немедленно.

— О нет, тетя Ширин, — возразил Джанго, — вы же только пришли! Посидите с нами немножко, а?

Ширин поджала губы. Ее взгляд метался от Джанго к Реми. «Скажи ему, — казалось, просила она. — Объясни, к чему весь этот спектакль».

Реми встал.

— Всем привет, — выпалил он. — Я… я хотел…

Гости растерянно повернулись к нему, и он потерял мысль.

— Немедленно, — разозлившись, повторила Ширин.

— Мам, подожди. Пожалуйста. Ради меня. Позволь мне объяснить.

Ширин бросила на Дину испепеляющий взгляд.

— Почему эта женщина в моем доме?

Реми откашлялся и сунул вспотевшие ладони в карманы. Посмотрел на Моназ — та сидела в недоумении.

— У меня был старший брат, — наконец выпалил он. — Он умер. Мой брат. Он был инвалидом. Отец поместил его в приют. Хотя его родители были живы-здоровы.

Ему вдруг стало нечем дышать. Повисло молчание; Дина побледнела, Ширин обмякла на стуле. Но Реми знал, что должен добиться справедливости для матери — публичного признания родственниками и друзьями, которые всегда ее осуждали. Это был последний шанс переписать историю, в которой отец играл роль многострадального мужа, а мать — капризной, сварливой, злой женщины, которая третировала супруга и сына.

— Гульназ, — он повернулся к подруге, — помнишь, несколько дней назад ты вспомнила, как мама отругала меня за отличный табель? Знаешь почему?

— Хватит, — отрезала Ширин и зажала уши. — Прекрати немедленно, Реми. Я тебе запрещаю.

Он подошел к Ширин, встал за ее спиной и опустил руки на ее хрупкие плечи.

— Всё хорошо, мама. Пусть узнают наконец. Что ты вытерпела. Как ты выжила.

Нервная энергия влекла его вперед; он не обращал внимания на их неловкость, на потрясенное лицо Дины и страдальческие стоны Ширин. Он слышал лишь собственный голос. Слова изливались горячим безудержным потоком, кипевшим от негодования и праведного гнева. Реми не замолкал. Он не стал упоминать о причастности Дины, чтобы не унижать ее перед всеми. Наконец договорив — он не знал, сколько времени прошло, — он повернулся к ней.

— Дина?

— Это правда, — кивнув, сказала она. — Всё до последнего слова. Единственное, о чем Реми не упомянул, — моя роль в этой трагедии. Это я устроила Силу в приют. Я напрямую виновата в его смерти. Ни один бог мне этого не простит.

Ширин вскрикнула, подняла голову и посмотрела на Дину.

— Ты не виновата. — Она говорила так тихо, что им пришлось напрячься, чтобы ее услышать. — Благодаря тебе мне разрешили навещать сына по субботам.

Лицо Дины исказилось.

— Ширин…

Две женщины, сидевшие в противоположных концах гостиной, смотрели друг на друга со слезами на глазах. Никто не шевелился и не произносил ни слова; все затаили дыхание. В какой-то момент Дина открыла было рот, точно хотела что-то сказать, но потом передумала. Ширин сверлила ее взглядом. Они говорили на понятном лишь им тайном языке, который никто из присутствующих расшифровать не мог.

Хотя встречу организовал Реми, теперь он чувствовал себя лишним и понимал, что больше не контролирует ситуацию. Сам он представлял исход своей речи в более радужном свете: думал, что собравшиеся зааплодируют Ширин, а может, Первез даже вскочит и признает, что надо было лучше за ней ухаживать. Он никак не предполагал, что все закончится молчаливым слезным общением двух женщин, любивших одного мужчину.

Реми встал, подошел ближе и сел на корточки напротив матери. Посмотрел на нее. Ему захотелось положить голову ей на колени. Он сделал все, что мог, подвел ее к этому моменту и освободил их. А главное — продемонстрировал Моназ разрушительность лжи.

Ширин оторвала взгляд от Дины и посмотрела на Реми. Его поразила холодность в ее глазах.

— Хочу к себе в комнату, — проговорила она. — Отведи меня.

Пристыженный Реми проводил мать в спальню. Он уже забыл, каким резким и холодным бывает ее голос.

Он присел рядом с ней на кровать. Их лица оказались совсем рядом.

— Ты хотел унизить Дину, и поэтому ее сюда позвал? Или смерти моей добиваешься?

— Мама, я… я хотел отдать тебе дань уважения. Тебе и твоим жертвам. Хотел, чтобы все узнали, какая ты на самом деле. Другой цели у меня не было, клянусь.

Она долго смотрела на него, а он чувствовал, как съеживается под ее пристальным взглядом.

— Я ничем не жертвовала, — наконец ответила она. — Я всеми силами боролась за него. «Жертва» подразумевает, что я отказалась от него добровольно.

— Боже, мама, я знаю. Думаешь, я этого не понимаю?

— Зачем ты ее пригласил?

— Дину? Чтобы она подтвердила мои слова. Если мне не поверят.

Ширин покачала головой.

— Нет. Ты привел ее, чтобы унизить. — Она отвернулась, потом снова посмотрела на него. — Хватит, Реми. Довольно боли и страданий. Понял? Мне не нужно признание. И не нужна их жалость. Дина тоже достаточно выстрадала. Нам всем досталось. Позови Манджу и иди к своим друзьям.

Реми растерянно на нее смотрел. Несколько дней назад она называла Дину ведьмой. Почему она вдруг передумала? А потом он понял: рассказав правду и увидев шок и отвращение на его лице, Ширин почувствовала себя свободной. Она вернула себе сына и больше ни в чем не нуждалась.

— Ты больше не выйдешь, мама? Не поужинаешь с нами?

— Я устала. Иди, веселись. Увидимся завтра.

— Спокойной ночи, мама. Прости меня. Я тебя люблю.

Она не ответила. Но когда он уже был в дверях, окликнула его, и он обернулся.

— Реми, — сказала она, — не смей очернять своего отца. Это мне не поможет. Помни: все мы стараемся как можем. Три года без Сируса научили меня этому.

Реми зашел в туалет, чтобы выиграть время и успокоиться. Вымыл руки, глядя на себя в зеркало. Заметил первую седину на висках. Он ощущал себя полным неудачником. «Все мы стараемся как можем», — сказала мама. Если и так, значит, этих стараний недостаточно. Он точно провалил самое важное испытание.

Он пожалел, что нельзя просто пойти спать и стереть из памяти воспоминания об этом ужасном вечере. Он хотел преподать Моназ важный урок: показать, что правда освобождает. Но, кажется, добился обратного эффекта.

Когда он вернулся в гостиную, Дина встала.

— Я пойду, — пробормотала она.

Реми взял ее за руку и умоляюще на нее посмотрел.

— Нет. Прошу. Умоляю вас, останьтесь.

— Но зачем? Я свое дело сделала.

Он виновато отвел взгляд.

— В том-то и проблема. Не хочу, чтобы вы решили, будто… Прошу, Дина, останьтесь и поужинайте с нами. Я… не знаю, о чем я думал. Позвольте вам возместить…

На ее лице мелькнуло понимание.

— Мой дорогой мальчик, ты так стараешься. Ты не виноват. Если это тебя порадует, я останусь.

За ужином Моназ села рядом с ним. Положила ему в тарелку кусок рыбы, и только потом — себе. Кивнула — мол, ешьте. «Она ведет себя так, будто мы с ней родственники», — подумал Реми и ощутил благодарность. Он полюбил эту девушку; доверив ему своего ребенка, она удостоит его небывалой чести. Он хотел, чтобы она это знала.

Гости старались поддерживать разговор. Хуссейн развлекал всех рассказами о ляпах своих учеников из школьных сочинений.

— Вчера один написал, что на раскопках археологи нашли черепки древних людей. Черепки! — Все рассмеялись, но вскоре снова воцарилась неловкость. Каждый по очереди старался оживить беседу, как будто та была знаменем, которое нужно было донести до финишной прямой.

Вечер закончился раньше обычного. Шеназ зевнула, и Джанго сказал:

— Она плохо спала последние пару дней. Чало[117], мы пойдем.

Дина тут же встала.

— У меня рано утром встреча. Рада знакомству.

— Водитель ждет вас внизу? — спросил Реми.

— Нет. У него выходной. Я вызову такси.

— Ерунда, — сказал Хуссейн. — Мы вас подвезем.

— Но вы не знаете, где я живу, — с улыбкой ответила Дина.

— Неважно, тетя. Еще не хватало садиться в такси в такой час.

Гульназ поднялась на цыпочки и чмокнула Реми в щеку.

— Завтра созвонимся, — она погладила его по спине. — Береги себя, ладно? Забудь, что было сто лет назад.

— Спасибо, Гулу, — прошептал он.

Подошел Первез и крепко обнял Реми.

— Соболезную, брат, — шепнул он ему. — Мы даже не догадывались. Мать ни слова нам не говорила. Бедная Ширин.

— Спасибо, — тоже шепотом ответил Реми. — Она очень сильная.

Кузен пристально на него посмотрел.

— Да. Мы… обещаем лучше о ней заботиться. В будущем. Ладно, мы пойдем. Но скоро еще поговорим, хорошо?

Пока другие расходились, Моназ собирала пустые бокалы. Шеназ вопросительно взглянула на племянницу.

— Ты идешь? — спросила она.

— Иди, тетя, — ответила Моназ. — Я через пару секунд подойду. Надо поговорить с дядей Реми.

— Подгоню пока машину, — сказал Джанго.

— Теперь я все поняла, — проговорила Моназ, когда они ушли. — Поняла вашу историю. — Она отвела взгляд и снова посмотрела на Реми. — В выходные я еду домой. Лучше рассказать им лично. А когда вернусь, давайте сразу уедем.

Он понимал, что должен быть благодарен, ведь Моназ отреагировала в точности как он надеялся. Но победа не принесла ему радости.

— Ты точно справишься? — спросил он.

Моназ пожала плечами.

— Думаю, да. Но справляться и говорить правду — это не вполне одно и то же, так ведь?

Реми приблизился и обнял ее.

— Ты самый замечательный человек из всех, кого я знаю, — пробормотал он.

— Неправда. Самый замечательный человек сейчас в соседней комнате.

Проводив Моназ, он заглянул к матери. Они с Манджу спали. Он зашел к себе в спальню, прилег, зарылся лицом в подушку и заплакал. Вцепился в простыню, совсем как в детстве, когда, несмотря на все попытки ожесточить сердце против колючих слов матери, он не выдерживал, срывался и плакал в постели. Тогда он часто фантазировал о том, что было бы, живи они с папой вдвоем. Как спокойно стало бы в квартире, как здорово было бы просто перешучиваться с Сирусом, не ощущая тяжести присутствия матери. А теперь… теперь ему хотелось ценить каждый миг, проведенный возле нее. Его возмущали несправедливость и невозможность исправить ужасный вред, нанесенный Ширин. В прошлое, как в опубликованную поэму, уже нельзя было внести правки.

«Но ты все еще здесь».

Голос в его голове прозвучал так отчетливо, будто кто-то рядом произнес эти слова вслух. Может, отец? Но отец умер. А с Кэти их разделяли двенадцать тысяч километров. Дина, Джанго и Шеназ ничего сделать не могли. «Есть только ты, — подумал он. — Лишь ты один можешь ей помочь».

Реми встал с кровати и тихо отворил дверь в комнату матери. Та лежала на боку, голова на приподнятой подушке — чтобы облегчить кашель. Манджу услышала его и открыла глаза, но Реми поднес палец к губам. Лег рядом с Ширин. Та шевельнулась; он легонько обнял ее за талию, и через миг она накрыла его руку своей ладонью.

Он проспал до трех часов утра, когда у Ширин случился новый приступ кашля. От пребывания в одном положении у Реми онемела рука, но ему было все равно. Он помог матери сделать несколько глотков воды. Растер ментоловой мазью ее шею и грудь, вспомнив бесчисленные эпизоды из детства, когда она сама так делала. Будто прочитав его мысли, Ширин произнесла:

— Ментоловая мазь и одеколон.

Он улыбнулся: их тайный язык общения, сладкий, как поцелуй.

— Лучшее лекарство, — ответил он.

Он подождал, пока она уснет, и вернулся в свою комнату. В следующий раз он проснулся в половине седьмого, а когда переоделся в футболку и шорты, уже рассвело.

Глава тридцать девятая

За всю поездку Реми впервые выбрался в парк Приядаршини. Вставил в уши наушники, перешел на бег и пожалел, что не сделал этого раньше. Мимо пробежало несколько парочек; волосы женщин, стянутые в хвосты, ритмично раскачивались из стороны в сторону. Старики на лужайке занимались йогой и тайцзи. Вдали одинокий сборщик мусора бродил по большим валунам, служившим волноломами, то и дело нагибался и подбирал какой-нибудь пакет или бутылку. За ним тянулся огромный мешок, похожий на гигантский воздушный шар.

В первый приезд Кэти в Бомбей — они справляли здесь свадьбу — Реми привел ее сюда. Он так гордился этим большим благоустроенным парком с красивыми видами на море, аккуратными дорожками и высокими раскидистыми деревьями. Но Кэти этого не оценила. Ей понравилась пробежка, но она ничего не сказала об ухоженных дорожках и садах. Реми все понял по ее глазам: этот великолепный парк не шел ни в какое сравнение с парками, к которым она привыкла. А воды его любимого Аравийского моря казались мутными и серыми той, что привыкла любоваться искрящейся гладью Тихого океана. В утреннем воздухе висел смог.

Впрочем, благодаря отцу ее приезд прошел весело. На роскошном свадебном приеме в «Бомбей Джимхана»[118] Сирус с гордостью представил сноху гостям; Кэти блистала в темно-синем сари, которое ей подарила Ширин; потом по настоянию Сируса они отправились с ночевкой в священный город Удвада и заручились благословением для новобрачных, а по возвращении в Бомбей Сирус повел их на королевское чаепитие в «Тадж-Махал».

Реми сам не заметил, как ускорился, будто хотел сбежать от облака воспоминаний, несущего шокирующие откровения об отце и новую информацию, на обдумывание которой уйдут годы, а на понимание — и того больше. Его стопы отбивали быстрый ритм по парковой дорожке; и вскоре ему начало казаться, что сердце вот-вот лопнет; пот затуманил зрение. «Starman»[119] Дэвида Боуи сменился «Misty Mountain»[120] Фэррон, и энергичный ритм этой песни заставил его увеличить темп.

Он познакомился с творчеством Фэррон в первую зиму в Огайо и сразу полюбил ее музыку. По воскресеньям они с Кэти ставили ее альбомы на повтор и слушали их с утра до середины дня, пили кофе в постели, завернувшись в одеяло, и любовались метелью за окном. «Хорошее было время, — подумал Реми. — Дни, когда они просто жили, наслаждались музыкой, а будущее казалось полным возможностей».

Фэррон запела следующую песню, и, как всегда, тревожная мелодия отозвалась в его сердце дымной пустотой. Над головой вспорхнула птичья стая; он замедлил шаг и залюбовался прекрасным полетом. Хотя его мысли были далеко, он опешил, услышав строчку из песни: «Кем бы я была, если бы не умела петь?» Хотя Реми слышал ее много раз, сейчас она заставила его остановиться.

Бегущий позади человек чуть не врезался в него, но вовремя перешел на другую дорожку. «Осторожнее», — буркнул он, пробежав мимо, а Реми, все еще витавший в своих мыслях, махнул рукой в знак извинений. Он сошел с дорожки и задумался над словами песни.

Кто он теперь, раз поэтом быть перестал? Почему добровольно и так беспечно отказался от поэтического дара, ведь в детстве тот был его спасением? Десятилетиями Реми гордился, что бросил свои «детские забавы» и стал успешным бизнесменом. В первые годы их знакомства Кэти говорила, что хочет, чтобы он занимался только поэзией: мол, скоро она станет зарабатывать так хорошо, что хватит им обоим. Но эго не позволило принять ее предложение всерьез. Ему, эмигранту, важно было встать на ноги: будь он просто поэтом, он не смог бы смотреть Роуз в глаза, заявляя, что хочет жениться на ее дочери.

Все, что казалось неважным, пока они с Кэти сидели в его квартире с книжными шкафами от пола до потолка, — статус, деньги, одобрение окружающих — вдруг обретало огромную значимость, стоило ему открыть дверь и выйти на улицу. Там он сразу замечал пестрые торговые центры, предлагавшие приобрести американскую мечту; рекламные ролики, в которых утверждалось, что лучший способ заявить о вечной любви — купить самое броское обручальное кольцо с бриллиантом; новости, в которых репортеры взахлеб сообщали о буме на рынке недвижимости; и повсеместный стереотип — настоящий мужчина должен обеспечивать семью.

«Может, то же самое случилось с отцом?» — думал Реми, спускаясь к морю. Чем успешнее тот становился, тем важнее для него делался успех, и вскоре все, что вставало на пути его амбиций, включая собственного ребенка-инвалида, стало восприниматься как досадное препятствие. Что если, упаси Господь, ребенок Моназ родится инвалидом? Как отреагирует Реми?

Они с Кэти могли бы усыновить ребенка из Штатов, если бы хотели темнокожего малыша. Кэти предложила остановить выбор на Индии из благих побуждений: чтобы ребенок был похож на Реми. «Но если бы мы точно знали, что найдем белого ребенка в Америке, стали бы мы вообще связываться с Индией?»

Они с Кэти всегда гордились своими продвинутыми политическими взглядами: отправляли ежемесячные пожертвования в Центр по борьбе с дискриминацией, поддерживали разные прогрессивные инициативы. Почему же тогда не захотели усыновить чернокожего ребенка?

Реми знал ответ: в Америке тоже существовала кастовая система, и он успешно взошел на самый ее верх. Переехав в Штаты, он взял с собой привилегии, данные ему по рождении в Индии. Но в американской кастовой системе деление было еще более дробным. (Либералы этого не понимали, сваливая всех «цветных» в одну кучу. Пока Реми не переехал в Америку, он и представить себе не мог, что его однажды причислят к «азиатам».) Усыновив темнокожего ребенка, он окунулся бы в американский расовый котел, от которого все это время старался держаться подальше.

Последние отвратительные события в мире американской политики открыли ему глаза. Реми состоял в трех советах директоров, водил «Ауди», и под его начальством работали двенадцать белых американцев, но он все равно оставался эмигрантом. Из-за его светлой кожи его часто принимали за итальянца или грека, но все же… он не был белым.

Смуглый мужчина, белая жена с чернокожим ребенком: они бы привлекали внимание повсюду, даже незнакомцы в супермаркете смотрели бы на них и пытались разгадать загадку: как так получилось. Реми Вадия не хотел быть рекламой «Бенеттона» и — в лучшем случае — становиться объектом чужого любопытства, а в худшем — жестокости.

Реми вскарабкался по темным валунам, отгораживающим парк от воды. Взглянул на горизонт, где грязное утреннее небо сливалось с кромкой Аравийского моря. Он видел другие океаны, искристо-синие; это море напоминало их бедного родственника. И все же рядом с ним он ощущал небывалый покой. Бомбей чаще навевал ему чувства растерянности и смятения, но, как всякий местный житель, он ценил близость моря. Сколько вечеров он провел на берегу, любуясь заходящим солнцем, оставляющим на небосводе свой смазанный отпечаток. Сколько раз прогуливал колледж в сезон муссонов и сидел на парапете в районе Нариман-Пойнт[121], повернувшись спиной к городу, курил и сочинял стихи. Он повел свою первую девушку на пляж в Джуху и там в маленьком убогом пансионе лишился девственности. Говорят, у бомбейцев в жилах течет соленая вода. Даже прожив вдали от дома несколько десятков лет, Реми нет-нет да испытывал внезапное желание прокатиться по набережной и лишь потом вспоминал, что город, который он теперь называет домом, со всех сторон окружен сушей.

Он сел на валун и стал смотреть на приливные бассейны меж прибрежных камней. Дом. Вспомнились темно-зеленые хосты у него во дворе в Колумбусе; по весне он черенковал их и рассаживал в саду. Жаль, нельзя сделать с человеком то же самое: отделить черенки и рассадить в разную почву.

Сборщик мусора возвращался, ловко переступая с камня на камень. Ветер раздувал его целлофановый мусорный мешок. Он приблизился, и Реми заметил, что это совсем молодой парень, лет девятнадцати. Глаза скользнули по его чумазому лицу и поношенной одежде. Реми отвел взгляд.

Парень прошел мимо Реми и вдруг обернулся. Его глаза округлились.

— Сэр! — воскликнул он.

— Да? — раздосадованно ответил Реми: сборщик мусора закрыл ему вид и нарушил редкий момент уединения.

Парень улыбнулся.

— Вы же сын Сируса-сахиба, да? — Он ткнул себе в грудь. — Вы меня не помните?

Реми присмотрелся.

— Нет, — наконец ответил он. — Извини.

— Ничего, сэр, — ответил парень и покачал головой. — Я Раджеш. Мой отец по утрам мыл машину вашего папы. У вас же была голубая «Хонда-Сити», да?

— Да, — Реми не знал, что еще сказать. Сунул руку в карман и хотел достать бумажник. Может, пара рупий убедят паренька уйти.

Раджеш проследил за его жестом.

— О нет, нет, сэр. Я просто хотел поздороваться. Мне не нужны деньги. Прошу, передайте привет вашей матушке, сэр.

— Передам.

Паренек снова улыбнулся.

— Скажите, что я помню, как она угощала меня шоколадом всякий раз, когда мы с папой к вам приходили.

Реми кивнул.

— Обязательно.

— Ладно, сэр. Не буду вас тревожить. Просто я так обрадовался, когда вас увидел. Эта работа в муниципалитете — я же получил ее благодаря вашим родителям.

Реми стало любопытно.

— Они помогли тебе найти работу?

— Они оплатили мое обучение в школе, сэр. Лишь благодаря им я закончил ее. А сейчас в Мумбаи даже сборщикам мусора нужно среднее образование, сэр. Так что, можно сказать, без них я бы на работу не устроился.

— Мой отец умер три года назад.

Раджеш встревоженно нахмурился.

— Соболезную, сэр. Да, я знаю. Мне тогда было всего шестнадцать. Отец пришел домой и так рыдал, что мы уж решили, бабушка в деревне умерла. Но он плакал из-за мистера Сируса. — Он робко взглянул на Реми. — Вы меня не помните, сэр, но я вас хорошо помню. Когда вы с матерью вернулись с похорон, вся наша семья пришла принести соболезнования. Я это очень хорошо запомнил.

— Прости, не припомню такого, — туманно ответил Реми, а сам подумал: «Если бы ты знал, сколько у меня забот, мальчик, насколько мой мир больше твоего, ты бы понял, почему я не запоминаю такие пустяки». Впрочем, он тут же устыдился своих мыслей.

Он встал и протянул руку.

— Спасибо, что поделился воспоминаниями. Мне это очень важно. Передай отцу наилучшие пожелания.

Раджеш недоверчиво на него посмотрел, улыбнулся, вытер руки об штаны и пожал чистую ладонь Реми.

— Спасибо, сэр. Передам. — Он снова перекинул через плечо мешок с мусором и пошел прочь.

— Раджеш, — окликнул его Реми, нащупал бумажник и подошел к пареньку, осторожно ступая по камням. — Примешь этот маленький подарок в память о моем отце? Купи своим родным сладостей от меня.

Паренек сначала хотел отказаться, но потом принял деньги.

— Вы совсем как ваш отец, сэр. Точно такой же. Благослови вас Бог, и вашу матушку тоже.

Реми снова сел, но появление Раджеша нарушило ход его мыслей. Он потянулся за телефоном и отправил сообщение в группу, где состояли Гульназ, Джанго и Шеназ.

«Прошу прощения за вчерашний вечер, — написал он. — И за то, что поставил вас в неловкое положение».

Гульназ тут же откликнулась: «Не извиняйся. Ты поступил правильно. А мне было приятно со всеми повидаться».

«Спасибо, Гулу», — ответил он.

Телефон просигналил. Джанго написал: «Я на совещании. Созвонимся».

Через секунду ответила Шеназ: «Люблю тебя. Всё в порядке».

Реми горько улыбнулся. Он не заслужил таких хороших друзей. Впрочем, теперь ему казалось, что все в жизни досталось ему незаслуженно.

Реми посмотрел на часы. Черт. Он просидел на берегу намного дольше, чем планировал. Мама, наверно, уже встала.

Он начал карабкаться по валунам, и тут к нему пришла одна идея. На пути домой из парка он хорошенько ее обдумал. Меньше всего ему хотелось повторения вчерашнего: чтобы благие намерения вновь обернулись сокрушительной неудачей.

Он решил обо всем рассказать матери, преподнести ей эту задумку, как букет цветов, и заручиться ее одобрением. В этот раз она будет касаться лишь их двоих — и никого больше.

Глава сороковая

В десять утра приехал водитель Джанго, помог Реми усадить Ширин в арендованное инвалидное кресло и переместить в машину. Глэдис встревоженно суетилась рядом.

— Не волнуйтесь, с ней все будет в порядке, — заверил ее Реми. — Я справлюсь.

— Я могу поехать с вами.

— Глэдис, всё хорошо. Мы всего на несколько часов.

— Ее ингалятор…

Реми похлопал по бумажному пакету, лежавшему на заднем сиденье между ним и Ширин.

— Он здесь. Мы справимся.

Дина подробно объяснила, как проехать к кладбищу приюта Святой Марии. Накануне по дороге домой из парка он позвонил ей, извинился за предыдущий вечер и спросил, что она думает насчет его плана.

— Но кладбища больше нет, по крайней мере, большей части территории, — сказала Дина. — И приют снесли.

— Как это больше нет?

— Католическая церковь продала землю застройщикам в две тысячи одиннадцатом году. Приют переехал в Пуну.

— А могила брата?

— Она все еще там. Твой отец бился с епархией не на жизнь, а на смерть, и победил. В итоге ее оставили. Но я предупреждаю: не ожидай увидеть там зеленые холмы, поющих птичек и все такое, как в этой вашей Америке. Теперь это просто небольшой участок земли возле трассы.

Реми ощутил разочарование.

— А мама знает?

— Что? Да, конечно. Она же много лет продолжала ездить на могилу. Только в прошлом году перестала, скорее всего, из-за здоровья.

— Ясно. — Он немного помолчал. — А вы откуда знаете? Вы же с ней не общались.

Ответом была долгая пауза.

— Дина? — позвал Реми.

— Я тоже туда ездила. Не так часто, как твоя мама, конечно. Но когда было время. И на могиле всегда лежали свежие цветы.

У Реми перехватило дыхание; ему даже пришлось остановиться.

— Но почему? — наконец спросил он. — Почему вы туда ездили?

— Не знаю. Видимо, мучилась виной, раскаянием и… и любила Силу. Твоего брата невозможно было не любить, Реми. — Ее голос дрогнул. — И это меньшее, что я могла для него сделать. А после смерти твоего отца… Я так по-своему поддерживала Ширин. Чтобы она знала, что хотя бы один человек кроме нее еще помнит ее дитя.

«И зачем людям понадобилось придумывать рай и ад?» — подумал Реми. Всё уже есть здесь, на Земле: звезды и сточные канавы, Эдем и адское пламя. В каждом из нас воплотились все противоречия этого мира.

Каким же он прежде был незрелым, каким невеждой! Он прогуливался по саду своей жизни, довольный собой, и видеть не видел терний, опутавших его родителей и Дину. Он даже не догадывался о тайном общении Дины и матери, которые сначала уничтожили друг друга, а теперь переговаривались с помощью цветов на могиле.

«Мир слишком велик и сложен», — подумал Реми. Никогда еще он не чувствовал себя таким ничтожным и незначительным, как сейчас.

— Бета? Ты слушаешь? — Казалось, Дина стояла рядом и говорила с ним.

— Да. — Реми откашлялся. Бета. Сынок. Она назвала его сыном.

— Дина, — осмелев, начал он, — можно навестить вас перед отъездом? Попрощаться как следует.

— Конечно, — тут же ответила она. — Я буду рада. Когда ты уезжаешь?

— Скоро, — ответил Реми. — Скоро, — повторил он и в тот самый момент принял решение. Он сделает матери последний подарок и улетит, как только Моназ вернется в Бомбей.

Он оглядел улицу, где бурлила жизнь: фруктовые тележки с аккуратными пирамидками апельсинов и гуав; блестящую на солнце шерстку бродячего кота, сидящего на багажнике черно-желтого такси; школьников, согнувшихся под весом рюкзаков и перебегавших дорогу на красный свет. На одном квадратном сантиметре бомбейской земли было больше жизни и больше человечности, чем на восьмидесяти квадратных километрах в Колумбусе, и он вдруг понял, что заранее скучает по этому городу — любимому и ненавистному, прекрасному и ошеломляющему.

Он заставил себя вернуться в реальность.

— Так что скажете? — спросил он Дину. — Как вам моя идея?

Дина так долго молчала, что Реми окликнул ее еще раз:

— Дина, алло? Вы слушаете?

— Да. — Она еще немного помолчала и спросила: — Знаешь, что такое ломаный рис?

— Нет, — осторожно ответил он.

— Фрагменты рисовых зерен, которые никто не хочет покупать. Раньше ими питались бедняки во Вьетнаме. На хороший рис не хватало денег. Но потом кто-то решил популяризировать это блюдо. Теперь туда добавляют яйцо и свинину. Ломаный рис стал одним из самых модных яств во Вьетнаме.

— Хорошо, но какое это имеет отношение…

— Реми, ты что же, не понимаешь? Неделю назад ты угостил нас ломаным рисом. Неприятной новостью, которой никто не обрадовался. Теперь же пытаешься состряпать из этого ароматное вкусное блюдо. Есть ли в этом смысл?

— Думаю, да, — медленно ответил он. — А вы как считаете? Хороший план?

— Никто этого не знает, кроме Ширин. Спроси у нее.

Реми безрадостно усмехнулся.

— Ну уж нет. После того провального вечера я больше рисковать не хочу.

— Прости, Реми. Понимаю, ты хотел как лучше.

Неужели она его утешает? И это после того, как он унизил ее перед всеми своими друзьями?

— Дина, — сказал Реми, подыскивая нужные слова, — теперь я понимаю, почему отец вас так любил. Вы замечательный человек.

Он солгал; Сирус никогда не говорил ему о Дине. Но комплимент возымел действие. Голос Дины повеселел, и Реми обрадовался. В мире и так много печали; хватит ее множить. Мама сказала, что все стараются как могут. Чем не философия? И когда Ширин успела стать такой мудрой? Или она всегда была такой, а он, дурак, не замечал?

Закончив разговор, Реми ощутил на себе его странные и удивительные последствия: он проявил доброту к Дине, но это воодушевило его самого.

Теперь они с матерью сидели в машине Джанго и ехали в Бандру. Как ни хотелось Реми попросить водителя включить кондиционер, ради Ширин он сдержался. Она разглядывала окрестности в окно. Потом, должно быть, почувствовала на себе взгляд сына, повернулась к нему и спросила:

— А ты бы уехал в Америку, если бы Силу… остался с нами?

Уехал бы он? Одержала бы верх его соблазнительная манящая мечта? Или он остался бы в Индии из чувства долга перед братом-инвалидом? Если бы он перебрался в Америку, кто заботился бы о Силу после смерти его родителей? Возможно, в итоге тот все равно оказался бы в специализированном учреждении. Но если бы Реми не переехал, он не встретил бы Кэти. При мысли об этом голова шла кругом.

— От этого и пытался уберечь тебя отец, — заметила Ширин. — От этой ноши. И необходимости делать тяжелый выбор.

Реми представил, как все могло бы сложиться. Если бы отец принял свои семейные обстоятельства. Если бы не поместил Силу в приют, тот, вероятно, был бы еще жив. В их семье не произошел бы раскол. Они с Силу стали бы близки, Реми в этом не сомневался. Папе незачем было бы добиваться его переезда в Америку. В какой-то момент Реми влюбился бы в женщину — не в Кэти, в другую; у них бы родились дети. Они поселились бы рядом с родителями, он мог бы каждый день заходить и навещать маму, папу, брата. Его дети росли бы и знали, что такое крепкая любовь бабушки и дедушки. Реми находился бы рядом, когда отцу внезапно диагностировали рак; он смог бы помочь. При мысли о такой обычной жизни, полной простых радостей и трудностей, Реми ощутил тоску по всему, чего лишился.

— Я бы остался, — сказал он. — Думаю, я бы остался. Взгляни на Джанго и Шеназ. Они счастливы в Индии.

Ширин нахмурилась.

— Не сравнивай себя с Джанго. Ты в десятки раз умнее всех своих друзей. Вспомни свои награды за литературное мастерство в колледже. Тебя бы никогда не устроило то, что может предложить тебе Индия. У тебя слишком беспокойный ум. К тому же после нашей смерти тебе пришлось бы отвечать за Силу. Это огромная ответственность, дорогой. — Она вздохнула. — Странно, с тех пор, как я рассказала тебе, что сделал Сирус, я стала лучше его понимать. Как это возможно?

— Не знаю, — Реми опустил руку ей на колено. — Мама, знаешь, тебе необязательно искать оправдания отцу. Он обокрал нас обоих. Забрал у меня возможность выбирать самому.

Ширин посмотрела на него в слезах.

— Мне жаль.

— Как бы то ни было, я рад, что мы наконец вместе навестим Силу. Давай хорошо проведем этот день, ладно, мама?

— Хорошо, — неуверенно проговорила Ширин. — Но наверно… там уже все травой заросло. Я так давно там не была.

Ее первенец умер, его тело давно рассыпалось в прах, а ее тревожило состояние его могилы. Реми проглотил ком в горле.

В голове всплыла непрошеная цитата из «Песни о себе»:

Водитель резко затормозил, и Реми очнулся от забытья. Ширин обеспокоенно смотрела на него, будто ждала ответа.

— Не волнуйся, — он сжал ее руку. — Если надо, я уберусь на могиле. Я с тобой, помни. Теперь ты не одна.

Ширин тоже сжала его руку.

— Теперь уже нет, — ответила она.

Стоило съехать со скоростных полос морского моста[123] обратно на улицы города, как они встали в пробку, не уступающую центральным. В детстве Реми Бандра считалась престижным пригородом, где селились кинозвезды, а отец застал времена, когда это был мирный оазис, застроенный одноэтажными бунгало. Когда Реми подрос, Бандру облюбовали гоанские католики, и она стала модным хипстерским местечком. Он полагал, что легендарная богемная атмосфера Бандры по-прежнему никуда не делась, но, пока они стояли в страшном заторе, видел вокруг лишь застроенные шумные улицы и кишевшие людьми магазины и рестораны. Впереди тянулась свадебная процессия: жених ехал на белой лошади, вокруг танцевали барабанщики. Из-за них движение практически остановилось.

— Сверните здесь, — велел он водителю, следуя указаниям Дины, — а потом сразу направо. — Он повернулся к матери за помощью, но та откинулась на спинку и закрыла глаза. «Ну и хорошо, — подумал он, — пусть не вспоминает, как год за годом ездила тем же маршрутом одна».

Возле кладбища припарковаться было негде; водитель остановился как можно ближе к воротам и помог Реми поднять Ширин и пересадить ее в инвалидное кресло.

— Я пока покружу здесь, — сказал он, — а вы позвоните, когда вас нужно будет забирать.

Реми покатил Ширин к воротам. Она прикрыла глаза от солнца, и Реми мысленно отругал себя, что забыл ее солнечные очки. К ним подошел пожилой смотритель.

— Чем могу помочь? — спросил он и тут же радостно улыбнулся. — Мадам Ширин! Слава Богу. Рад, что вы живы и здоровы.

Ширин подняла голову и вгляделась в лицо стоявшего перед ней человека.

— Здравствуйте, мистер Пинто, — произнесла она. — Как ваши дела?

— Милостью Божьей я все еще здесь, мэм. А ваши?

— Как видите, я тоже еще здесь.

Пинто подошел к Реми.

— Позвольте, я повезу кресло, сэр, — сказал он.

В планы Реми не входило, что к могиле Силу их будет сопровождать пожилой охранник.

— Нет, не надо, — неуверенно произнес он. Но Пинто даже не шевельнулся.

— Дай ему чаевые, — проговорила Ширин на гуджарати. — В благодарность за предложение.

Ну разумеется. Реми смущенно и неуклюже открыл бумажник и достал пару хрустящих банкнот.

— Спасибо за вашу помощь, — произнес он.

— Благослови вас Бог, сэр. Показать вам место?

— Пинто, всё в порядке. Я помню дорогу, — резко осадила его Ширин.

— Конечно, мадам, конечно.

С первой минуты на кладбище стало ясно, что тут давно никто не бывал. Сорняки вымахали в человеческий рост, трава пожухла и побурела. Ни на одной из могил не было свежих цветов. Он не увидел вокруг ни души. Они брели по узкой тропинке, и Реми чувствовал, как в нем закипает гнев. Его брат заслужил лучшей судьбы. Его обделили и в жизни, и в смерти.

Ширин показывала дорогу, и они быстро нашли место захоронения Силу. На могиле стояло серое надгробие, и Реми ощутил новый прилив ярости.

— Погоди. У него даже нет собственного надгробия?

Ширин растерянно на него посмотрела.

— Нет. Всех четырех мальчиков похоронили вместе. Ты разве не помнишь? Я же говорила.

— Я… наверно, я забыл. — Он отвернулся, сморгнул слезы. — Значит, все эти годы, приходя сюда, ты не могла даже помолиться за сына на его собственной могиле?

— Реми, — тихо проговорила Ширин, — мне не надо было приезжать сюда, чтобы помолиться за сына. А другие три мальчика… они были сиротами. Я молилась и за них тоже.

— Это всё, конечно, прекрасно, мама, но… — Он осекся, не в силах слышать свой собственный разгневанный и разочарованный голос. — Ладно, знаешь что, — сказал он. — Давай закажем Силу новое надгробие. Мы могли бы…

— Нет, бета[124]. — Ширин покачала головой. — Пусть мальчики вечно покоятся вместе. Да и какая теперь разница? Думаешь, сколько еще раз я смогу прийти?

Печаль захлестнула Реми.

— Мамочка, я могу договориться с Первезом, и он будет привозить тебя сюда, когда захочешь. Я могу… — Он взглянул в ее печальные глаза. — Мама, я… — Но что он мог сказать? Она была права: в ее состоянии, по жаре, с такими пробками вряд ли она сможет часто посещать могилу.

— Так лучше, бета, — ласково проговорила Ширин. — Хорошо, что в последний раз я приехала сюда со своим вторым сыном. Я… мне теперь будет слишком грустно возвращаться сюда одной. После того, как мы побывали здесь вместе.

Он кивнул, признав, что она права.

— Реми, послушай. Давай… — Ширин остановилась и закашлялась.

— Хочешь воды?

— Нет. Всё в порядке, — прохрипела она.

«Дыши. Дыши», — взмолился он. Даже в некогда чистой Бандре воздух стал грязным.

— Реми, давай не будем портить этот день планами. Я… ты уже подарил мне то, что я не надеялась получить. Оба моих сына наконец вместе со мной. Мне хватит и этого подарка.

— Мы забыли цветы в машине, — вдруг вспомнил Реми. — Черт. Как же так? Давай позвоню водителю и…

— Оставь, — отмахнулась Ширин. — Силу и так знает, что мы здесь. Это лучше цветов. Подойди, Реми. Сядь рядом.

Реми присел на корточки возле ее инвалидного кресла. Ширин опустила руку ему на плечо. Через несколько минут странная тишина кладбища начала казаться ему невыносимой. Он наклонился вперед и начал голыми руками расчищать участок вокруг надгробного камня. Он яростно выдергивал клочки высокой травы и сорняков, и у него почему-то возникла ужасная ассоциация, будто он дергает за волосы Силу. Он резко остановился.

— Я… я не могу, — сказал он, и на глаза вдруг навернулись слезы.

Ширин понимающе на него посмотрела.

— Посиди спокойно, Реми. Не надо пытаться все исправить. Пусть останется как есть. Я тоже раньше все тут убирала. Но в этом нет нужды.

Они сели рядом. Полуденное солнце грело их лица. Рука Ширин лежала на плече сына. «Я мог бы тут вечно сидеть, — подумал он, — пустить корни, как эти сорняки, и быть счастливым, пока ее ладонь лежит на моем плече». Он ощутил, как проваливается назад во времена, когда их отношения еще не разладились, в дни полного доверия и безусловной любви, когда он прижимался к ней своим маленьким доверчивым тельцем, а она была его безопасной гаванью.

Пронзительный крик пролетевшей над головой птицы нарушил тишину. Реми поднял голову, и рука Ширин соскользнула с его плеча. Он наклонился вправо и достал из кармана записку. Взял маленький камушек и прижал ее к надгробию Силу.

— Что там? — спросила Ширин.

— Строки из поэмы Уолта Уитмена. Хочу оставить их для брата.

Реми закрыл глаза и наизусть прочитал:

Открыв глаза, он увидел, что Ширин плачет.

— Прости, мама, — огорченно сказал он, — я не хотел тебя расстроить.

— Ты и не расстроил. Просто таким я тебя помню. Ты вечно сидел в своей комнате, читал или что-то писал. Помнишь свой блокнот в коричневом кожаном переплете? Я покупала его в книжном магазине «Кроссворд»[125]. Даже по тем временам он стоил очень дорого.

Реми даже взял этот блокнот с собой в Америку.

— А я и не знал, что это ты мне купила, — ответил он. — Я любил этот блокнот. До сих пор его храню.

— Я сказала твоему отцу, чтобы он подарил его тебе на день рождения от себя. Думала, так ты будешь больше им дорожить.

Похоже, Ширин не раз самоустранялась из их семейного любовного треугольника, добровольно вставая на второстепенные позиции и подталкивая его к отцу. Чтобы он не разрывался между ней и Сирусом, она назначила себя на роль антагониста их семейной драмы.

Реми вздохнул. Он не видел смысла вспоминать о прошлом: воспоминания ранили, как ядовитые дротики. Теперь история его матери обретет форму и смысл, только если он сам станет хорошим родителем. Он не мог изменить прошлое, но в его силах было построить будущее.

Им предстоял долгий путь домой; в любой момент могла образоваться пробка, а Реми не хотел рисковать. Он встал.

— Хочешь побыть одна, мама?

Ширин покачала головой.

— Нет, — ответила она, — но перед уходом давай дважды прочтем «Ашем воху»[126].

Он подождал, пока она начнет, и заговорил с ней в унисон.

— Ашем воху, вахистем асти, уста асти, — начали они, и Реми показалось абсурдным, что они произносят короткую зороастрийскую мантру на мертвом авестийском языке на католическом кладбище. С другой стороны, почему нет? Они же в Бомбее, где перемешались сотни религий и национальностей.

По пути домой Ширин повернулась к нему.

— Спасибо, — сказала она, — это был лучший и самый ценный подарок. Теперь, что бы ни произошло, я всегда буду о нем помнить.

Реми посмотрел в окно и сморгнул слезы. «Прошу, пусть с ней ничего не случится, — взмолился он. — Теперь, когда моя мама наконец ко мне вернулась».

Он долго не решался вновь на нее посмотреть.

Глава сорок первая

Через два дня в дверь позвонили. Реми открыл и расплылся в улыбке, увидев Моназ.

— Какой сюрприз, — сказал он. — Когда вернулась?

Моназ молча вошла, но не успел Реми закрыть дверь, как приехал лифт, и из него вышел высокий мужчина в рубашке с коротким рукавом. Моназ жестом пригласила его войти.

— Это мой папа, — сказала она.

Реми опешил, но быстро пришел в себя.

— О, здравствуйте, — он протянул мужчине руку. Тот крепко ее пожал. — Прошу, заходите.

Фируз выглядел старше, чем Реми его представлял. Его серебристые волосы были разделены ровным прямым пробором; на красивом квадратном лице поблескивали любознательные глаза. Сейчас они оценивающе изучали Реми. Его так и подмывало спросить, выдержал ли он экзамен.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, будто сам пригласил Фируза. — Не знал, что вы в городе.

— Мы приехали вчера вечером, — ответил Фируз. — Я настоял на личной встрече с вами, когда дочь огорошила нас новостями.

Реми кивнул.

— Разумеется. Понимаю. Моназ приняла очень серьезное решение.

— Я хотел пожать руку человеку столь высоких моральных качеств, — продолжал Фируз, — убедившему мою дочь сказать нам правду, несмотря на риск лишиться ребенка. Только истинный парс обладает подобной честностью.

Реми взглянул на Моназ, не зная, что делать дальше. Он заметил, что ее глаза покраснели и опухли. Сердце екнуло. Почему она плакала? Неужели отец ее обидел?

— Я разочарован в одном: в том, что моя дочь не обладает такой добродетелью, несмотря на хорошее воспитание, — продолжал Фируз. — Мало того что она забеременела до брака, она была готова сбежать из Индии с совершенно незнакомым человеком, ни слова не сказав родителям.

— Мы с вашей сестрой Шеназ знакомы много лет, — запальчиво возразил Реми. — Джанго — мой друг детства. Так что, при всем уважении, я не «совершенно незнакомый человек».

Фируз улыбнулся.

— Не хотел вас обидеть. Напротив, ведь благодаря вам мы чудом спаслись от беды.

— Что вы имеете в виду?

Повисла тишина. Реми перевел взгляд с отца на дочь.

— Моназ? — позвал он.

Девушка, все это время сидевшая, склонив голову, виновато на него посмотрела.

— Он хочет оставить ребенка, — сказала она. От веселой девочки-подростка, которую он успел полюбить, не осталось и следа. — Мои родители воспитают его как своего сына. После родов я вернусь в колледж в Бомбее и доучусь там.

Реми затаил дыхание, будто его ударили в грудь. Такого он не ожидал. Но почему? Шеназ говорила, что ее брат — консерватор, и Реми казалось, что он не упустит возможность отдать ребенка за границу, чтобы спасти лицо. Ему почему-то не пришло в голову, что Фируз может захотеть сам воспитать это дитя.

Он представил, как сообщит эту новость Кэти, которая уже начала готовить гостевую комнату к приезду Моназ. Кэти считала дни до их приезда. Он вдруг разозлился.

— Думаете, вашему внуку будет лучше в захолустном индийском городке, чем в Америке? — выпалил он.

Фируз с оскорбленным видом посмотрел на него. Даже Моназ обиделась.

— Я сама выросла в этом городке, дядя, — напомнила она.

— Извините, — торопливо произнес Реми. — Это было грубо. Но послушай, Моназ, тебе девятнадцать лет. Ты взрослая. Это твое решение, а не… не чье-то еще.

Моназ тихо заплакала. Ни Реми, ни ее отец не попытались ее утешить. Она вытерла слезы рукавом.

— Да, это мое решение, — наконец сказала она. — И если мои родители примут и полюбят моего ребенка, если я смогу видеться с ним, когда захочу, зачем отсылать его за тысячи километров? Вы можете усыновить кого пожелаете, дядя Реми. А это моя плоть и кровь.

Лицо Реми покраснело.

— Значит, ты решила? В этот раз пути назад не будет. Поняла?

— Да.

— Ясно. — Он закусил нижнюю губу. Он был в шоке. И что тут скажешь? Никаких контрактов с Моназ он не подписывал. И даже если бы у них был контракт, она — мать. И вынашивает свое дитя. — Шеназ в курсе? — спросил он.

— Нет, — ответил Фируз. — Мы пока ей не звонили.

— Ясно, — повторил Реми. Повисло неловкое молчание, и наконец Реми почувствовал, как слезы обожгли глаза. — Скажи, я никак не смогу тебя переубедить?

— Дядя Реми, мне очень жаль, — ответила Моназ. — Но так будет лучше. Я буду вечно благодарна вам за то, что заставили поговорить с отцом. Я и представить не могла, что все так кончится.

— Я тоже, — буркнул Реми. Продолжать это унижение было ни к чему. Он встал. — Что ж, тогда, пожалуй, всё. Спасибо, что пришли.

Фируз протянул ему руку.

— Удачи вам, — сказал он. — Я буду молиться за вас и вашу жену каждый день моей жизни. Я совершенно серьезно. Очень признателен вам за то, что вы наставили мою дочь на правильный путь. Мы навек у вас в долгу.

— Да никаких проблем, — машинально ответил Реми. Ему хотелось лишь одного — чтобы они ушли, а он закрыл эту главу своей жизни. В музее неудач стало одним экспонатом больше.

Моназ огляделась.

— А можно повидаться с бабулей? Попрощаться с ней?

— Она спит, — ответил Реми, — я передам, что ты приходила.

Моназ повернулась к отцу.

— Можешь оставить нас на пару минут, папа? Подожди меня внизу.

Фируз зашел в лифт и уехал. Реми повернулся к Моназ.

— Прошу, не надо меня ненавидеть, — взмолилась она. — Я понимаю, что разочаровала вас. Вы даже не представляете, как мне сейчас тяжело. Вчера я плакала всю дорогу из Навсари.

— Я тебя не ненавижу.

— И после возвращения в Бомбей я зайду проведать бабулю. Обещаю.

— Да необязательно, — сказал Реми. — Тебе скоро станет некогда. Как бы то ни было, я желаю тебе добра. Пусть все скорее разрешится. Живи счастливо.

После ухода Моназ Реми пошел в свою комнату и запер дверь. Правда освобождает человека — так в пословице говорится? Но он не чувствовал освобождения. Его самоуверенность сыграла с ним злую шутку. Ему оставалось лишь купить Моназ билет на самолет. Но он решил продемонстрировать всем свою высокую нравственность. И как ему это аукнулось?

При одной мысли о том, как разочарована будет Кэти и что придется рассказать обо всем маме, он захотел что-нибудь пнуть. «Ну ты и дурак», — сказал он себе. И мама, и Кэти пытались донести до него, что он ошибается, но он не слушал. Отец всегда говорил: не задавай вопрос, если не готов услышать ответ.

Он позвонил Джанго на работу и сообщил ему новости. В ответ тот выдал цветистый набор ругательств, озвучив все то, что Реми сам сказать не осмеливался.

— Босс, я больше не смогу смотреть тебе в глаза, — пробормотал Джанго. — Мы лишь добавили тебе бед.

— Не говори глупости, — сказал Реми. — Вы тут ни при чем. Если кто и виноват, то я сам. Надо было помалкивать и забрать Моназ с собой, как планировал.

— Согласен, брат, — честно ответил Джанго. — Ты поступил очень глупо. То есть я понимаю, почему ты так сделал, но всё же…

— А я не понимаю. Не знаю, что за муха меня укусила, что я заставил ее поговорить с родителями.

— Ерунда. Ты прекрасно знаешь, почему так поступил. Чтобы доказать себе, что ты не похож на отца.

Реми ахнул. Джанго одним ударом рассек бурелом его мыслей и добрался до истины.

Они попрощались, и Реми еще раз прокрутил в голове их разговор. Джанго был прав: отец умолял его стать лучше, чем он. И Реми попытался выполнить его просьбу.

Но дело было не только в этом: впервые в жизни Реми пытался доказать себе, что он достоин быть сыном Ширин Вадии.

Глава сорок вторая

Узнав, что Моназ изменила свое решение, Ширин расстроилась даже больше, чем он сам.

— Приведи девчонку ко мне, — велела она. — Я заставлю ее передумать!

— Мама, ты говоришь как мафиози, — Реми улыбнулся, хотя ему было совсем не весело.

Но Ширин не улыбалась.

— Кем она себя возомнила? Как посмела разбить сердце моему сыну?

Утром Реми получил короткое письмо от сестры Кэти Карен. Та выражала свои соболезнования. Она использовала именно это слово, будто Реми и Кэти потеряли ребенка. Впрочем, именно это и случилось, вот только они потеряли его, не успев обрести.

— Всё в порядке, мама, — сказал он. — Думаю, всё к лучшему. Мы с Кэти очень много работаем. Может, и не суждено нам было.

Ширин нахмурилась.

— В каком смысле?

— Думаю, мы сделаем паузу. Еще раз хорошо подумаем после моего возвращения. Даже если у нас не будет детей, это не конец света. В мире миллионы бездетных пар.

— И вы так легко сдадитесь? — Ширин отвернулась.

Мама не знала, сколько времени и денег они потратили на ЭКО, сколько надеялись и разочаровывались. И какой смысл теперь ей об этом рассказывать? Он же скоро улетает. Найти один билет вместо двух намного проще.

— Что говорит Кэти?

— Мы толком ничего еще не обсуждали. Она очень расстроена, как можешь представить, и перенаправила все силы на празднование моего дня рождения. Хочет устроить грандиозную вечеринку. — При мысли об этом ему стало дурно.

Ширин задумчиво улыбнулась.

— Твой папа в твой день рождения непременно брал выходной, помнишь? У нас всегда были шикарные праздники.

Реми помнил. Он прекрасно все помнил.

Его охватила сладостная тоска. Он будто вновь ощутил вкус густого сливочного йогурта, который Ширин подавала к обеду, желтого дала с жареным чесноком, зирой и листьями карри и жареного помфрета.

— Я скучаю по твоим роскошным пиршествам, мама, — сказал он.

— Так оставайся подольше. Отпразднуем твой день рождения здесь.

— Хотел бы, но не могу. Я и так слишком долго задержался. Я нужен Кэти.

— Конечно. Понимаю.

Они долго молчали. Реми взял ее за руку.

— Но мне будет очень тебя не хватать.

Ее нижняя губа задрожала.

— Спасибо этой глупой девчонке хотя бы за это, — пробормотала она. — Благодаря ей ты остался со мной подольше.

«Надо же, — подумал Реми. — Он приехал в Индию за ребенком, а нашел мать».

Глава сорок третья

Реми сидел за столом и отвечал на письма. Эрик писал, что контракт с медицинским центром Уэкснера достался им. Реми торжествующе вскрикнул. Вместе с тем ему было жаль, что он пропустил столько интересного. «Не будь идиотом, — отругал он себя. — Скажи спасибо, что твоя команда заключает новые контракты, пока тебя нет».

Он напечатал ответ Эрику и откинулся на спинку стула. В голове вдруг родилась стихотворная строчка.

Он пошел на кухню, налил себе воды и вернулся к ноутбуку.

Он осознал правду, которая так долго от него ускользала: он хотел отпраздновать день рождения в Бомбее. Он вспомнил свое тридцатилетие: его родители не побоялись американской зимы и приехали в Огайо, Ширин сама наготовила пир для всех гостей. Вечером он пошел к ним в комнату поблагодарить ее, но она скромно отмахнулась и сказала: «Арре, не благодари. Это меньшее, что я могу сделать для сына». Какой же мама была гордой и счастливой на том празднике!

Ему не нужна была грандиозная вечеринка, которую планировала устроить Кэти. Он хотел спокойных радостей: проснуться утром и позавтракать с мамой; днем сходить в храм огня с Гульназ, пока мама будет спать, а если Ширин согласится, вечером позвать близких друзей на прощальный ужин и поблагодарить за все, что те сделали, чтобы облегчить ему эту поездку.

Но если он сейчас изменит планы, Кэти будет раздавлена. Сколько еще разочарований она сможет вынести? Она больше ни о чем его не просила, только хотела, чтобы он вернулся домой ко дню рождения.

Реми взглянул на экран ноутбука и написанное стихотворение. Закрыл файл и начал набирать письмо.

«Привет, дорогая», — начал он.

Он писал и писал.

Рассказал, как родители отмечали его дни рождения в Индии, вспомнил жареную рыбу и деревянную табуреточку, на которой даже стерлась краска в том месте, куда он вставал год за годом. На лбу ему рисовали маленькую красную точку и прижимали к ней рисовые зернышки.

Он писал и писал. Признался, что, несмотря на разделявшее их расстояние, чувствует, что они близки как никогда. Что мечтает скорее вернуться домой, к прежней жизни: к еженедельным походам в ресторан, отпускам, прогулкам в парке. Но перед возвращением хотел бы сделать матери последний подарок: отметить день рождения в Бомбее.

Реми остановился. Он сам был потрясен. Перечитал последнюю строчку, поразившись собственной смелости. Он не просил у Кэти разрешения. Рука зависла над мышкой: он думал стереть строчку или смягчить ее. Но осадил себя и решил: нет уж.

Нет уж.

Если он даст слабину, то будет всегда об этом жалеть. Правда была в том, что он изменился. Он видел, с какой тоской на него смотрела Ширин, как вглядывалась в его лицо, будто пытаясь запомнить его в преддверии предстоящих одиноких дней. Он знал, что, если останется в Бомбее на свой день рождения, она будет счастлива. Он мало чем мог помочь ей сейчас. Но как объяснить это жене, которая, пусть и обладала чуткостью и умом, знала лишь одну страну и один дом и никогда не переживала горе разлуки?

Чуть позже они могли бы устроить прелестную летнюю вечеринку в саду. Кэти столько раз повторяла, чтобы он возвращался домой без сожалений. Если он проведет еще пару недель с мамой, он точно не будет ни о чем жалеть.

Реми нажал «Отправить», пока не передумал. Всё. Дело сделано.

Глава сорок четвертая

Они сидели на парапете набережной Марин-драйв, спиной к морю. Реми обнял мать и притянул ее к себе. Ширин не хотела ехать, а теперь ей явно здесь нравилось.

— Скажи, когда устанешь, хорошо? — попросил он. — Водитель Джанго припарковался за углом. Он может заехать за нами хоть через пять минут.

— Всё в порядке, — ответила она. — Не волнуйся так.

Они сидели в безмятежной тишине и смотрели на ежевечернюю процессию прогуливающихся вдоль моря: пожилые парочки, молодожены, подростки, родители с детьми — все наслаждались остатками уходящего дня. Реми хорошо знал и любил такой Бомбей: плавильный котел, неустанно бурлящий человеческий муравейник на фоне неподвижного и вечного неба и моря. Он заметил нескольких женщин в черных никабах, и хотя от этой картины ему стало не по себе, другие их, кажется, не замечали и не обращали внимания. Мимо прошла дама средних лет в красных кроссовках и короткой юбке; она несла на руках белого пуделя. За ней бежали двое детишек и просили погладить собаку. Их родители неспешно прогуливались позади и не пытались приструнить малышей.

— Если родители не вмешаются, собака укусит ребенка, — заметил Реми.

Ширин, должно быть, услышала осуждение в его тоне, улыбнулась и покачала головой.

— Нелегко одновременно присматривать за двумя детьми. Поверь, я помню.

Он обнял ее крепче.

— А сложно было справляться со мной и Силу? С учетом всех обстоятельств?

— Сложно? — Ширин задумалась. — Иногда бывало сложно, да. Я боялась, что Силу причинит тебе вред. С другой стороны, ничто в жизни не давалось мне так легко. Я с радостью ухаживала за вами.

Реми чуть не озвучил промелькнувшую безумную мысль: «Жаль, что я был слишком маленьким и не мог тебе помочь».

— Есть новости о Моназ? — спросила Ширин. — Ничего не слышно?

Моназ вернулась в Навсари с отцом. Шеназ и Джанго заходили на чай и рассказали им об этом. Перед уходом Шеназ заверила Реми, что, когда он уедет в Америку, они будут регулярно навещать Ширин. После этого разговора ему стало легче.

— Вчера она прислала мне письмо, — ответил Реми. — Забыл рассказать. Передавала привет.

— Как у нее дела?

— Сложный вопрос. Утверждает, что хорошо. Говорит, мать ее балует, готовит все ее любимые блюда. Но… — он пожал плечами, — как знать? Не могу представить ее в такой среде.

— Может, это ее судьба. Может, ее насиб[127] подсказала тебе, что ты должен обо всем рассказать ее отцу.

Реми обратил внимание, что индийцы очень часто говорят о судьбе. Видимо, это защитная реакция людей, которые чувствуют, что не могут контролировать свои жизненные обстоятельства. Удобно все свалить на богов. Но он никогда не слышал от матери таких рассуждений.

— Ты веришь во все это? — спросил Реми.

Ширин повернулась к нему. В свете уличного фонаря ее лицо казалось бледным.

— Мой сын родился умственно отсталым, потому что вокруг шеи у него обмоталась пуповина. Он был одним из четырех мальчиков, которые погибли в пожаре, — а всего в приюте их было двести пятьдесят восемь. Если бы я не верила в судьбу, я бы уже сошла с ума.

Реми похолодел.

— Мама… — начал было он, но Ширин покачала головой.

— Не надо, — сказала она. — Такой прекрасный вечер. Не будем портить его воспоминаниями о прошлом. Тем более что будущее еще впереди. — Она взяла его за руку. — Не сдавайся, Реми. Уверена, у тебя будет ребенок. Ты так много можешь ему дать.

— Не знаю, мама. Мы уже немолоды. Возможно, вся эта история с Моназ случилась для того, чтобы мы опомнились.

— Ерунда. Это просто неудачный опыт.

Реми не мог признаться, что перспектива стать родителем теперь его пугает. С тех пор, как он узнал правду о своей семье, в его душу закрались сомнения. Что, если он окажется таким же, как отец? Его пугала мысль, что вся жизнь ребенка может быть загублена, стоит лишь один раз свернуть не туда.

— Не переживай, — сказала Ширин. — Ты не похож на нас, хоть и взял от родителей лучшее. И Америка — не Индия. Арре, даже Индия теперь уже не та. Времена другие. Вы с Кэти станете прекрасными родителями, поверь.

Его снова поразило ее умение читать мысли. Но он уже не был подростком и теперь радовался, что она так хорошо ориентируется по карте его сердца.

— Спасибо, — ответил он.

— Мы жили в другое время, — продолжала Ширин, — тогда было очень много табу и приходилось хранить секреты. Но одно не меняется: у всех детей одинаковые потребности — им нужны еда, кров, одежда и любовь. Последнее самое главное.

Он все равно сомневался.

— Когда станешь отцом, поймешь, — добавила мать. — Нет ничего естественнее, чем любить ребенка. Это самое простое, что только может быть. Сам увидишь.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Реми и добавил: — Прости, что я столько лет так плохо к тебе относился. Эта поездка была… очень важна для меня. — Он закусил губу.

— Да. Можно сказать, случилось чудо. — Хотя Ширин смотрела прямо перед собой, по голосу он догадался, что она плачет. — Чудесно и то, что ради меня ты останешься в Бомбее на свой день рождения. Я должна поблагодарить Кэти за ее жертву.

— Нет, мама. Я делаю это ради себя. Я… хочу этого. Для себя самого.

Ширин улыбнулась.

— Тогда обсудим меню. И список гостей.

— Не переживай. Я все возьму на себя, ладно? А ты отдыхай, вечером повеселишься. Но в обед мы будем только вдвоем.

— Хорошо.

Они еще немного посидели в тишине. Наконец Реми произнес:

— Он мне вчера снился.

— Кто? Силу?

Реми кивнул. Ему снилось, что он стоял один на песчаном пляже, одетый как на парад, в костюме и кожаных туфлях. Вдали кто-то плыл, и, приглядевшись, он заметил, что человек отчаянно машет ему рукой. «Боже, он тонет», — подумал Реми и запаниковал. Даже издалека было ясно, что это Силу. Реми начал раздеваться, но все получалось очень медленно, пальцы не слушались и не могли развязать галстук, пряжка ремня не желала расстегиваться. Он разделся до трусов, зачем-то вытряхнул песок из ботинок и побежал в ледяную воду. Но чем быстрее он плыл, тем сильнее удалялся от него утопающий. Реми отчаянно греб, но расстояние все увеличивалось. Наконец он почувствовал, что больше не может. «Я сдаюсь», — подумал он. Лег на спину и посмотрел в голубое небо, усеянное белыми облачками. «Силу, брат мой, где ты?» — подумал он, глядя вверх. Тут под ним проплыл огромный дельфин и поднял его высоко, поддев своим носом. На миг он завис на самом верху и, прежде чем упасть — а это было неизбежно, — увидел все ясно, как на ладони: ущербную землю, иллюзорное небо, своих неидеальных родителей, брошенного брата и свое расщепленное «я». Он едва успел осмыслить полную панораму своей жизни, едва успел почувствовать, насколько на сердце полегчало от этого осознания, как резко плюхнулся в воду, подняв кучу брызг, и проснулся в холодном поту.

Ширин с любопытством на него посмотрела.

— Что это значит?

— Не знаю. Наверно, что я скучаю по нему. По брату, которого едва помню.

— Это потому, что ты пытаешься вспомнить мозгом, — предположила Ширин. — Вспоминай сердцем. Твой брат живет здесь. — Она указала на грудь.

— Надеюсь, мама. Трудно поверить, что я почти ничего не помню о первых годах жизни.

— Реми, ты и не можешь помнить. Ты же был очень маленьким. Ты не виноват, джаан[128]. Как бы то ни было, брат всегда рядом.

— Знаешь, чего я еще не понимаю? Почему больше никто никогда не упоминал о Силу?

Ширин вздохнула.

— А почти никто о нем и не знал, джаан. Кроме моего отца, никто из Бомбея не навещал нас в Джамшедпуре. Наши соседи никогда не видели Силу. И если до кого-то и дошли слухи, твой отец в то время обладал огромным авторитетом. Никто бы не осмелился тебе ни о чем рассказать.

— Ясно, — ответил он. — Слушай, я хочу тебе кое в чем признаться. Я говорил с доктором Билиморией.

— С Билли-боем? — переспросила Ширин: выписавшись из больницы, она придумала доктору забавное прозвище. — Зачем?

— Мы с Кэти поговорили… мам, я не хочу оставлять тебя здесь в таком состоянии. Я хотел спросить Билиморию, сможешь ли ты полететь со мной. Хватит ли тебе здоровья на такое путешествие.

— И что он ответил? — шепотом спросила Ширин.

— Сказал, что это рискованно. Что нужно будет заручиться согласием авиакомпании и взять на борт баллоны с кислородом. После пневмонии на ткани легких остаются рубцы, ты знала? — Он повернулся к ней. — Ты чувствуешь, что тебе хватит сил, мама? Сама знаешь, перелет долгий и утомительный.

Ширин долго молчала.

— Сейчас не время, — наконец произнесла она. Ее голос был тихим и печальным. — Я должна окрепнуть. Но я приеду после того, как вы усыновите ребенка. Буду помогать с внуком.

— До тех пор мы еще увидимся. Мы с Кэти надеялись приехать на Рождество. И тогда сможем забрать тебя с собой.

— То есть до Рождества вы ребенка не усыновите?

— Мама, — Реми рассмеялся, — я же сказал. Я пока сам не знаю, чего мы хотим. Даже если мы решимся, на это могут уйти годы.

Он уже представлял свой последний день в Индии: прощальное объятие и чувство, будто сердце вырывают из груди; путь от квартиры до машины, когда каждый шаг ощущается как маленькая смерть. Нереальное одиночество аэропорта, его худая фигура, рассекающая толпу и направляющаяся к большому самолету, которому предстоит отвезти его в другую галактику, в открытый космос, на Луну. Двенадцать тысяч километров или миллиард — какая разница, когда находишься на другом краю света? Он ясно представлял свой последний взгляд из окна самолета на город, полный призраков и историй о них; затянутый смогом метрополис, безумный, идиотский, но каким-то чудом сохраняющий над ним власть; город, чей пот, грязь, шум и хаос въелись в его кожу, наросли поверх нее дополнительным слоем, чьи волны шумели в его крови, превращая ее в соленую воду.

Тоскливое чувство усиливалось, но он не хотел, чтобы мать видела, как он грустит. Он притворился, что зевает.

— Манджу, наверно, уже ждет нас к ужину. Попросить водителя забрать нас через десять минут?

— Если хочешь. Я могу сидеть тут хоть всю жизнь.

За спиной мерно плескался океан. Какие истории помнили эти воды? Какие трагедии в себя впитали? Сколько потоков слез смешалось с этими темными волнами? Но море выдержало всё и продолжало жить своей жизнью; волны по-прежнему накатывали на берег. Вот и он после отъезда им уподобится.

Глава сорок пятая

Утром в свой день рождения Реми позвонил Кэти на мобильник. Та ответила через три гудка.

— Ты меня опередил, — сказала она. — С днем рождения.

— Спасибо, дорогая. Хотя я был бы намного счастливее, окажись ты рядом.

— Я тоже хочу быть рядом.

Он предложил ей прилететь на неделю, но у Кэти было запланировано несколько важных встреч. Она рассказала о разговоре с потенциальным спонсором. В ноябре прошлого года Кэти участвовала в конференции в Денвере, где представила свою научную работу по болезни Байлера. К ней подошел мужчина, миллиардер, чей сын умер от этого редкого заболевания, и они договорились встретиться и обсудить возможное финансирование ее исследований в больнице.

Реми внимательно ее слушал; голос Кэти ласкал ему слух. Даже спустя столько лет от него по коже бежали мурашки.

— Дорогая, я так тобой горжусь, — сказал он.

— Он пока не дал мне ни цента. Но посмотрим, — ответила Кэти. — Какие планы на сегодня?

— Ничего особенного. Пригласил ребят на ужин. С мамой пообедаем вдвоем, но вчера она заявила, что позвала кое-кого еще.

— Правда? Кого?

— Без понятия. Она молчит как рыба. Говорит, сюрприз.

— Может, Рошан и Первеза?

— Боже, надеюсь, нет. Она и сама от них не в восторге, так что вряд ли. Хотя в последнее время они окружили ее вниманием. Стараются.

— Это же здорово, — сказала Кэти. — Знаешь, я рада, что ты там. И счастлива за тебя.

— Я тоже. Хотя я готов отдать что угодно, лишь бы ты сейчас была рядом.

— Не переживай. Передай привет Ширин, пускай поправляется. Приедем на Рождество и возьмем ее с собой.

— Поскорее бы, Кэт.

— Я у нее в долгу, — проговорила Кэти. — Я должна с ней увидеться и извиниться.

Позже он скажет, что его мать не нуждается в извинениях. Она не воспринимала себя как героиню или мученицу. Но пока его грела мысль, что они вернутся в декабре. Если помнить об этом, расставаться в следующий вторник будет намного проще.

— Она будет очень ждать встречи, дорогая. Если, конечно, Роуз не расстроится, что нас не будет в Колумбусе на Рождество.

Кэти фыркнула.

— Мне все равно. Она может увидеться с нами в любой момент. А вот Ширин… — Она замолчала.

Повесив трубку, он пошел в мамину комнату и обнаружил ее в кровати: она сидела в подушках и читала газету.

— С днем рождения, мой дорогой мальчик, — сказала Ширин. — Счастливой жизни тебе. Сукхи редже[129], всегда.

— Спасибо, мама. — Он огляделся. — А где Манджу?

— В гостиной, — ответила Ширин.

Манджу стояла на табуретке и вешала на входную дверь торану[130]. Реми вдохнул аромат алых роз и белого жасмина — последний напомнил ему о жимолости, что цвела во дворе их дома в Колумбусе. Серебряный семейный сес — поднос с сосудом для розовой воды и конусом[131] — протерли от пыли и поставили на стол. Реми словно перенесся в свои семь лет, когда он стоял на красной табуреточке в фиолетовой бархатной шапочке и держал сес в руках.

— Давай помогу, — сказал Реми, потянулся за тораной и накрутил другой конец веревочки на гвоздик в двери. Отошел и оглядел результат. — Красиво, — сказал он, — где купила?

— Мадам вчера позвонила фулвалле[132] и заказала. Его принесли, пока вы принимали ванну.

Дверной звонок не умолкал все утро. Приехала Хема, принесла с рынка свежую рыбу и тут же пошла на кухню готовить рис в рисоварке. Курьер с парсийской молочной фермы доставил восемь глиняных горшочков с йогуртом. Ширин заказала несколько коробок ладду из лучшего бомбейского магазина сладостей — «Теварис».

— Мама, — сказал Реми, когда они сели завтракать, — зачем столько еды? Нас всего двое и еще твой секретный гость. Не многовато ли?

— Ты впервые за столько лет отмечаешь день рождения дома и еще спрашиваешь, не многовато ли? — воскликнула Ширин. — Этого мало! Для такого случая всего мало.

Реми положил на тарелку сладкой вермишели.

— Хема молодец, — похвалил он, — освоила парсийскую кухню.

— Вот видишь! — ответила Ширин. — Я же говорила, пусть она готовит праздничный ужин. Я бы ей приплатила. А ты зачем-то настоял на кейтеринге. Пустая трата денег.

— Всё хорошо, мама, — ответил он, — дай бедной женщине передохнуть. К тому же все любят еду из «Дели Дарбар».

Манджу собралась уходить, и Ширин всучила ей огромную коробку сладостей.

— Для твоей семьи, — сказала она. — И по пути занеси такую же коробку на третий этаж.

«Значит, Рошан и Первез не придут на обед», — подумал Реми.

— Ты так и не скажешь, кого пригласила? — спросил он.

— Увидишь.

— Ты так секретничаешь, можно подумать, это принц Чарльз или Бейонсе.

— Что еще за Бенонси?

Реми улыбнулся.

В час дня в дверь позвонили. Реми вскочил.

— А, вот и наш таинственный гость, — сказал он.

На пороге стояла Дина с букетом цветов и широко улыбалась.

— С днем рождения, — сказала она. Он уставился на нее раскрыв рот, и она улыбнулась еще шире. — Можно зайти?

Реми вспомнил о манерах и отошел в сторону, пропуская гостью. Дина подошла к Ширин; та взяла ее за руку.

— Спасибо, что пришла, Дина, — сказала она. — Проходи, садись рядом.

Реми переводил взгляд с матери на Дину. Он заметил, что они украдкой посматривают друг на друга и дружелюбно улыбаются.

— Мама, что происходит? — спросил он.

— Как ты, Дина? — Ширин проигнорировала его вопрос.

— Хорошо, хорошо. На работе много дел. А у тебя как дела? Ты выглядишь намного лучше, чем… в тот раз.

Повисла короткая пауза. Наконец Ширин спросила:

— Ты что-нибудь выпьешь? Сока или газировки?

— Чашку чая, пожалуйста.

У Реми застучало в висках. Что тут делает Дина? Мама сошла с ума? Как она могла так резко изменить свое отношение к женщине, которая много лет была ее злейшим врагом?

— Ступай, — беззаботно велела Ширин Реми. — Скажи Хеме, чтобы заварила нам чай. А потом посиди в своей комнате немного. Нам с Диной нужно поговорить.

— А как же обед?

— Мы тебя позовем, когда все будет готово.

Реми в полном смятении сделал как ему велели.

Когда в дверь снова позвонили, он проигнорировал: решил, что Глэдис откроет. Растерянность сменилась раздражением. Что за игру мама затеяла? Он был рад, что она простила Дину, но зачем планировать их великое примирение на сегодня? И если их цель была его порадовать, почему они прогнали его в комнату?

Вошла Глэдис.

— К вам пришли, сэр.

— Кто?

— Не знаю, сэр.

Он раздраженно заворчал и встал. Глэдис знала большинство его друзей; значит, это кто-то другой. Может, менеджер из банка прислал сотрудника, потому что Реми забыл поставить подпись? Последние несколько дней он занимался финансами. Реми подошел к гостиной и услышал оживленный разговор Ширин и Дины. Заметив его, они замолчали.

В коридоре стояла женщина средних лет. Ее волосы были стянуты в строгий пучок, но глаза смотрели добродушно. Ее одежда напоминала униформу, а заметив блеснувший на шее серебряный крестик, Реми догадался, что это монахиня.

— Вам помочь? — осторожно спросил он. Может, это новый и неизвестный ему ритуал в честь дня рождения — давать монахине деньги в обмен на благословение?

— Вы Реми? — с улыбкой спросила она.

— Да.

— Рада встрече. Я сестра Хиллари.

Он похолодел, услышав это имя. Она показывала на кого-то, кто прятался в уголке коридора, и у Реми замерло сердце и промелькнула абсурдная мысль, что он сейчас увидит брата, хотя такого, конечно же, быть не могло. В коридоре стоял другой мальчик: испуганный и худенький.

— А это… это Ананд.

Полуденное солнце осветило коридор и фигурку ребенка. Темные испуганные глаза Ананда вглядывались в лицо Реми.

Мир затих и замер. Реми знал, что Дина и Ширин смотрят на него, что все три женщины затаили дыхание и ждут, пока он что-то сделает. Он обернулся и заглянул в глаза матери. В них стояли слезы любви и гордости. Он смотрел на нее, пытаясь понять, что происходит, за какие ниточки она потянула, чтобы преподнести ему этот подарок на день рождения. Благодарить ли ее за то, что снова усложнила ему жизнь, или ненавидеть.

Шли секунды. Реми забыл, как дышать.

— Можно стакан воды? — попросила сестра Хиллари. — Поезд из Пуны задержался, у нас был тяжелый день.

— Да, конечно. Простите. Заходите, — затараторил Реми.

Дина встала при виде гостей, а мальчик спрятался за спину монахини. Ширин осталась сидеть, но улыбнулась Хиллари и помахала ребенку.

— Здравствуй, Ананд, — сказала она. — Ты, наверно, проголодался?

Мальчик не ответил.

— У нас есть для тебя сладкий дахи[133]. Сестра Хиллари сказала, что ты любишь йогурт. А на десерт — заварной крем.

— Он плохо говорит по-английски, — ответила сестра Хиллари. — Но быстро учится. — Она улыбнулась. — Рада встрече, миссис Вадия. Вы совсем не изменились.

Ширин закатила глаза.

— Вы давно не проверяли зрение, сестра? Епархия не оплачивает окулиста?

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — спросил Реми.

— Что ж, Реми, — сказала Дина, — мы решили, что сегодня — лучший день для знакомства с этим мальчиком. Если, конечно, тебе это интересно. Он очень милый и очень умный.

— Ему четыре года, — добавила сестра Хиллари по-английски. — Сирота. Он пробыл у нас два года; все его обожают. Если… если вы с супругой заинтересуетесь, мы можем ускорить процесс.

У Реми голова шла кругом.

— Я возьму на себя оформление документов, — добавила Дина, — у меня есть контакты в американском посольстве. Мы постараемся как можно скорее раздобыть ему паспорт и визу. Разумеется, это займет несколько месяцев. Но, надеюсь, к концу года управимся.

У Реми потемнело в глазах; он оперся на спинку стула.

— Извините. Можно поговорить с тобой с глазу на глаз? — обратился он к Ширин.

— Мама, — сказал он, когда они остались одни в комнате Ширин, — я… у меня нет слов. Ты же знаешь, что через неделю я уезжаю. И… как? Когда?

— Как только ты решил задержаться, — объяснила Ширин. — Я подумала: этот приют отнял у меня одного сына. Почему бы ему не подарить мне внука? Все эти годы я платила приюту ежегодное пожертвование, даже после того, как он переехал в Пуну. Хиллари всегда присылала мне персональное письмо с благодарностями, и я знала, что она еще там работает. А когда ты пригласил к нам Дину, я поняла, что не держу на нее зла, и подумала: кто лучше нее мне поможет? Она сразу согласилась. Оказывается, до недавнего времени она состояла в попечительском совете приюта и ушла только три года назад.

— Мама, я знаю, ты хочешь как лучше, но ты ставишь меня в неловкое положение. Я не уверен, что мы с Кэти захотим снова поднимать тему усыновления. И я не могу сделать такой шаг, не посоветовавшись с ней. Что, если она откажет? Не хочу вредить этому ребенку, он и так довольно настрадался.

Ширин, кажется, расстроилась.

— Возможно, я ошиблась, — пробормотала она. — Я старуха, у меня бывают помутнения. Просто я… после всего, что случилось с Моназ, я очень хотела помочь. За всю твою жизнь я так мало для тебя сделала, Реми. И мне пришлось действовать быстро, чтобы до отъезда ты мог хотя бы познакомиться с ребенком.

— Я благодарен тебе за попытки помочь, мама, — ответил Реми. — Но Ананд… он живой человек, а не реквизит к моей истории, понимаешь? Я должен быть уверен, мама.

— Конечно.

— Знаешь, — Реми заметил, что Ширин сильно огорчилась, — пойдем обедать. Все, наверно, уже проголодались.

— А потом?

Он взял ее за руку.

— А потом решим, что делать дальше.

Ананд облизал ложку с остатками йогурта.

— Хочешь еще? — спросил Реми на хинди.

Мальчик повернулся к Хиллари за разрешением. Та кивнула, и он ответил:

— Да. — Голосок у него был тоненький, как у героя мультфильма, и Реми улыбнулся.

— Держи, — сказал он.

Его наградой была улыбка, промелькнувшая на детском личике.

— Что надо сказать? — спросила Хиллари.

— Спасибо, дядя, — ответил Ананд по-английски, потупился и стал сосредоточенно доедать добавку йогурта.

За обедом Реми расспросил сестру Хиллари о мальчике. Оказалось, его чуть не усыновила одна австралийская пара, поэтому его дело прошло проверку. У него не было родственников, желавших забрать его к себе. Хиллари разрешили задержаться в Бомбее на несколько дней, чтобы Реми мог познакомиться с ребенком. Ширин предложила им остановиться в комнате для гостей, но добавила, что все зависит от Реми. (Тот поразился своей бестолковости: она организовала это все у него под носом.) Если он не согласится, Хиллари и Ананд поживут у сестры монахини в квартире в двадцати минутах на такси от дома Ширин. Если же Реми и Кэти решат, что заинтересованы в усыновлении, он прямо сейчас может подписать предварительное согласие и запустить процесс.

— А почему австралийская пара его не взяла? — спросил Реми у Хиллари по-английски.

Монахиня поморщилась. Покосилась на Ананда, но мальчик не обращал внимания на взрослых.

— Они хотели усыновить двух мальчиков, — вполголоса проговорила она. — Но в последний момент передумали и решили, что не справятся. Забрали того, что помладше.

— Боже, — Реми ахнул, — как жестоко.

Ширин вздохнула.

— Выходит, они просто его бросили?

Хиллари уставилась в свою тарелку, а когда подняла голову, ее нос покраснел.

— Увы, миссис Вадия. Люди иногда ведут себя… очень эгоистично.

— Даже не верится, — сказала Дина.

Реми попытался представить боль отвержения и перечеркнутые надежды. В четыре года этот мальчик пережил больше разочарований, чем большинство взрослых.

Он взглянул на трех женщин за столом, связанных нитями утраты и предательства. Теперь они отважно старались залечить былые раны, помогая ему. А этот мальчик… Какова его роль в этом процессе? Станет ли он их главной и последней надеждой или еще одной печальной главой их истории?

Реми приуныл и решил, что не хочет праздновать день рождения в таком настроении. Он повернулся к Ананду.

— Ты занимаешься спортом? — спросил он.

Мальчик не ответил.

Реми попробовал зайти с другой стороны.

— Кто твой лучший друг?

Хиллари улыбнулась мальчику и сказала что-то на хинди. Реми представил, как Ананду, должно быть, страшно сидеть за этим столом; какой непомерно роскошной кажется эта трапеза со сменой блюд по сравнению с простой пищей, к которой он привык в приюте.

— Ананд — чемпион по патангу[134], — ответила сестра Хиллари. — Он выигрывает даже у старших мальчиков. Правда, Ананд?

Ананд вдруг оживился.

— Недавно я выиграл у Гаутама, — ответил он, — а ему семь лет!

— Ача?[135] — спросил Реми. — А я думал, тебе десять.

Мальчик рассмеялся.

— Нахи[136]. Мне всего четыре года. — Он соскочил со стула и встал на цыпочки. — Я просто высокий.

Взрослые с улыбкой переглянулись, наслаждаясь детской непосредственностью Ананда. Реми решил: Ананд и Хиллари поселятся в гостевой комнате. К началу сегодняшней вечеринки мальчик, скорее всего, уснет. Оставалось лишь надеяться, что присутствие монахини не смутит его друзей.

Вечером он позвонит Кэти и покажет ей фото мальчика. Что до него самого, у него не возникло сильных чувств к Ананду. Он не ощутил к нему немедленной привязанности. Впрочем, даже если они с Кэти решат не усыновлять ребенка, тот хотя бы немного отдохнет от приюта. Ананд, кажется, не догадывался об истинной цели этой поездки, поэтому не должен был разочароваться. Вся эта ситуация ничем никому не грозит, решил Реми.

После обеда он проводил гостей в комнату, взяв с собой небольшой чемодан, который привезла монахиня. Показал комод, куда можно сложить одежду, объяснил, как включается свет, все время чувствуя смущение под пронизывающим взглядом Хиллари. Он так много хотел сказать этой женщине: растолковать, что не уверен насчет усыновления, а его приглашению остаться не стоит придавать большого значения; спросить, много ли она помнит о жизни и смерти его брата, умолять рассказать об отце хоть что-то, что оправдает его бессовестный поступок. Он вдруг осознал, что три женщины, которые сейчас находятся с ним в квартире, — единственные, кто может поделиться с ним воспоминаниями о Силу.

Он вернулся в гостиную. Ему все еще было непривычно видеть Дину и Ширин вместе: те сидели на диване, склонив друг к другу головы, и шептались. «Возможно, при других обстоятельствах они могли бы стать подругами», — подумал он.

— Плетете очередную интригу? — спросил он с напускной беззаботностью.

— Никаких интриг, — ответила Дина. — Я просто хочу привести в порядок документы перед твоим отъездом. Если ты, конечно, согласишься на усыновление.

Он откашлялся.

— Да в этом-то и суть… Я очень благодарен вам за то, что вы для меня сделали. Но не хочу, чтобы на меня давили. Решение слишком важное.

— Реми! Ну конечно. Мы бы никогда…

Мы. Он так обрадовался, услышав это «мы». Что бы ни случилось, у его мамы теперь гораздо больше поддержки, чем до его приезда. Шеназ, Гулу, Джанго, а теперь и Дина ей помогут. Даже если он уедет с пустыми руками — он по-прежнему горевал, что они с Кэти потеряли ребенка Моназ, которого уже начали считать своим малышом, — у матери теперь стало больше друзей. Как же странно все складывается: жизнь следует собственному сценарию и течет как ей угодно, независимо от желаний людей-актеров.

— Спасибо, Дина, — тихо проговорил он. — И тебе спасибо, мама. Я знаю, как долго вы это планировали.

— Не за что, — хором ответили они.

Глава сорок шестая

Ананд потерял в автокатастрофе не только обоих родителей. Его мать в тот момент была беременна, как рассказала нам сестра Хиллари.

Отец мальчика работал водителем грузовика и повез семью в двухдневный отпуск на своей машине. Не успели они выехать за черту города, как на дорогу выбежала корова. Отец резко повернул, чтобы не сбить животное, и грузовик опрокинулся. Родители Ананда погибли на месте. Сидевший между ними двухлетний малыш чудом остался жив.

— Пара царапин на запястье, — сказала Хиллари. — Мы прозвали Ананда чудо-ребенком. Но он получил психологическую травму. Все повторял, что корова цела. Раз за разом. Так он помогал себе пережить то, что случилось, понимаете? Признать смерть родителей было слишком больно.

Реми онемел от ужаса и не мог произнести ни слова.

— Хорошо, что он сидел между родителями, — сказала Ширин. — Они, должно быть, защитили его своими телами. — Когда ни Хиллари, ни Реми не ответили, она добавила: — Родители для этого и нужны. — Тут Ширин повернулась к Реми. — Бедное дитя, — сказала она, — несчастный ребенок! Он заслужил еще один шанс.

Реми судорожно сглотнул. Он знал, о чем думала Ширин: она наверняка сейчас представляла своего первенца и другой, счастливый финал его жизни. Пыталась переписать сценарий судьбы Силу. И недоумевала, почему Реми не бросается его спасать, хотя наконец может это сделать.

Реми задал себе тот же вопрос. Почему он медлит? С его дня рождения прошло уже два дня, а он пока ни к чему не пришел. Кэти сказала, чтобы он принял решение самостоятельно.

— Ты намного лучше меня разбираешься во всем, что связано с Индией. Я тебе доверяю.

Наутро после дня рождения он позвонил Кэти по видеосвязи и показал Ананда, но мальчик весь разговор просто смотрел в экран и не улыбался.

— Что скажешь? — спросил Реми чуть позже, когда позвонил Кэти поговорить один на один.

— Он милый, — ответила жена. — Но… — Она вдруг замолчала.

Реми понимал, в чем дело. Кэти пыталась говорить с Анандом по-английски: естественно, разговор не складывался. Но даже языковой барьер не был главной проблемой. Они с Кэти хотели усыновить новорожденного малыша, начать с начала, с нуля, с абстракции, и не были готовы резко переключиться на другую реальность, в которой есть робкий четырехлетний мальчик, ребенок, травмированный не только аварией, но и двухлетним пребыванием в приюте среди незнакомых людей.

Это было настолько ответственное решение, что Реми впал в ступор. Последние два дня он пытался расшевелить Ананда, замкнувшегося в своей скорлупке, но на все вопросы мальчик отвечал непонимающим взглядом. «Дай мне хоть какой-то знак, малыш, — мысленно умолял его Реми. — Хоть что-то, чтобы я понял, что ты должен уехать со мной домой».

Если он уедет, не начав оформление документов, он разочарует многих. Всякий раз, общаясь с Анандом, он ловил на себе выжидающий, полный надежды взгляд сестры Хиллари. Монахиня призналась, что старалась подыскать для Реми самого «подходящего» из своих подопечных. Мало кого забирали из приюта. Реми охватывало отчаяние при мысли, что Ананд проведет все детство в казенном учреждении.

И все же он осознавал одну очевидную истину: нельзя усыновлять ребенка, если тобой руководят не любовь и искреннее желание. Пока что Ананд вызывал у него лишь жалость. Сочувствие. Но до любви было далеко.

Он сидел на кровати возле Ананда, пока тот спал. Смотрел на его спокойное лицо, длинные ресницы, изгиб губ, падающие на лоб черные блестящие волосы. Ему вдруг так захотелось погладить мальчика по голове, что аж пальцы зазудели.

Он почувствовал легкую дрожь: будто что-то смягчилось в душе. Вспомнил моменты из детства, когда родители проявляли к нему ласку. Было странно теперь проявлять ее самому. Реми наклонился, поцеловал мальчика и смущенно встряхнул головой, поймав себя на мысли, что словно бы наблюдает за собой со стороны и ждет, что в нем всколыхнется какое-то чувство.

Через несколько минут он вышел из гостевой комнаты и позвонил Джанго.

— Как дела у мальчика? — спросил тот.

— Не знаю. Он не слишком разговорчив.

— Могу вообразить. Точнее, не могу. Даже не представляю, каково это — быть четырехлетним сиротой.

Неужели Джанго его укоряет? Неужели они все молчаливо осуждают его и недоумевают, почему он медлит, почему не хочет дать малышу шанс, что выпадает раз в жизни? Подводит ли он мать? Симметрия ее мыслей была Реми понятна: она считала, что усыновление ребенка из того же приюта, который отнял у нее Силу, завершит круг и одновременно разорвет его.

— Слушай, — сказал Джанго, — я знаю, решение непростое. Тебя приперли к стенке. Мне жаль.

— Через четыре дня я улетаю, — сказал Реми. — Четыре дня. Как все понять за это время? Как решить?

— Босс, — ласково проговорил Джанго, — ты же согласился взять ребенка Моназ, когда еще не был с ней знаком.

— Это другое, — ответил Реми.

«Но почему? — вдруг задумался он. — Почему другое?»

Потому что Моназ — племянница Шеназ, а значит, ее можно считать «своей»? Потому что Реми был наивным, когда летел в Бомбей, а разочарования и открытия последних шести недель умерили его энтузиазм и прибавили недоверия?

— Своди его куда-нибудь, — посоветовал Джанго. — Езжайте на море или еще куда. Попробуй его разговорить.

— Пытался. Он ни на шаг не отходит от монахини. Не хочет даже держать меня за руку.

— Черт. Плохо дело.

— Может, и не суждено этому быть. Слишком большая разница культур… И этот мальчик столько пережил, я… Неудивительно, что он так напряжен и замкнут.

— Жаль, — Джанго вздохнул. — Я все еще виню Моназ. Ее ребенок идеально бы вам подошел.

— Слишком идеально, — ответил Реми, а сам подумал: «В Индии хоть что-то бывает без трудностей?»

Позже в тот же день Реми выключил компьютер и потянулся. Выглянул в окно. День выдался прохладный: редкость для Бомбея. Он взял ключи от квартиры.

— Пойду прогуляюсь, — сказал он Глэдис. — Я ненадолго.

Остальные еще спали.

Он бесцельно побрел по улицам. Остановился у тележки с фруктами и купил шесть саподилл. Продавец поздоровался с ним по имени, и Реми почувствовал себя не гостем, а местным жителем. Впервые за долгие годы в своем старом квартале он ощутил себя как дома. Он посмотрел на часы. Мама скоро проснется. Пора возвращаться.

Он почти добрался до дома, развернулся, вышел на главную улицу и отыскал один магазинчик. Стоя на тротуаре, заглянул в длинный узкий проход между полками и нашел взглядом то, что ему нужно. Кассир посмотрел на него.

— Мне, пожалуйста, красный и синий, — сказал он, указав на товар пальцем.

— Ананд, — Реми растолкал спящего мальчика. — Ананд, просыпайся. Вставай.

Мальчик открыл глаза и испуганно посмотрел на Реми. Инстинктивно отодвинулся к той стороне кровати, где спала Хиллари.

— Всё в порядке, — прошептал Реми. — Пусть спит. Слушай, я кое-что тебе купил. Подарок. Пойдем.

Глаза мальчика округлились. Не говоря ни слова, он скатился с кровати и встал.

Они вышли на террасу многоквартирного дома Реми. Кроме них, там никого не было; солнце согревало спину, рубашки трепыхались на ветру. Над их головами в бледно-голубом вечернем небе парили два воздушных змея. Это были дешевые ромбы из бумаги и кривых палочек, совсем не похожие на дорогих змеев, которых Реми запускал в Америке. Он не делал этого уже много лет, но мышечная память подсказала, как действовать, а сердце взмыло ввысь вместе с игрушкой. «Простая радость», — подумал он.

Мальчик из соседнего дома перегнулся через балконные перила и помахал им. Он что-то говорил, но ветер унес его слова.

Почти полчаса они запускали змеев, и за все это время Ананд не сказал ни слова, но язык его тела изменился: он как будто расслабился, меньше осторожничал и напрягался. Пару раз он даже рассмеялся детским голоском, и Реми умилился. Но в основном они молчали, держась за змеев и глядя, как те парят на фоне голубого неба. У Реми начали уставать руки, но он не хотел прекращать.

Щуплый мальчик прижался к нему, и Реми вдруг захотелось его защитить. Он представил, что заберет Ананда домой; они будут запускать змеев во Флориде или на берегах озера Эри. Представил, каково это — всегда быть рядом с этим робким молчаливым ребенком. Подарить ему любящий дом и хорошее образование. Он ждал подсказку сердца, но сердце молчало.

Он посмотрел на Ананда, и от движения веревка немного провисла.

— Сестра Хиллари не обманула, — сказал он. — Ты отлично управляешься со змеем. Как ты этому научился?

Любой другой ребенок заглотил бы наживку и начал хвастаться, услышав похвалу. Ананд же прищурился, глядя на солнце, напрягся и начал с усилием тянуть за веревку, перемещая вес с ноги на ногу.

— Подрезал! — воскликнул мальчик; его глаза горели. — Подрезал! — Он взглянул на Реми, быстро перевел взгляд на небо и указал на змея Реми, который стремительно падал.

Реми даже не сразу понял, что произошло. Под его изумленным взглядом Ананд смотал его катушку.

— Ах ты негодник! — он расхохотался. — Ты незаметно подрезал мою веревку?

Ананд завизжал от восторга, забегал по террасе, перебирая босыми ногами и торжествующе потрясая кулаком. Оба змея тянулись следом. Реми притворился, что гонится за ним.

— А ну стой, маленький проказник! — выпалил он, и Ананд зашелся смехом.

Через несколько минут Реми остановился, облокотился на ограду террасы и притворился, что ему нужно перевести дыхание. Ананд осторожно приблизился, не выпуская трофей.

— Что ж, — сказал Реми, — ты меня опередил.

Мальчик посмотрел на него. Хитро и лукаво улыбнулся, и кусочек сердца Реми, что потерялся и никак не мог найтись, внезапно встал на место.

— Я выиграл, — выпалил Ананд, — выиграл! — Вечернее солнце золотило его глаза и волосы.

Реми улыбнулся в ответ.

— Я еще отыграюсь, — пообещал он. — Завтра опять посоревнуемся.

Ананд уперся руками в бока и покачал бедрами.

— Тебе не выиграть, — дразнился он.

Мальчик преобразился, изумленно подумал Реми. Ананд стеснялся в чужой квартире в обществе монахини и женщины, годившейся ему в бабушки — и больше всего на свете мечтавшей ею стать. Но здесь, под открытым небом, он увидел настоящего Ананда — свободного, озорного, игривого мальчика.

Он сможет полюбить этого малыша. Научится любить все его шрамы и раны. Ведь история каждого человека написана шрамами. Начало жизни Ананда было трагичным. Но Реми вдруг преисполнился уверенности, что они с Кэти смогут сделать так, чтобы следующая глава была счастливой. Имя «Ананд» ведь и означало «счастье». Они с Кэти постараются воплотить это слово в жизнь.

Реми вспомнил все, что случилось с ним с момента приезда: водоворот событий, эмоциональные всплески, разоблачение семейных тайн. Подумал о Джанго, Шеназ и Моназ, Ширин и Дине, сестре Хиллари и Гульназ — обо всех, кто вошел или вернулся в его жизнь. Все они по-своему пытались ему помочь. Но здесь, на этой открытой террасе, где его волосы развевал ветер, а солнце было ласковым, как поцелуй, стоял четырехлетний мальчик, чья жизнь была в их с Кэти руках. И сам он сжимал их будущее в своем маленьком кулачке.

Так и складывается судьба, подумал Реми: не пишется на звездном небе далекими богами, а выстраивается под воздействием человеческого выбора, усилий и мужества. От него требовалось лишь одно — смелость.

Его мать была смелой и умела любить бесконечно, хотя ей и приходилось проявлять эту любовь тайно и отмерять ее понемногу. Он, напротив, был ничем не ограничен в любви к этому мальчику. От него требовалось так мало по сравнению с тем, что жизнь потребовала от Ширин. Он мог больше не бояться, что уподобится отцу, и попробовать стать бесстрашным, как мама.

Достоин ли он звания наследника Ширин Вадия?

Реми вскрикнул.

Ананд со всей силы хлопнул его по запястью.

— Поймай меня, — воскликнул он и убежал.

— Ах ты маленький негодник! — прорычал Реми, рассмеялся и побежал за Анандом. Накинулся на мальчика и поймал его, вдохнул едва уловимый запах мыла и пота. Ананду понадобилась ровно секунда, чтобы вырваться. Но за эту секунду Реми успел почувствовать, что его руки, обнимающие ребенка, на своем месте, а сердце полно любви.

Ананд рассмеялся, побежал, остановился и оглянулся. Несколько раз комично приподнял и опустил брови, дразня Реми.

Реми Вадия взглянул в его озорное лицо, и у него промелькнула странная мысль. «Надо же, — подумал он, — Ананд — вылитая Кэти».