Мысли быстрого реагирования

НЕСЛЫШНЫЙ ДИАЛОГ С ЦЕРКОВЬЮ

14.10.2013

11 октября состоялась научная конференция «Научное и религиозное познание мира: единство и отличия». Собрались и люди науки, и философы, и богословы. Я прослушал доклады пленарного заседания и круглого стола «Научное знание в мировоззренческой системе мировых религий». Все доклады были очень интересными и умными. Не все было легко понять, участники и докладчики, по-моему, провели на редкость тяжелый рабочий день. Темы непривычные, выступления страстные, многие с блеском. Думаю, познавательная польза от этой встречи несомненна, хотя формат конференции для таких тем слишком узок.

Но одна сторона этой конференции заставила задуматься. Название конференции обозначает тяжелую и сложную проблему в отношениях науки и религии в нынешний момент общего кризиса индустриальной цивилизации, кризиса проекта Просвещения и, как говорят, «ренессанса религии». Взаимодействие и конфликт научной и религиозной систем познания неожиданно приобрели чрезвычайную актуальность, став активными факторами острых процессов в политической, социальной и культурной сферах. Но как-то все эти «горячие точки» удалось обойти и даже не упомянуть. Говорю это не в упрек — уже двадцать лет на всех гуманитарных конференциях происходит то же самое. Главные проблемы обходят или излагают иносказательно, через отсылки к событиям Средневековья или в «цивилизационных странах».

В СМИ проблемы нашей конференции ставятся постоянно, но сразу же в духе конфронтации. Вместо исследования проблемы и ее корней в обществе прорывают еще одну межу.

Вот, например, в «Русском журнале» писали о том, что уже даже в учебной литературе ставятся под сомнение общепринятые научные взгляды на происхождение человека и предлагается на уроках «уравновешивать» Дарвина религией, «выделяя сильные и слабые стороны двух мировоззренческих подходов». Цитировали «методолога образования» М. Эдельштейна, который утверждал: «Преподавать и учить детей должны… скептики. Но скептики подлинные, т. е. люди, способные усомниться в истине не только религиозной, но и научной, готовые объективно изложить все основные точки зрения, сознающие пределы разума, способные объяснить сущность эволюционизма и креационизма, не разъясняя при этом, что один о-го-го, а другой бяка-бяка. Более того, ученикам в школах и студентам в институтах не мешало бы рассказывать не только о физических законах и химических элементах, но и о Туринской плащанице, благодатном огне и мироточивых иконах».

Раньше считалось, что именно смешение, переплетение разных форм сознания, научного с религиозным, ведет к подрыву обоих способов видения мира — потому и говорил Ницше, что оба типа мышления «должны лежать рядом, быть отделимыми и исключать всякое смешение». Смешение школы и вуза, ставших механизмом передачи именно рационального знания и навыков мышления, с религиозным собранием чревато риском создать питательную среду для химерического сознания. Что об этом думают философы и богословы? Их диалог на такие темы не возникает.

О чем это говорит? Мне кажется, все наши гуманитарные сообщества были так травмированы грубым реформаторским вторжением радикальной идеологии в мировоззренческие структуры, что все, не сговариваясь, как будто дали обет молчания в случае приближения к этим болезненным проблемам. Это как-то ясно проявилось на нашей конференции, где царил дух взаимного уважения и даже симпатии — так не хотелось ненароком разбередить раны!

Если так, то не стоит настаивать на диалоге и тем более его форсировать. Но ведь где-то — не на конференциях, а на семинарах в более узком кругу — надо же начинать распутывать клубки запутанных противоречий! Я имею в виду не религиозные вопросы, а вообще проблемы общества и культуры, хотя и там придется коснуться взаимодействия разных типов мировоззрения и познания.

Вот методологическая проблема — найти приемлемые формы организации таких обсуждений, чтобы участники не разбежались после первого заседания.

29.12.2014

Мы подошли к важному вопросу (для самих себя). Надо или не надо нам подвести итоги наших умозаключений в тот период, когда делался исторический выбор начала девяностых годов? Тогда нам предложили расплеваться с Россией в форме СССР, обрести независимость от всех этих казахстанов и украин и пролезть в комфортный «наш общий европейский дом»… Многое излагалось туманно, но главное можно было понять. Например, в меню входило прощание с исторической Россией — новая Россия родилась с Декларацией о независимости 12 июня 1990 г. Серьезный шаг — отказаться от такого исторического наследства. Но кто из нас в тот момент подумал, куда ведет этот шаг!

Это личный вопрос к тем, кому сегодня за 50 лет, но и для нынешней молодежи он важен. Ведь самое главное и самое страшное, что происходит в нашей общей жизни сегодня, есть прямой и неизбежный результат того исторического выбора. Надо же восстановить в уме причинно-следственные связи наших нынешних и грядущих потрясений! Это обязанность разумного человека. Предать забвению непосредственные причины современного состояния — значит лишиться способности рационального предвидения угроз, которые над нами нависают.

Чем оправдывали свое согласие на ликвидацию СССР мои интеллигентные коллеги, люди умные и с прекрасной душой? Тем, что в СССР были очереди, а не было партий, кроме наскучившей КПСС. Так жить нельзя!

Сейчас, после ознакомления с самыми разными кризисами, стало понятно, что в моменты социальных потрясений сознание массы людей на время сильно меняется, и все видится в дико искаженной форме. И толпа (особенно из высокообразованных людей) с радостью мчится за козлами-провокаторами в трясину. Но из описания таких иррациональных состояний видно, что долго они не длятся — суровая реальность заставляет людей напрячь свои серые клеточки, вернуться к трезвому мышлению, разобрать руины и снова начать строить на пепелище.

Но ведь у нас все пошло не так! Летом 1989 г. у меня был разговор с товарищами по институту — гуляли в отъезде на конференции. Я говорил, к каким тяжелым последствиям неминуемо ведет курс на реформу, и меня прямо спросили: «Скажи, Сергей, ты что же, противник перестройки?» Тогда этот вопрос еще звучал угрожающе. Я ответил (подумавши): «Да, противник. Перестройка приведет к огромным и массовым страданиям людей». Ну ладно…

А через 7 лет, в 1996 г., встретил я этих коллег, привел к ним в институт философа-немца. И теперь я спросил, не изменили ли они своих оценок после всего, что видели со времени того разговора в 1989 г. И одна женщина, видный философ, ответила: нет, она и сейчас рада тому, что происходит. Она даже голосовала за Ельцина, хотя считает его бандитом и подонком (в общем, покритиковала его). А голосовала за него потому, что она может, не боясь, сказать про него то, что думает. Остальные промолчали.

Это что такое? Доктор философских наук наверняка понимала, что эта ее свобода обличать Ельцина — это ее сугубо личное духовное удобство, никакого социального значения не имеет, никакого воздействия на режим не оказывает. И эта конфетка для нее перевешивает реальные смертельные страдания десятков, а то и сотен миллионов людей.

Но теперь-то с 1989 г. уже прошло 25 лет! Разве в этом весьма массовом сознании что-то сдвинулось? Ведь почти никто не связывает с катастрофой краха СССР нынешнюю трагедию, которая с Украины продвигается по России (далее — везде). Неужели не видно этой причинно-следственной связи? Кто-то обвиняет Бандеру, кто-то Яценюка, кто-то Хрущева, а то и генетические особенности тех или иных деятелей. Все это — инсценировки, декорации и реквизиты, взятые из истории для тех новых общностей, которые сложились в постсоветских России и Украине после разрушения всех систем СССР.

Те, кто радовались свободе обругать Ельцина, не хотели видеть логичных следствий этой свободы как причины. А ведь планы этих следствий никто и не скрывал, а запроектированные структуры выстраивались очень быстро — их нельзя было не заметить тем, кто хотел видеть. Российские структуры, даже и постсоветского типа, могли помочь украинцам нейтрализовать эти следствия — были для этого культурные и социальные ресурсы. Могли, но в сознании общества и правителей причины и следствия были разведены, и государство было слепо. Поклонялись богам торжищ — «бабки, в натуре, решают все!»

Это урок колоссальный и катастрофический. Но ведь не только в нем дело. Мы живем в турбулентном потоке, где кишат хищные системы, основой которых служит причинно-следственная связь точно такого же типа. Эти системы не так страшны, часто даже мелки, но их совокупность изматывает наши души и пожирает наши жизни.

Заменить разум патетикой и даже героизмом нельзя. Мы должны хладнокровно оценить разрушения тех систем, благодаря которым мы уживались и развивались в Евразии, и найти шунтирующие структуры, которые на время заменили бы разрушенные. Советских структур создать уже нельзя, но на протезах мы все же сможем продержаться и добрести до острова Преображения, не перебив друг друга.

18.11.2013

Субъекты общественных процессов — не индивиды, а общности, собранные и воспроизводимые на какой-то матрице. Состояние всей системы общностей, соединенных в общество, — один из главных факторов безопасности страны. Их воспроизводство и развитие — одна из главных функций государства.

Как и в отношении понятия народ, обыденное представление об обществе проникнуто эссенциализмом. Это значит, что мы думаем о нем как о вещи — массивной, подвижной, чувственно воспринимаемой и существующей всегда. Критики такого представления пишут: «Можно констатировать, что подавляющее большинство социологов отождествляют социальную группу с “субстанцией” — множеством людей, границы которого тем или иным способом конструирует научное сообщество».

В стабильное время с этим можно мириться, а во время бурных изменений надо рассматривать общество как сложную систему, которая не возникает «сама собой» и не существует без необходимых условий. Общество надо конструировать и создавать, непрерывно воспроизводить и обновлять. Общество находится в процессе непрерывного изменения, так что в динамическом взаимодействии переплетаются интеграция и дезинтеграция — как отдельных элементов, так и всей системы в целом.

1. Состояние российского общества

Общий кризис индустриального общества отмечен преобладанием процессов дезинтеграции обществ. В 2002 г. А. Турен таким образом сформулировал вызов, перед которым оказалось обществоведение в ходе кризиса индустриализма:

«Мир становился все более капиталистическим… Это привело к дезинтеграции всех форм социальной организации, особенно в случае городов. Распространился индивидуализм. Дело идет к исчезновению социальных норм, заменой которых выступают экономические механизмы и стремление к прибыли.

Главной проблемой социологического анализа становится изучение исчезновения социальных акторов, потерявших под собой почву или из-за волюнтаризма государств, партий или армий, или из-за экономической политики, пронизывающей все сферы социальной жизни. В последние десятилетия в Европе и других частях света самой влиятельной идеей была смерть субъекта».

Вывод, трагический для современной цивилизации: смерть субъекта. Исчезновение социальных акторов, т.е. коллективных субъектов общественных процессов. Это новое состояние социального бытия, мы к этому не готовы, а осваивать эту новую реальность надо срочно. Глубина и разрушительность этого кризиса «в Европе и других частях света» не идет в сравнение с тем, что переживает Россия.

Кризис российского общества, перешедший в 1991 г. в острую стадию, потряс всю эту систему, все ее элементы и связи. Период относительной стабилизации после 2000 г. сменился в 2008 г. новым обострением. Одна из главных причин глубины кризиса в том, что в России произошла глубокая дезинтеграция общества. Здесь мы не будем обсуждать причины, по которым многие структуры и связи советского общества к 80-м гг. XX в. оказались очень уязвимыми к «культуральным» (идеологическим, информационно-психологическим) воздействиям. Они как будто удовлетворительно служили в стабильной ситуации «застоя», но были легко демонтированы при лавинообразном кризисе.

Этот процесс был запущен перестройкой и реформами 1990-х гг., маховик его был раскручен в политических целях — как способ демонтажа советского общества в целом. Но остановить этот маховик после 2000 г. не удалось (если такая задача вообще была осознана и поставлена) — он начал крушить вообще все общности уже постсоветской России, кроме антисоциальных. Сейчас диагноз состояния системы общностей (социокультурных групп) стал актуальной и срочной задачей.

В 1999 г. исследователи этого процесса писали:

«Социальная дезинтеграция понимается как процесс и состояние распада общественного целого на части, разъединение элементов, некогда бывших объединенными, т.е. процесс, противоположный социальной интеграции. Наиболее частые формы дезинтеграции — распад или исчезновение общих социальных ценностей, общей социальной организации, институтов, норм и чувства общих интересов… Социальная дезинтеграция способствует развитию социальных конфликтов… В настоящее время в российском социальном пространстве преобладают интенсивные дезинтеграционные процессы, размытость идентичностей и социальных статусов, что способствует аномии в обществе».

А. Тойнби писал, что «больное общество» (в состоянии дезинтеграции) ведет войну «против самого себя». Образуются социальные трещины — и «вертикальные» (например, между региональными общностями), и «горизонтальные» (внутри общностей, классов и социальных групп). Это и происходит в России.

В условиях глубокого кризиса, когда система расколов, трещин и линий конфликта является многомерной, классификация общностей не может быть основана только на экономических индикаторах (собственность, доход, обладание товарами длительного пользования и т. д.).

Кластеры отношений, соединяющих людей в группы, выражают именно социокультурные структуры.

Поэтому произошедшие в обществоведении после краха СССР методологические сдвиги не приблизили к пониманию процессов дезинтеграции с их сильными синергическими эффектами.

Надо говорить о социокультурных общностях.

П. Сорокин, говоря об интеграции, исходил именно из наличия общих ценностей, считая, что «движущей силой социального единства людей и социальных конфликтов являются факторы духовной жизни общества — моральное единство людей или разложение общей системы ценностей». Но нынешние социальные страты в России вовсе не интегрированы общими ценностями. Напротив, по ряду ценностей группы складываются по вертикальной оси, пронизывая все страты и соединяя их в «больное общество».

Например, отмечено, что «тревожность и неуверенность в завтрашнем дне присущи представителям всех слоев и групп населения, хотя, конечно, у бедных и пожилых людей эти чувства проявляются чаще и острее». И таких «вертикальных связок» много, и они едва ли не сильнее, чем горизонтальные связи в социальных стратах. Можно сказать, что происходит вертикальное членение общества, а не слоистое.

Социолог культуры Л.Г. Ионин пишет:

«Гибель советской моностилистической культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровне, а также на уровне общества в целом…

Болезненнее всего гибель советской культуры должна была сказаться на наиболее активной части общества, ориентированной на успех в рамках сложившихся институтов, т. е. на успех, сопровождающийся общественным признанием. Такого рода успешные биографии в любом обществе являют собой культурные образцы и служат средством культурной и социальной интеграции. И наоборот, разрушение таких биографий ведет к прогрессирующей дезинтеграции общества и массовой деидентификации.

Наименее страдают в этой ситуации либо индивиды с низким уровнем притязаний, либо авантюристы, не обладающие устойчивой долговременной мотивацией… Авантюрист как социальный тип — фигура, характерная и для России настоящего времени».

Российское общество переживает процесс дезинтеграции — происходит разрыв связей между общностями и в то же время разрыв связей между членами каждой общности. С другой стороны, идут и процессы интеграции — иногда в виде «сетей взаимопомощи», нередко в болезненных формах (например, в теневой или даже криминальной экономике, в молодежных сообществах типа фанатов или гопников). Динамическое равновесие неустойчиво и может быть резко нарушено, да и деградация, скорее всего, преобладает и ускоряется по мере исчерпания тающего запаса советских ресурсов.

2. Как собираются и скрепляются общности?

Во-первых, для «сборки» общности необходима конструктивная деятельность особой группы, которая выстраивает матрицу будущей общности.

В интервью (1992) П. Бурдье сказал: «Тот особый случай, который представляет собой проблема социальных классов, считающаяся уже решенной, очевидно, чрезвычайно важен. Конечно, если мы говорим о классе, то это в основном благодаря Марксу. И можно было бы даже сказать, если в реальности и есть что-то вроде классов, то во многом благодаря Марксу, или более точно, благодаря теоретическому эффекту, произведенному трудами Маркса».

Надо сказать, что советское образование в этой проблеме не освоило даже заделов Маркса, не говоря уже о Ленине. Маркс постулировал деление людей на классы по их отношению к собственности, но это была научная абстракция сугубо для политэкономии. Более того, Маркс уточнил, что группа людей, объединенная определенным отношением к собственности на средства производства, объективно существует как «класс-в-себе». У этой группы еще не сформировалось самосознания как особой структурной единицы общества. Только с момента формирования субъективного коллективного сознания (например, пролетарского мировоззрения) эта группа являет себя обществу как «класс-для-себя». Это важное уточнение модели, но у нас оно не отложилось. На нем не делали акцента, поскольку оно противоречило упрощенной официальной истории русской революции как пролетарской.

Выдвигается тезис, согласно которому «социальная группа практически существует лишь как субститут группы, способный действовать в качестве практической группы». Отношение между этим субститутом и социальной группой подобно отношению между обозначающим и обозначаемым. Об этом отношении Бурдье писал: «Обозначающее — это не только тот, кто выражает и представляет обозначаемую группу; это тот, благодаря кому группа узнает, что она существует, тот, кто обладает способностью, мобилизуя обозначаемую им группу, обеспечить ей внешнее существование».

Для того чтобы возникло самосознание, должна быть создана внутренняя система коммуникаций (язык, знаковые системы, стиль, каналы передачи информации — в наше время СМИ).

Во-вторых, группа складывается в ходе общей деятельности. В нашем обществоведении не задавались вопросом: класс — реальность или абстракция? Именно западные историки-марксисты (особенно Э. Томпсон в Англии) поставили этот вопрос и пришли к выводу: в определенный исторический период классы — реальность! Они сделали две оговорки, которые именно для нас меняют все дело.

В труде Томпсона «Формирование рабочего класса Англии» (1963) сказано: «Класс есть образование “экономическое”, но также и “культурное” — невозможно дать теоретического приоритета ни одному аспекту над другим». История становления рабочего класса показала, что структура общества складывается из социокультурных общностей.

Было также установлено, что классы образуются, стягивая людей на единой основе, лишь в действии, а именно — в классовой борьбе. Важный факт: классовая борьба предшествует возникновению класса, а не наоборот.

В Англии вполне классовая борьба началась в XVIII в. Но даже и в XIX в. это было борьбой крестьянской общины против нового класса «патронов», отступивших от традиционных понятий справедливости.

В основательном обзоре сказано: «Группу, мобилизованную вокруг общего интереса и обладающую единством действия, нужно производить, создавать путем постоянной целенаправленной работы — социально-культурной и в то же время политической — как через конструирование представлений о группе, так и через репрезентирующие ее институции (от «групп давления», возникающих ad hoc, до ассоциаций, обществ и партий)».

Подобные группы, «представляющие» общность (актив), в разных сферах формируются по-разному. Но именно эти группы видны обществу, и их образ — язык, поведение, ценности и интересы, образ действий — приписывается стоящим за их спиной общностям. Если такая группа не образуется, то общность не видна, а значит, ее как социального явления не существует, ибо она не имеет канонического образа «самой себя» и не может обрести самосознания. Она остается, перефразируя Маркса, «общностью в себе».

Таким образом, в-третьих, общность не только должна иметь актив, который формирует ее самосознание, представляет ее обществу и организует ее общественную деятельность (например, борьбу за ее интересы и идеалы). Общность еще должна быть постоянно в поле зрения общества, о ней должны говорить и ее установки должны обсуждать граждане. «То, что не присутствует в СМИ, не существует».

3. Процесс дезинтеграции общества

Рассмотреть этот процесс надо, чтобы представлять себе варианты «сборки». Она требует знания о внутренних связях общностей, характере поломок и разрушений. В технике такое знание достигается анализом аварий или при экспериментах, в обществе — при изучении социальных катастроф как «незапланированных экспериментов».

Первым объектом демонтажа общностей, еще во время перестройки, стал народ (нация). Это привело к повреждению или разрушению многих связей, соединявших граждан в народ помимо этнических. В результате сразу же началась деградация внутренних связей каждой отдельной общности (профессиональной, культурной, возрастной). Совокупность общностей как элементов общества потеряла «внешний скелет», которым для нее служил народ (нация). Была утрачена скрепляющая народ система связей «горизонтального товарищества», которые пронизывали всеобщности — и как часть их «внутреннего скелета», и как каналы их связей с другими общностями.

Прежде всего демонтажу были подвергнуты профессиональные общности, игравшие ключевую роль в поддержании политического порядка. Для советского строя таковыми были, например, промышленные рабочие («рабочий класс»), интеллигенция, офицерство, правоохранительные органы.

Грубо говоря, для распада любой социокультурной общности достаточно разрушить три скрепляющие ее структуры:

— когнитивную (понятийный аппарат, картину мира и самосознание)

— информационную (каналы передачи сообщений внутри общности и с внешней средой)

— нормативную (правовые и нравственные нормы и правила социальных отношений в общности и в обществе в целом).

Когнитивная структура, соединяющая население в общество, была разрушена на удивление быстро. Социолог пишет (2012): «Общество постепенно отучили размышлять. Эта усиливающаяся тенденция принимается без возражения и им самим, так как осознание происшедшего приводит к глубокому психологическому дискомфорту. Массовое сознание инстинктивно отторгает какой-либо анализ происходящего в России».

Сразу были ослаблены или ликвидированы многие механизмы, сплачивающие общности. Например, такие простые укорененные социальные формы сплочения, как общее собрание трудового коллектива (аналог сельского схода в городской среде). Были повреждены инструменты системной памяти общностей — необходимого средства для их сплочения. Политическим инструментом разрушения самосознания профессиональных общностей стало резкое обеднение населения. Директор Центра социологических исследований РАГС В.Э. Бойков писал в 1995 г.: «В настоящее время жизненные трудности, обрушившиеся на основную массу населения и придушившие людей, вызывают в российском обществе социальную депрессию, разъединяют граждан и тем самым в какой-то мере предупреждают взрыв социального недовольства».

Так политический режим с помощью пауперизации приобрел «социальную терпимость» граждан ценой распада общества.

В социологии отложилась летопись разрушения главных общностей посредством их неожиданной пауперизации. Такое состояние общества стабилизировалось. Общие выводы подтверждены социологами и в 2009 г.: «В настоящее время формы социального неравенства структурализованы, фактически закреплены институционально, ибо касаются распределения власти, собственности, дохода, других общественных отношений».

Самосознание социокультурных общностей разрушалось и «культурными» средствами — в ходе кампании СМИ, которую вполне можно назвать операцией информационно-психологической войны. О.А. Кармадонов в большой работе (2010) показал, как «советское общество и советские люди описывались в терминах социальной тератологии — парадигмы социального уродства, которая, якобы, адекватно отображает реалии».

Основные профессиональные общности были выведены в «социальную тень», а упоминания о них были крайне негативными. Помимо нанесенного им удара реформы (обеднение), СМИ разрушили их самосознание, надев на каждую общность трудящихся «образ зла». Рассмотрим кратко примеры.

Рабочие

Первый удар по этой общности состоял в ее дискредитации. О выведении в тень рабочих (уже в 1985 г.) сказано: «Драматичны трансформации с группой рабочих — в референтной точке 1984 года они занимают максимальные показатели по обоим количественным критериям. Частота упоминания — 26 % и объем внимания — 35 % относительно обследованных групп…

В 1985 году резко снижаются частота упоминания и объем внимания к рабочим — до 3 и 2 % соответственно… Был период почти полного забвения — с 1999 по 2006 год индексы по обоим параметрам не поднимались выше 0,3 %…

Работают символы и символический капитал. Утратив его, рабочий класс как бы «перестал существовать», перешел из состояния организованного социального тела в статус дисперсной и дискретной общности, вновь превратившись в “класс в себе” — эксплуатируемую группу людей, продающих свою мускульную силу, озабоченных выживанием, практически не покидающих область социальной тени, т. е., лишенных санкционированного поощрения в виде общественного внимания».

Второй удар нанесла приватизация промышленных предприятий. В 1990-е гг. страна пережила деиндустриализацию, а рабочий класс, соответственно, деклассирование. В короткий срок контингент рабочих России лишился статуса и сократился вдвое.

Была прекращена общественная деятельность рабочих как трудового коллектива — были ликвидированы его полномочия в участии в управлении предприятием. Социологи пишут: «Произошло практически полное отчуждение рабочих от участия в управлении на уровне предприятий, выключение из общественно-политической жизни в масштабах общества… Российские работодатели демонстрировали буквально иррациональную нетерпимость к участию рабочих в управлении. Происходит “разрушение статуса социальной группы”».

Был полностью разрушен «актив» рабочих — «кадровые рабочие», составлявшие рабочую элиту предприятия. Они были группой, представляющей рабочих в обществе и государстве, хранительницей социальных и культурных норм. В 1990 г. в России из общей численности рабочих высококвалифицированных было 38 %, а в 2007-м — всего лишь 5 % (для сравнения, в США этот показатель составлял 47 %).

В настоящее время «рабочий класс» существует лишь латентно, не представляя собой социальную и политическую силу. Рабочие вновь стали группой-в-себе. порознь они в России есть, а общность — демонтирована.

Процессы дезинтеграции других общностей (крестьян, интеллигенции, офицерства и др.), в принципе, протекали сходным образом. Коротко отметим изменения в трех больших общностях.

Крестьянство

Судьба его, в принципе, схожа с судьбой рабочего класса, хотя во многих отношениях тяжелее. В 2008 г. член Совета Федерации РФ С. Лисовский сказал: «Мы за 15 лет уничтожили работоспособное население на селе». Надо же вдуматься в эти слова! Уничтожили…

О.А. Кармадонов пишет: «В худшей [чем рабочие] ситуации оказались крестьяне. В 1984 году группа занимала в медийном дискурсе “АиФ” 11 и 13 % по объему и частоте упоминания соответственно. После повышения обоих распределений до 16 и 14 % соответственно в 1989 году, что было связано с надеждами на развитие фермерских хозяйств и спорами о приватизации земли, показатели не поднимались выше 4 % (2001), а в 2008 году составили менее 0,3 % по обоим критериям… Крестьяне, как и рабочие, вытеснены в социальную тень и характеризуются негативными символическими образами».

За годы реформы Россия утратила 7 млн организованных в колхозы и совхозы квалифицированных работников сельского хозяйства. Их осталось 1,9 млн, и еще 0,3 млн фермеров. И темп сокращения этой общности не снижается.

Реформа превратила село в огромную депрессивную зону с глубокой архаизацией хозяйства и быта — оно «отступило на подворья». Между современным индустриальным аграрным производством и архаичным подворьем — не только экономическая, но и культурная пропасть. Она травмировала массовое сознание. Три четверти сельскохозяйственных работ выполняется сейчас ручным и конно-ручным способом.

В работе социологов 2007 г. сказано о 1990-х гг.: «Почти у половины аграрного населения доход был в пределах 5-27 % от величины прожиточного минимума. В 2001-2007 годах он несколько вырос, но у ⁴/₅ все еще ниже уровня прожиточного минимума».

Катастрофа крестьянства усугубляется той социал-дарвинистской трактовкой, которую ей дают идеологи реформы. Новые латифундисты в отношениях с бывшими колхозниками проявляют неожиданные наглость и хамство.

Фермеры выделились из общности крестьян и заняли особую социокультурную нишу. Они были сельской элитой, образованным составом сельского населения. Они были и активной группой, представлявшей российское крестьянство на общественной арене. 34,2 тыс. фермеров имеют высшее профессиональное образование, 4,8 тыс. — незаконченное высшее образование, а 46,6 тыс. — среднее специальное. Изъятие из общности крестьян такого числа специалистов и превращение их в мелких хозяев на клочке земли — удар по социальной структуре деревне. Крестьяне лишились представительства и голоса.

Интеллигенция

Переживает дезинтеграцию интеллигенция — системообразующая для России общность. Она замещается «средним классом», новым социокультурным типом с «полугуманитарным» образованием, без жестких профессиональных рамок. Социологи пишут: «Ситуация сложилась таким образом, что мы “потеряли” средний класс интеллектуалов и интеллигенции (так называемый новый средний класс) и получили средний класс предпринимателей (старый средний класс)».

Эту общность вытолкнули в «социальную полутень», что нанесло ей тяжелую травму и сразу деморализовало ее.

Вот изменение статуса двух массовых групп интеллигенции — врачей и учителей: «Специфична дискурсивно-символическая трансформация врачей. Анализ “АиФ” 1984 года показывает положительное к ним отношение — 88 % сообщений такого характера… Объем внимания составлял 16 %, частота упоминания — 11 %.

В 1987 году показатели обрушиваются до 0,1 %. После этого освещение группы в медийном дискурсе приобретает нестабильный характер, не поднимаясь выше 5 % по частоте и 6 % по объему… С 1987 года больше пишут о недостатках; врачи становятся “труднодоступными” для пациентов. В 1988 году тенденции усугубляются, появляются первые статьи о врачебных ошибках (доминирующий Д-символ “вредят”), о врачах-мошенниках, нетрудовых доходах (доминирующий К-символ “преступники”)… В 1989 году появляются статьи о халатности и безответственности врачей… В1993 году вновь доминируют термины “непрофессиональные”, “вредят”…

На протяжении 2002, 2004, 2006, 2007 годов доминируют символы исключительно негативной окраски: “преступники”, “дилетанты”, “убийцы”…Тем самым, наряду со снижением количественных показателей освещения группы врачей в текстах “АиФ”, происходила и негативизация их символических характеристик; «профессионалов» превращали в “дилетантов” и “мошенников”».

Краткий вывод из описаний учительства таков: «Сегодня мы имеем совершенно иные образ и суть учителя, нежели в 1984 году. Уважаемый, авторитетный, высококвалифицированный, молодой, полный сил советский учитель сменился стареющей, малообеспеченной, уставшей от жизни учительницей».

В целом, к 2005 г. вывод социологов вполне определенный: «Этот деструктивный процесс [социально-структурная трансформация общества] особенно коснулся изменения социального статуса российской интеллигенции, остро ощутившей все негативные последствия экономического кризиса».

Непосредственную угрозу для экономики России представляет деградация инженерного корпуса — самой массовой общности технической интеллигенции. Эта общность в новых социально-экономических условиях теряет свои системные качества — профессиональную этику, социальные нормы и санкции за их нарушение. Красноречивым свидетельством этого процесса стала авария на Саяно-Шушенской ГЭС в августе 2009 г.

По данным всероссийского опроса в мае 2011 г. (Левада-центр), на вопрос «Хотели бы Вы уехать за границу на постоянное жительство?» утвердительно ответили 33 % специалистов, 53 % предпринимателей и 54 % учащихся и студентов.

Военные

Коротко, несколькими штрихами, наметим картину изменений в офицерстве.

Вот выдержка: «Драматична дискурсивно-символическая трансформация социально-профессиональной группы «военные». Триада — “героизм”, “крепкие духом”, “защищают”, частота упоминания (7 %) и объем внимания (10 %) — не повторялись после 1984 года. В 1985 году оба показателя падают до 2 %, в 1987 — до 1 %… В 1990 году позитивная оценочная тональность сообщений “АиФ” о военных уменьшается до 50 % (88 % в 1989 г.). Нет речи о героизме советского воина. Все сводится к символам “дедовщина”, “недовольные”, “конфликтуют”… Доминирующая символическая триада 1991 года — “развал”, “ненужные”, “уходят”. В 1992 году “развал” дополняется символами “жадные” и “воруют”. Общая негативная тональность символических рядов сохраняется до 1999 года — второй чеченской кампании… Соответственно доминируют символы — “Кавказ”, “отважные”, “воюют”. После завершения той или иной “операции” внимание к группе военных стабильно ослабевало… Возникает впечатление, что армия России либо сражается, либо “зверствует” в казарме».

Была проведена целая кампания по подрыву авторитета и самосознания армии и правоохранительных органов СССР. Армия стала «безопасной» для нового режима, но одновременно утратила и волю защитника Отечества.

Начался отток из армии офицеров — признак распада профессиональной общности. В 1990 г. количество рапортов на увольнение возросло, по сравнению с началом 80-х гг., более чем в 30 раз.

Около 70 % — офицеры в возрасте до 25 лет, в большинстве своем дисциплинированные, прилежные, инициативные офицеры (90 % из них окончили военные училища на «хорошо» и «отлично»).

С.С. Соловьев, социолог Главного управления воспитательной работы Министерства обороны РФ, пишет в 1996 г.: «Осознание своей причастности к защите Отечества,… выступавшее несомненной доминантой ценностей военной службы, в настоящее время воспринимается скорее как громкая фраза, нежели побуждающий фактор. Как личностно значимую ценность ее сейчас отмечают около 17 % курсантов, 25 % офицеров и прапорщиков и 8 % солдат и сержантов».

Следующий удар был нанесен по экономическому и социальному статусу офицерства. Это создало обстановку, немыслимую для вооруженных сил: «За крайне короткое время военнослужащие из категории сравнительно высокооплачиваемой группы населения превратились в социальную группу с низким достатком».

Опросы показывают, что в обществе происходят глубинные процессы переоценки нравственных ценностей воинской службы, особенно среди гражданской молодежи. Воинская служба перестает быть символом мужества, доблести и славы, осознанной необходимостью для каждого гражданина. Многие авторы обращают внимание на деградацию системы социальных норм, скреплявшей общность офицеров и вообще военных. Возникновение «кланово-коррумпированной прослойки в офицерской среде», которая организует и покрывает хищения военного имущества, — это свидетельство распада общности.

Травму нанесла программа радикального разрушения «культурного генотипа» советской армии: «Идет формирование утопического и, следовательно, психологически тупикового имиджа профессиональной армии как идеального антипода существующей».

Социологи предупреждают: «Игнорирование моральных стимулов чревато скорым разложением создаваемой профессиональной армии. Анализ мотивационной структуры показал, что у призывников получает распространение психология “наемника”. Значительная их доля намерена заключить контракт на прохождение службы вне России, в том числе в армиях других государств (13,5 %), в объединенных Вооруженных силах СНГ (5,6 %), в казачьих формированиях (2,1 %). Характерно, что свыше 50 % желали бы участвовать в военных действиях и готовы служить в любых условиях, только бы больше платили».

Милиция

Очень коротко. Социологи считают главной причиной деградации этой общности коммерциализацию милиции с самого начала 1990-х гг. Вот выводы исследования 2004 г.: «В середине 90-х годов появились данные о том, что сотрудники милиции получали дополнительный доход не только за охрану коммерческих структур, частный извоз, но и за выполнение роли консультантов по вопросам безопасности предприятий. Доля имеющих дополнительную работу составляла не менее половины личного состава органов внутренних дел. В целом спрос на платные услуги милиционеров высок: 89 % опрошенных заявили, что сотруднику милиции несложно найти дополнительную работу. Только 11 % считали, что это сделать сложно…

Какие виды дополнительной работы легче найти милиционерам, а какие труднее? Занятия, которые по их природе являются криминальными (плата вместо штрафа, плата с торговцев, плата при проверке документов и др.), по оценкам опрошенных, находятся легче, чем те, которые по их природе никакой криминальности в себе не содержат…

Активная занятость работников милиции коммерческой деятельностью переориентировала милицию как социальный институт с оказания правоохранных услуг жителям страны на оказание тех услуг, которые могут быть оплачены. Сложилась система, когда население в сфере правоохраны обслуживается по остаточному принципу. Мы спрашивали сотрудников милиции: как относится население страны к ним? Лишь 3 % опрошенных считают, что отношение к ним населения хорошее, 58 % — характеризуют его как настороженное, 32 — как негативное, 7 % считают, что милицию боятся… Это означает, что включенность милиции в рынок самым негативным образом сказывается на безопасности населения, которое оказывается незащищенным перед растущей преступностью».

***

В целом, целенаправленных действий по восстановлению связности прежних больших общностей в общероссийском масштабе пока что не предпринималось ни государством, ни мало-мальски организованными оппозиционными силами. Попытка власти превратить какие-то «поднятые» реформой социокультурные группы в системообразующее ядро «нового» народа успехом не увенчалась. Эту функцию не смогли взять на себя «новые русские», видимо, ядром общества не сможет стать и средний класс.

Вот вывод социолога (2012 г.): «Средний потребительский слой в нынешней России не может осуществлять функцию социального стабилизатора, определенную М. Вебером. Сегодня четверть этого “стабилизатора” склоняется к эмиграции, а три четверти надеются отправить своих детей жить за границу. У среднего потребительского слоя нет ни классового самосознания, ни классовых интересов, ни классовой солидарности, ни других основополагающих признаков класса. Нельзя отождествлять статистическую группировку и исторически сложившееся стабильное социальное образование. Это — принципиально разные общественные категории».

Сама доктрина сборки общности «среднего класса» еще остается очень сырой. Попытка взять за основу этой идеологии классический либерализм была ошибкой, его философия неадекватна нынешней реальности. Идея гибридизации остатков либерализма с православием и самодержавием также успеха не имела.

«Инсценировка» создания новых общностей путем имитации стиля оставшихся в прошлом сословных групп (типа дворян или казаков) идет с переменным успехом, но не может заменить структуру здорового общества, которая должна обладать динамичностью и разнообразием. Спонтанная консолидация асоциальных или антисоциальных общностей типа фанатов или гопников — особая тема, чреватая рисками.

Процессы, запущенные в 1990-е гг., обладают большой инерцией, и улучшение экономической ситуации после 2000 г. само по себе их не останавливает. «Ремонт» структуры общества и конкретных общностей требует средств и времени, но такая задача еще и не ставилась.

3.07.2014

В Совете Федерации 2 июля прошли парламентские слушания, посвященные обсуждению Основ государственной культурной политики. Вот тезисы, которые я приготовил.

1. Разработка проекта Основ государственной культурной политики — исключительно важный и необходимый шаг. Впервые с 1985 г. создаются институциональные условия для исследований и обсуждения кризиса культуры России как одного из главных препятствий консолидации нации и общества, восстановления статуса России как цивилизации, коррекции политики в сфере науки и образования.

Слушания по этой проблеме в Совете Федерации — разумный и плодотворный шаг.

2. Кризис культуры — фундаментальный. Экономическая сторона — фактор третьестепенный и технический. Корни кризиса — слом советского жизнеустройства, в том числе советской культуры. Обрушение или деформация практически всех институтов нанесли всему населению тяжелую культурную травму. Она инерционна, передается молодым поколениям, без государственной программы реабилитации травма воспроизводится, а такой программы нет, и саму эту проблему государство игнорирует.

Системный кризис поразил ядро культуры, как и предполагалось в 1989-1991 гг. При этом доктрины восстановления этого ядра с его обновлением не предлагалось. За 1990-е гг. система культуры превратилась в руины, на которых расцвели антикультурные и антисоциальные институты. Без возрождения ядра культуры, хотя бы с шунтирующими временными структурами, выйти из системного кризиса Россия не сможет.

3. Перед нами образ нашего возможного будущего — архаизация и распад культурного ядра на Украине, сдвиг общества в хаос и утрата государственности. В это зеркало надо вглядеться с точки зрения кризиса культуры.

4. Главные агенты нашего кризиса культуры — политическая власть и гуманитарная интеллигенция. В России уже имелись два прецедента, которые не были изучены:

— власть и гуманитарная интеллигенция не справились с кризисом модернизации в начале XX в., в результате из системного кризиса пришлось выходить через революцию и Гражданскую войну;

— еще хуже они справились с модернизацией 1960-1980-х гг. — пошли на разрушение всех институтов, самого общества и страны (СССР).

Сейчас власть и интеллигенция стоят перед историческим выбором: будут они разрушать остатки прежних структур культуры, чтобы продолжить утопию строительства «царства рынка», или остановят маховик разрушения и будут возрождать ядро культуры, пусть с новыми оболочками.

5. Возрождение культуры совмещается с чрезвычайными задачами, это разные срезы общей проблемы. Обстановка на «культурном фронте» тяжелая: дезинтеграция общества, нации и народов, массовая аномия (безнормность).66 Непосредственная угроза — углубляющийся ценностный раскол, выход из которого «сильное» меньшинство (элита) ищет в социальном и культурном апартеиде. При этом элита в культурном и ценностном плане маргинальна и агрессивна в отношении большинства. Сейчас надо обдумать паллиативную меру — обеспечение культурной автономии расколотых частей общества, чтобы затормозить стихийный уход большинства в катакомбную культуру.

6. Полезно рассмотреть наш культурный кризис в свете понятия «культурно-исторический тип». Н.Я. Данилевский представлял его как воображаемого великана — «обобщенного индивида». И в революции, и в перестройке культура была ареной конкуренции (или борьбы) нескольких культурно-исторических типов, предлагающих разные национальные проекты. Между этими столкновениями Россия прошла, ведомая культурно-историческим типом по имени «советский человек» (homo sovieticus). В ходе послевоенной модернизации и урбанизации он стал сникать и переживать кризис идентичности. Вперед вырвался культурно-исторический тип с наибольшей способностью к адаптации — мещанство. На него и сделали ставку реформаторы и их консультанты.

Суть философии мещанства — «самодержавие собственности», но не буржуазное, без протестантской этики. Мещанин — это антипод творчества, прогресса и высокой культуры. Ему противно любое активное действие, движимое идеалами. Эта культурная общность, которая стала господствовать в России, не обладает творческим потенциалом и системой ценностей, необходимых чтобы «держать» страну, а тем более сплотить общество для модернизации и развития.

В ближайшие 10-15 лет Россия окажется перед лицом угроз, которые лишь зародились в ходе реформ и в зрелой форме реализуются уже тогда, когда сойдет с арены поколение советских людей с их знанием, навыками и ценностями. Люди какого культурно-исторического типа должны будут преодолевать эти угрозы?

«Сборка» дееспособных социокультурных общностей и организация диалога между ними — срочный вопрос национальной повестки дня России.

7. Кажется, разработка Основ культурной политики пока что не включает эти проблемы в свою программу. Имело бы смысл собрать под эгидой Совета Федерации рабочую группу, которая подготовила бы реалистичные предложения. Учитывая упомянутый раскол, придется поискать для этого в разных лагерях людей, способных к рациональному диалогу.

24.09.2014

В издательстве «Научный эксперт» вышел первый сборник докладов Центра изучения кризисного общества — «Порочные круги постсоветской России».67

Вебер, изучая состояние России в период революции 1905 г., ввел понятие «историческая ловушка» (иногда ее называют «экзистенциальной»). Это система противоречий, принимающая характер порочного круга, когда любое его раскрытие чревато катастрофой и приводит к катастрофе (в частности, революции). Суть «ловушки» в том, что любое решение запускает очень неблагоприятный процесс, результат которого предсказать в принципе невозможно. К проблемам с такой конфигурацией очень трудно подобраться, и их подолгу не решают.

Тогда, сто лет назад, в такую ловушку попала Россия, становясь периферийной страной западного капитализма. Вебер писал о положении царского правительства: «Оно не в состоянии предпринять попытку разрешения какой угодно большой социальной проблемы, не нанося себе при этом смертельный удар».

С другой стороны, парадоксальность положения кадетов (либеральной оппозиции) в России была в том, что хотя они имели успех на выборах и, казалось бы, нашли своего избирателя, это был, по выражению Вебера, «чужой избиратель», а вовсе не реальная социальная база кадетов. Он, по словам Вебера, был чужд им культурно и в дальнейшем политическом развитии постарается от них избавиться с тем, чтобы преследовать собственные интересы и идеалы, которые не имеют ничего общего с основными буржуазно-демократическими концепциями субъективной свободы, индивидуальной собственности и индивидуальных прав человека.

Те проблемы, о которых будет идти речь в наших докладах, представляют собой систему обратных связей, образующих «порочные круги». Любое изменение этой системы вначале вызывает ухудшение положения.

Те беды, которых мы избегаем и которые мы порождаем, вырываясь из ловушки, мы не можем точно взвесить и сравнить — не хватает знания и времени для исследования. Наше образование, в общем, не приучило нас выявлять и тем более чувствовать эти связи, и когда острые общественные проблемы решались с большими издержками, люди видели в этом злой умысел, коррупцию или глупость. Возникали расколы, поскольку каждый считал, что решение проблемы очевидно, но каждый видел по-разному, и договориться было трудно.

При общем дефиците ресурсов разрыв порочных кругов всегда сопряжен с потерями, особенно в моменты кризиса. Запад чаще всего снижает эти издержки за счет ресурсов, изымаемых из «буферных емкостей» периферии, но даже несмотря на это, он не раз впадал в тяжелые кризисы. В позднем СССР многие порочные круги и не пытались разорвать, а лишь «подмораживали», что и кончилось 1991 годом.

Наш первый тезис: Россия снова втягивается в новую «экзистенциальную» ловушку — как перед революциями начала и конца XX в. Если первая революция позволила через катастрофу вырваться из ловушки и на 70 лет обеспечить условия для независимого и быстрого развития, то «Великая капиталистическая революция» конца XX в. оказалась для большинства системообразующих общественных институтов России «революцией регресса». За 25 лет это и создало новые порочные круги, которые к настоящему моменту складываются в историческую ловушку.

Например, чрезвычайной проблемой постсоветской России стала за 1990-е гг. дезинтеграция общества («исчезновение социальных акторов»). Это деформировало все общественные процессы и резко затруднило деятельность государства.

В учебнике политологии сказано о функциях государства, как аксиома: «Прежде всего, это функция обеспечения целостности и сохранности того общества, формой которого выступает данное государство».

Об этой задаче у нас раньше не было и речи. Почему же надо прилагать специальные и компетентные усилия для целостности и сохранности общества? Разве оно не воспроизводится благодаря своим сущностным силам?

Да, в обыденных представлениях об обществе думают как о вещи — массивной, подвижной, чувственно воспринимаемой и существующей всегда. Это — наследие механицизма Просвещения, укрепленное в советское время истматом, в котором общество выглядело как взаимодействие масс, организованных в классы. Социальные группы «натурализируются» и наделяются таким же онтологическим статусом, что и «вещи», «субстанции».

Наука, напротив, рассматривает общество как сложную систему, которая не возникает «сама собой». Ее надо конструировать и создавать, непрерывно воспроизводить и обновлять. Распад общностей и утрата ими общественной и политической дееспособности — одно из явлений, ставших кошмаром социологии.

А. Турен, будучи президентом Международной социологической ассоциации, писал: «Можно утверждать, что главной проблемой социологического анализа становится изучение исчезновения социальных акторов, потерявших под собой почву… В последние десятилетия в Европе и других частях света самой влиятельной идеей была смерть субъекта».

Смерть субъекта — это новое состояние социального бытия, мы к этому не готовы ни интеллектуально, ни духовно, а осваивать эту новую реальность должны срочно. Кризис 1990-х гг. потряс все элементы и связи нашего общества. Период относительной стабилизации после 2000 г. сменился в 2008 г. новым обострением.

В условиях дезинтеграции общества, когда система расколов, трещин и линий конфликта является многомерной, требуется новый инструментарий для составления «карты общностей» и диагностики их состояния. Это — условие для разработки программы «сборки» российского общества на обновленной и прочной матрице. Без этого невозможно преодоление кризиса и возрождение государства.

Но широкое обсуждение этой проблемы в среде политиков, обществоведов, интеллигенции и всех ответственных граждан требует предварительно изложить эту проблему в простых понятиях с ясными доводами.

Для таких изложений мы и выбрали жанр докладов. Эти доклады готовят наши сотрудники или небольшие группы их, мы обсуждаем тексты в коллективе и издаем их небольшими брошюрами. Потом, кое-что проверив и поправив, собираем в сборники.

9.12.2014

ФАНО (Федеральное агентство научных организаций) разослало по институтам РАН письмо с просьбой высказать мнение по ряду вопросов. Мне, среди прочих сотрудников, поручили изложить свои представления. Я это сделал, а недавно наткнулся на эту записку и подумал, что она может представлять какой-нибудь интерес для нашего сообщества. Всем полезно подумать о проблемах нашей науки. Привожу текст этой записки.

1.Общее замечание

Наука и инновации — сложная сфера деятельности и сложная социальная и культурная система. Она составляет особый «срез» общества, в котором взаимодействуют политика, экономика, культура. Что произошло с этой сферой России в результате реформы?

Даже если не рассматривать такие важные для этой сферы, но неуловимые признаки ее состояния, как престиж научно-технической деятельности, настроение работников и их творческое вдохновение, а ограничиться только грубыми количественными показателями, надо признать, что последствия реформы для нее являются исключительно тяжелыми.

Но прежде всего, непредусмотренным результатом реформы стала практически полная ликвидация системы рационального знания об этой сфере. В 1970-1980-е гг. в срочном режиме в СССР развивалось науковедение — была создана инфраструктура исследований, изданий и конференций, налажены контакты с западными коллегами. Отечественное сообщество — в основном из молодых исследователей, собравшихся на междисциплинарной основе, — быстро освоило современные концепции и навыки научного анализа реальных проблем, заняло достойное место в мировом сообществе. Все заделы и наработанные результаты, а также и само это сообщество исчезли в 1990-е гг. почти чудесным образом.

Общеизвестные и общепринятые уже в конце 1970-х гг. представления забыты политиками и самими учеными абсолютно, как будто стерты из сознания. В суждениях о науке и инновационном процессе в обществе господствует «деятельное невежество» (Гете считал это одним из самых опасных явлений в обществе модерна).

Отсюда вывод: власть России сейчас не обладает достоверным знанием о состоянии научно-технического потенциала, подобно тому как в 1983 г. Ю.В. Андропов признал, что «мы не знаем общества, в котором живем».

При этом научная элита травмирована, ее коммуникации с властью разорваны, в России произошел разрыв непрерывности во взаимодействии науки и власти. Такого разрыва сумели не допустить даже в тяжелый период революции.

Это ставит исполнительную власть (Минобрнауки и ФАНО) в очень сложное положение — решения приходится принимать в условиях неопределенности. Срочная задача — создать «шунтирующие» структуры анализа и трезвого («инженерного») обсуждения состояния науки и альтернатив чрезвычайных программ ее сохранения и кризисного реформирования. Именно это, а не симулякры конкурентоспособности, является приоритетной задачей.

2. Объективные параметры состояния науки

Доктрина реформы науки, исходившая из идеи «разгосударствления» и передачи главных ее структур под контроль рынка, оказалась несостоятельной. Ни отечественный, ни иностранный капитал в России не смогли заменить государство как главный источник средств и главного «заказчика» НИОКР. Огромная по масштабам сложная система, созданная за 300 лет, была оставлена почти без средств и без социальной поддержки.

К 1999 г. численность научных работников в РФ, по сравнению с 1991-м, уменьшилась в 2,6 раза, затем последовала ниспадающая стабилизация до уровня начала 1960-х (рис. 1). Средний возраст исследователей в 2012 г. составлял 48 лет (в 1995-м — 58 лет, в 2000-м — 60 лет, в 2005-м — 61 год). (Подробнее см. в материалах «Белой книги России» о состоянии и перспективах науки в современной России).68

Рис. 1. Численность научных работников (исследователей) в РСФСР и РФ, тыс. чел.

В первые две пятилетки реформ работа в науке стала относиться к категории низкооплачиваемых — в 1991-1998 гг. оплата труда научных работников была даже ниже средней зарплаты по всему народному хозяйству в целом; в 2000-х ситуация стала выправляться, особенно на фоне сокращенного числа исследователей. Однако теперь средняя зарплата по стране мало что показывает, зарплаты нагляднее сравнивать с «верхними» доходами финансовых служащих. Динамика такого относительного изменения зарплаты в научной отрасли приведена на рис. 2.

Рис. 2. Средняя зарплата в отрасли «Наука и научное обслуживание» в РСФСР и РФ, в % от средней зарплаты, в финансовой деятельности

По результатам выборочного обследования организаций, в апреле 2013 г. соотношение размеров средней заработной платы 10 % наиболее оплачиваемых и 10 % наименее оплачиваемых работников, занятых научными исследованиями и разработками, составляло 13,7 раза. Доля работников, получавших зарплату ниже среднего уровня, достигала 64 %.

Внутренние затраты на НИОКР за 1990-1995 гг. снизились в 5 раз, а затраты на собственно продуктивную исследовательскую работу — примерно в 10 раз. Еще больше снизились расходы на обновление приборов и оборудования. Если в середине 1980-х на покупку оборудования расходовалось 11-12 % ассигнований на науку, то в 2012-м — 3,6 %.

Коэффициент обновления основных фондов в отрасли «Наука и научное обслуживание» составил 10,5 % в 1991 г. и 0,9-1 % в 2002-2004 гг. После 2004 г. этот показатель не публикуется.

Средние размеры научных учреждений за время реформы уменьшились вдвое — следствие разукрупнения организаций. Резко (в 3 раза) сократилось число конструкторских бюро. Число проектных и проектно-изыскательских организаций, выполняющих исследования и разработки, уменьшилось с 1991 г. примерно в 17 раз. В ходе приватизации многие НИИ и КБ утратили свою опытную базу. Таким образом, были ликвидированы те звенья научно-технической системы, которые ответственны за процесс инноваций на стыке «исследования — производство». С исчезновением организаций, занятых внедрением результатов разработок в производство, завершился демонтаж существовавшей ранее инновационной системы страны. Реформа подорвала производство научного знания, что стало одной из причин нарастающего спада технологического уровня промышленности, низкой доли наукоемкой продукции.

Страна переживает переходный период, в котором старый «покровитель» науки (государство) практически сбросил с себя эту функцию, а новый (процветающая просвещенная буржуазия) если и появится, то лишь в гипотетическом светлом будущем.

Это означает, что движение тем же курсом, независимо от того, какой социально-политический строй в ней установится, обречет Россию на переход в разряд слаборазвитых стран без надежды на быстрое преодоление слаборазвитости.

Положение научной системы является критическим, самопроизвольных тенденций к его улучшению не возникает. Инерция угасания и распада велика, самоорганизации осколков прежней системы в способные к выживанию и развитию структуры не происходит.

Таким образом, научная политика государства должна стать активной. Ее пока нет, и именно здесь — центр тяжести проблемы, а не в оперативном административном управлении.

Надо признать, что быстро восстановить уровень научной деятельности в стране трудно даже при очень щедром финансировании. Адекватной доктрины реформирования нет, и выработать ее при нынешнем состоянии знания ни политическая власть, ни тем более аппарат управления не смогут. Речь идет о принципиальном, даже историческом, выборе образа российской науки, а это — проблема политическая, а не управленческая.

3. Подготовка научных кадров

Выпуск квалифицированных рабочих учреждениями начального профессионального образования сократился с 1378 тыс. в 1985 г. до 1272 тыс. в 1990-м, а затем к 2010 г. упал в 2,2 раза — до 580 тыс. (рис. 3).

Рис. 3. Выпуск квалифицированных рабочих в системе профессионального обучения в РСФСР и РФ, тыс. чел.

При этом выпуск рабочих для техноемких отраслей производства все больше уступает место профессиям в сфере торговли и услуг. В 1995 г. еще было выпущено 10,5 тыс. квалифицированных рабочих для химической промышленности, а в 2005 г. — только 0,6 тыс., в 2012 г. — 0,3 тыс.

В 1990 г. в России из общей численности рабочих высококвалифицированных было 38 %, а в 2007 г. — всего лишь 5 % (для сравнения: в передовых странах — не менее 40 %, в США — 47 %) [«Труд», 2008]. Реиндустриализация в таких условиях невозможна.

Резко изменилась профессиональная структура кадров специалистов, выпускаемых высшими учебными заведениями России. В их составе резко увеличилась доля выпускников по гуманитарно-социальным специальностям, экономике и управлению. Напротив, сокращается число специалистов в области физико-математических и естественнонаучных дисциплин (рис.4).

Рис. 4. Динамика выпуска специалистов высшими учебными заведениями России, тыс. чел.

Рынок гуманитарных профессий перенасыщен: выпускники экономических, юридических факультетов, факультетов иностранных языков на поиск работы по специальности тратят до 2-3-х лет, а среди выпускников социологического факультета востребованы по специальности не более 2 %.

Среди студентов московских технических вузов сегодня на выезд для работы за рубеж ориентируются не менее четверти. А если верить данным всероссийского опроса «Левада-центра» (май 2011 г.), на вопрос «Хотели бы Вы уехать за границу на постоянное жительство?» утвердительный ответ дали 33 % специалистов, 53 % предпринимателей и 54 % учащихся и студентов. Существенны данные опроса ВЦИОМ в марте 2012 г.: «Сейчас самые сильнее эмигрантские настроения зафиксированы у граждан, поддержавших кандидата в президенты РФ Михаила Прохорова… Еще одни потенциальные эмигранты — студенты. 25 % опрошенных в возрасте от 18 до 24 лет тоже заявили, что хотели бы перебраться за рубеж на ПМЖ».

Конечно, между такими ответами и практическим шагом — огромная дистанция, но это признак отчуждения большой доли активной и талантливой части образованной молодежи. И речь идет об инерционном и массивном процессе, фундаментальном для оценки ситуации в научной сфере.

4. Главные риски и угрозы для научной сферы России

Фундаментальные и актуальные угрозы видятся так:

— Государство и общество утратили критерии полезности научно-технической системы

Формальные заявления о ценности науки неубедительны, в них нет содержания, поскольку неопределенными стали смысл и вектор самого развития страны. Российское общество не имеет образа будущего, ценности потребления, конкуренции и рынка не являются терминальными. Культура лишилась эсхатологического компонента, из общественного сознания выпали историческая память и апокалиптика (откровение будущего). В результате власть утратила способность к целеполаганию, в том числе и в сфере науки.

Выхолощенными стали представления второго уровня — о функциях науки в современном сложном обществе. На науку смотрят как на курицу, несущую золотые яйца. Если она исхудала и ее яйценоскость снизилась, ее готовы зарезать.

Принципиальной установкой в реформе науки стала поддержка лишь блестящих и престижных научных школ («Основная задача ближайших лет — обеспечение необходимых условий для сохранения и развития наиболее продуктивной части российской науки»). Это представление о задачах науки ложно.

Посредственная лаборатория, обеспечивающая какую-то жизненно необходимую для безопасности страны сферу деятельности, бывает гораздо важнее престижной лаборатории.

В условиях кризиса наука необходима не ради процветания, а ради сокращения ущерба, она часто — условие выживания страны, общества, государства. Это требует иного типа научной политики, включая ее институты, язык, критерии. Но нынешняя научная политика поразительно близорука.

— Дезинтеграция научно-технического сообщества

Субъектами общественных процессов являются не индивиды — даже гениальные, — а социокультурные общности. В ходе реформы произошла фрагментация научного сообщества России с утратой системной целостности. Дезинтеграция уже достигла опасного уровня. Ликвидированы или бездействуют многие социальные механизмы, которые связывали людей и коллективы в единую ткань в масштабе страны.

Победы СССР в войне нельзя понять, если не учесть интенсивного и эффективного участия отечественного сообщества ученых. Наука буквально «пропитала» все, что делалось для войны. Президент АН СССР С.И. Вавилов писал: «Почти каждая деталь военного оборудования, обмундирования, военные материалы, медикаменты — все это несло на себе отпечаток предварительной научно-технической мысли и обработки».

Все участники этого процесса, от академиков до рабочих, продемонстрировали высокую культуру взаимодействия — все были мотивированы великой миссией. Эта культура подорвана.

В целом есть основания считать, что в данный момент в России нет дееспособных социальных общностей, которые могли бы взять на себя роль локомотива для рывка в научно-технической сфере. Требуется комплексная государственная программа по созданию и воспитанию таких общностей, как это делалось в 1920-1930 гг., чтобы провести индустриализацию и построить научно-технический потенциал, адекватный актуальным угрозам. Для этого требовалось обучить, воспитать и социализировать большой контингент специализированных кадров.

Эта сторона дела — прерогатива верховной власти и общества в целом, исполнительные органы (Минобрнауки, ФАНО и др.) не могут определять стратегию развития страны.

Именно отсутствие стратегической государственной доктрины научной политики заставляет научные коллективы держаться за старые формы как за соломинку.

Статус-кво дает хотя бы иллюзию стабильности и надежду выиграть время для вызревания реалистичной программы развития. Начать действенный диалог власти с научным сообществом — задача чрезвычайная.

— Вырожденная структура научно-технической деятельности

Накануне Великой Отечественной войны в стране в основном был создан, по словам С.И. Вавилова, «сплошной научный и технический фронт» (эта задача была поставлена в 1936 г.). Это было «русское чудо» — создана большая сложная система, обеспечившая все критические проблемы развития и адекватная всем критическим угрозам стране. К началу войны в СССР работало свыше 1800 научных учреждений, в том числе 786 крупных научно-исследовательских институтов. Экзамен, которому подверглась эта система, был жестким и абсолютным — войной.

Сейчас ФАНО ведет консультации с руководителями институтов о стратегии развития сети научных организаций. Но, судя по сообщениям, главные проблемы не названы. Никто не изложил те структурно-функциональные модели систем НИОКР России, которые можно было бы обсуждать как варианты стратегии. Судя по всему, таких моделей нет. Никто даже не поднял очевидного вопроса: может ли Россия надеяться на благожелательное партнерское отношение Запада в научных областях, необходимых для модернизации наших систем оружия (хотя бы оборонительного)? В США есть формула: «главные вещи делайте сами». Должны ли мы в структурной политике следовать этому принципу?

В доктрину реформы науки заложено разделение науки на фундаментальную и прикладную. Это — типичная и грубая ошибка divisio — неверного разделения целостного объекта на элементы.

Если администрация в целях учета и управления и проводит разделение между фундаментальными и прикладными исследованиями (но никак не науками), то при этом всегда имеется в виду его условность и относительность. И в том, и в другом типе исследования ищется достоверное знание, которое, будучи полученным, становится ресурсом, используемым в разных целях. Многочисленные попытки найти формализуемые различия между двумя типами исследований к успеху не привели. Научно-технический прогресс «порождает» те или иные практические последствия всей совокупностью накопленных знаний.

В 1990-е гг. была утрачена сеть отраслевых прикладных институтов. Это тяжелейшая потеря. Чтобы возродить эту сеть в новых формах, надо пересмотреть саму концепцию взаимодействия фундаментального и прикладного знания.

***

В этой записке нет возможности излагать представления о параметрах, индикаторах, критериях и альтернативах сохранения и развития научной системы. Но почти очевидно, что каждое бессодержательное заявление по поводу науки, каждая имитация действия усиливают отчуждение научного сообщества от власти.

Счастливым образом прижился научный дух в России, но очень велик риск, что он у нас угаснет.

28.01.2015

Россию всегда сравнивают с Европой и с США, о чем бы ни зашел разговор — о дорогах, о человеке, о продолжительности жизни.69 Сравнения важны и помогают увидеть сущность обеих систем, но только если они корректны, а не носят характера подлога. В недавней колонке70 я привел пример, как во время перестройки вывернутое наизнанку сравнение СССР и Штатов служило аргументом для идеологов реформы, чтобы заявлять: «Мы производим и потребляем стали в 1,5-2 раза больше, чем США». С вытекающими отсюда последствиями в виде фактической деиндустриализации России в последующие годы. Очевидно, что происходило смешение понятий «фонда», т.е. всего накопленного запаса, и «потока», т.е. ежегодного прироста «запаса». Смешение, которого профессионалы допускать не должны.

Попробуем перейти к другому сравнению — к разнице масштаба национального богатства России и Запада, накопленного, скажем, за последнее тысячелетие. Не будем даже учитывать тот факт, что три века Запад вывозил богатства из ³/₄ земель планеты, которые удалось превратить в колонии.

Даже если взять только хорошо описанное в истории время с X по XIX вв., то станет очевидно, что практически все богатство России создавалось сельскохозяйственным трудом крестьянства. Запад с XVI в. эксплуатировал колонии, но и там сельское хозяйство играло огромную роль. Так давайте сравним условия земледелия и главный показатель этого хозяйства — урожайность зерновых.

В XIV в. в Англии и Франции поле вспахивали три-четыре раза, в XVII в. — четыре-пять раз, в XVIII в. рекомендовалось производить до семи вспашек. Это улучшало структуру почвы и избавляло ее от сорняков. Главными условиями для такого возделывания почвы был мягкий климат и стальной плуг, введенный в оборот в XIV в. Возможность пасти скот практически круглый год и высокая биологическая продуктивность лугов позволяли держать большое количество скота и обильно удобрять пашню (во многих местах Европы имелась даже официальная должность инспектора по качеству навоза).

А вот что пишет об условиях России академик Л. В. Милов: «Главным же и весьма неблагоприятным следствием нашего климата является короткий рабочий сезон земледельческого производства. Так называемый беспашенный период, когда в поле нельзя вести никакие работы, длится в средней полосе России семь месяцев. В таких европейских странах, как Англия и Франция, “беспашенный” период охватывал всего два месяца (декабрь и январь).

Столетиями русский крестьянин для выполнения земледельческих работ (с учетом запрета на труд по воскресеньям) располагал примерно 130 сутками в год. Из них около 30 суток уходило на сенокос. В итоге однотягловый хозяин с семьей из четырех человек имел для всех видов работ на пашне (исключая обмолот снопов) лишь около 100 суток. В расчете на десятину (около 1 га) обычного крестьянского надела это составляло 22-23 рабочих дня (а если он выполнял полевую барщину, то почти вдвое меньше).

Налицо колоссальное различие с Западом. Возможность интенсификации земледелия и сам размер обрабатываемой пашни на Западе были неизмеримо больше, чем в России.

Это и 4-6-кратная пахота, и многократное боронование, и длительные “перепарки”, что позволяло обеспечить чистоту всходов от сорняков, достигать почти идеальной рыхлости почвы и т. д.

В Парижском регионе затраты труда на десятину поля под пшеницу составляли около 70 человеко-дней. В условиях российского Нечерноземья земледелец мог затратить на обработку земли в расчете на десятину всего 22-23 дня (а барщинный крестьянин — вдвое меньше). Значит, если он стремился получить урожай на уровне господского, то должен был выполнить за 22-23 дня объем работ, равный 40 человеко-дням, что было невозможно даже путем чрезвычайного напряжения сил всей семьи, включая стариков и детей…

По нормам XIX в. для ежегодного удобрения парового клина нужно было иметь 6 голов крупного скота на десятину пара [т.е. 12 голов на средний двор — C.K-M]. Поскольку стойловое содержание скота на основной территории России было необычайно долгим (198-212 суток), то, по данным XVIII-XIX вв., запас сена должен был составлять на лошадь — 160 пудов, на корову — около 108 пудов, на овцу — около 54 пудов… Однако заготовить за 20-30 суток сенокоса 1244 пуда сена для однотяглового крестьянина пустая фантазия… Факты свидетельствуют, что крестьянская лошадь в сезон стойлового содержания получала около 75 пудов сена, корова, наравне с овцой, — 38 пудов. Таким образом, вместо 13 кг в сутки лошади давали 6 кг, корове вместо 8 или 9 кг — 3 кг и столько же овце. А чтобы скот не сдох, его кормили соломой. При такой кормежке удобрений получалось мало, да и скот часто болел и издыхал».71

Какова же была урожайность на Западе и в России? Ф. Бродель приводит множество документальных сведений. В имениях Тевтонского ордена в Пруссии урожайность пшеницы с 1550 по 1695 гг. доходила до 8,7 ц/га, в Брауншвейге была 8,5 ц/га, в хороших хозяйствах во Франции с 1319 по 1327 гг. пшеница давала урожаи от 12 до 17 ц/га (средний урожай сам-восемь). В 1605 г. французский обозреватель сельского хозяйства писал о средних урожаях: «Хозяин может быть доволен, когда его владение приносит ему в целом, с учетом плохих и хороших лет, сам-пять — сам-шесть».72

В целом по Англии дается такая сводка урожайности зерновых: 1250-1499 гг. — 4,7:1; 1500-1700 гг. — 7:1; 1750-1820 гг. — 10,6:1.

Такие же урожаи были в Ирландии и Нидерландах, чуть ниже — во Франции, Германии и Скандинавских странах.

Итак, с XIII в. по XIX в. урожаи в Европе выросли от сам-пять до сам-десять. Какие же урожаи были в России?

Читаем у Л.В. Милова: «В конце XVII в. на основной территории России преобладали очень низкие урожаи. В Ярославском уезде рожь давала от сам-1,0 до сам-2,2. В Костромском уезде урожайность ржи колебалась от сам-1,0 до сам-2,5. Более надежные сведения об урожайности имеются по отдельным годам конца XVIII в.: это сводные погубернские показатели. В Московской губернии в 1788, 1789, 1793 гг. средняя по всем культурам урожайность составляла сам-2,4; в Костромской (1788, 1796) — сам-2,2; в Тверской (1788-1792) средняя по ржи сам-2,1; в Новгородской — сам-2,8».

Мы видим, что разница колоссальная: на пороге XIX в. урожай в России — сам-2,4! В четыре раза ниже, чем в Западной Европе. Надо вдуматься и понять, что эта разница, из которой и складывалось «собственное» богатство Запада (т. е. полученное не в колониях, а на своей земле), накапливалась год за годом в течение тысячи лет. Величина этого преимущества с трудом поддается измерению.

А ведь и крестьянин, и лошадь работали впроголодь. Как пишет Л.В. Милов, в Древнем Риме, по свидетельству Катона Старшего, рабу давали в пищу на день 1,6 кг хлеба (т. е. 1 кг зерна). У русского крестьянина суточная норма собранного зерна составляла 762 г. Но из этого количества он должен был выделить зерно «на прикорм скота, на продажу части зерна с целью получения денег на уплату налогов и податей, покупку одежды, покрытие хозяйственных нужд».

Как известно, Запад делал инвестиции для строительства дорог и мостов, заводов и университетов главным образом за счет колоний. У России колоний не было, источником инвестиций было то, что удавалось выжать из крестьян. Насколько прибыльным было их хозяйство?

Л.В. Милов пишет: «На этот счет есть весьма выразительные и уникальные данные о себестоимости зерновой продукции производства, ведущегося в середине XVIII в. в порядке исключения с помощью вольнонаемного (а не крепостного) труда. Средневзвешенная оценка всех работ на десятине (га) в двух полях и рассчитанная на массиве пашни более тысячи десятин (данные по Вологодской, Ярославской и Московской губерниям) на середину века составляла 7 руб. 60 коп. Между тем в Вологодской губернии в это время доход достигал в среднем 5 руб. с десятины при условии очень высокой урожайности. Следовательно, затраты труда в полтора раза превышали доходность земли…

Взяв же обычную для этих мест скудную урожайность (рожь сам-2,5, овес сам-2), мы столкнемся с уровнем затрат труда, почти в 6 раз превышающим доход».73

Понятно, что в этих условиях ни о каком капитализме речи и быть не могло. Организация хозяйства могла быть только крепостной, общинной, а затем колхозно-совхозной. Реформа Столыпина была обречена на неудачу по причине непреодолимых объективных ограничений. Как, впрочем, и нынешняя попытка «фермеризации».

Л.В. Милов делает вывод: «Общий итог данного обзора можно сформулировать так: практически на всем протяжении своей истории земледельческая Россия была социумом с минимальным совокупным прибавочным продуктом. Поэтому если бы Россия придерживалась так называемого эволюционного пути развития, она никогда не состоялась бы как великая держава…

И в новейший период своей истории… в области аграрного производства Россия остается в крайне невыгодной ситуации именно из-за краткости рабочего периода на полях. По той же причине российский крестьянин лишен свободы маневра, компенсировать которую может только мощная концентрация техники и рабочей силы, что, однако, с необходимостью ведет к удорожанию продукции… В значительной мере такое положение сохраняется и поныне. Это объективная закономерность, которую человечество пока не в состоянии преодолеть».

Но наши интеллектуалы, которые проклинали колхозы, бездорожье, пятиэтажки — и хотели, чтобы им «сделали красиво», как в Англии, — всего этого не хотели слушать. Они со своей куцей логикой уже не могли этого освоить.

Что же мы при таком мышлении можем ждать от будущего?

7.06.2015

За последние 10 лет Интернета в РФ будто выхолостили укромную нишу, где рассуждали и обсуждали наши главные проблемы. Форумы расползлись по сетям, остатки старых бойцов дискуссий толкут воду в ступе и шипят друг на друга. Новые почти не появляются, а без них первая смена уже выговорилась. Надо осваивать новый пласт проблем, а образованная молодежь просто бежит от реальности.

Спросишь у дипломника или аспиранта: зачем ты выбираешь самые ничтожные стереотипные темы? Мы живем в момент сдвигов и разломов, ненадолго открываются скрытые силы и структуры бытия — смотри, хоть запиши, что видел. Ведь скоро все снова застынет, и мы это знание потеряем, это будет ступень вниз. И материал у нас для мыслителя уникальный — по масштабу, накалу и формам. Вот где карьеру делать молодому интеллектуалу! Нет, не хотят — криво улыбаются, сами все это понимают. Будут кропать никому не нужную пустую рукопись по стандартам Минобрнауки, компетенции набирать.

Но это я так говорю, для разогрева, а то и писать ничего не хочется, в голове стучит, как у дятла. Этот стук на данный момент обрел форму такого вопроса: как получилось, что наша образованная элита, класс собственников, властная верхушка со своими СМИ — все выросшие как западники и «либералы», реализующие, по факту, прозападную политику, вдруг устроили скандал с Западом — на грани срыва? Что это? Самые крутые патриоты хоть и рады такому повороту, а напуганы и недоумевают. Дело даже не в том, хорошо это или плохо — это надо понять. Куда наш витязь рванул с распутья, на котором неподвижно стоял лет десять? Не складывается головоломка…

Многие ищут разумные версии. Но и самые разумные не объясняют такой сдвиг. Например, можно принять за очевидность, что после того, как Майдан в декабре 2013 г. развернул свои порядки и США открыто начали свою «гибридную» войну, властям России ничего не оставалось, как взять под защиту Крым и поддержать Донбасс. На этом пороге надо обороняться. Но вопрос в том, что побудило США к такому шагу? В их политике держат много клоунов и юродивых, но реальные действия там обдумывают и просчитывают разумно, без эмоций. Значит, они давно готовились к этой операции, даже изменили установку директивы Совета национальной безопасности США от 18 августа 1948 г., согласно которой после победы над СССР не следовало пытаться стравить Украину с Россией. Этому придавалось большое значение: «Существенно, чтобы мы приняли решение сейчас и твердо его придерживались».

Должны же мы понять, чем постсоветская Россия после Ельцина так не угодила верхушке США. Зачем они разжигают слишком рискованную войну, не дождавшись пока наша наука деградирует и сделает небоеспособным российский ракетно-ядерный щит? Ведь США умеют терпеть и подавлять противника незаметно, «мягкой силой» (вспомним холодную войну). Чего они испугались, что хотели предотвратить?

Можно предположить, что аналитики США решили, что после Ельцина власти России задумали восстановить статус великой державы, оснастить армию современным оружием и вновь собрать земли исторической России. Но какие для такого предположения были эмпирические данные?

Что изменилось в структурах России? Продолжаются неолиберальная реформа и приватизация, олигархи покупают яхту за яхтой, средний класс врос в общество потребления, а креативный класс мечтает о ПМЖ на Западе. Те же персоны пишут программы и создают философский камень нанотехнологии, нефть течет куда надо, тем же ядом брызжет «Эхо Москвы». Ну чего еще желать Бильдербергскому клубу?

Тут недавно бывший генсек НАТО начал жаловаться и всхлипывать: «Нынешний конфликт между Россией и Западом, выразившийся в украинском кризисе, является по свой сути столкновением ценностей… Для России угроза, созданная протестующими украинцами, была экзистенциальной… Кремль боялся, что если украинцы получат то, что хотят, россияне могут вдохновиться и последовать их примеру». Вот какие тонкие материи пошли в ход — нравственные ценности толкают на войну бравых вояк НАТО.

Копаться в этой демагогии бесполезно. Думаю, надежной информации о причинах столь крупной операции США против России у нас еще долго не будет. Если так, то будет разумно пока всю эту операцию поместить в «черный ящик» и принять на выходе только факты.

Думаю, сейчас главный факт заключается в том, что правящая верхушка США уже в 2005 г. стала открыто воспринимать постсоветскую Россию своим врагом и источником опасности. Это — несмотря на то, что СССР пал и был ликвидирован, что в России была разрушена государственная экономика, произведена деиндустриализация, задана новая идеология, подавлены наука и образование, армия лишена ресурсов развития, организована демографическая катастрофа и т. д.

«Образ врага» возник вовсе не с появлением В.В. Путина или с судом над Ходорковским. Вражда, как будто накопленная веками, выплеснулась уже в 1991 г., когда с СССР практически было покончено.

Почему было не принять Россию в периферию Запада, поощрять ее движение к «общечеловеческим ценностям» и улыбаться нашим президентам? Нет, сразу стали хамить и как будто нарочно толкать интеллигенцию на антиамериканскую тропу, совсем расщепив ее сознание.

Возможно, эти чувства вражды иррациональны; возможно, мозговые центры США в своих моделях будущего обнаружили какие-то риски в существовании любой, самой либеральной, России. А может, избыток знаменитого американского рационализма превратился в паранойю? Опять нас тянет понять непонятное. Но факт будем принимать или нет?

Я считаю, что его надо принять, хотя бы как вероятную угрозу. Лучше перестраховаться. Надо хоть мысленно проиграть возможные варианты дальнейшего хода событий. Главная проблема в том, что если русофобия западной верхушки не поддается лечению рациональными средствами (например, разумными уступками и подарками), то в России, хочешь не хочешь, придется кардинально менять всю доктрину «реформ». Иначе не выжить этой России — обескровят без бомб и ракет; а ту Россию, которую они жестко отформатируют, поднять можно будет уже в иной эпохе.

При той социально-экономической и культурной системе, которую выстраивали по шаблонам «чикагских мальчиков», Россия могла бы худо-бедно выжить, медленно угасая, только в фарватере США и при их благоволении. Нелепо строить капитализм западного типа, бросив вызов западному капитализму. Ведь уже из «сияющего города на холме» сказано, что Россия — страна-изгой. Следующим шагом будет сказано: Россия — империя зла. И что дальше?

Можно строить социализм в одной стране (масштаба России), но невозможно строить капитализм в одной стране, будучи изгоем мировой системы капитализма. Российская буржуазия тут же устроит Февральскую революцию.

И опять встает в России — для всех общностей и политических течений — чрезвычайная задача понять проект и опыт СССР. Мы тогда его не знали, а теперь вообще чушь несут! Нам всем надо знать, почему, пока советское общество не переросло политическую систему, государство и население работали как сыгранная команда — и СССР после Гитлера уже не пытались задушить санкциями или бомбами. Более того, его уважали, а «трудящиеся массы» — любили. Да и на самом Западе у СССР были искренние и самоотверженные союзники, даже в подполье.

В «здоровый» СССР не вернуться — уже иное мировоззрение, иные ценности; а в «больной» СССР возвращаться нет смысла. Но многие критерии добра и зла, многие принципы взаимодействия государства с населением можно взять у СССР. Формы будут другие, а вектор — тот же. Только вернувшись в свою колею, Россия разрешит свои явные и латентные конфликты, внутри и вне своих границ, и восстановит свои силы — и жесткую, и мягкую.