На боевом курсе

Тогда остальные истребители насели на меня скопом. И мало того, что машину изрешетили, так еще и лопасти винта отсекли целиком - сантиметров тридцать от комля осталось. Машину трясло, как больного лихорадкой. Штурмовик еле слушался рулей. Из одной пробоины текло масло, и струя воздуха гнала его барашками по плоскости к фюзеляжу.

Я прилагал все усилия, что бы удержать самолет в горизонтальном полете. Видя, что машина моя почти неуправляема, но сам я еще жив, какой-то "мессер" решил меня добить. Самолет же мой неудержимо тянуло вниз, он с каждой секундой терял высоту.

Перед тем, как приземлиться, а точнее, удариться о землю, мой "ил" еще зацепился о телеграфный провода. А "мессершмит" так увлекся погоней, что правым крылом треснул по столбу и отбил около метра консоли. С отбитым крылом он смог протянуть километра четыре (это выяснилось позже) и сел на нашей стороне.

Ну, а я при посадке ткнулся головой в приборную доску, рассек лоб и потерял сознание...

Вскоре после приземления, как рассказывали потом, к самолету подкатила легковая машина. Меня вытащили из кабины, усадили в легковушку. По дороге я и пришел в себя.

- Куда меня везут? - спрашиваю.

С переднего сидения оборачивается генерал:

- Очухался, орел?

Я представился и говорю:

- Товарищ генерал, мне в штаб надо.

- Туда и везу, - засмеялся он. - Я заместитель командующего воздушной армией Руденко. Куда летали?

- Танки искал.

- Так ты стало быть и есть воздушная разведка? Нашел танки?

Я начал докладывать, но Сергей Игнатьевич меня остановил и завез в какую-то медсанчасть. Там мне промыли ранки, перевязали голову, дали спирту. Минут через десять я отошел - хоть песни пой!

А в медсанчасть уже примчался подполковник за разведданными. Стал меня обо всем расспрашивать, знаки с моей карты на свою перерисовывать. Руденко сперва при беседе присутствовал и тоже вопросы задавал, а затем заторопился и уехал. Мы же с подполковником за выяснением деталей засиделись так, что в тот день в свой полк я уже не попал. А надо бы...

Там дела разворачивались следующим образом. Штабу армии из нашей дивизии заготовили боевой донесение, которое гласило: "...пятерка летчиков-штурмовиков в неравном бою пала смертью храбрых". И отправили это донесение 4 августа.

Тут следует сказать, что в соседнем полку служил мой земляк - Борис Макеев. С ним мы вместе поступали в летное училище, вместе учились летать. Потом судьба нас развела. А под Харьковом буквально столкнула, да еще как!

Однажды перед вылетом на боевое задание, а я тогда должен был вести достаточно большое количество самолетов, мне говорят, мол, здесь к тебе присоединиться одна группа, а здесь - другая. "Хорошо", - отвечаю. Вылетели. Действительно, в назначенном месте ко мне пристраивается группа, и старший той группы по радио запрашивает:

- Кто нас ведет-то?

Позывных тогда не существовало. Я отвечаю открытым текстом:

- Пстыго.

- Иван?!

- Сам-то кто?

- Макеев я! - кричит из пристроившейся группы.

- Борис?! Жив!..

- Пока жив! А ты, земляк, гляжу, настоящим полководцем стал.. Вишь, какую армаду ведешь!..

Позже Макеева сбили, ранили. Он подлечился, но ходил с палочкой. Ему дали отпуск на родину. Как раз 4 августа он и приехал к нам на аэродром для следования домой, в Башкирию. Мы с ним немного переговорили - и я улетел на задание.

Дома при встрече с моим отцом Борис, понятно, рассказал обо всем. Так второй раз я был снова похоронен - слава богу, ошибочно.

Дома крепко горевали. Но об этом чуть позже...

К вечеру 22 августа к нам в Конную прилетел командующий 8 воздушной армией Тимофей Тимофеевич Хрюкин. Выслушав доклад командира полка майора Болдырихина, он быстро прошел в штабную землянку, сел за сбитый из досок стол, снял фуражку, расстегнул ворот гимнастерки и, облегченно вздохнув, попросил карту. Начальник штаба Дунаев тут же развернул ее перед командующим.

- Вот здесь, - Хрюкин остро отточенным карандашом указал на Дон в районе хутора Вертячий, противник навел переправу. Ее надо немедленно уничтожить! Готовьте группу... Вылет назначаю, - он бросил взгляд на часы, - на двадцать часов.

Затем генерал спросил, кто поведет группу на это ответственное задание. Командир полка указал на меня, как на имеющего опыт уничтожения малоразмерных целей.

- Добро! - согласился командующий. - Старший инженер полка здесь?

- Есть! - поднялся со своего места военинженер 3-го ранга Б.Ф. Дзюба.

- К назначенному сроку чтобы все имеющиеся в наличии машины были готовы.

Полк к тому времени располагал всего двенадцатью - пятнадцатью самолетами и, Дзюба осторожно заметил:

- Товарищ генерал, машины только что с задания, побиты изрядно. Все не успеем подготовить..

- Как это не успеете?! - повысил голос Хрюкин. - Вы представляете какова цена каждого часа существования переправы? Повторяю : готовность - двадцать один час. Выполняйте!

- Понял, товарищ генерал! - и Дзюба ушел готовить машины.

Командир полка хоть и казался спокойным, но мы-то знали, что он был сильно встревожен. Подготовить полк к нвому боевому вылету в столь сжатые сроки не в силах никто. Авиатехники при всем старании смогут передать в руки летчиков лишь часть "илов".

Сказать о своих сомнениях командарму в эту минуту Болдырихин не отважился: Хрюкин был встревожен. Чтобы немного снять напряжение, командир полка стал рассказывать командующему как полк выполнял последние боевые задания. Воспроизводил в лицах эпизоды из нашей фронтовой жизни. Даже шутил.

Хрюкин слушал внимательно. Потом говорит Болдырихину:

- Уточните, сколько уже подготовлено машин.

Тот связался с Дзюбой и сообщил, что только три.

- А остальные?

- Остальные к сроку подготовить не сумеют.

В штабе воцарилось молчание...

Наступила та минута, когда кому-то надо было брать на себя всю ответственность, и я обратился к командарму:

- Товарищ генерал, "тройка" для меня счастливое число. Разрешите лететь?

Хрюкин, видимо, меня узнал:

- Ты водил группу на станцию Приколотное?

- Так точно, водил.

- Вас тогда трое было?

- Так точно, трое.

Генерал вывел меня из штабной землянки и взял за руку:

- Ты вообще-то, старший лейтенант, понимаешь значение возложенной на тебя задачи?

- Понимаю.

- Это же основная переправа на Сталинград!

- И это понимаю.

- Но переправы не должно быть!

- Переправы не будет.

Вижу на лице генерала смятение (мои ответы его, очевидно, не очень убеждали), и разговор заходит на второй круг:

- Переправы, товарищ генерал, не будет.

Он еще сильнее сжимает руку, а силищи наш командарм был необыкновенной, и спрашивает:

- А если бомбами не попадешь?

- Все равно - переправы не будет!

Тогда командарм отпустил наконец мою руку и сказал убежденно:

- Я тебя понял, старший лейтенант, Благославляю!

...Летняя ночь. На небе луна вовсю светит. Мы с Иваном Докукиным и Василием Батраковым набрали высоту, как сейчас помню - 2250 метров, и увидели Дон издалека. А подошли чуть ближе и переправу разглядели - черная нитка натянута поперек реки. Немцы понтоны чуть притопили, вроде как для маскировки. Только с воздуха-то они все равно просматривались.

И вот расчетная точка. Ввожу самолет в пикирование - градусов шестьдесят. Это достаточно круто, особенно в ночных условиях. Начал прицеливаться. Когда понял, что промахнуться не смогу, нажал на бомбосбрасыватель, одновременно взял ручку на себя, чтобы вырвать самолет из пикирования. Шесть соток легли в районе переправы. Из них две или три точно угодили в мост. Он развалился, и нам хорошо было видно, как поплыли понтоны.

Из пике я выводил машину со страшной перегрузкой. Мне казалось, что самолет вот-вот развалится: все в нем скрипело, скрежетало. Но тот скрежет потонул в радостных возгласах моих товарищей.

- Попал! Попал!.. - доносилось по радио, и, чтобы не тратить время попусту, я распорядился:

- Ударьте по войскам!

Василий с Иваном поняли меня с полуслова. Сбросили свой груз на скопление войск на берегу, и мы ушли в донские степи.

На нашем аэродроме горели костры. Нас ждали. Из кабины выбрался с трудом усталость неимоверная. А тут сразу команда:

- Генерал ждет. Скорей на КП!

Командарм, не слушая рапорта, обнял нас, каждого, поблагодарил за службу, а потом отвел меня в сторону и говорит:

- А сейчас скажи, Иван Иванович, - имя и отчество мое он, видимо, узнал у командира полка, - что ты имел ввиду, когда обещал мне разбить переправу в любом случае?

- Известно, что... Но это, товарищ генерал, детали.

Что я мог ответить командарму? И что придумать, когда приказ надо было выполнить любой ценой...

А самолетов в полку оставалось все меньше и меньше. Мы перешли на боевые действия методом дежурства малой группы: оставляли экипажи по количеству исправных самолетов для вылета на задание, а всем остальным давали отдых. Для меня этот отдых недолго длился. 10 августа, помню, вызвал начальник штаба дивизии подполковник П.Г. Питерских, расспросил о самочувствии и тут же, как говорится озадачил:

- Немцы, вам известно, вытесняют нас с правого берега Волги. Командование армии в связи с этим приказало подготовить на левом берегу реки большой аэродром. - Он взял линейку, отмерив километров сто, поставил точку и затем от руки очертил вокруг этой точки окружность радиусом 10-15 километров. - Вот примерно в этом районе вам поручается найти ровную площадку, желательно недалеко от какого-нибудь населенного пункта, а также от пруда или другого водоема.

На следующий день, чуть свет, - чтобы "мессершмиты" не слишком донимали, я вылетел выполнять задание. Пересек Волгу, взял курс на восток пошел в назначенный район. Степь в тех краях ровная, но растительность бедная, да и та вся пожелтела, пожухла. Прошел километров сто. Вижу крупный населенный пункт. Рядом озерцо. Деталь важная: будет где воду брать, особенно для технических нужд. Верстах в полутора от села заметил крупное стадо коров. И место пастьбы ровное, словно столешница. Сделал круг, осмотрелся. Еще раз на бреющем над поскотиной прожужжал, стадо разбежалось на две стороны - в образовавший коридор и произвел посадку у поселка Житкур.

Один из подпасков по моей просьбе согласился проводить меня в сельсовет. В сельсовете оказалось много народа, все курили - дым коромыслом, шум, гам. Временно здесь расположились четыре правления эвакуированных колхозов - вот и решали свои проблемы.

- Здравствуйте! - говорю как можно громче. - Кто тут старший?

- Я, - отвечает пожилой, усталый мужчина, председатель местного сельсовета. - А это - товарищи с оккупированных территорий. Вот судим-рядим, куда и как всех размещать.

Установилась тишина.

- У меня, - говорю, - к вам просьба. Соберите всех, кто в силах работать граблями и лопатами. Там, где я приземлился, будем делать большой аэродром.

Председатель сельского Совета внимательно выслушал меня и говорит:

- Мы понимаем, что вы прилетели не зря. Сейчас объявим сбор людей с лопатами, граблями, мотыгами и сразу приступим к делу.

Сели мы с ним на одну телегу, за нами еще несколько подвод - это будущие бригадиры, которым предстояло руководить работами на аэродроме, - и на поле.

Я обрадовался такой оперативности. Надо сказать, везде, где бы не появлялись воинские части, подразделения, руководители различных организаций, да и все люди откладывали свои дела и немедленно выполняли просьбы и требования военных. Это, полагаю, был один из показателей единства фронта и тыла. Все для армии! Все для победы!

Мы быстро нашли общий язык и в работах по подготовке аэродрома. Когда я стал показывать, как выровнять площадку, за что браться в первую очередь, председатель колхоза заметил:

- Товарищ командир, вы нам расскажите, что делать, а как делать мы сообразим!

К тому времени на поле подошло несколько сот мужчин и женщин. После разъяснения началась энергичная работа. Очертив параметры будущего аэродрома и убедившись, что все будет сделано хорошо, я распрощался с народом и улетел.

Через несколько дней наш полк уходил на пополнение.

- Ты открыл аэродром, ты и поведешь нас туда, - распорядился Болдырихин.

Вскоре на аэродроме Житкур начали собираться и другие полки - временами до десятка. Постепенно полевой аэродром обрастал укрытиями, складами, различными постройками и стал базовым аэродромом 8-й воздушной армии, на который приходило пополнение для воюющих полков. Мы с марта 1942 года и до конца Сталинградской битвы ни разу не уходили на переформирование, новые самолеты нам пригоняли так называемые перегоночные эскадрильи.

А в тот раз наш полк пополнился самолетами и летчиками и тут же перебазировался на аэродром Демидов, с которого мы летали на боевые задания до 22 ноября 1942 года.

Степные аэродромы с воздуха найти нелегко. Поэтому с Житкура многие полки лидировали на боевые площадки уже бывавшие там летчики. Мне было как-то приказано привести первую группу на аэродром Столяров. В эту группу входил командир полка и штурман. Прилетели. Командир остался обживать аэродром, а нм со штурманом полка капитаном Васильевым предстояло лететь обратно, в Житкур. Перед вылетом мы решили перекурить, и вот произошел курьезный случай. Надо сказать, спички тогда были редкостью. Васильев достал из кармана комбинезона кресало, специально подготовленный шнур и высек огонь. Покурили. Взлетели. Идем на Житкур. Я смотрю, что-то плохо идет Васильев в строю, то обгонит, то отстанет. На запросы по радио отвечает каким-то непонятным бурчанием или вовсе молчит. Внимательно наблюдаю за ним. Вижу, штурман выпускает шасси и с ходу производит посадку. Я встал в круг над ним. А Васильев, не выключая мотор, выскочил из кабины и принялся выполнять какие-то странные движения. Разобраться, что он делает, с воздуха было невозможно. Но вот он садится в кабину и взлетает. После посадки а Житкуре я спрашиваю:

- Что у тебя произошло? Почему садился?

Он показывает мне руки. На них заметные ожоги и волдыри. Карман комбинезона выгорел. Оказывается, Васильев, не погасив шнур до конца, от которого прикуривал, затолкал его в карман, ну в воздухе шнур тлел, тлел и разгорелся. Когда же Васильеву совсем стало невмоготу, он вынужден был даже приземлиться вне аэродрома.

Случай этот вскоре стал известен всем, и летчики еще долго называли своего штурмана "пожарником".

Летом 1942 года отходить нам стало больше некуда. Оставить Волгу, Сталинград мы не могли, так что накал боев все возрастал и дошел до предела возможного. Но бойцы и командиры говорили: "Для нас за Волгой Земли нет", на собраниях принимали решения: "Единственной уважительной причиной выхода из боя может быть только смерть". И люди стояли за Отечество до последнего вздоха.

23 августа авиация противника нанесла массированный бомбовый удар по Сталинграду. Город загорелся. Горело все, что могло гореть. Практически пожары в Сталинграде не унимались до самого ноября. Напомню здесь, что лето и осень 1942 года в этом районе было безоблачным и безветренным. Жара. Сушь. Зной. А тут еще эти пожары, накал боев. Мне доводилось видеть много горящих городов и до Сталинграда, и после него, но таких пожарищ никогда более видеть не приходилось. Временами казалось, что вся площадь, занимаемая Сталинградом, один сплошной огонь и дым.

Именно тогда стали известны всему Сталинградскому фронту и нам, летчикам, имена В.И. Чуйкова, М.С. Шувалова, Н.И. Крылова, командиров дивизий Батюка, Гурьева, Жолудева, Гуртьева, Горишного, части которых упорно и ожесточенно стояли за Сталинград.

В этот период на пополнение войск 62-й армии пришла 13-я гвардейская дивизия генерала Родимцева. Трудно описать всю тяжесть и драматичность обстановки, в которой переправлялись части дивизии Родимцева, через Волгу. Противник занимал высоты на правом берегу, и весь левый берег просматривался, вся долина реки простреливалась артиллерией, минометами, а местами и крупнокалиберными пулеметами. Над Волгой непрерывно взлетали фонтаны брызг, вода кипела от взрывов. Наведенный мост часто разбивался снарядами противника. Тогда бойцы погружались на катера, баржи, порой просто хватались за подручные средства. Мужественно и решительно действовали матросы Волжской флотилии, они непрерывно доставляли через горящую и простреливаемую Волгу и части генерала Родимцева, и все необходимое для ведения боев в Сталинграде.

Ярость распаляла нас. В азарте боя, особенно когда мы атаковали колонны или скопления войск противника, летчики снижались до таких высот, что нередко привозили в маслорадиаторах, расположенных снизу самолета, части обмундирования, пилотки, а то и расколотые черепа гитлеровцев.

После таких атак техники самолетов с гадливостью очищали и отмывали радиаторы, потом свои руки, но в душе гордились нами:

- Ну, дают прикурить гадам наши пилоты! - и продолжали готовить самолеты к очередным вылетам.

Истребители Сиднева, Подгорного, Утина, Шестакова, Морозова отчаянно дрались с превосходящим воздушным противником. Бомбардировщики Полбина и Чучева наносили удары по гитлеровцам во вторых эшелонах. Штурмовики Горлаченко, Степичева, Болдырихина, Комарова, поддерживая пехоту, штурмовали противника непосредственно на поле боя, в том числе и в городе. Конечно, и раньше авиация действовала в интересах пехоты. Но то были эпизодические явления. Теперь это стало повседневным и обязательным. Появились пункты наведения (ПН) штурмовиков на цели. Дело совершенствовалось и постепенно нашло свое полное организационное выражение. Мне как-то пришлось участвовать в развертывании пункта наведения в дивизии Гуртьева, где я мог лично познакомиться с легендарным комдивом...

Партийно-политическая работа в нашем полку буквально била ключом. Комиссар эскадрильи В. Гонта, бывший директор средней школы, преподаватель истории, был душой коллектива. Комиссар полка Левченко увлекал людей не только страстным словом, но и своими боевыми вылетами. Регулярно проходили у нас партсобрания. Запомнились повестки дня: "Роль коммуниста в бою", "Коммунисты всегда впереди", Как наиболее эффективно наносить удары по типовым целям". Выступления на собраниях носили форму конкретных предложений: что надо делать для улучшения боевой работы полка, как повысить боеготовность самолетов. Иной раз собрание прерывалось командой "По самолетам"! и, бывало, заканчивались не в полном составе: кто-то не возвращался .. с задания.

В 1942 году меня, молодого коммуниста, кооптировали в состав парткомиссии 8-й воздушной армии, и я, за редким исключением участвовал в ее заседаниях. Случалось, возвращаясь с задания, передавал группу заместителю, а сам садился на тот аэродром, на котором заседала парткомиссия.

Я много мог бы рассказывать о людях в серых куртках. Скромные и неутомимые труженики аэродромов - инженеры, техники, механики - своей работой на войне воистину совершали подвиг.

Помню, в нашей эскадрилье первым за успешные ратные дела и доблесть орденом Красного Знамени был награжден техник самолета Муштаков. И вот за что.

Как-то в полк прибыл главный инженер воздушной армии военный инженер первого ранга Сидоров. Собрал он техсостав полка и говорит:

- Наши истребители подбили новый модернизированный "мессершмит" - Ме-109 г-2. Подбитая машина приземлилась на нейтральной полосе. Кто из техников добровольно возьмется по-пластунски подползти к самолету и зацепить его тросом, а дальше лебедкой или трактором перетащим его к себе.

Наступила пауза. Затем поднимается техник Муштаков и говорит:

- Разрешите мне.

Тут же появились и другие желающие. Но остановились все-таки на Муштакове. Вернулся он в полк ровно через три дня. Лицо - в царапинах, руки в ссадинах и синяках, но цел и невредим.

- Дело сделано, - докладывает, - самолет на аэродроме, у истребителей.

Как потом выяснилось, ничего особенного этот самолет не представлял.

А в Сталинграде продолжались ожесточенные уличные бои. Враг прорвался на территорию тракторного завода и заводов "Красный Октябрь" и "Баррикады". Там нашим войскам мужественно и доблестно помогали батальоны добровольцев из числа рабочих этих заводов. Наивысшего накала бои достигли в районе Мамаева кургана. Думаю, земля на этом кургане и вокруг него только наполовину из грунта, а наполовину из осколков бомб, снарядов и мин. Эта небольшая, но очень важная в тактическом отношении высота стала тогда главной высотой России.

В это время загремело, я не боюсь этого слова, зажглась звезда боевой славы заместителя командира истребительной эскадрильи старшего лейтенанта Михаила Дмитриевича Баранова. С нами рядом воевал авиаполк истребителей. И Баранов нередко сопровождал меня во время боевых вылетов. Он защищал нас штурмовиков от истребителей противника преданно и умело. Среднего роста, с виду не богатырь, с веснушками на лице, Баранов был чрезвычайно скромным и даже застенчивым человеком.

Сбив истребителя противника, пытавшегося атаковать штурмовиков, вечером, обычно за ужином (столовая у нас была совместная), Миша нередко просил подтвердить победу. Мы всегда это выполняли с охотой и воодушевлением. Как же красиво пилотировал истребитель Баранов!

Да и с "мессершмитами" дрался красиво. И вот что интересно: Баранов всегда имел, завоевывал тактическое превосходство над противником, даже если у того самолетов оказывалось в два-три раза больше. Его выражения: "Истребитель не считает противника, а бьет его", "Чем больше противника, тем лучше. Они в суматохе боя меня не собьют, а я зеваку всегда подловлю и собью" - стали у нас крылатыми.

В одном из полетов на обратном пути от цели домой нам попался немецкий связной самолет "физилер-шторх" - нечто вроде нашего По-2. Мы решили сбить его, сделали несколько заходов, но все неудачно. Он маневрирует, да летит. Баранов наблюдал эту картину и передает по радио:

- Горбатые, отойдите-ка в сторонку.

Мы отошли.

- Смотрите, как бьют эту дрянь, - снова передал и открыл огонь. Тут "физилер-шторх" вспыхнул и сгорел.

Мы много на досуге обсуждали этот случай. Я любопытствовал у Михаила, а он меня учил - как грамотно брать упреждение, куда прицеливаться и многим другим профессиональным "тайнам". Школа Баранова пригодилась, пошла впрок.

В одном из воздушных боев с превосходящими силами противника Михаил Баранов сбил три Ме-109, но и его самолет подожгли. На горящем самолете он таранил четвертого "мессера", а сам выпрыгнул с парашютом и приземлился на нейтральной полосе. Наши наземные войска перешли в атаку и выручили его. По телеграмме командования фронта на следующий день летчику-истребителю Михаилу Баранову было присвоено звание Героя Советского Союза.

К концу августа 1942 года Баранов имел уже на своем боевом счету 24 сбитых самолета противника. Это был, конечно, большой мастер своего дела, ас! К сожалению он погиб в Донбассе. Такие люди, как я полагаю, заслуживают вечной памяти народа. О них бы писать книги, поэмы. Им сооружать памятники...

Не могу не вспомнить и других удивительных бойцов сталинградского неба. Как же самоотверженно дрались летчики полков Шестакова, Морозова! Всему фронту были известны имена истребителей Алелюхина, Лавриненкова, Амет-хана Султана, Степаненко, Бабкова, Ковачевича.

А в моей судьбе - рядового неба - в конце лета сорок второго произошли изменения. Как- то помощник командующего воздушной армией по воздушно-стрелковой службе полковник А.М. Янчук завел разговор о давно наболевшем. Не знаю, почему уж такое оказалось возможным, но не только наш полк, но и вся 8-я воздушная армия не имела инструкции, руководящего документа по боевому применению самолета Ил-2. Неизвестно было, существовал ли подобный документ в то время вообще. А раз так, то каждый командир, ведущий летчик действовал по своему разумению, применял, может быть, не самые рациональные, обоснованные способы атак и поражения различных целей, а те, которые ему казались лучшими, подчас были просто более привычными. Для опытных летчиков отсутствие инструкции в какой-то мере - дополнительный допуск на инициативу, ничто не связывает параграфами. А для новичков?

Отсебятина, разнобой в понимании важнейших положений недопустимы в военной авиации даже в мирное время. Словом, следовало систематизировать накопленный боевой опыт боевого применения нашего самолета, особенно в качестве ближнего бомбардировщика.

Разгвор с Янчуком закончился тем, что меня тут же назначили на придуманную по ходу беседы нештатную должность - летчика - исследователя.

И вот на небольшом полигоне, вблизи Житкура, начались мои исследовательские полеты. По специально разработанной программе я выполнил более сорока вылетов на полигон - бомбил, стрелял, пускал реактивные снаряды, изменяя скорость, высоту, углы пикирования. А Янчук со своими подчиненными рисовали прямые и кривые линии, определяя точность попаданий, "считали", как они объясняли любопытным, " синусы и косинусы". Позже мы узнали, что такую же работу проводили и в 228-й штурмовой дивизии. Общее руководство по подготовке инструкции было возложено на заместителя 8-й воздушной армии генерала Руденко.

В результате этой работы было составлено временное руководство по боевому применению Ил-2. А затем и официальная инструкция последовала - из Москвы. Любопытно, что многие положения официального руководства совпали с нашими.

Исследовательские же полеты дали возможность по-новому оценить характеристики Ил-2, на котором я уже имел порядочный боевой налет. От некоторых сложившихся навыков пришлось отказаться.

Жизнь показала, что на войне, может быть как нигде, надо учиться. Мы практически всю войну учились - учились воевать. . Учились и воевали. Командарм Хрюкин даже в тяжелейшие дни сталинградских боев устраивал поучительные разборы боевых действий, совещания ведущих командиров-летчиков. Проводились летно-тактические конференции - по родам авиации, совместные.

На войне вообще очень многое надо было делать быстро и хорошо. Расскажу о простой солдатской палатке. Я уже упоминал о сухом и жарком летл сорок второго. Так вот, чтобы уменьшить влияние жары, в земле выкапывался по размеру палатки котлован, и над тем уже котлованом укреплялись палатки. Они становились достаточно высокими - не надо было то и дело нагибаться. А, кроме того, в такой палатке заметно прохладнее. Кажется простая вещь. А как мы были благодарны неизвестному, умному и доброму автору этого неказистого изобретения.

То жаркое сталинградское лето напомнило мне о себе спустя десятки лет. В памяти восстановились подробности - словно все только вчера и было...

Как -то, закончив удачную штурмовку цели, мы возвращались всей эскадрильей домой. Еще при отходе наскочили на сильный зенитный огонь, и по радио я дал команду маневрировать. Огонь был так силен, что я невольно побоялся за ведомых - нагнулся сначала в правую, затем в левую форточку посмотреть - идут ли?

Не сбили ли кого? Вижу, дут. А все ли сосчитать не успел. В этот момент сзади справа раздался сильный взрыв, и меня будто обухом или молотком по голове. Обожгло правую нижнюю часть затылка, я понял, что царапнуло осколками.

Однако пришел домой. Произвел посадку. Заруливаю самолет, а ко мне санитарка несется. Я остановился. Пытаюсь открыть фонарь - не открывается. Механик Букин ломом поддел часть фонаря и сдвинул ее назад. Когда я выбрался из кабины, то почувствовал страшную усталость и слабость. Доктор полка Тамара Анискова удалила мелкие осколки, к слову сказать, без особых затруднений, так как я ходил стриженным наголо, по-солдатски. Потом мы осмотрели самолет. Промерили все и нашли, что, если бы я не нагнулся в кабине, быть бы убитым, как говорится, наповал.

Дня три-четыре так и ходил с перевязанной головой. На четвертые или пятые сутки командир полка Болдырихин спрашивает, смогу ли повести группу на задание. Я ответил, что смогу, ведущих то, кроме меня уже не было - кого сбили, кого ранили...

На мой ответ о готовности вести группу доктор Анискова выразила было протест. Но и командир, и я настояли на своем. Так и пошло.

Словом, ни на войне, ни после войны я не считал себя раненым. И лишь спустя много лет оказалось, что это не так: осколки-то дали о себе знать.

В сентябре сорок второго начались упорные уличные бои. Бойцы и командиры двух наших армий - 64-й под командованием генерала М.С. Шумилова и 62-й - В.И. Чуйкова, вели ожесточенные бои за каждый квартал, каждый дом, каждый этаж. По мере вступления врага в город темпы его продвижения уменьшались, силы противника таяли, требовались резервы, а их становилось все меньше. Но временами и наши силы были на пределе. Мы штурмовали врага вблизи линии фронта, тесно взаимодействуя с пехотой, артиллерией, танками. Работы хватало, но не хватало самолетов.

Как-то в середине сентября и всех летчиков эскадрильи, которой я командовал, вызвал майор Болдырихин. Когда мы предстали перед ним, он сказал:

- Трудную мы сегодня получили задачу...

Это никого не удивило. Простых и легких задач на фронте не бывало. А Болдырихин продолжил:

- Вражеские танки прорвались на улицы Саратовскую и Коммунистическую и разрезали нашу группировку. Нам приказано найти эти танки и уничтожить...

Значительно позже из уст Маршала Советского Союза Василия Ивановича Чуйкова я услышал о сложности и драматичности той обстановки. А тогда мы многого не знали и знать не могли, но все насторожились.

- Задачу выполнять вам, товарищ Пстыго, - заключил Болдырихин и приказал готовиться к вылету.

К этому времени я уже имел солидный опыт боевых действий. Но вот чтобы в огромном дымящемся городе, в сплошных развалинах найти такую малую и подвижную цель - с подобным я столкнулся впервые.

"С чего начинать?" - прикидывал я и решил, что поиск начну от железнодорожного вокзала. В Сталинграде он большой, с воздуха хорошо виден. Ну а где Коммунистическая и Саратовская улицы? Этого никто не знал.

На всякий случай наметили возможный маневр в районе цели. Уточнили порядок радиосвязи. Уже запустили моторы и вырулили для взлета. Вдруг, гляжу, на старте что-то забеспокоились, а по взлетной полосе, прямо нам в лоб, мчится машина.

Остановилась возле моего самолета. Из машины выскакивает начальник связи дивизии подполковник Питерских, складывает руки на уровне головы крестом, мол, выключай моторы. Выключаем. Тогда Питерских быстро поднимается ко мне и передает в кабине план Сталинграда:

- Вот, нашел! А пока ехал обвел красным карандашом кружок, где твоя цель. Теперь действуй!..

Время подпирало. Мы взлетели и взяли курс на Сталинград. Конечно, самолетом надо управлять, но меньше всего меня волновало тогда пилотирование.

Почти целиком мое внимание было поглощено планом Сталинграда и кружком, обведенным красным карандашом.

Мне казалось, что до подхода к городу я достаточно серьезно успел освоить карту. Ко мне постепенно вернулись обычные спокойствие и уверенность. Я подтянул группу, как мог приободрил летчиков и пошел на цель от железнодорожной станции. Как, однако мудры русские пословицы и поговорки! "Начинай плясать от печки". В Сталинграде именно такой печкой для нас явился городской вокзал. От него мы отыскали Саратовскую и Коммунистическую улицы. Но где танки?.. Снова забила тревога. Однако не надолго. Танки обнаружили в тени домов, скорее, в тени того что осталось от домов. Насчитали их больше десятка, точнее считать некогда было...

Все видимое мною на земле быстро и кратко передаю своим летчиком по радио. Перестраиваю боевой порядок. Место цели обозначаю взрывом бомбы. К нашему удовлетворению, истребителей противника в этом районе не было, а зенитная артиллерия, видимо не успела за прорвавшимися танками - огнь вела издалека и неэффективно.

А мы последовательно - по одному из боевого порядка круг - пикировали и штурмовали танки, из пушек и пулеметов почти в упор обстреливали отходящих фашистов. Получился настоящий уличный бой штурмовиков. Позже так и говорили: "уличный бой штурмовиков".

И вот, вижу, задымился один танк, второй, третий... Нас подбодрили с земли: "Атакуете хорошо! Еще заход..." Кто-то крикнул по радио: "Отходят! Отходят!"

Действительно, уцелевшие танки, прикрываясь дымом пожаров, начали отходить. А мы продолжали их атаковать. Все летчики сделали по восемь заходов, израсходовали все бомбы, РБСы, большую часть пушечных снарядов. Боевую задачу мы выполнили блестяще и без потерь своих самолетов.

Ну а дальше события развивались следующим образом. Оказалось, что за нашей работой наблюдал командующий фронтом А.И. Еременко, командующий 8-й воздушной армией Хрюкин и командование 62-й армии во главе с Чуйковым. Нам передали по радио благодарность за отличные боевые действия. По голосу я узнал, что это был наш командарм Хрюкин.

В бою перемена настроения идет одновременно с изменениями динамики боя. Так было и тогда. На душе стало радостно. Признаться, я даже встревожился, как бы после такого успешного боя не расслабился кто по пути домой, не упустил бы пилотирования самолетом.

Ну вот произвели посадку. Идем докладывать командиру полка Болдырихину. Помню, только я произнес слова:

- Товарищ майор, старший лейтенант... - как он довольно резко прервал доклад:

- Отставить!

Я осмотрел себя, поправил обмундирование и снова:

- Товарищ майор, старший лейтенант...

Тут Болдырихин не сдержал улыбки и говорит:

- Иван Иванович, да вы - капитан! - он тепло поздравил меня и других летчиков группы с выполнением задания.

Поздравили нас комиссар полка Левченко, начальник штаба Дунаев, пилоты однополчане.

Позже нам стало известно, что, пока мы возвращались с боевого задания, командующий вызвал на телеграф командира нашей дивизии полковника Горлаченко и коротко передал, что группа действовала отлично, и просил всем летчикам объявить благодарность Военного Совета фронта. Затем Хрюкин поинтересовался : "Кто водил группу?" Горлаченко ответил: "Пстыго". А кто он у вас по должности?" - "Командир эскадрильи". "А по званию?" - "Старший лейтенант". "Так вот, он - капитан!" Горлаченко поблагодарил командарма, тот спрашивает: "Чем награжден Пстыго?" "Орденом Красного Знамени". - "Немедленно представить всех летчиков группы к награждению орденами, а Пстыго - к самому большому ордену"...

Так, в воздухе, без предварительного представления, хождения бумаг по инстанциям, как это обычно заведено, мне было присвоено воинское звание капитан. Это, говорят, редкий, если не исключительный случай. Ну а присвоение очередного воинского звания и награждение орденом - всегда великое событие в жизни военного человека.

На следующий же день перед боевым полком майор Болдырихин объявил все решения, зачитал телеграмму Военного Совета 62-й армии. Вот ее текст: "Бойцы, командиры и Военный Совет армии восхищены действиями группы штурмовиков. Их смелые и умелые действия оказали существенную помощь нашим войскам в уличных боях а Сталинграде. Чуйков, Гуров, Крылов." А вскоре мы получили и обещанные боевые ордена. Я - второй орден Красного Знамени.

Пройдет много-много лет. На юбилейных торжествах 8-й гвардейской, бывшей 62-й армии, я оказался рядом с маршалом Чуйковым. Вспоминая Сталинградскую битву, Василий Иванович Рассказал, как в очень тяжелый момент уличных боев в Сталинграде его войскам оказала помощь группа штурмовиков.

- Где-то эти молодцы сейчас? Остался ли кто из них в живых?.. - закончил он свои воспоминания.

Я не удержался и говорю:

- Есть живые!..

Чуйков удивился:

- А ты откуда знаешь?

- Твердо знаю, товарищ маршал. Потому что ведущим, командиром этой группы, был я .

Чуйков бросился ко мне, обнимает и говорит:

- Братец ты мой, неужто это ты?!

Я вынужден был повторить признание.

Копаясь недавно в своих архивных делах и картах военного времени, я нашел, к моему большому удовлетворению, план Сталинграда с красными кружками, где обозначены улицы Саратовская и Коммунистическая. Этот план я сохраню как святое воспоминание о боевом прошлом, как реликвию.

... А бои в Сталинграде шли с переменным успехом. Немцы продолжали рваться к Волге. Наши войска упорно и самоотверженно оборонялись. Не счесть героев и героинь, подвигов сталинградцев! Подобно тому как ручьи и речки, сливаясь, образуют в конечном итоге полноводную Волгу, так и подвиги отдельных героев сливались в могучий всенародный подвиг.

Да поистине не было таких испытаний, нет таких мук и таких жертв, которые моли бы сломить дух, волю, мужество сталинградцев. Мы выстояли. На разных участках фронта в разное время противник начал переходить к обороне.

В те дни к нам в полк прибыла группа молодых летчиков. Среди них был сержант Веденин. Он быстро освоился и начал летать на боевые задания. Летчик этот отличался собранностью, аккуратностью, в боях проявлял находчивость, смелость.

В одном из боевых вылетов в районе Сталинграда машина Веденина загорелась. Летчик, видя, что положение безвыходное, что он над территорией противника, направил свое самолет на скопление вражеских танков и автомашин, повторив подвиг Гастелло.

Имя его навечно занесено в списки первой эскадрильи 76-го гвардейского штурмового полка.

Постоянное напряжение боевых вылетов, потери друзей угнетали. Вечером придешь на ночлег, смотришь на матрасы, набитые душистым сеном, - чьи-то уже убрали, больше не потребуются... - и на душу опускается тяжесть. "Эх, так-распронатак. А ведь завтра еще чьи-то уберут. Чьи?"..

Однако общество боевых друзей разгоняет тоску. "Не нуди . И без тебя тошно!.." - оборвет кто-нибудь горестную фразу, отвлечет другим разговором. Но большинство курят неимоверно и молчат, укладываясь ко сну. Завтра действительно будет день не легче сегодняшнего...

В октябре 1942 года в моей, казалось бы уже определившейся, службе произошел крутой поворот: меня назначили начальником воздушно-стрелковой службы 226-й штурмовой дивизии. Думаю, главную роль в таком решении сыграли упомянутые выше мои исследовательские полеты и, вероятно, не прекращавшаяся после них работа по разъяснению летному составу существа найденных тактических приемов.

Честно говоря не хотелось оставлять полк, к которому прикипел сердцем. Но передал я эскадрилью, попрощался с однополчанами и убыл к новому месту службы. Убыл, впрочем, словно, ибо управление дивизии размещалось там же, где базировалась и моя прежняя часть, так что вернее сказать: перешел из одного помещения в другое.

Командир полка Болдырихин подарил мне на память о совместной боевой работе свою фотокарточку и на обратной стороне написал: "Способному, растущему командиру, будущему генералу всего хорошего желает личный состав и командование 504-го ШАП"...

Я, помню, возразил своему командиру:

- Так уж и генералу!

На что он ответил:

- Поживем - увидим...

И я начал работать на новом поприще. Вскоре при очередной беседы с Горлаченко по вопросам воздушно-стрелковой службы решил высказать одну идею.

- Докладывайте! - сухо сказал Горлаченко.

- Для изучения вопроса взаимодействия штурмовиков с боевыми действиями наземных войск и выработки предложений по их улучшению прошу вашего разрешения командировать меня на передний край, к пехотинцам, - почти отрапортовал я и вкратце изложил свой замысел командировки.

Горлаченко, внимательно выслушав меня, согласился:

- Оформляйте на три дня. О деталях договоритесь с Питерских.

И я поехал в одну из стрелковых дивизий, оборонявших Сталинград. До ее позиций сначала добирался на попутной машине, затем пешком.

Командир дивизии, которому я представился, встретил радушно:

- Инициатива похвальная. Эффективная поддержка штурмовиков нам нужна! Сейчас, правда, затишье. Но говорят, затишье всегда перед бурей. А, капитан?

- Вам виднее, - уклончиво ответил я.

- Мне видно так же как и вам. В одном я только твердо уверен: скоро, очень скоро мы погоним гитлеровцев от Волги. Спросите: почему? Отвечу: выдохся немец! Не тот уже стал. Раненый зверь, правда, еще яростнее. Но у нас есть сила добить его.

Командир дивизии мельком посмотрел на часы.

- Перейдем к конкретным делам. Вот вам сопровождающий, - представил он старшего лейтенанта. - Попутчик на все три дня...

Линию фронта на карте можно было показать только приблизительно. Точнее ее определяли на местности. И когда меня с нею знакомили, то особенно мое внимание обращали такие ориентиры, как коробка или развалины домов, улица, перекресток, подбитый танк и так далее. Я старательно изучал эти ориентиры, запоминал, наблюдал за действиями пехотинцев, присматривался к поведению противника. Бои хотя и поутихли, но вовсе не прекращались. Совершались артиллерийские и минометные налеты, велась ружейно-пулеметная и автоматная стрельба. Действовала и авиация.

В первый же день моего пребывания на передовой мне довелось стать свидетелем налета штурмовиков на позиции врага. Неожиданно появившаяся шестерка "илов" дружно ударила по цели бомбами, реактивными снарядами а затем из пушек и пулеметов.

Штурмовики действовали грамотно и четко, точно заходили на цель и также четко ее поражали.

Над вражескими позициями поднялись облака от разрывов снарядов и бомб. Сопровождающий наблюдавший за действиями "илов", одобрительно заметил:

- Славно! Дают фрицам огонька!

Но я разглядел такое, чего не мог заметить непосвященный в тонкости авиационного дела наблюдатель, и сделал в записной книжке несколько заметок.

- Чем недоволен, капитан? - спросил старший лейтенант.

- Появились кое-какие соображения, - не прекращая запись, ответил я.

Эта поездка действительно многое подсказала. Я познакомился с особенностями наземного боя, вблизи почувствовал его динамику. И увидел то, о чем бы никогда не услышал на разборах и что не увидел бы с воздуха. Видел как ведет себя противник во время боя и налета штурмовиков, как солдаты используют руины домов для организации обороны и как они маскируются. Не мог не отметить и отдельные упущения в действиях штурмовиков.

Вернувшись из поездки в войска, я поделился своими наблюдениями в беседах с летчиками и в статье "Три дня на передовой", которую опубликовала наша дивизионная газета. А докладывая командиру дивизии о своем возвращении с передовой, я предложил поставить радиостанцию наведения штурмовиков в боевых порядках наших войск.

Горлаченко согласился:

- Получена директива по этому поводу. Посоветуйтесь в штабе и со штурманом дивизии, как лучше все это сделать.

И пункт наведения на поле боя был организован.

В дни моей работы на передовой погиб, участвуя в очередном боевом вылете в качестве ведущего шестерки "илов", погиб мой боевой заместитель Василий Константинович Батраков. Летчики рассказывали, что зенитным огнем было отбито крыло его самолета, и Батраков вместе с неуправляемой машиной упал в Сталинграде на войска противника. Весь полк переживал потерю отважного летчика, командира. Но шла война. На место одних - погибших - приходли другие. В середине октября к нам по всем дорогам с севера и востока потянулись эшелоны и автоколонны. Мы догадывались, что стоим перед чем-то важным, перед большими событиями. Дивизию непрерывно пополняли самолетами, людьми. В то время все полки довели до полного состава.

И вот началось. 19 ноября мы стали свидетелями сильнейшей артиллерийской подготовки. На расстоянии сорока-пятидесяти километров стоял непрерывный гул. Это было настоящее артиллерийское наступление! Мы тоже были готовы действовать, летать на поддержку наших войск, но погода, как назло, испортилась. К середине этого короткого осеннего дня облачность поднялась метров до двухсот, видимость дошла километров до двух, и мне удалось сделать два боевых вылета. Летали парой на уничтожение техники и живой силы противника в балке Дубовой. Поработали неплохо. Об успехе тех полетов писала армейская газета.

23 ноября войска Сталинградского и Юго-Западного фронтов замкнули кольцо окружения и сошлись у города Калач-на-Дону. Мы радовались этому. Однако ликовать было рано. Противник понимал, в какой мешок захлопнули его сталинградскую группировку - более 330 тысяч человек, - и предпринял лихорадочную попытку прорваться корпусом Манштейна на выручку окруженных войск Паулюса. Обстановка была сложной, порой драматической. Но тут подоспела 2-я ударная армия генерала Малиновского, врезалась во фланг войск Манштейна и после ожесточенных сражений погнала гитлеровцев от Сталинграда до Донбасса.

На третий или четвертый день нашего наступления мы перелетели на полевой аэродром Средняя Ахтуба. Он так близко был от противника, что даже наша тяжелая артиллерия располагалась позади нас. Это вынудило нас организовать с артиллеристами четкое взаимодействие. Подобного базирования и взаимодействия я больше не встречал до конца войны.

Когда немецкие войска были окружены в Сталинграде, весь подвоз им боеприпасов, горючего и продовольствия по земле прекратился. Тогда Геринг хвастливо заверил фюрера, что он построит воздушный мост и самолетами Ю-52 будет обеспечивать группу Паулюса так, что она не будет нуждаться нив чем.

Наше командование решило осуществить полную блокаду немецких войск и с воздуха. Для борьбы с транспортными самолетами противника 8-й и 16-й воздушным армиям были выделены силы истребителей и штурмовиков. Мне приказали возглавить восьмерку штурмовиков "в засаде" (есть такой метод боевых действий). Известно, что мост Герингу построить так и не удалось - сталинградцы не дали.

Немало транспортных Ю-52 было сбито истребителями, штурмовиками, в том числе и летчиками нашей дивизии. Это была крупномасштабная, редкая операция по блокированию окруженных войск противника и срыву обеспечения их с воздуха.

... Заканчивался 1942 год. Все было в этот год войны - и радости, и огорчения. Нам пришлось отступать до Волги и Северного Кавказа. Мы теряли людей. Однако уже к концу года армия собрала солидные силы и средства и сумела правильно использовать их. Перейдя в контрнаступление, наши войска окружили, а затем и уничтожили крупнейшую ударную группировку гитлеровцев - 330 -тысячную армию Паулюса. 2 февраля 1943 года закончилась историческая Сталинградская битва.

Вспоминая былое, не могу не выразить искренних огорчений защитников Сталинграда по поводу различных переименований, которые коснулись и самого города, и битвы за него. Справедливость и историческая необходимость потребовали называть ее своим именем - Сталинградская. Она навсегда и останется Сталинградской в наших сердцах.

Год коренного перелома

В последних числах декабря 1942 года мы перелетели в Тулу. Предстояло формирование штурмового корпуса Резерва Верховного Главнокомандования, и, понимая, что позади остались очень важные и тяжелые события, мы ясно осознавали - в войне наступил новый этап.

Как-то, вскоре после по-фронтовому скромного новогоднего праздника генерал Горлаченко спросил:

- Иван Иванович, а у вас нет желания съездить в отпуск, к родителям?

Сказать по правде я был огорошен. Война - и вдруг отпуск!

А Горлаченко, переждав мое смущение, продолжает:

- Вас два раза сбивали. Поезжайте, покажитесь родителям засвидетельствуйте, что вы живы и здоровы. Формирование корпуса - дело не короткое, у вас есть время.

Сборы были недолгие, и в тот же день я уехал в краткосрочный отпуск. С большим волнением добрался до родины - моей Башкирии. Тогда были такие условия передвижения, что по- другому, как "добрался", и не скажешь.

Прибыв о отчий дом, естественно обрадовал мать, отца, сестер, родных и знакомых. Отец подробно расспрашивал меня о делах на войне, он очень переживал события на фронте. Все, что знал, я ему, старому солдату двух войн, конечно, без утайки, рассказал.

Родина удивила меня оглушительной тишиной. После двух лет непрерывного гула моторов и стрельбы - вдруг всепоглотившая тишина. Белые, покрытые снегом поля. Задумчивые и грустные леса. Я оказался в каком-то позабытом состоянии умиротворения. Но едва погрузился в него, как сразу током мысль - а ведь идет война.

Эхо войны докатывалось до самых глубинных сел и деревень не только сводками Совинформбюро, но и скорбью похоронок, которых становилось все больше и больше.

За считанные сутки отпущенной мне мирной жизни сами собой вспомнились и "время былое", и "лица, давно позабытые".

Детство у меня было и золотое, как всякое детство и нелегкое. Семья большая - восемь детей. Жили мы сперва в поселке Подгорском, Инзерского сельсовета, Архангельского района, а затем, в 1928 году переехали в Шишканское. Домик приобрели махонький, не дом, а хатку с печкой. Забота о том, чтобы прокормить нашу ораву, была главным делом отца и матери. Что называется перебивались с хлеба на квас. Зимой нередко в избенку приносили ягнят и теленка, чтобы не замерзли на лютом морозе. Мы всегда ждали лета. Летом можно сбежать от духоты в хате. Летом весь день на улице.

Сейчас, бывает, молодые люди пишут, не без хвастовства, мол, трудовую деятельность начал в 18 лет. Ничуть не преувеличу, если скажу, что мои сверстники в деревне начинали трудиться в 8-10 лет. И труд этот не был забавой: пасли скот, рубили дрова, носили воду, давали скоту сено, и многое другое делали мы в меру своих сил.

Семья наша была дружная. Отец, Иван Григорьевич, высокий, поджарый, но очень сильный человек. Не знаю, сколько весил мешок зерна. Но помню, брал он их сразу два - под одну и под другую руку и спокойно нес в дом, веля отворить дверь. Коммунист с 1918 года, солдат первой мировой войны и армии Блюхера. Строгий и вместе с тем справедливый и добрый. Из любой поездки привозил нам или леденцы, или по кусочку сахара, или пряники. Не любил обмана, не терпел лжи. За провинности, бывало, иногда и наказывал: ставил на колени лицом в угол. Но быстро отходил и снова становился ровным и добрым. По тем временам в нашей местности отец был самым грамотным человеком, он окончил сельскую приходскую школу. Писал и читал всем близким, да всем знакомым письма. В прилежании к учебе, труду я многим обязан своему отцу.

Мать, Евдокия Фоминична, маленького роста, щупленькая. Будучи уже "большим", приезжая из армии, я нередко носил ее на руках.

Исключительно трудолюбивая. Надо было накормить, обуть, одеть, обстирать всю семью.

Мы не знаем, когда она спала. Засыпали - она что-то делала, просыпались она вся в работе, в хлопотах. Провинишься, бывало, она ругает, но мы все знали, что скорее ласкает, чем ругает. Не злоупотребляли этим.

Если отец изредка употреблял крепкие выражения, не в адрес детей, упаси бог, а по другим поводам, то у матери самым ругательным было "чтоб тебя хвороба взяла".

Старшие мои сестры - Мария, Ольга и Софья - в 8-10 лет становились уже настоящими помощницами матери. Парни - опора отца, - я, Николай и Александр. Николай - выше среднего роста, крепыш, черноволосый, чуть -чуть косил на левый глаз. Александр - высокий, стройный, кудрявый. Самым низкорослым из парней оказался я.

Младшие сестренки - Анна и Лида. Разумеется, им было расти и воспитываться легче. Семья постепенно выбралась из той беспросветной нужды, в которой росли старшие дети.

Мне хочется еще раз напомнить о труде. Труд для деревенских ребят - норма. С 6-7 лет нас учили ездить на коне. Отец пашет, а боронить мне. Летом копны подвозишь к стогу. Под осень боронить пар - опять верхом. Осень молотить хлеб - погоняешь лошадей. Словом лошадь - "свой брат" с детства. Надо сказать, что фильмы с лошадьми я смотрю с удовольствием т трепетом. Место на котором сидел верхом, становилось постепенно прочнее кирзового сапога.

Случались со мной и происшествия. Я тонул, замерзал, били меня гуси. Ох как больно они бьют своими мощными крыльями! Кусали меня собаки. Однажды очень крепко пободал бык, помял мне бока. Падал я из дерева, в наказанье за разорение вороньих гнезд. Говоря о детстве, невольно вспоминаешь Некрасова, его выдающееся произведение "Крестьянские дети" В нем хорошо описаны наши труд, жизнь, игры. И очень метко сказано о крестьянских детях:

Вырастет он, если богу угодно,

Сгибнуть ничто не мешает ему.

Запало в душу на всю жизнь и такое событие моего раннего детства. Зимнее утро, крепкий мороз, лютая стужа. Мы, детишки, в эти дни редко выходили из дому: ни одежды, ни обуви подходящей не имели. Вдруг заскрипел снег под копытами коня. Конь остановился и верховой кнутовищем постучал по раме окна. Мне стало любопытно кто и зачем приехал. Я подбежал к окну. Подошел и отец. Верховой, увидев отца, каким-то странным, простуженным и печальным голосом хрипло и громко говорит: "Иван Григорьевич, Ленин умер".

Имя Ленина я слыхал и ранее. Бывало придут к отцу два-три товарища, сядут вокруг стола, пьют чай и ведут неторопливый, обстоятельный разговор. И в этих разговорах не единожды произносилось имя Ленина.

И вдруг Ленин умер. Мое детское сознание как-то встрепенулось, обострилось. Ленин, о котором говорили товарищи отца, умер. Кто же такой Ленин, если прискакал верховой и оповестил о его смерти?

Отец тут же оделся и ушел. Что и где делал отец, я не знаю, но дома его не было несколько дней. Позже я не раз расспрашивал отца о Ленине. А уже зрелым человеком, основательно познакомившись с ленинским наследием, понял: Ленин величайший человек ХХ века...

В семь лет я начал учиться. С первый и по четвертый класс ходил учиться в Валентиновскую начальную школу. Никогда не забуду нашу учительницу Прасковью Георгиевну Демину. Будучи горожанкой из довольно обеспеченной семьи, она ушла в деревню и всю жизнь посвятила обучению и воспитанию крестьянских детей.

Учебный год начинался, когда оканчивались основные сельскохозяйственные работы, и завершался, как только они возобновлялись, - весной.

Я люблю смотреть передачу "В мире животных". Однако не все разделяю, что проповедают ведущие Песков и Дроздов. Послушаешь - так изо всех сил надо защищать волка, потому что он санитар, регулятор популяции и так далее. Не берусь спорить о санитаре. Расскажу случай из далекого детства.

Было это в 1927 или 1928 году. Как-то вечером, после тяжелого рабочего дня, отец и мать присели на крыльце. Отец закурил. Тихо беседуют. Мы, ребятня, балуемся рядом, и все слышим, о чем отец с матерью разговаривают. Дескать нынче порешим четыре-пять барашков. Сделаем Ване кожух, так у нас называлась престижная сейчас дубленка, сваляем девчатам валенки, да и мясо будет. Я, конечно, счастлив. Шутка сказать, у меня будет кожух.

И вот прошло несколько дней. На большой поляне, выгоне - выгоном ее называли, поскольку на нее выгоняли скот, - слышим крики, брань. Люди с кольями, вилами и топорами шумят, как на пожаре, и бегут туда. Мы, мальчишки, естественно, бросились за ними. Оказалось волк выскочил из леса и пошел "регулировать популяцию". Когда мы прибежали к месту, то увидели потрясающую картину: пять или семь овец сбились в кучу и жалобно блеют. А у 50-60 овец перерезано горло, и они дергаются в предсмертных судорогах. Все оцепенели. Мать моя, помню, села на землю и горько заплакала: ухнули все ее хозяйственные расчеты.

Вот и "санитар"... Нет, волк - хищник, который почуяв кровь, ожесточается и без всякой надобности уничтожает все, что можно уничтожить! Во многих странах Европы волков давно нет. В ГДР я сам видел памятник последнему волку Германии. А дичи - лосей, оленей, косуль, ланей, кабанов, зайцев - много, и, как я убедился, они не нуждаются ни в каком "санитаре" и "регуляторе".

Нас воспитывали сурово. Как показала жизнь, правильно. Расскажу один случай. В нашу баню попариться приходили два-три соседа - приятели отца. Баню топили вечером. Парились часами. Упарившись до изнеможения, разморенные, садились мужики в избе вдоль степ прямо на пол. Не помню была ли выпивка. Раньше если и выпивали, то редко. Появление в пьяном виде считалось большим позором. Но ведро или жбан квасу на скамейке стоял всегда. Тут же - миска с квашенной капустой. Выпив по кружке квасу, пробовали и хвалили капусту.

И вот зашел разговор о леших, которые балуются в бане после людей. Мой отец смолоду ни в каких чертей не верил. И тут в разговоре вдруг заявляет: "Вот мой сын, Ваня, сейчас пойдет в баню и принесет оттуда ковшик, из которого мы обливались". Услышав это я оторопел. А отец подходит ко мне и говорит: "Сынок, иди спокойно в баню, возьми ковшик - он в бочке - и принеси сюда". Я вроде немножко поуспокоился. Отец меня любил, и я подумал, не будет же он сына отдавать чертям на потеху. Но все-таки очень робко побрел к бане. Отыскал ковшик. Меня так и подмывало бежать вон. Однако лешие меня вроде бы не схватили, и, преодолевая страх, возвращался я не торопясь. Отец обнял меня, похлопал по плечу: "Ну видишь сынок, никаких чертей нет! Это выдумки!" Соседи и приятели отца были немало удивлены его доказательством, тем, как он послал девятилетнего парнишку на такое испытание...

С 1930 года я учился в Архангельской неполной средней школе, которая сначала называлась школой крестьянской молодежи, а позже школой колхозной молодежи, сокращенно ШКМ. Из преподавателей хорошо помню Иванова, Ягодина, Красилова. Другие, к сожалению, забылись. Прошел я в ШКМ и такую уродливую форму методики обучения, как групповая или бригадная. Что она означала? Класс разбивался на несколько бригад. Первая учит математику, вторая - физику, третья - русский язык, четвертая - историю, пятая - географию и т.д. Избирался или назначался старший бригады, и, как он ответит преподавателю, такую отметку ставят всей группе. Помню, я часто был старшим по истории, может быть, поэтому до сих пор люблю сей предмет.

Трудно мне досталось в те годы. Мы жили от школы на расстоянии восемнадцати верст. Но это такие версты, о которых недаром в шутку говорят - с гаком. Поэтому всю неделю, образно выражаясь, я дневал и ночевал в классе, а в субботу, после уроков, отправлялся домой. Меня всегда настигала темнота зимой дни короткие. А надо сказать, рядом с дорогой располагалось кладбище: и отлетающая душа покойника светится над могилой, и мертвецы в белых саванах встают, и еще много разного. Естественно меня брала оторопь. Но другой дороги не было, а по дому я скучал так, что, преодолевая страх, топал вперед.

Когда сейчас вспоминаю переходы в школу и из школы в лаптях и ветхом зипуне ( он у нас назывался "свино"), то так и кажется, что стою голым на тридцатиградусном морозе. Так продувало меня. Потом я забирался на русскую печку. Ах, русская печка!.. Какое это было блаженство! Отогревшись, моментально засыпал...

Побыв дома, в воскресенье, во второй половине дня, я возвращался в село Архангельское с котомкой за плечами, в нее мама бережно укладывала хлеб, картошку, а, если было, то и сало. Синяки на плечах от лямок котомки у меня сходили только в летние каникулы.

Хорошо, что в Архангельском жили наши друзья и родные - Александр Иванович и Фекла Андреевна Саевичи, которые меня привечали. Позже их сын Степан погиб на войне, а Тимофей, мой друг и однокашник по летному училищу, отважно воевал на самолете Пе-2, был разведчиком и удостоен звания Героя Советского Союза. Сейчас живет и трудится в Ленинграде.

Комсомол и пионерия в те годы были активны - не просили кто-нибудь сделать для них, а сами делали. Даже сейчас, спустя десятилетия, располагая гораздо большими возможностями, ребята просят, скажем, построить спортгородок. Составляется план. Пишут проектно-сметную документацию. Речей и бумаг - тьма, а спортгородка нет. Тогда было проще. Инициаторы договаривались с родителями. Чего не могли сделать мы делали взрослые: ставили столбы, крепили спортснаряды. Получался простой, но очень нужный и удачный городок. Поднимайся по шесту или канату, перебирай руками и шагай вверх по лестнице. Крутись на турнике, кольцах, трапеции, играй в волейбол, баскетбол, гоняй в футбол.

Многие из нас уже тогда пристрастились к чтению. Увлеченно, помню, читали Жюля Верна. Нравился журналы "Вокруг света" и "Всемирный следопыт". Там публиковались романы нашего писателя-фантаста Беляева. Мой отец выписывал "Крестьянскую газету" и приложение к ней - журнал "Сам себе агроном". Газета меня мало привлекала, а журнал я любил.

В 1933 году, закончив семь классов ШКМ, по комсомольскому наряду прошел краткосрочные курсы учителей. В 1933/34 учебном году 15-16-летним юношей был учителем параллельно второго и четвертого классов в Асактинской начальной школе. Не знаю, как обучал детей с точки зрения методики - наверное, плохо, но отдавался этому делу добросовестно, без остатка. 6-8 часов занятий в классе. Вечером проверка тетрадей, домашних занятий... Однажды, возвращаясь с кустового методического совещания вместе с заведующим нашей школы П.А. Пушкиным, я почувствовал, что идти дальше не могу - сон валил с ног. До моей квартиры оставалось еще километра два, но Пушкин, видя мое состояние, дальше меня не пустил и оставил ночевать в школе, где он жил с семьей. Так учительствовал.

Однако вскоре я почувствовал, что со знаниями семилетки далеко не уедешь, осенью 1934 года уезжаю в Уфу. Два года учусь там в 3-й средней школе.

Первый год я жил в семье наших дальних родственников Александра Филипповича и Ксении Матвеевны Рабчук, которым я благодарен всю жизнь. И тут я испытываю необходимость сказать несколько слов об Александре Филипповиче. Герой гражданской войны, в 1919 году он был награжден орденом Красного Знамени. Тогда же тяжело ранен: в бою выбит левый глаз, поэтому носил черную повязку.

Рабчуки жили небогато, в маленькой квартирке. И все-таки нашли возможность приютить меня и дать возможность учиться. Я хорошо помню их детей. Старший Николай погиб в Великую Отечественную. Клавдия стала хорошим врачом, живет и работает сейчас в Уфе. Виктор - инженер, как мне сказали на заводе, хороший инженер.

У обоих вырастили дети, а сейчас подрастают внуки.

Второй год учебы я жил в большой семье у Трофима Тихоновича и Клавдии Васильевны Домрачевых. Их сыновья - Леонид, Валентин и Аркадий - погибли на фронте, Геннадий - мой большой друг и однокашник - работает в Ялте.

В школе я сдружился с Петром Катковским, Петром Митрошиным, Борисом Катаскиным и Тауфиком Султангузиным. Почти все мы жили очень бедно, поэтому постоянно приходилось подрабатывать: осень разгружали зерно, овощи и картошку из барж и вагонов, пилили и кололи дрова. Вся Уфа тогда отапливалась только дровами. Но лучше всего мы заработали на съемке кинокартины "Пугачев". Помню, сходились в назначенное время па берегу реки Демы на большой поляне. Нас одевали в свитки, зипуны, азямы, подпоясывали веревками, кушаками. На головах всевозможные шапки, чаще со свисающими назад верхами. На ногах лапти с онучами. Вооружены мы были косами и дубинками. Артисты - в сторонке. Кто кого из них играл, мы не знали. И вот по команде съемочной группы мы бежим, бежим не очень быстро. Размахиваем своим оружием и что-то кричим. Наконец кинокартина вышла на экраны. Сколько же раз мы ходили ее смотреть! Однако никому из нас узнать себя в толпе так и не удалось.

Мне в жизни довелось видеть сады Багдада, пальмы Кубы. Пирамиды Мексики. Знаю я Дальний Восток, Кавказ, Прикарпатье. Но ничто не может для меня сравниться с красотой Башкирии.

Земля родная! Вижу тебя щедрую и цветущую, вижу степи и леса твои, широкие и привольные реки, полные покоя и грусти. Вижу твои дивные рассветы и небо высокое-высокое и чистое-чистое, будто улыбка моей матери. И так мне хочется, поскитавшемуся по свету, что бы молодежь не торопилась уезжать из родных мест. Жалеть и тосковать будете. И еще как! И потому увещеваю вас, изберите и освойте в совершенстве специальность, необходимую на родине. И трудитесь в свое удовольствие и на пользу обществу. Лучшего, уверяю, ждать невозможно.

Или это особенности моего возраста навевают подобные мысли? Только чем больше живу, тем крепче меня тянет в родные места. А порой столь допечет тоска, что хоть немедленно оставь все и поезжай на родину...

Воспитание воина, как и вообще воспитание человека, начинается с детства. Ребенка нельзя лишать того, что естественно, что свойственно детству - игр, шалостей, соревнований в ловкости и силе и даже потасовок. Ясно, что при этом ему нельзя давать перешагивать определенные рамки и хулиганить.

Я не раз являлся свидетелем, как родители наставляли свое чадо - одно нельзя, другое нельзя. Укутывают, переукутывают его зимой - иначе простынет, простудится. А он, смотришь, при таком укутывании скорей простужается. Чадо наставляют в лес не ходи, даже с ребятами, пугают волками. Не играй со сверстниками, а то могут побить. По моему убеждению, такое воспитание вредно. Все это вольно или невольно порождает робость. За боязнью - страх, за страхом - трусость.

Не знаю, как быть с девчонками, но уверен, что мальчик должен воспитываться и расти, чтобы стать мужчиной, а если потребуется, то и воином. Ведь в наше время воинская служба - долг. Меня отец не ругал, когда я приходил домой с синяками от потасовок со сверстниками. Он лишь доброжелательно подшучивал: "Ну что, брат-воин, попало тебе?" И намекал, что надо давать сдачу.

Игры, шалости, баловство - все это было мальчишеское. Ходили мы и в лес, и на реку купаться, зимой на самодельных коньках и санках катались. И учителями, помню, все приветствовалось. Самими учителями!

К слову сказать, не в какое-то далекое дореволюционное время, а в тридцатые годы нашего века самыми уважаемыми и почетными людьми, или, как говорят сейчас, престижными профессиями были "народный учитель" и "земский врач". Не знаю, присваивались ли эти титулы официально,, ведь земство было упразднено революцией. По привычке, возможно, но еще долго у нас хороших врачей и учителей именовали "земскими".

Вероятно, немногие "земские врачи" имели высшее образование, однако по уровню того времени лечили добротно, обстоятельно и от всех болезней. Как говорили: " от кори, от хвори, от корчи и от порчи". Все в округе благоговели перед докторами.

Что же случилось теперь? Почему уже в 60-70-е годы учителя и врачи принижены, почему ныне уже в обыденной жизни не называют "народным учителем" даже тех кому такое звание присвоено официально. И это не только и не столько недоразумение. Естественно, причин много. Скажу лишь о кинематографе. Мне кажется плохую услугу оказал в свое время, например фильм "Учитель". В нем отец заявляет сыну- учителю: "Ну, конечно, если здоровьем не вышел... - И, покрутив пальцем у головы, продолжает: - И умишком того... тогда можно и в учителя". Я не ручаюсь за точность цитаты, но абсолютно ручаюсь за смысл. В дальнейшем учитель - а его играет Чирков - добивается своим трудом и талантом почета и уважения. Но первородная ошибка, ирония и недооценка профессии учителя непоправимы. И хотя в фильме там поднимают любимых мной летчиков: "А Петька Худяков, комбриг, в воздухе парит"... - лента та, думаю, нанесла вред.

А сколько фильмов, где учителя, особенно сельские, мягко говоря, малость "пришибленные". Так вроде бы и началось все безобидно - с кинофильмов, книг, а закончилось принижением жизненно важных профессий, без которых немыслимо существование любого общества. Весной 1936 года меня вызвали в горком комсомола, который размещался рядом со школой, и дали указание: такого-то числа собрать и привести в Чернышевские казармы на медицинскую комиссию всех парней, не имеющих явных физических недостатков - дескать, идет набор молодежи в летные училища и школы. И самому явиться туда указали. Прямо скажу, что воспринято это было мной с прохладцей даже с иронией: мы -"шпингалеты", тощие, сухие, - и вдруг в летчики.

Однако приходим в Чернышевские казармы. Нас там сразу же повели по врачам. Возле одного из кабинетов три крупных, высоких парня посмотрели на меня и моего товарища сверху вниз: "что, и вы в летчики?.." Мы ответили, мол, вызвали, обязали. Они со смехом: "Ну какие из вас могут быть летчики!.."

Однако комиссия распорядилась по-своему. Всех трех богатырей по разным причинам забраковали, а нас признали годными.

Удивлению нашему не было предела. Мы думали, что это ошибка. Вот будет областная, более квалифицированная комиссия - та непременно нас забракует. Пришло время областной комиссии. Более строгой. И вновь наша группа признается годной. Тут уже мы поверили, что может последовать коренное изменение в жизни каждого из нас и всех вместе.

Из работы областной комиссии мне больше всего запомнился один эпизод. "Психологический этюд", как мы его назвали. Ты бежишь по темному коридору метров пять-семь, затем неожиданно под тобой разверзается пол, и в темноте вдруг проваливаешься куда-то и летишь вниз. К счастью падаешь на спортивные маты. Тотчас же врач хватает тебя за руку и считает пульс. Затем пристально смотрит тебе в глаза и что-то пишет.

Позже следовала мандатная комиссия. Помню, сидят гражданские и военные люди - в чинах мы тогда не разбирались. Задают вопросы о родителях, спрашивают, как учимся. Вопросы задавали так, что мы, как небыли молоды, догадывались каких ответов от нас ждут.

После мандатной комиссии нас собрали всех и прибывший из летного училища старший лейтенант Ковалев, называя каждого по фамилии, объявил: "оставить точные адреса. Далеко не отлучаться. Мы вас вызовем специальной повесткой. Явка обязательна".

Мы, естественно, весь этот период продолжали учиться. И сдав экзамены и зачеты, разъехались по домам. Я, - само собой, в деревню.

Когда рассказал родителям, что берут вроде бы учиться на летчика, мать всхлипнула в рукав:

- Сынок, чего тебе не хватает на земле? Чего тебе надо в небе?

А отец долго мочал, на второй или третий день сказал:

- Куда призывают, туда и иди. Отказываться нельзя.

Наступила пора сенокоса. Я в охотку косил сено в колхозе и для личного скота. Какая же это была благодать: натрудившись спозаранку по росе, поспать в тени на свежескошенной траве...

Но блаженство мое оказалось недолгим - я получил предписание явиться на военную службу.

В назначенное время все собрались. Нам сообщили, что из четырех тысяч, проходивших комиссию, в республике отобрано сорок семь человек. Затем нас построили. Боже мой! Что это был за строй, какой только формы одежды здесь не было: брюки, гольфы, рубашки, майки, косоворотки, апаш... Затем старший лейтенант Ковалев повел нас на железнодорожную станцию. Маршируя по Уфе, а идти надо было около часа, помню, лихо пели песни.

На привокзальной площади нас ждали. Устроили митинг, и - что интересно на проводы приехал даже первый секретарь Башкирского обкома партии товарищ Быкин. Заканчивая митинг, он сказал: "Стране нужно много боевых летчиков, и мы их будем иметь. Да здравствует первый отряд башкирских летчиков!"

Нас это как-то подбодрило и окрылило. Поездом ехали довольно долго. Прибыли в Саратов. На окраине города Энгельса спешились и с громким пением двинулись в авиагородок военного авиационного училища. Там нас тотчас же повели в баню, постригли, обули, обмундировали.

Так начался курс молодого красноармейца. Занимались строевой и физической подготовкой, изучали винтовку и уставы Красной Армии. Этот курс, что называется отесывал нас, деревенских парней.

И 1 августа 1936 года приказом по училищу мы пофамильно все были зачислены курсантами ЭВАУ и поставлены на все виды довольствия.

Постепенно мы привыкли к новой для нас армейской жизни, к ее укладу и распорядку рабочего дня. Учеба пошла своим чередом. Из умельцев стали создаваться кружки художественной самодеятельности, которые отличались если уж не художественными достоинствами, то по крайней мере своим колоритом, очень импонирующим нашему брату курсанту.

Известно, что в коллективе нет равных, одинаковых людей не только по характеру, но и по отношению к труду. Нечего греха таить, были и среди нас курсанты, отлынивающие под разными предлогами от работ, тем более тяжелых.

Помню, в кружке художественной самодеятельности мы подготовили такой номер. Стоит на сцене строй курсантов. Старшина песенно, на растяжку, подает команду: "Освобожденные, больные, шаг вперед". Играющие "сачков" делают четкий шаг из строя, берутся за руки и, как бы поддерживая друг друга, переступая фигурными шагами поют: "Свободны мы от всех работ. Свободны мы от всех работ!.." Зрители, тоже в основном курсанты, покатывались от смеха.

Кто-то вспоминаю, додумался переделать известную песню, которую хорошо исполнял Утесов: "Сердце, тебе не хочется покоя". А предыстория была следующая. Самолет У-2 требовал аккуратной и очень мягкой посадки. Такую посадку называли "притер на три точки" - два основных колеса и костыль сзади. Если допустить ошибку, машина начинает "козлить", то есть неоднократно приземляться и отскакивать от земли.

Перередактированная песня Утесова выглядела так:

У-два, тебе не хочется покоя,

У-два, как хорошо на свете жить.

У-два, скажи, скажи мне, что такое,

Что на три точки я не могу вас посадить...

Каждый, кто "позволял" себе "скозлить" на посадке, думал, что это поют о нем, и в следующих полетах старался, подтягивался. Словом самодеятельность было воспитующей.

Позже У-2, как все самолеты, именовали первыми буквами фамилии генерального конструктора. Конструктором У-2 был Н.Н. Поликарпов, поэтому и самолет стал По-2.

Никогда не забуду и готов до конца жизни благодарить своего первого летного инструктора Алексея Ивановича Свертилова, командира звена Борисова, командира отряда Ильинского и командира эскадрильи Погодина. Они скрупулезно, старательно, по крупицам прививали нам и любовь к полетам, и азы летного дела. Позже обучали другие инструкторы: на Р-5 - Сугак, на Р-6 и СБ - Титов.

Схема полетов была такова. На земле обозначался старт из взлетно-посадочных знаков, которыми служили полотнища - летом белого, зимой черного цвета.

Взлет и посадка всегда против ветра. Много разных интересных событий и происшествий, смешных и казусных случаев. Обо всех не расскажешь. Эти события памятны потому, что они происходили с людьми, делавшими первые шаги в авиации. И я с полным основанием провожу аналогию между начинающим летчиком и начинающим ходить ребенком. Только летчик начинает ходить в воздухе. И шаги неуверенные, но постоянно крепнущие, и синяки - сначала больше, потом поменьше. Нам, как детям, говорили, показывали и повторяли, что и как делать, что можно и чего нельзя. Словом, что такое хорошо, и что такое плохо.

Рядом параллельно основному старту, размещалась низкополетная полоса (НПП), на которой отрабатывали взлет и посадку на учебном самолете. Самолет только приземлится, как инструктор дает газ мотору - и машина снова в воздухе. Наберешь высоту два-пять метров, скорость 100 километров в час, а инструктор убирает газ. "Садись!" И так несколько раз за один заход.

Шаги наши вскоре стали увереннее тверже. Мы начали летать самостоятельно, без инструктора. Подняв в воздух самолет и почувствовав уверенность в управлении машиной, я как-то сразу понял, что полеты - мое призвание. Небо забрало меня полностью и навсегда. Вот уж истинно говорится: "Кто побывал в воздухе - тот останется его пленником". Таким пленом я горжусь всю жизнь.

Позже начались полеты в зону, на пилотаж. К концу обучения на У-2 мы могли выполнять все фигуры: виражи, боевые развороты, петли, перевороты, словом все, что позволял этот самолет. Налетали за год 70-90 часов.

Но в плановую и размеренную работу постепенно начали врываться неплановые и необычные дела.

Совсем, кажется, недавно мы встречались с начальником ВВС РККА Алкснисом. Состоялась короткая беседа. Он спрашивал: как у нас идет учеба? Сказал: "Нам нужно много, очень много хороших летчиков. Скоро войдут в строй новые самолеты. Они потребуют больших знаний и имений". И в заключение пожелал нам успехов. Алкснис произвел на нас большое впечатление своей серьезностью, целеустремленностью. Каково же было наше удивление, когда мы вскоре узнали, что он арестован как враг народа.

В 1937-1938 годах мы все чаще и чаще узнавали об арестах видных деятелей партии и правительства, выдающихся военных деятелей, ученых. Исчезали портреты Постышева, Косиора, Рудзутака, Крыленко... Арестованы Маршалы Советского Союза Тухачевский, Блюхер, командармы Якир, Уборевич, Дыбенко, Вацетис, Федько, авиаконструктор Туполев.

Нам говорили, что все арестованные - враги народа. Не знаю, все ли верили в это - все молчали. Но вот пришло время, когда ночью, по одному, стали куда-то исчезать и наши курсанты. Сначало Владимир Войтко, затем Иван Рейснер. Исчезли Рапопорт, Маркушевич, Иванов, Климов. Михайловский и многие другие. И это после того, как менее двух лет назад все курсанты прошли доскональную проверку районными и областными мандатными комиссиями.

Что -же, думал я, те комиссии допустили грубые ошибки?..

И все происходило после известного заявления Сталина: "Сын за отца не отвечает", Что такое могли наделать их родители? Ну а сами курсанты - они же находились с нами днем и ночью - их-то обвинить в чем-то просто невозможно!..

Не только официально спрашивать и уточнять, куда подевались наши товарищи, но и между собой говорить об этом в то время было опасно. Друзья, правда, начали писать родителям пропавших курсантов, но ответов, конечно, не получили. После войны мы узнали, что некоторые из них, будучи рядовыми пехотинцами, погибли геройской смертью на фронте, а судьба большинства неизвестна, попытки отыскать их были тщетными...

Весь 1939 год мы обучались полетам на универсальном самолете - легком бомбардировщике, штурмовике и разведчике - Р-5, тоже конструкции Поликарпова, - увы - устаревшим по своим данным. Самолет имел двухрядный двигатель М-17 водяного охлаждения. В фюзеляж был встроен водяной радиатор. Если штурвальчиком в кабине радиатор убирать в фюзеляж, встречный поток воздуха его обдувает меньше, температура повышается, мотор подогревается. Если же радиатор выпускать из фюзеляжа- мотор охлаждается. Температура воздуха регулируется в определенном диапазоне.

Наверху, в центроплане самолета, вмонтирован расширительный бачок, обратный клапан которого выпускал сжатый пар, когда мотор перегревался. По наличию воды в расширительном бачке определяли общий уровень воды и решали, хватит ли ее.

Особенность машины заключалась в том, что рычаг газа подавался вперед очень легко и при слабом натяге фиксатора мог пойти вперед сам. И для того чтобы при смене летчиков рычаг произвольно не ушел вперед, в кабанах была сделана петля из резины, которую курсант набрасывал на рычаг газа пр выходе из кабины.

При полетах жарким летним днем мотор одной машины перегрелся. На рулении из расширительного бачка пошел пар. Курсант, выйдя из кабины, забыл надеть петлю не рычаг. И вот, когда техник самолета полез на центроплан посмотреть остаток воды, моторист в передней кабине, работая под приборной доской, зацепил чем -то за рычаг газа. Самолет сначала медленно, потом все быстрее побежал вперед по неопределенной кривой. Все, кто находились на летном поле бросились догонять машину. Курсант и инструктор этого самолета неслись быстрее всех. Моторист сумел-таки вылезти из под приборной доски и убрать газ, и самолет постепенно остановился. Когда мы подбежали к машине, техник, не понимавший, что произошло и порядком струхнувший, висел, судорожно ухватившись за стойки центроплана. А моторист гордо подняв голову, с видом победителя сидел в передней кабине летчика. Тут же начались бурные объяснения командира звена с виновниками происшествия.

После полетов этот случай был подробно разобран. Виновники наказаны. Для нас это был наглядный урок того, что в авиации все важно, что мелочей в летной работе нет и не может быть - какой бы сложной техника не была.

В 1939 году мы должны были закончить полный курс обучения и отбыть в строевые части. Однако из Москвы получили известие, что летчики одномоторного Р-5 не нужны. Тогда для нас стали собирать старые двухмоторные Р-6. На нем мы получили навыки полета, чтобы потом перейти на вполне современный, двухмоторный СБ.

На самолете Р-6 мне удалось налетать часов тридцать. А зимой 1939/1940 года мы начали летать на СБ.

Трудность состояла в том, что учебного самолета СБ не было. Но как же без учебного выпускать курсанта сразу на боевом? Эту проблему наши инструкторы разрешили правильной методикой обучения и тренажем на земле.

Хочется отметить, что за время обучения в училище с 1936 по 1940 год ни один курсант не разбился и никто не допустил ни одной серьезной поломки самолетов.

Немало, думаю, помогала нам в этом деле хорошо поставленная в училище физподготовка.

Начинался день с обязательной физзарядки. При хорошей погоде выходили на улицу обнаженными по пояс. Прохладно - в нижних рубашках. Холодно - в гимнастерках без ремней. Но никакая погода ни разу не сорвала нам физзарядки. Форму одежды определял старшина эскадрильи А.И. Тришкин, а объявлял дежурный по эскадрилье.

Занятия физкультурой по учебному расписанию проводили с нами не реже как через два дня - два часа напряженных упражнений на спортивных снарядах, да вечером, как правило, один-два часа занятия в прекрасно оборудованном спортзале.

И наконец в выходные дни: зимой - ходьба на лыжах, прыжки с трамплина, коньки, а летом диапазон расширялся - бег, плавание, прыжки в воду с вышки и т.д. И все - под руководством хороших спортсменов, в большинстве из курсантской среды. На лыжах лучше всех обучал Н. Киселев, гимнастике - Б. Кадопольцев, плаванию - М. Жданов.

Жизнь убедительно подтвердила, что серьезная спортивная подготовка служит неплохой основой для выдерживания нагрузок и перегрузок, повышает качество полетов, способствует преодолению трудностей и тягот армейской службы. В 1941 году мне пришлось несколько суток идти пешком - примерно 600 километров, выдержал...

Наконец весна 1940 года. Мы летали на СБ, а параллельно уже сдавали экзамены по всем теоретическим предметам. Последним государственным экзаменом была проверка техники пилотирования.

Сдали и это. И вот приказ Наркома обороны об окончании училища и присвоении нам воинских званий - лейтенант.

Прощание, отъезд в строевые части. Как давно это было... И все же с некоторыми сокурсниками я до сих пор поддерживаю связь. Редко, но встречаемся - Тришкин, Дмитриев, Кисилев, Колбеев, Жданов, Назаров, Ершов... К сожалению, многие товарищи по выпуску 1940 года погибли в боях Великой Отечественной войны.

Однако вернемся в начало 1943 года. В Туле еще формировался штаб 3-го штурмового корпуса. За основу формирования взяли управление 226-й штурмовой авиадивизии. Командиром корпуса назначили генерала Горлаченко, начальником штаба - полковника Питерских. Политотдел корпуса формировался новый, и во главе его стал полковник М.Н. Моченков. Главным инженером корпуса - Г.И. Козьминский, главным штурманом - А.В. Осипов, помощником командира корпуса по воздушно-стрелковой службе назначили меня.

В корпусе формировались две штурмовые авиадивизии: 307-я, которой командовал полковник Кожемякин, и 308-я - полковник Турыкин. В составе этих дивизий было только два пока, имеющие боевой опыт. Один - мой родной, 211-й, в котором я провоевал весь 1941 год. Многие однополчане выбыли из строя, но в целом полк сохранил боевое ядро. Встретились Ляшко, Петров, Труханов, другие штурмовики. 211-й воевал отлично, и мне приятно, что летом 1943 года за мужество и отвагу личного состава в борьбе с врагом полк был преобразован в 154-й гвардейский штурмовой. Бывая в этом авиаполку, я чувствовал себя как в родной семье.

Полк, которым командовал подполковник Корзиников, также имел хороший боевой опыт, остальные полки, как уже отмечалось, такого опыта не имели. В боевых действиях участвовали только отдельные командиры, поэтому снова учеба в классах, на аэродромах, на полигонах. Учились летать, бомбить, стрелять. Учились строить боевые порядки, маневрировать.

К концу сорок второго Указом Президиума Верховного Совета СССР были установлены офицерские звания с введением погон и знаков различия (звездочек) в зависимости от воинского звания. Мы внимательно все прочитали, обсудили что называется накоротке, и в боевых буднях как-то забыли об этом. А в феврале 1943 года наш командир корпуса генерал Горлаченко возвращался из служебной поездки в Москву, и мы, его помощники, поехали встречать его на аэродром. Помню, Горлаченко вышел из самолета - и вот на его шинели блеснули аккуратно пришитые погоны в голубой окантовке с одной звездочкой. Горлаченко заметил, что мы внимательно разглядываем его погоны, и говорит:

- Товарищи офицеры ( это тоже показалось нам непривычным), всем вам везут из Москвы погоны. Но их мало. Я вручу вам только по одной паре.

В те дни на досуге немало еще было разговоров об офицерских званиях и погонах. И вот торжественное построение в Доме Красной Армии Тульского гарнизона. В строю офицеры управления аваикорпуса. К нам подходят генерал Горлаченко и секретарь Тульского обкома партии В.Г. Жаворонков. Короткая речь - и Горлаченко вручает нам по одной паре погон. Затем состоялся торжественный ужин.

Несмотря на достаточное время, прошедшее со времени объявления Указа наши предварительные обсуждения, нас обуревали разные, порой противоречивые мысли и рассуждения. Конечно мы поняли, что роль командного состава - сейчас уже офицерского - повышается, а равно повышается ответственность за боевые дела. Но были и другие мысли. Мы воспитывались на ненависти к золотопогонникам. По книгам, спектаклям, кинокартинам звание офицера как-то ассоциировалось с белогвардейцами, нашими врагами. Не случайно у многих были недоумения. Как же так - с кем боролись наши отцы и старшие братья - с офицерами золотопогонниками, - к тому сейчас вернулись сами, будем офицерами и будем носить золотые погоны!..

Сейчас звание "офицер", ношение погон кажется делом обычным и ни у кого никаких сомнений и нареканий не вызывает. Более того, наши офицеры - это сыны нашего народа офицерские звания и погоны носят с гордостью и ответственностью. А тогда... Тогда переход к офицерским званиям был не так-то прост. Мы начали вспоминать историю русской армии, ее традиции, понемногу привыкать к погонам. Я сначала получил погоны капитана, но вскоре мне присвоили звание майора и пришлось долго носить на гимнастерке погоны, а на реглане - по-старому, две шпалы в петлицах.

В те дни все управление корпуса занималось сколачиванием и обучением подразделений и частей формируемого соединения. И все-таки мы, офицеры, нашли время побывать в одном из священных наших мест - Яснй Поляне. Помню, долго ходили по усадьбе Л.Н. Толстого. Кое-кто из сотрудников усадьбы уже вернулся в Ясную Поляну, но ценности ее пока находились в тылу страны. Горько было смотреть на русскую святыню: все поломано, все загажено... В помещениях усадьбы немцы устроили казармы, конюшни, надругались над тем, что осталось невывезенным. Когда же под напором наших войск, взбешенные поражением под Москвой, фашисты поспешно отступали и хотели разрушить и сжечь дом Л.Н. Толстого, простые русские люди - рабочие с соседнего завода и крестьяне окрестных деревень, рискуя жизнью, не дали совершить этот акт вандализма. Части Красной Армии усилили свой натиск и быстро освободили Ясную Поляну. Уникальные исторические ценности были спасены.

Забегая вперед скажу о том, как советский солдат на чужой земле относился к национальным богатством и достояниям человечества. Так, известная всему миру Дрезденская галерея была совершенно разорена гитлеровцами: картины брошены в сырые шахты и катакомбы и практически обречены на полное уничтожение. Взяв Дрезден, командование Красной Армии, выделило подразделения разведчиков, специалистов, технику, чтобы отыскать и спасти шедевры мирового искусства. Развернулась сложная операция по спасению . Нашли эти картины в плачевном состоянии. Срочно и со всеми предосторожностями перевезли в Москву, разместили в помещениях, обеспечивающих надежное сохранение. Затем советские специалисты любовно и тщательно реставрировали картины галереи. А позже, известно, мы вернули знаменитую коллекцию ее подлинному хозяину - народу ГДР.

Однако это все еще впереди, еще будет. Пока же мы летали с главным штурманом корпуса А.В. Осиповым почти каждый день по частям, где проходили учебные бомбометания, стрельбы. Осипов был хорошим бомбардиром и штурманом-навигатором, поскольку раньше летал на бомбардировщиках. В его обязанности в воздухе входило: рассчитывать курс следования самолета, вести непрерывную общую и детальную ориентировку, при бомбометаниях производить бомбардировочные расчеты. Самостоятельно же самолетом он не управлял. Но вот, перелетая с аэродрома на аэродром, я как-то незаметно, мало-помалу стал доверять управление самолетом Осипову. Сначала в прямолинейном полете, как говорят в авиации, по горизонту, затем на различных эволюциях. Процесс обучения был, конечно не прост, но я видел, что Осипова можно научить летать самостоятельно на самолете У-2.

И вот однажды, вернувшись на аэродром под Тулой, я предложил Осипову сделать самостоятельный полет. Сам вышел из самолета. Осипов не спеша проделал все, что нужно перед полетом, взлетел.

Затем он построил правильную "коробочку", зашел на посадку и приземлился. Я со старта показал ему большой палец - знак того, чтобы он сделал еще один полет. И Осипов справился с ним блестяще. Все это, признаюсь, было сделано в тайне от начальства, неофициально. А к лету мой ученик как летчик У-2 вполне окреп.

Но вот как-то мы ушли на задание сами по себе: я улетел на боевом самолете, а Осипов на У-2 - в один из полков. Осипов занимался своими штурманскими делами, а я с группой полка слетал на боевое задание. Во второй половине дня в этот же полк прилетел на У-2 командир корпуса. Когда уже начали собираться домой, в штаб корпуса, Горлаченко и говорит мне:

- Вот и пойдем парой У-2.

Забывшись, я отвечаю ему, что полечу на боевом самолете, и уточняю:

- А вы - в паре с Осиповым.

И тут же получаю удивленный вопрос:

- Как с Осиповым? Он разве летает?

Пришлось выложить все начистоту. Командир корпуса поворчал и согласился. Когда же Осипов парой с Горлаченко выполнил этот полет, комкор приказал принять у него все зачеты по технике и инструкциям, завести, как положено, летную книжку и оформить допуск на самостоятельные полеты.

Так появился еще один летчик, и всю войну наш штурман летал по частям корпуса самостоятельно. Трагически погиб Осипов уже после войны в Австрии.

Учеба и сколачивание подразделений и частей продолжалась до лета. В конце этой большой и кропотливой работы мы корпусной группой специалистов приняли зачеты у каждой эскадрильи на допуск к боевым действиям. Затем в составе шести полков 3-й штурмовой корпус перебазировали на Брянский фронт в район Орла. Там, уже во фронтовой обстановке, части соединения готовились к решающим боям, которые, по всему чувствовалось, приближались. Наконец летом 1943 года начались боевые действия частей нашего корпуса на Брянском фронте. Мне командир корпуса поставил задачу: все группы полков, которые не имели боевого опыта, сводить на боевые задания, проще говоря - "обстрелять".

И вот, помню, как-то в штаб к нам приехал командующий ВВС Красной Армии маршал авиации А.А. Новиков. Он внимательно выслушал краткий доклад Горлаченко состоянии корпуса, задал несколько уточняющих вопросов и поинтересовался, как у нас организовано взаимодействие с истребителями, кто конкретно этим занимается. Перед приездом к штурмовикам маршал побывал в 1-м гвардейском истребительном авиакорпусе, так что этот вопрос его интересовал не случайно.

Горлаченко доложил:

- Взаимодействие планируют штабы корпусов и дивизий. Большую и активную работу по взаимодействию штурмовиков и истребителей ведет мой помощник майор Пстыго.

- Пришлите-ка его ко мне.

Я предстал перед командующим ВВС.

- Мне говорили, что вы участвовали в Сталинградском сражении? - начал он.

Я подтвердил.

- Значит, вы - сталинградец? - Посмотрев вокруг, маршал указал в сторону густого ивняка: - Пройдемте, побеседуем.

Мы направились к реке Зуше, протекавшей рядом с аэродромом, и командующий повел разговор о роли нашей авиации в боях за Сталинград, о штурмовиках, как авиации непосредственной поддержки наземных войск.

- Благодаря своим хорошим боевым качествам "илы" компенсировали некоторую нехватку бомбардировщиков. Они значительно меньше зависели от капризов погоды, чем бомбардировщики, и могли действовать в сложных метеоусловиях - лишь бы видимость позволяла, верно? - Командующий говорил, словно вызывая меня на откровенность или ожидая подтверждения собственных выводов. - "Илы" огнем мощного бортового вооружения, бомбами и реактивными снарядами крушили вражескую оборону, и не только на передовой, а подчас и в глубоком тылу противника. Нужно до земли поклониться создателю такого самолета!.. Новиков замолчал, а потом повернулся ко мне и прямо спросил:

- А как вы оцениваете самолет?

- Хорошая машина. Боевая, живучая. Убедился на личном опыте, - кратко, по -военному ответил я.

- Сейчас промышленность выпускает двухместные "илы". Имея стрелка, штурмовики могут успешно отражать атаки вражеских истребителей, которые, как правило, атакуют штурмовика сзади.

Так что роль штурмовиков в решении боевых задач, стоящих перед авиацией, теперь еще больше поднимается.

Мы подошли к утопающему в зелени берегу. Ветки плакучей ивы свешивались над самой водой.

- Красота! - произнес Новиков, оглядывая окрестность. - Тургеневские места. Здесь, неподалеку от села Спасское-Лутовиново, бродил с ружьем Иван Сергеевич Тургенев. Помните "Записки охотника"? Это отсюда...

Я утвердительно кивнул.

- Эх, сейчас бы отдохнуть пару дней, да с ружьецом побродить по этим местам, - мечтательно произнес Новиков. Выбрав удобное место, он сел, вынул пачку папирос "Казбек": - Закуривайте! - и сам неторопливо сделал несколько затяжек.

Не каждый день приходилось беседовать с командующим ВВС, я чувствовал себя скованно, а Новиков продолжал:

- Сталинградский опыт надо обобщать и внедрять в практику боевых действий. Чтобы каждый летчик имел его у себя на вооружении, надо умело оформлять этот опыт, готовить для летчиков различного рода рекомендации, наглядные плакаты, листовки. Ну, как вот вы используете боевой опыт Сталинграда? Как организуете взаимодействие штурмовиков и истребителей?..

Мне пришлось рассказать, как летал к истребителям, беседовал с командирами полков, как организовывались встречи и беседы штурмовиков и истребителей. Эти встречи, позже показала практика, были очень полезными. Они позволили штурмовикам и истребителям лучше понимать друг друга. К примеру, в ходе таких встреч выяснилось, что при точном расчете вылетов и хорошей организации штурмовикам можно и не делать круги над аэродромами базирования истребителей в ожидании, когда они поднимутся и присоединятся к штурмовикам для их сопровождения. Зная точное время вылета группы, истребители идут на взлет, когда штурмовики подходят к аэродрому. А когда "илы" пролетают над аэродромом, то истребители, находясь в воздухе, занимают свое место в боевом порядке смешанной группы.

- А как организованно непосредственно само сопровождение? Какой боевой порядок применяется?

И на этот вопрос я ответил маршалу подробно, обстоятельно. Слушал он внимательно, иногда задавая наводящие вопросы:

- Приучаем летчиков работать по команде, - отвечаю. - Дело новое. Отрабатываем схему, порядок работы, взаимодействие.

Беседа продолжалась уже минут тридцать. Новиков посмотрел на часы, поднялся, и мы направились к машине маршала. В это время над аэродромом неожиданно появились "юнкерсы". С воем полетели бомбы. На окраине аэродрома взметнулись взрывы.

- Товарищ маршал! - обращаюсь к Новикову. - Рядом траншеи, надо бы укрыться.

- Подожди, братец, подожди! - отмахнулся Новиков, внимательно наблюдая, как "юнкерсы" заходят на цель.

На аэродроме уже никого не видно - все укрылись.

- Товарищ маршал, прошу вас!..

Новиков продолжал наблюдать за стремительно несущимися "юнкерсами". Бомбы рвались совсем рядом, и тогда, не выдержав, я схватил Новикова за рукав, и мы оба буквально рухнули в траншею. В следующее мгновение нас засыпало землей от взрыва...

"Юнкерсы" пронеслись над аэродромом и скрылись. Снова стало тихо. Люди начали вылезать из траншей. Выбираюсь и я, осматриваюсь. Росшая рядом с траншеей трава словно выкошена. А вокруг бесчисленные воронки от бомб. Я догадался, что "юнкерсы" забросали наш аэродром "лягушками". Это небольшая бомбочка, которая, ударяясь о землю, подскакивала на 1-1,55 метра и, взрываясь, давала массу убойных элементов - осколков. В последнее время гитлеровцы все чаще применяли эти одно-двухкилограммовые бомбы с большим полем поражения. Взглянул на Новикова - он снимал вымазанный в грязи плащ.

- Товарищ маршал, извините, что так получилось, - счел нужным объясниться я за свои резкие движения во время бомбежки. - Ничего, братец, ничего. - Он передал плащ своему подошедшему офицеру, попрощался и направился к машине.

Здесь я должен сказать несколько слов о незаурядном, выдающимся, талантливом военачальнике, Главнокомандующим ВВС дважды Герое Советского Союза Главном маршале авиации Александре Александровиче Новикове.

Наш главком имел огромный опыт руководства войсками - как общевойсковой, так и авиационный. Всесторонне образованный, широко эрудированный он был новатором по духу, образу мышления и действий. Это Новикову принадлежит идея массирования боевых действий авиации на главных направлениях - не распылять удары авиации по второстепенным целям, а сосредоточивать их на главном; создания для этих целей воздушных армий - оперативных объединений авиации всех родов и предназначений в масштабе фронта; массированного применения авиации в борьбе за господство в воздухе - удары по аэродромам, воздушные бои и сражения. Новиков ввел централизацию управления, много внимания уделял системе подготовки кадров авиации - летчиков, штурманов, технического состава. При нем была улучшена структура тыла: созданы батальоны аэродромного обслуживания БАО, районы авиационного базирования - РАБы.

Надо сказать, кое-кто недооценивал многие мероприятия, идеи дальновидного военачальника, но сама жизнь, война подтвердила его правоту - авиаторы поверили в своего главкома...

..На фронте стояло относительное затишье. Все чувствовали, что оно временное, - затишье перед бурей. В напряженных ожиданиях шли дни, мы ждали приближающихся событий и готовились к ним.

Летом 1943 года значительно ослабленный противник не мог, как прежде, наступать на широком фронте. Сил не хватало, и он избрал для наступления, для реванша узкий участок - Курский выступ, или дугу, сосредоточив здесь крупные силы и средства.

Сложилась довольно интересная ситуация. Враг не торопился наступать, а мы ждали, когда он начнет, чтобы в жесткой, глубокоэшелонированной и упорной обороне перемолоть его ударные силы и затем самим перейти в наступление.

Наконец, немцы назначили время наступления - 5 июля. Наша разведка точно доложила о силах и замысле врага, и тогда представитель Ставки ВК Маршал Жуков и командующий Центральным фронтом генерал армии Рокоссовский принимают решение нанести упреждающий артиллерийский удар по войскам противника, изготовившимся к наступлению. Значение того артиллерийского удара трудно переоценить. Противник был потрясен, понес большие потери. Нарушились его боевые порядки и оперативное построение, а наступать уже надо. Логика войны такова, что тут заднего хода не дашь...

Курская битва была характерна массированным применением танков с обеих сторон. Произошли крупнейшие встречные танковые бои в районах Прохоровки и Понырей. В активную борьбу включилась авиация. Нами сразу же было завоевано господство в воздухе, и мы всеми силами его удерживали. Истребители отражали налеты авиации противника, вели активные и ожесточенные бои. Штурмовики наносили удары по аэродромам поддерживали войска на поле боя. Хватало работы и бомбардировщикам. Они уничтожали подходящие резервы, железнодорожные станции, другие объекты противника.

Войска Брянского фронта, в состав которого входил наш корпус, основной удар наносили по направлению Мценск, Орел, Нарышкино, Карачев, Белые Берега, Брянск, Почеп, Унеча, Клинцы. Наши полки вступили в активные боевые действия. Обстрелянные в боях и начинающие летчики летали на задания с энергией, энтузиазмом. Мне по приказу комкора приходилось "крестить" эскадрильи, еще не имеющие боевого опыта, и каждый раз я летал на задания с новой группой.

Помню, с одной эскадрильей успешно провели штурмовку. Но в ходе ее зенитный снаряд повредил элерон на моем самолете. Из пикирования пришлось выходить с большим креном. Уменьшил скорость, однако управлять машиной приходилось все труднее. А ведь надо было еще управлять группой, вести ее.

- Выходите вперед! - приказываю командиру эскадрильи. - Я не могу держать скорость.

- Вижу - ответил тот . - Прикрываем, продолжайте полет.

Так, на малой высоте, и летели группой к своему аэродрому. Машину мою все время кренило влево, я, упершись левой ногой в борт кабины, с большим трудом тянул ручку управления вправо. Чувствовал: отпусти немного - и машину тут же перевернет в воздухе, как лодку на воде.

Перед самым аэродромом вся группа вышла вперед. Я садился последним. С большим трудом приземлив самолет, доложил находившемуся тут же на аэродроме командиру корпуса Горлаченко о результатах выполнения задания и о своих мытарствах с подбитой техникой.

- Видел, как садился, - сказал Горлаченко. - А как вы считаете, какие рекомендации можно дать летчикам на такие случаи: сажать сразу или тянуть до аэродрома?

- Видите - я дотянул.

- Пожалуй, это и нужно рекомендовать, - согласился Горлаченко.

Когда разговор с комкором был закончен, я поинтересовался у командира эскадрильи:

- Почему не вышли вперед группы, когда я передал вам команду?

- Как бросить товарища на произвол судьбы? - ответил тот вопросом на вопрос. - Хорошо, что не встретились "мессершмиты". А если бы они появились?

Командир эскадрильи внимательно смотрел на меня, стараясь по выражению лица узнать, какое впечатление производит его объяснение. Ведь по сути дела он не выполнил распоряжения старшего начальника. Я ничем не выдавал свою ответную реакцию.

- А когда мы подошли к аэродрому, - продолжил он, - то решили первыми сесть, чтобы вам было садиться спокойнее.

- В объяснении есть резон, - заметил я . - И хотя вы мою команду не выполнили, но за боевое товарищество, поддержку благодарен...

В ходе подготовки к боям за Орел к нашему штурмовому авиакорпусу для непосредственного прикрытия была прикреплена истребительная авиадивизия Китаева из авиакорпуса Белецкого.

Утром 12 июля 1943 года, когда началось наступление наших войск на орловском направлении, штурмовики корпуса, вылетая большими группами под прикрытием истребителей подавляли огневые точки и уничтожали вражеские войска на участке прорыва, разрушали командные пункты, наносили удары по транспортным средствам. Особенно интенсивно мы действовали на северном, западном и юго-западном направлениях.

К исходу 12 июля 1943 года наши войска прорвали вражескую оборону. Противник начал отходить. Летать на задания стало веселее. Налеты авиации деморализовали противника и помогали наступавшим войскам быстро продвигаться вперед. 5 августа Орел был освобожден. В честь освобождения Орла и Белгорода в Москве прозвучал первый праздничный салют, которым Родина славила воинов освободителей. В том числе и летчиков.

От Орла войска Брянского фронта продвигались на город Карачев, имевший важное оперативное значение. Он находился на пути к Брянску.

С аэродрома Карачева активно действовали истребители противника. Надо было произвести крупный удар по этому аэродрому, и меня, помню, назначили ведущим большой группы - где-то около сорока машин.

Ил-2 уже был двухместным. Сзади летчика сидел воздушный стрелок, вооруженный крупнокалиберным пулеметом, - теперь хвост штурмовика был защищен. Уязвимым местом оставалось одно - внизу сзади, куда стрелок из пулемета не доставал, - мертвая зона от фюзеляжа. И мы строили свои боевые порядки так, чтобы последующая группа была несколько ниже впереди ведущей и защищала ее сзади снизу. Получалась некая лесенка, дававшая очень хороший результат. Построив такую лесенку, мы и атаковали аэродром в Карачеве, сделав три захода. Первый бомбами, второй - эресами, третий пушками и пулеметами. Побили самолеты, сожгли склады, повредили аэродром и благополучно вернулись домой. Противник остатками эскадрилий ушел за Брянск.

15 августа наши войска освободили Карачев. Действия авиации в этих боях получили высокую оценку Верховного Главнокомандования. В приказе отмечались все соединения, которые оказали наступающим войскам большую поддержку с воздуха, в том числе и наш, 3-й штурмовой авиакорпус.

Так, с боями, мы продвигались на запад. Брянский фронт передавал по боевой целесообразности свои соединения правому, левому соседям - постепенно образовался клин острием на запад.

А враг, потерпев поражение под Курском и Орлом, прикрывал отход потрепанных в боях частей и стянул в районе станции Навля крупные силы с целью контратаковать. Намерения его стали известны советскому командованию. В корпус пришел приказ - нанести удар по скоплениям вражеских войск.

План предстоящих действий разрабатывался исключительно тщательно. Удар поручили возглавить мне. И вот в намеченное время группы других полков корпуса пристроились в лидирующей группе.

Помню, в статье нашей армейской газеты, озаглавленной "Заметки о тактике", ведущему группы рекомендовалось проявлять максимум находчивости и военной хитрости . К примеру, увидев цель, демонстрировать проход мимо нее, но как только она окажется на траверзе, энергично развернуться, стать на боевой курс да ударить! Хорошие, дельные советы были. И тогда я тоже не повел группу прямым курсом к цели, а стал обходить ее севернее. Создалась видимость, что группа пройдет мимо станции. Но как только штурмовики оказались на траверзе станции, стремительно развернул группу влево. Враг заметил наш маневр, но теперь у него было мало времени на организацию обороны. Уже летели мои команды:

- Выходим на боевой курс.. Приготовиться к атаке. Атака!..

Станция напоминала собой растревоженный муравейник. Железнодорожные пути были забиты эшелонами. Всюду сновали солдаты. По дороге, ведущей к станции, двигались танки, автомобили.

И вот заговорили зенитные пушки, пулеметы противника. На нашем пути замелькали черно-белые шапки разрывов. Однако, при подготовке к вылету для подавления зенитной артиллерии была определена группа штурмовиков. По моей команде она обрушилась на зенитки. Стрельба стала затухать. А после первой же нашей атаки на станции заплясали языки пламени, повалил густой черный дым. Штурманула вторая группа, третья - и вот станция утонула в море огня...

Отвлекусь немного от станции - с ней уже все ясно. Должен заметить, что командира-летчика, который идет на задание во главе подразделения, части, в авиации традиционно называют ведущим. Не командиром группы, а ведущим. Хотя звено, как правило водил командир звена, и только для выполнения особо важных задач, поражения малоразмерных целей, где требовался снайперский удар, то же звено водил командир эскадрильи или его заместитель, эскадрилью - штурман, заместитель командира полка, а порой и сам командир.

Словом, ведущий - это самый опытный летчик в группе. Он должен собрать все экипажи, построить их в походный порядок, провести группу по маршруту и вывести ее в район цели, затем найти эту цель и перестроить боевой порядок для атаки ее. При этом боевой порядок должен быть таким, чтобы обеспечить наилучшее поражение цели.

Однако, как ни распределяй роли при подготовке к вылету - кто да что должен поражать, - в воздухе все выглядит иначе. Так что ведущий обязан, когда надо скомандовать в воздухе, подсказать - кому и какую цель поражать. Он организатор боя, и он отвечает за исход его по законам военного времени.

Я всю войну летал ведущим. Знаю, умение хорошо водить группы давалось большим боевым трудом, опытом. Попадал я в тяжелые, иногда очень тяжелые условия: атаки истребителей, огонь зенитной артиллерии противника - когда все нервы и воля на пределе. Тут кто-то из ведомых может и сплоховать. Но только не ведущий! Как бы тяжело ни было, но именно ты должен найти силы и подать команду: "Вперед, славяне!.." Надо сказать, слово "славяне" часто употреблялось даже в официальных речах и было широко распространено среди лихой пилотской братвы.

Вообще фронтовая жизнь далеко шла не по писаному. Мы были молоды, азартны. Не обходилось без ухарства. Как-то во Льгове за обедом в овражке зашел разговор: можно ли самолетом сдуть крышу, сделанную из свежей соломы? Видимо поводом для разговора стала крыша, маячившая у всех перед глазами. Начальник оперативного отдела штаба корпуса подполковник Захаренков этак небрежно заявил:

- У нас нет таких летчиков!

Меня это заело.

- Есть, - говорю, - такие летчики. Я сдую эту крышу!.. - А это был дом, где располагался оперативный отдел Захаренкова.

Словом, вместе со штурманом корпуса Осиповым мы все рассчитали, провели тренировку: я летал, Осипов смотрел с земли, и после трех-четырех заходов на одинокий куст в поле - по тому, как он прогибался от струи моего самолета, мы поняли, что спор с Захаренковым можно решать.

И вот начали: в самолет за стрелка сел Осипов. Взлетели. Деревню и хату найти - труда не составило. Я очень низко и точно зашел на нее, потом в нужный момент энергично перевел самолет на кабрирование и слышу:

- Сдули крышу! Сдули! - это штурман Осипов. Набрав высоту 200-300 метров, я заложил глубокий вираж и сам убедился, что крыши нет, а остатки соломы, вижу, оседают на землю.

Спор мы выиграли. Но каково же было вечером! Командир корпуса генерал Горлаченко, узнав об этом, вызвал нас с Захаренковым да так пропесочил!..

Летая на боевые задания, работая в полках, я не раз бывал на станциях наведения и управления штурмовиками на поле боя и невольно приобрел немалый опыт в этом отношении. Но как его передать другим? Посоветовался с Осиповым, и решил все изложить письменно. Осипов сделал штурманские и другие расчеты, а я подробно описал, так сказать, технологию боевой работы: подход к цели, поиск цели, построение атаки, последовательность огня (бомбы, эресы, пушки, пулеметы), оборону боевых порядков от истребителей и зенитной артиллерии, сбор после боя и возвращение домой. Получился целый труд - 55-60 страниц машинописного текста со схемами, чертежами, расчетами.

Принесли мы его Горлаченко. Изучив его, комкор поблагодарил нас и утвердил работу в качестве "учебного пособия для летчиков частей 3-го ШАК".

Несколько слов в связи с этим и о контроле нашей боевой работы.

В 1941 году - по понятным причинам - нам было не до контроля: мы отступали, и я не знаю случая, где этим делом занимались бы всерьез.

Но в 1942 году нас, командиров всех рангов, уже все более и более стал занимать этот вопрос. Мы летаем, бомбим, стреляем, несем потери. Каков же результат наших боевых полетов? А какой урон наносят противнику наши налеты? Именно в 1942 году начали создаваться пункты наведения (ПН), где были авианаводчики. Основное назначение их - обеспечение непосредственного взаимодействия групп штурмовиков с наземными войсками. Они помогали группам выходить на цель, предупреждали о появлении истребителей противника. Они же давали и общие данные об эффективности ударов. Именно общие данные, ибо цели от ПН находились в пяти - семи километрах и далее. Однако и это уже хоть какой-то, но контроль.