В 1943 году функции пунктов наведения расширились, на них уже находились не авианаводчики, а ответственные командиры. А когда там разместились командиры дивизий или их заместители с оперативными группами, они стали именоваться ПКП (передовой командный пункт). Широкая сеть ПКП была материальной основой взаимодействия штурмовиков с сухопутными войсками. ПКП и их роль все время росла. Идея создания такой сети управления на поле боя также принадлежала Главкому ВВС А.А. Новикову.
Но уже в 1943 году этого контроля оказалось недостаточно. И тогда на самолеты принялись устанавливать аэрофотоаппараты.
К сожалению, не все поддавалось в нашей боевой работе контролю. Технология боевого полета не только сложна, но и совершенно индивидуальна для каждого человека. Опытный командир хорошо знает своих летчиков и по профессиональным возможностях, и по морально-психологическому состоянию. В соответствии с этим он подбирает и группы и ведущих - конкретно для поражения тех или иных целей. Все это делалось в интересах победы над сильным соперником, и единственным контролем многих тех дел оставались личные свидетельства очевидцев, их память сердца...
Такой вот пример. Противник зенитным огнем разбил мотор штурмовика. Самолет сел на территории, занятой противником. К экипажу бегут немцы. Вот-вот схватят летчика и стрелка. Тогда группа, в которой шел подбитый самолет, становится в круг над ним и огнем из пушек и пулеметов задерживает приближение немцев к экипажу. Экипаж, конечно принимает меры: уходит от самолета, прячется в складках местности и кустарнике, готовится к самому худшему... Но вот от группы отделяется боевая машина и идет на посадку рядом с подбитым самолетом. Под огнем, иногда прямо под носом противника, вырывает бесстрашный пилот своих боевых друзей. А группа, кружившаяся над местом вынужденной посадки, прикрывает, защищает самолет с двойным экипажем, и все возвращаются домой.
Спасти друга, рискуя жизнью, - это подвиг. Он имеет свою историю, начало которой во временах гражданской войны, а продолжение - в боях над Халхин-Голом.
Однажды был подбит самолет командира полка майора Забалуева. Он произвел посадку на территории, занятой японцами. Тогда летчик Грицевец сел рядом, взял командира на свой одноместный истребитель и взлетел.
В финскую войну противник подбил самолет Р-5 командира группы капитана Топаллера. С территории, занятой финнами, его вывез старший лейтенант Летучий. Топаллер в полете держался руками за стойки крыльев, лежа на крыле самолета. Был большой мороз, и он обморозил руки. В печати, помню, появились статьи, рассказы и очерки под заголовком "Руки Топаллера". Мы, курсанты, много раз перечитывали их и восхищались подвигом наших старших товарищей.
Всего за время финской войны было зафиксировано 11 таких случаев.
В годы Отечественной войны верность войсковому товариществу, традиции спасения экипажей проявили себя наиболее ярко. При разных обстоятельствах, но подобным же образом спас летчик Павлов дважды Героя Советского Союза М.С. Степанищева, а летчик Берестнев - дважды Героя Советского Союза Л.И. Беду.
В марте 1943 года на боевое задание ушла группа 503-го штурмового полка. Вел ее лейтенант Демехин. Крепко ударили тогда по вражескому аэродрому, но на обратном пути штурмовики заметили, что в нескольких километрах о аэродрома противника сел кто-то из истребителей сопровождения. К месту посадки уже спешили гитлеровцы. И вот штурмовики решили спасти друга. Младший лейтенант Милонов выпустил шасси и пошел на посадку. Внизу перепаханное поле. Самолет немного пробежал и, резко развернувшись влево, остановился - спустило простреленное фашистами левое колесо. Взлет на таком самолете, понятно, исключался. Летчики, которые кружились в воздухе, поняли, что в беде оказались уже два экипажа, что было делать? И вдруг по радио передал кто-то: "Иду на посадку. Прикройте." Это был лейтенант Демехин. Он приземлился вблизи двух самолетов. Но его машина застряла в размокшей пашне. Неимоверными усилиями летчика и стрелка удалось выкатить тяжелую машину на проходящую рядом дорогу. Можно взлетать. Но их догоняют трое немецких всадников, совсем рядом пехота врага. Огонь воздушного стрелка задержал врага. А тем временем все - и истребитель, и экипаж Милонова сели, кто куда мог в самолет, воздушные стрелки Разгоняев и Хирный приспособились на подкосах стоек шасси. Мгновение - и штурмовик Демехина взлетел над ошалевшими немцами и взял курс домой.
Когда Демехина спросили, как он оценивает свой подвиг, он сказал: "Говорят, что я совершил подвиг. По-моему, я только выполнил солдатский долг..." В Великую Отечественную Войну подобных героических эпизодов было немало. Летчики помнили заповедь Суворова: "Сам погибай, а товарища выручай". А еще по этому поводу есть хорошие стихи Твардовского:
У летчиков наших такая порука,
Такое заветное правило есть.
Врага уничтожить большая заслуга.
Но друга спасти - это высшая честь.
Вряд ли что еще можно к этому добавить...
В конце октября 1943 года успешное выступление войск Брянского фронта завершилось у реки Сож. В том же месяце Ставка преобразовала управление Брянского фронта в управление Прибалтийского фронта и переместила его на новое оперативное направление. Туда же были отправлены некоторые части и соединения расформированного фронта, а в их числе и наш 3-й штурмовой авиакорпус. Его расположили в полосе между войсками 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов, и штурмовики корпуса сначала действовали в интересах обоих фронтов, а вскоре корпус полностью передислоцировался на 1-й Прибалтийский фронт.
Перелет был сложный. Мы заняли полевые аэродромы вокруг Торопца и Старой Торопы. Затем передвинулись в район, который у местных жителей называется Жижицкие озера. Летали и наносили удары в районе западнее Великих Лук, станции Новосокольники, Невель.
Однажды нам со штурманом Корпуса Осиповым поручили отвести на У-2 важные документы командиру 307-й штурмовой дивизии полковнику Кожемякину. Мы прибыли на площадку эскадрильи связи корпуса. Техник доложил о готовности самолета. А было раннее-раннее утро. Темно. Но время, как говорится не терпит проволочек. Поэтому я вырулил и взлетел.
На высоте 30-40 метров мотор начал чихать и давать перебои в работе. Меры, принятые мной не дали результата: мотор терял мощность, самолет - скорость. А кругом лес. Взглядом я поймал большое светлое пятно в том лесу и нацелился на него для посадки.
Снижаясь, убедился, что это полянка, но вдруг вспомнил, что через нее идет дорога с кюветами и телефонными столбами... Не помню уж, как и что я тогда сделал. Но вот самолет остановился, мы с Осиповым вышли из самолета, и тут нас охватила оторопь. Оказалось, что поднырнули на штурмовике под провода на столбах, колеса коснулись земли прямо за кюветом, а костыль задел край дороги. Да, еще. Остановились в трех-пяти метрах от вековых деревьев. Слава богу, ни на переживания, ни на анализ происшедшего времени у нас тогда не было. Бегом возвратились в эскадрилью. Коротко рассказали, что и где произошло, взяли другой самолет и доставили пакет командиру дивизии.
Вечером я докладывал командиру об утреннем происшествии. Горлаченко мне говорит:
- Взлететь оттуда, куда ты сел, Иван, невозможно. Пришлось разобрать самолет и перевезти его по частям.
Присутствующий по этом инспектор технике пилотирования корпуса Знатнов заметил:
- Да, Пстыго всю аэродинамику опрокинул. Сел там, где теоретически сесть невозможно!..
Однако переговорили - и за дело. Долго рассуждать по таким случаям в войну не приходилось. Каждый день приносил что-то новое. Боевое напряжение не давало рефлексировать да углубляться в психологию поступков и действий. Но случалось иной раз и призадумываться серьезно.
В конце ноября меня вызвал генерал Горлаченко. Гляжу, в кабинете вместе с ним сидят начальник штаба полковник П.Г. Питерских и начальник политотдела М.А. Моченков. Представляюсь, как положено, и перебираю в уме6 не сделал ли чего предосудительного в последнее время. Но, замечаю, глядят на меня доброжелательно, а командир корпуса обращается уважительно и почти неофициально:
- Иван Иванович, командир 893-го полка уходит. Командование корпуса предлагает вам занять его место. Как?..
Такого оборота я, право не ожидал. Начальником воздушно-стрелковой службы дивизии и помощником командира корпуса этой службы я был, с задачами и обязанностями вроде бы справлялся, но полк...
Горлаченко тогда и спрашивает с улыбкой:
- Что, напугался?
А я это слово органически не переношу. И во мне мгновенно вспыхнул протест, прежде всего против самого этого слова.
- Нет, - ответил комкору. - Я не напугался.
- Ну вот и хорошо, - заключил Горлаченко. - Завтра убыть в полк и вступить в командование. Признаться я всегда смущался новых назначений, повышений в должностях. В 1940 году еще совсем молодым летчиком был назначен командиром звена, после гибели комэска Янченко стал командиром эскадрильи. Груз ответственности рос, но с делом я как-то, очевидно, справлялся. И вот назначение на пост командира полка. Здесь многое смущало. И прежде всего возраст. Мне 25 лет, а ведь в полку было немало людей значительно старше меня. Смущало и большое полковое хозяйство. Но служба военная, говорят, тем и хороша: что приказано - исполняй.
На следующий день на своем самолете я вылетел в полк. Командир дивизии полковник Кожемякин, прибыл на наш аэродром, видимо, для сокращения процедуры представления, и в своем коротком выступлении сообщил будущим сослуживцам о том, о чем обычно сообщают в подобных случаях.
- Полку предстоит напряженная боевая работа, - закончил он свою речь, и я спросил у комдива разрешения сегодня же повести группу на задание.
В тот день, помню, мне удалось сделать два боевых вылета.
Мы нанесли противнику эффективные удары без потерь своих самолетов, и только вечером я познакомился со штабом и руководящим составом 893-го полка.
И понеслись дни за днями. Забот было немало: люди, полеты, техника, хозяйство, аэродром, погода, боеприпасы.
Устанавливаем такой порядок. Боевые задачи, которые предстоит решать завтра, основательно прорабатываем заранее, вечером. Подбираем группы, назначаем ведущих. Думаем о средствах поражения, то есть какие бомбы брать, а эрэсы и пушки всегда с нами. Разрабатываем маршрут, обговариваем высоту полета, боевой порядок на маршруте и при атаке целей. Возможная встреча с истребителями врага, противозенитный маневр и борьба с зенитками противника все входит в круг вопросов на вечерних посиделках. И только решив эти вопросы, расходимся отдыхать.
Как-то в довольно позднее время заглянул ко мне замполит полка майор А.М. Лагутин и обрадовал:
- Иван Иванович, люди вам верят. С настроением летают. Сам слыхал, мол, с этим командиром до Берлина дойдем.
- А что, - говорю, - разве мы остановимся на полпути? До Берлина, непременно до Берлина!
В дальнейшем взаимопонимание между мной, моими заместителями и личным составом хуже не стали. Особенно доверительные отношения складывались с летчиками - эти сразу меня поняли.
Полагаю, одним из совершенно необходимых качеств командира является требовательность. Требовательность, прежде всего, к себе. Командир должен в совершенстве знать свое дело, отлично летать, быть рачительным хозяином. Не хвастаться успехами, не унывать при неудачах. "Делай как я!" - лучший девиз командира, но право на этот девиз надо заслужить.
Верно говорил Суворов: "Прежде чем повелевать, научись повиноваться!" Строгость должна быть справедливой. Строгость за дело и для дела. Ни при каких обстоятельствах командир не может быть капризным, несправедливым. Конечно строгий спрос мало кому нравится, но ведь на мягкости да на жалости военную службу не построишь, успеха в бою не добьешься.
Не раз потом слышал, что, мол, Пстыго строгий командир. Мне трудно судить об этом, но я никогда ни себе, ни подчиненным не позволял не выполнять распоряжение, требование, не говоря уж речи о приказе. Словом, в полку кое-кому не понравилась моя требовательность и строгость. Но со временем всю встало на свои военные места. И скептики, и ворчуны, и маловеры сдались. Я оставался сторонником простого правила: каждый должен делать свое дело, и делать его наилучшим образом. Народная мудрость по этому поводу гласит: " Если дело заслуживает того, что бы его делать, то оно прежде всего заслуживает, чтобы делать его хорошо".
А у нас было святое и правое дело - бить врага до полной победы!
Но командиру безразлично ли какой ценой будет добыта эта победа? Нет. Искусство командира, его зрелость как раз и объясняется достижением побед наименьшей ценой, наименьшими потерями при прочих равных условиях. Поэтому, как подсказывал опыт, командир и его штаб должны пользоваться двуединым метолом изучения и познания действительности - анализом и синтезом.
Зимой 1944 года мы участвовали в так называемых частных операциях. Скажу прямо, мне они были не по душе. Успех достигался малый, если только он вообще был. Ну заняли войска высоту, какой-то рубеж. Может это и хорошо, но мы то этого не ощущали. А потери несли значительные. Почему? Потому что к частным операциям и подготовка не та, и взаимодействие воинское в ходе их не то, что в крупных операциях.
В одном из боевых вылетов мы довольно удачно начали штурмовать противника, и он залег в укрытии. И вот видим, как наша пехота-матушка, воспользовавшись замешательством врага, поднялась в атаку. Это вдохновило нас, летчиков. Мы перестроились в круг и стали методично давить врага: сначала сбросили бомбы, потом эрэсы, заработали пушки, пулеметы. Прижали к земле гитлеровцев, не дали вести организованный огонь, и наши войска взяли рубеж. Успех, конечно, не так уж велик, но для командира того стрелкового полка, может и стрелковой дивизии, важный.
На другой день появился приказ, в котором вчерашний боевой вылет и наше взаимодействие с пехотой были поставлены в пример. Мы провели у себя подробный разбор вылета для закрепления опыта подобного взаимодействия. И так, надо сказать, и рождалось то, что было нужно на войне.
Я часто ставил себя на место пехотинца. Нам было тяжело. А как пехоте? В одной шинели, валенки - и те не у всех, чаще ботинки с обмотками, когда мороз тридцать-тридцать пять градусов! Хлеб замерзал. Каша стыла на ходу. Сколько же при этом наш солдат вытащил на себе пушек, автомашин! Сколько на себе, буквально на горбу, перенес грузов, боеприпасов!
Сейчас, по прошествии многих десятилетий, думаешь о тех давних военных годах и невольно понимаешь, что мы практически всю войну учились - учились воевать.
И 1943 год прошел наряду с боевыми действиями в учебе. Я старался учить своих подчиненных - внимательно следил за действиями каждого летчика в полете, подмечал недостатки, потом объяснял, как лучше от них избавиться. Делая это, стремился, чтобы летчик хорошо понял и глубже осознал то, о чем идет разговор. Воспитывал в нем способность мыслить, анализировать бой, делать из участия в нем практические выводы.
Однажды мой заместитель майор Сухих повел группу - одиннадцать самолетов на подавление артиллерийских и минометных батарей противника. Группа вернулась и Сухих доложил, что здание выполнено. Вдруг, через некоторое время начались неприятные разговоры: кто-то ударил по своим войскам. На войне и такое бывало. Подозрение упало на группу Сухих.
В полк прилетели штурман армии полковник Голиадзе, штурман корпуса подполковник Осипов. Голиадзе с чисто грузинским темпераментом пристал ко мне и майору Сухих прямо-таки с ножом у горла, требуя признания, что удар по своим нанесла группа нашего полка. Положение надо сказать, складывалось критическое. А тут еще, не дожидаясь конца расследования, командующий воздушной армией генерал Папивин телеграммой объявил, что удар по своим нанесла группа 893-го полка. Командира полка, то есть меня, предупредили о неполном служебном соответствии за низкую боевую выучку группы, а ведущий группы майор Сухих был отстранен от занимаемой должности, его предавали суду военного трибунала.
- Ну вот, пока мы расследовали, командующий виновников нашел сам, заключил Голиадзе.
Собрали всех летчиков. Сухих переживал, но самообладания не потерял и клятвенно заверил, что удар нанес там, где ему было указано. Все летчики подтвердили это. Однако их заверения всерьез не воспринимались. Голиадзе уже собрался улетать, когда Осипов несколько несмело спросил:
- А летчики разве не фотографировали результаты удара?
Тут разом заговорили Жучков и Пунтус, что, конечно, фотографировали, что это они сделали.
Срочно отправили машину в штаб дивизии - он находился в километре от аэродрома. Оттуда из фотолаборатории привезли фотопланшет. Начали тщательно привязывать планшет к полетной карте, определять точное место удара. Помню, к нам приехал и командир дивизии Кожемякин. И в результате все вскоре убедились, что группа Сухих ударила по заданной цели, по противнику. Более того, летчики действовали исключительно точно и эффективно и поразили три или четыре батареи противника. Наиболее четкий планшет оказался у Жучкова.
Голиадзе уже в добром тоне тогда заключил:
- Командир полка, что ты наделал? Я думал, что нашел виновников, а вы мне здесь опрокинули все. Теперь опять мотаться - искать виновников!.. И уже серьезно, как вывод - всем летчикам: - Убедились, что такое фотоконтроль? Он вас спас...
Командир дивизии провел обстоятельный разбор того случая. А на второй или третий день мы получили телеграмму, которая исправляла ошибку, - наказание отменялось. Теперь генерал Папивин объявлял всем летчикам благодарность за умелые боевые действия, а майора Сухих приказал представить к награде. Мне, как командиру полка, он объявил благодарность - за хорошую боевую выучку летчиков.
С тех пор фотоконтроль результатов боевых действий в полку, да и во всей дивизии стал законом.
Всем летчикам приносил неприятности огонь зенитной артиллерии противника и истребителям, и бомбардировщикам. Но наибольшую опасность он представлял для нас, штурмовиков, мы действовали на малых высотах и над целью находились не пролетом, а довольно долго. Противник вел огонь по штурмовикам из всех видов зенитной артиллерии, наиболее опасен был огонь автоматических 20-миллиметровых пушек "Эрликон".
После многих потерь мы, однако, научились локализовать, уменьшать опасность поражения. Существовало два способа борьбы с зенитной артиллерией: первый - уклониться от него, то есть маневрировать, второй - уничтожить батарею противника своим огнем. Мы пошли по пути сочетания их. О маневре уже говорилось. А вот подавлять, уничтожать зенитки оказалось не так просто. Обучать этому всех наших летчиков мы начали на полигоне. А при боевых вылетах подавление зенитной артиллерии поручали только наиболее подготовленным и умелым.
Пары подавления обычно шли на флангах боевого порядка всей группы штурмовиков. Обнаружив зенитки - в основном по огню, - эти пары устремлялись на батареи и с помощью эрэсов, пушек и пулеметов заставляли противника замолчать.
Нередко складывалась дуэльная обстановка - когда батарея противника вела огонь по штурмовикам, а штурмовики пикировали на батарею. Тут уж - кто кого! Побеждал тот, у кого нервы крепче, больше выдержки. И разумеется, кто лучше умел стрелять.
Нам, штурмовикам, было ясно: разбить батарею - это значит, с боевого курса на пикировании ни в коем случае не сворачивать. Отвернешь врага не уничтожишь, а он тебя может сбить. Поэтому собрался с духом, зажал нервы в кулак пикируешь, прицеливаешься, на определенной дистанции открываешь огонь и бьешь противника в упор. Боевой азарт велик, но зарываться нельзя. Надо в доли секунды вывести самолет из пикирования. На выводе из пикирования перегрузки очень большие - четырех-пяти и более кратные. Скажем, если твой вес равен шестидесяти килограммам, то при пятикратной перегрузке он будет равен тремстам.
Настоящими мастерами уничтожения зениток были у нас летчики Лазарев, Лобанов, Богданов. Но наибольшего совершенства в этом деле достигли Остропико и Сукосьян. Они каким-то особым чутьем определяли батарею, выходили в расчетную точку, переходили в пикирование парой и, как правило, за один заход или поражали или подавляли огонь зенитной артиллерии.
Март сорок третьего принес немало хлопот с аэродромами. Полевые аэродромы вышли из строя, летали лишь со станционарных - и мы ., и немцы. И вот на одном из них - Идрицком, скопилось до ста двадцати самолетов. Используя взлетно-посадочную полосу с твердым покрытием, немцы вели активную боевую работу и основательно беспокоили наши войска.
В середине марта в корпус, помню, прилетел заместитель командующего ВВС Красной Армии генерал-полковник Г.А. Ворожейкин. Он собрал руководящий состав корпуса, командиров полков и поставил задачу: нанести штурмовой удар по аэродрому Идрица.
- Разгромить это осиное гнездо поручается вам, товарищ Горлаченко, обратился он к командиру корпуса. - Действовать надо всем корпусом. Кто поведет на задание такую армаду?
Наступила пауза.
Ворожейкин хитро прищурил глаза, не отрывая взгляда от комкора.:
- Сам -то небось давно уже не летаешь?
- Давненько, - смущенно ответил тот.
- Кому мы тогда поручим это дело? Здесь нужен ведущий с хорошим боевым опытом вождения больших групп.
- Есть такой ведущий. Майор Пстыго.
- Кто такой?
Я встал.
- Он недавно назначен командиром 893-го полка, - пояснил Горлаченко. Бывший боевой комэск. Под Сталинградом водил на задания и большие группы. Опыт есть.
- Хорошо, останутся командование корпуса, дивизий, и вы, товарищ Пстыго. Остальные могут быть свободны, - объявил Ворожейкин.
Мы остались в избе.
- Подсаживайтесь поближе, - пригласил меня Ворожейкин к столу. - С аэродромом Идрица знакомы?
- Вблизи летать приходилось, но изучить надо досканально.
- Тем лучше. - Ворожейкин взял лист бумаги, карандаш и начал уверенно рисовать, показывая, что вопрос, о котором идет речь, он хорошо изучил в деталях.
- Аэродром расположен вот так, - Ворожейкин показал на рисунке. - Здесь у них стоянки. А в этих местах располагаются зенитные батареи. На штурмовку, я думаю, надо заходить отсюда. - Карандаш Ворожейкина чертил на листе стрелы. -Главное, точно вывести группу на цель. Иначе получится не удар, а холостой выстрел...
После получасовой беседы Ворожейкин удовлетворенно отметил:
- Задачу, я чувствую, вы усвоили. - И он улетел. А мы принялись за подготовку.
На задание планировался вылет всего штурмового корпуса. Нас должна была сопровождать истребительная авиадивизия из корпуса генерала Белецкого, и мы тщательно формировали группы, распределяли задачи, продумывали вопросы взаимодействия.
Первый день прошел в напряженном ожидании. Однажды даже поступила команда на взлет, "илы" уже вырулили на летное поле, но тут же последовал отбой.
Просидели в ожидании команды и второй день.
А на третий вновь прибыл Ворожейкин.
- Понимаете, - объяснил генерал, - как только штурмовики выруливают на взлет, вражеские самолеты с аэродрома поднимаются в воздух. А какой смысл бить по пустым стоянкам? Мы вот что сделаем: повесим над аэродромом разведчиков. И постараемся выбрать момент, когда вражеские машины будут на базе заряжаться. Вот тогда и ударим!..
На следующий день поступила команда на взлет. И ее не отменили. Мы построили группу, она получилась внушительной - более сотни штурмовиков! - в колонну звеньями. Такой строй создавал хорошие условия для маневра. Мое ведущее звено летело на высоте 2400-2500 метров. Следующие за ним звенья располагались ниже друг друга лесенкой. Замыкающие группы следовали таким образом на бреющем полете. Штурмовиков сопровождали истребители дивизии Китаева. Они шли выше нас, а сам комдив летел восьмеркой над моим звеном. При подобном строе вражеские истребители лишались своего козыря - атаковать с излюбленной позиции: сзади и снизу, поскольку их встречал мощный и, главное, плотный огонь штурмовиков. А сверху был надежный щит истребителей.
Время для штурмовки, как впоследствии оказалось, было выбрано очень удачно. Бомбардировщики только что возвратились на аэродром.
- Цель видите? - запросил я ведущих групп, не выпуская из поля зрения заходящие на посадку "юнкерсы".
Мне ответили, что видят.
- Перехожу в пикирование, - сообщил я, сбросил крупнокалиберную бомбу, обозначая цель, и в следующую же секунду подал команду: - Действуйте!..
Началась штурмовка. Каждое звено заходило на свою, заранее намеченную цель и атаковало ее. Зенитные батареи противника открыли огонь, но их тут же атаковали специальные экипажи штурмовиков, выделенные на подавление огневых средств.
Я вырвал машину из крутого пикирования, прошел за аэродром - километров десять - и, развернувшись, внимательно оглядел строй, внес по радио необходимые коррективы.
На обратном пути - снова штурмовка. К Идрице тогда подошли вызванные уже с соседних аэродромов истребители противника. Они попытались было пробиться к штурмовикам, но не смогли. Истребители прикрытия атаковали их, несколько "мессеров" сбили, а остальных разогнали.
Аэродром был объят огнем. Горели вражеские самолеты, склады с горючим, аэродромные постройки...
После возвращения домой я доложил о результатах штурмовки находившемуся на аэродроме генералу Ворожейкину.
- Ты знаешь, что ты наделал? - обратился ко мне Горлаченко.
Я встревожился: неужели во время налета случилась какая-то неприятность? Но в следующую минуту лицо Горлаченко расплылось в улыбке, и он крепко пожал мне руку:
- Поздравляю с большим успехом! Вы, как ведущий, достойны награждения орденом.
И через несколько дней Ворожейкин вручил мне орден Александра Невского.
Штурмовка оказалась исключительно удачной. В группе, вылетевшей на задание, в каждой эскадрилье был один штурмовик с установленным на нем фотоаппаратом. Штурмовики вели съемку с различных точек. Когда составили единый планшет из полученных фотоснимков, то убедились, что урон врагу был нанесен огромный. О нем шел непрерывный доклад. Сначала сообщалось, что уничтожено сорок самолетов, потом - пятьдесят. Решили запросить партизан, которые бы подтвердили данные. Они прислали донесение, где было указано, что уничтожено шестьдесят самолетов.
- Поживем, - усмехнулся Горлаченко, читая донесения, - и эта цифра будет расти. - Потом подумал немного и добавил: - У партизан, пожалуй, наиболее точные сведения...
О штурмовке Идрицкого аэродрома тогда рассказали многие фронтовые газеты. А бои местного значения становились все реже. Войска противника перешли к активной обороне. Закончились и наши боевые действия на 1-м и 2-м Прибалтийских фронтах. Вскоре мы перелетели на 3-й Белорусский в состав 1-й воздушной армии, которой командовал генерал Т.Т. Хрюкин, и начали готовится к боевым действиям за освобождение Белоруссии.
Курсом на запад
Перед Белорусской операцией наши командиры решили провести совместное тактическое учение танкистов и авиаторов. Западнее Смоленска на импровизированном полигоне развернули часть танков из бригады О.А. Лосика корпуса генерала Бурдейного. С воздуха боевые действия танкистов приказано было обеспечивать моему полку.
На этом учении мы до совершенства доводили огневое взаимодействие, что вскоре обеспечило стремительное продвижение танкового корпуса, который с ходу ворвался в Минск и освободил его. Перед самой операцией была проведена и тщательная рекогносцировка местности. В наземных частях, как известно, рекогносцировка - один из важнейших элементов подготовки к бою или операции. Руководящий комсостав, и прежде всего сам командир, выезжают к линии фронта, а затем пешком по овражкам да балкам, по траншеям и ходам сообщения выходят на передний край своих позиций. Тщательно изучается противник: начертание полосы обороны, естественные ориентиры и объекты, расположение его огневых средств и многое другое. Это очень важно для принятия решения - где и какими силами наносить удары в наступлении или отражать удары врага в обороне., куда в случае нужды перенацелить огонь артиллерии и авиации, где держать резервы.
Словом, в наземных войсках рекогносцировка - это обычное дело. Однако организация взаимодействия с мотострелковыми войсками, танкистами и артиллерией привела к тому, что появилась настоятельная необходимость выезжать на рекогносцировку и авиационным командирам, части которых поддерживали боевые действия наземных войск. Сначала это было непривычно. А с 1943 года мы уже сами напрашивались на рекогносцировку. Затем с командирами наземных войск отрабатывались вопросы взаимодействия, последовательность и порядок поддержки - когда, какими группами и по каким целям наносить удары, откуда управлять боевыми действиями. Уточняли, кто будет помогать нам подавлять зенитную артиллерию противника, как себя будут обозначать наши войска.
И вот рекогносцировка перед Белорусской операцией. Мне приказали ведущих групп переодеть в форму не выше старшины и прибыть в назначенный район. Поддержать нам предстояло 11-ю армию генерала К.Н. Галицкого и обеспечивать ввод в сражение танкового корпуса генерала Бурдейного. Так что именно на участке их действий мы осмотрели местность, согласовали все вопросы взаимодействия, а затем генерал Галицкий провел военную игру. Помню, в лесу был установлен огромный ящик с песком, где воспроизводилась вся обстановка на участке этой армии. Указывая огромной указкой цель, генерал Галицкий задавал вопросы. Отвечал на них тот, кто поражал эту цель или наступал на этом направлении. В ходе военной игры к нам заехал командующий 3-м Белорусским фронтом генерал Черняховский. Он распорядился продолжить розыгрыш боевых действий и задал ряд вопросов.
На этой рекогносцировке у меня произошла радостная встреча с однополчанами. Расставшись под Сталинградом в декабре 1942 года, я вновь встретился здесь с С.Д. Прутковым, Ф.З. Болдырихиным, М.И. Смильским, А.И. Бородиным и другими товарищами из 504-го, теперь уже 74-го гвардейского штурмового полка, бывшей 226-й, сейчас - 1-й гвардейской штурмовой Сталинградской авиадивизии. Отрадно было сознавать, что мы снова вместе, что будем крыло к крылу гнать ненавистного врага с нашей земли.
...В первый день наступательной операции с утра стоял густой туман. Часам к десяти он рассеялся и приподнялся. Образовалась так называемая облачность приподнятого тумана высотой 150-200 метров. Вскоре и эту облачность начало разрывать, и мы приступили к боевым действиям. В боевом порядке группы, которую я вел, шел и командир нашей дивизии полковник А.В. Кожемякин.
В этом полете у нас на глазах был сбит огнем зенитной артиллерии любимец полка летчик Жучков. До армии преподаватель математики средней школы, он в совершенстве овладел штурмовиком и много сделал для обучения летчиков, будучи моим помощником по воздушно-стрелковой службе.
Надо сказать, что оборона, как наземная, так и противовоздушная, у немецко-фашистских войск здесь, в Белоруссии, была прочной, многоэшелонированной. И все-таки прорыв этой обороны наши войска осуществили довольно быстро. В операции ведь участвовало четыре фронта: 1-й Прибалтийский - командующий генерал И.Х. Баграмян, командующий 3-й воздушной армии генерал Н.Ф. Папивин; 1-й Белорусский фронт - командующий генерал К.К. Рокоссовский, командующий 16 ВА генерал С.И. Руденко; 2-й Белорусский фронт -командующий генерал Г.Ф. Захаров, командующий 4 ВА К.А. Вершинин; 3-й Белорусский фронт командующий генерал И.Д. Черняховский, командующий 1-й ВА генерал Т.Т. Хрюкин.
В рамках Белорусской операции наши войска осуществили четыре оперативных окружения: витебской группировки - пять дивизий, оршанской и могилевской - по две-три дивизии и бобруйская - до шести дивизий. Наконец, одно стратегическое окружение - так называемый Минский котел, где находилось более 100 тысяч войск противника.
В ликвидации витебской группировки участвовал и наш полк, за отличные боевые действия получивший почетное наименование "Витебский". Бесстрашно громили немцев все летчики. Однако считаю своим долгом сказать об одном летчике - Цугуе. Зенитным снарядом ему оторвало руку по локоть. И он, истекая кровью, управлял штурмовиком одной рукой. Цугуй был награжден орденом Красного Знамени.
На второй-третий день операции наш полк перелетал на полевой аэродром под Оршей. Но долго и с него действовать не пришлось. Войска стремительно продвигались вперед. Окруженную бобруйскую группировку противника блестяще ликвидировали наземные войска и летчики генерала Руденко, а другие окруженные группировки ликвидировали в ходе наступления. Вот с Минским котлом пришлось повозиться. Мы стремительно продвигались на запад. Группировка противника пыталась выйти из окружения, но с каждым днем оставались все глубже в нашем тылу. Враг начал терять управление, деморализоваться. Немцы выходили на аэродромы большими и малыми группами с оружием и без и сдавались в плен. Мы базировались под самым Минском, так что невольно пришлось пленить несколько сотен фашистов.
Но вот как-то по телефону получаю о командира дивизии полковника Кожемякина распоряжение взлететь всем полком, выйти на железную дорогу Москва - Минск и от станции Толочин лететь на запад километров сто. Если будет обнаружен противник - бить его, воспретить отход. А если не отходит принудить к отходу.
Я начал уточнять столь хитроумную задачу у командира дивизию и после повторения позволил заметить:
- Задачу усвоил. Она выглядит примерно так: "Стой там - иди сюда".
У командира дивизии хватило выдержки, и он только сказал:
- Иван Иванович, ты опытный командир. Иди на указанный участок железной дороги, а что делать - решай сам по обстановке.
Вот это другое дело! Мне давали инициативу!
Мы тогда вышли в заданный район и колотили всех - и кто отходил, и кто не отходил. Не могу сказать точно, сколько мы побили эшелонов, войск и техники противника, отходивших на запад. Но полет получился весьма эффективным. Правда мы потеряли командира звена Лобанова и два экипажа сели без шасси на фюзеляж. Но самолеты скоро были восстановлены.
На полевом аэродроме Крупки мы получили приказ командующего воздушной армией Хрюкина об отправке в Москву группы пленных немецких генералов. К нам накануне вечером сели два самолета Ли-2 и двенадцать истребителей Як-1. Утром, гляжу, подвозят на двух грузовиках военнопленных, разумеется под охраной. Он вялой походкой направляются к самолетам. Запомнились двое из них: один маленький, толстенький. Второй, рядом с ним, - высоченный, этак около двух метров, - генерал Траут. Это он обещал Гитлеру (что нам стало известно еще до начала наступления из развединформации), мол, "на участке, который обороняет его 74-я штурмовая дивизия, не только русские солдаты- мыши не проползут!.." Ну что же мыши мышами. А что касается русских солдат, то они не стали ходить на оборону дивизии Траута, а обошли ее, окружили, разгромили, а самого генерала взяли в плен.
Проверив по списку, мы посадили всю эту публику в транспортные самолеты, взлетели вслед за ними, построили по всем правилам сопровождения свой боевой порядок, и группа пошла на Москву.
Тут я отвлекусь. Чем дальше мы продвигались на запад, чем заметнее изменялся характер войны к лучшему, тем больше внимания стали уделять своему внешнему виду мои однополчане, подчиненные. Появились даже полковые пижоны, умудрявшиеся не только ежедневно менять подворотнички на гимнастерках, но и как-то с шиком перешивать брюки, кителя.
В полку у нас было тридцать шесть девушек- оружейниц, мотористок и штабных работниц. Как знать, может, именно их присутствие подтягивало мужчин. Заметно уменьшилось употребление сильных выражений. Появление на людях небритыми, в грязных сапогах тоже стало "вне закона". В полку активизировалась и сразу вошло в быт хоровое пение. Помню, вечером, после ужина собирается группа - и тут же отыщется запевала, и вот затягивается песня.
В годы Великой Отечественной войны родилось много новых песен, причем не только призывных, военно-патриотических, но и по-настоящему лирических, задушевных. "Вечер на рейде", "Огонек", "Синий платочек", "Землянка", "Темная ночь", "В лесу прифронтовом". А какой поистинне неиссякаемый кладезь мудрости в русских народных песнях!.. Они находили массовых исполнителей и благодарных слушателей на всех фронтах, в любых воинских частях. Пели их, конечно, и в нашем полку. Пели увлеченно, можно сказать, самозабвенно.
В полку кроме певцов нашлись и музыканты, и танцоры. Все постепенно стали выходить из подполья - в свободный час вспоминали свое былое умение. Не случайно, когда пришел приказ, которым за боевые успехи, проявленные в боях, несколько десятков летчиков, воздушных стрелков и техников полка награждались орденами и медалями, полковая самодеятельность получила возможность развернуться и проявить себя. Такое событие нельзя было не отметить. И после праздничного ужина начался концерт.
Два друга, любимцы полка, летчики Потапов и Цыганков оказались великолепными танцорами - чечеточниками. Трудно сказать, где и как им удалось добыть свои картинные, "под испанцев", костюмы и ботинки со звонкими подошвами. Во всяком случае, когда они выходили танцевать, то у зрителей буквально дух захватывало! Весть об их мастерстве донеслась до дивизии и даже до корпуса - потом, когда художественная самодеятельность в полку приобрела широкий размах, их стали просить выступать на дивизионных и корпусных смотрах и праздниках. Но вскоре Потапов погиб, а Цыганков был тяжело ранен...
Однако жизнь брала свое. Появлялись новые таланты. В полку всегда тепло встречали и выступления старшего техника-лейтенанта Редькина, человека уже не молодого, лысеющего. Он обычно повязывал голову женской косынкой и запевал такие частушки:
Полюбила писаря, да такого лысого!
Ему некогда писать - только лысину чесать...
Тут Редькин сдвигал платок на затылок и, уморительно гримасничая, чесал свою лысину. Зрители отвечали ему гомерическим хохотом. Это была хорошая разрядка. Забывались все наши невзгоды. А на фронте это чрезвычайно важно.
...После белорусских котлов и окружений в стремительном движении вперед мы вступили на землю Прибалтики. Противник упорно сопротивлялся: города превращал в крепости, а деревни в опорные пункты.
Такой крепостью враги сделали Вильнюс. Наши войска блокировали эту крепость. Авиации здесь поручили подавить сопротивление противника, и мы сделали это успешно.
Войска фронта уходили все дальше на запад. Нас теперь не покидала забота поиска аэродромов. В прифронтовой неустроенности дорог технический состав, понятно, ждать было долго. Так что частенько мы брали во вторые кабины боевых машин и воздушных стрелков, и обученных стрельбе по воздушным целям техников самолетов. Кстати сказать, они охотно летали за стрелков. Таким образом, помню, взлетев, с аэродрома Буйле, мы нанесли удар по противнику в крепости Вильнюс и произвели посадку на аэродроме Поцунай на берегу Немана, южнее Каунаса. Вскоре и Вильнюс сдался нашим войскам. Техники самолетов, которых мы взяли с собой, несколько дней готовили самолеты к работе. А через два-три дня прибыли остальные, чему мы были очень рады.
Настроение личного состава полка особенно поднялось, когда мы узнали, что за отличные боевые действия наш полк был награжден орденом Красного Знамени. Теперь он стал именоваться - 893-й Витебский Краснознаменный штурмовой авиационный полк.
А наши войска в результате напряженных боев 27 июля 1944 года освободили крупный горд и узел железных дорог - Шяуляй. Противник собрал силы и нанес контрудар - хотел вернуть город. Сложилась очень напряженная обстановка. Тогда наземным войскам была поставлена задача: ликвидировать этот контрудар противника. Три воздушные армии - 1-я, 3-я и 15-я участвовали в эти дни в боевой работе - наносили мощные удары. Никогда, ни до того, ни после этого, я не видел в воздухе одновременно на узком участке фронта, в ограниченном районе, такого огромного количества самолетов.
Боевые действия по целям строились в три эшелона. Сверху, на высоте 2500-3000 метров, шли бомбардировщики. На эшелоне 1500 метров тоже бомбардировщики, а ниже, вплоть до бреющего полета, - массы штурмовиков. Дело дошло до того, что моему заместителю майору Кириевскому, водившему основные силы полка, попала с верхнего эшелона бомба АО-25. Угодила она в левое крыло, недалеко от кабины, и застряла между кабиной и гандолой шасси. Ветрянка взрывателя бомбы, к счастью, не успела отвернуться. Взрыватель не сработал, и Кириевский привез ее на аэродром. Извлечь эту бомбу из крыла самолета и обезопасить ее для наших полковых оружейников труда не составило. Самолет вскоре отремонтировали, и он продолжал летать.
Случай же, конечно, редкий, удивительный. На вопрос, как себя чувствовал, увидев бомбу в крыле, Кириевский отвечал: "А я отклонялся в кабине в сторону от бомбы и закрывался рукой в перчатке - на случай взрыва..." Летчики - народ веселый. Много добрых шуток было вокруг того боевого эпизода.
Спустя годы в Военной академии Генерального штаба на одном из экзаменов мне попался вопрос о Шауляйской операции. Я, конечно, знал его хорошо и ответил обстоятельно. Контрудар противника тогда, конечно, был сорван. А мне же из той операции почему то запомнился такой боевой эпизод.
Как-то мы вылетели на свободный поиск противника. Шли вдоль Немана. Вдруг, вижу, по реке идет пароход-тягач и тянет за собой две большие баржи. Что было в баржах мы не знали, опыта работы по водным целям у нас не было, но летчики сообразили, что это по сути обычная тихоходная цель. Атаковали ее несколько раз. Ударили бомбами, затем эрэсами, наконец огнем из пулеметов и пушек. Баржи плавно начали крениться, задрали носы к небу и затонули.
Это были наши последние полеты на 3-м Белорусском фронте. Вскоре мы приступили к подготовке перелета полка на другой фронт.
Я гордился и горжусь, что довелось участвовать в освобождении Белоруссии многострадальной земли героического народа. Раньше- то мне не приходилось бывать на родине моих предков. Наша местность долгие годы находилась под властью панской Польши. Перелетая с 3-го Белорусского на 1-й Украинский фронт, путь нашего полка проходил совершенно случайно через эти места. Я легко нашел деревни Хвалово и Криницу Пружанского района Гродненской губернии, заложил вираж и невольно подумал об отце: как бы удивился он, узнав, что его сын все-таки повидал землю пращуров...
Осень 1944 года шла тщательная подготовка к Висло-Одерской операции. Наш полк, как и другие авиаполки, получили пополнение и людьми и самолетами. Эскадрильи стали полностью укомплектованными, появились даже запасные летчики.
Я, как обычно, много летал - совершенствовал свое боевое мастерство, учил других, проверял боеготовность каждого летчика.
Читатель, надеюсь, помнит мою встречу с генералом Красовским в 1942 году. Наши военные дороги снова сошлись: 3-й штурмовой корпус РВГК подчинен 2-й воздушной армии, которой и командовал Степан Акимович. Мы уже знали по опыту: когда усиливают кого-то корпусами РВГК, значит, жди здесь развития активных боевых действий.
Однажды я взлетел с группой молодых летчиков, чтобы принять у них зачет на допуск к боевым полетам. Полигон мы организовали и оборудовали сами с помощью батальона аэродромного обслуживания неподалеку от аэродрома. И вот к концу работы на полигоне мне передают по радио:
- Гарпун! Идите на посадку. Небольшая заминка: начальство приехало. Очень высокое...
Я собрал группу, с шиком прошли мы над аэродромом. А после посадки я как был в шлемофоне, так и представился Красовскому, который явился к нам неожиданно, в окружении командования корпуса и командования дивизии.
Красовский пристально посмотрел на меня, потом спрашивает:
- Соловей-разбойник? - И, словно в подтверждение своей загадки, повторил: - Соловей - разбойник.
Я понял, что он узнал меня - вспомнил Елец, лето 1942 года...
Так оно и было . Красовский повернулся к командирам, сопровождавшим его, и говорит:
- Этот соловей-разбойник летом 1942 года украл у меня четыре Ил-2!..
Честно говоря, я приготовился к неприятностям. Всякие ведь бывают люди. А что, если Красовский мстительный? Но вот командарм спрашивает моих начальников:
- Как Пстыго воюет? Как полком командует?
Командир корпуса отвечает:
- Хорошо командует полком. Хорошо и воюет.
Командир дивизии подтвердил это. Красовский тогда и говорит:
- Такие разбойники всегда хорошо воюют. А как командует полком посмотрим, что из себя представляет полк. - И повернувшись ко мне, произнес: Ну, здравствуй, Пстыго. Рад тебя видеть живым и здоровым. Оценку тебе даю хорошую. - И командарм крепко и тепло пожал мне руку. Я понял, что гроза миновала.
Обстоятельно побеседовав с командирами эскадрилий и летчиками, Красовский убыл. Мы поняли, что на большее пребывание в полку у командарма нет времени.
А меня военная жизнь еще на раз сводила со Степаном Акимовичем. И после войны, командуя отрядом, авиационной группой, я был в подчинении Красовского. А на Дальнем Востоке мы крепко и навсегда подружились. Маршала авиации Красовского уже нет в живых. Но память о нем в моем сердце будет храниться до конца моих дней...
За время почти непрерывных летнего и осеннего наступлений тылы растянулись, требовалось пополнение людьми, техникой, боеприпасами - всем тем многим и разнообразным, что необходимо для боя и жизни на войне, - и в этой вот обстановке наши войска перешли к обороне.
Немецкое командование, собрав резервы, бросило их тогда против второго фронта - англо-американских войск в Арденах. Не так уж и силен был тот удар, но союзники встревожились. Известно, что Черчилль прислал очень тревожную телеграмму Сталину. Верность союзническому долгу, желание быстрее закончить войну привела нас к тому, что наступление мы начали значительно раньше намечаемых сроков.
Когда же враг был изгнан с нашей земли и Красная Армия приступила к освобождению от гитлеровского фашизма народов Европы, и в тылу, и на фронте люди вздохнули полной грудью. Еще предстояли жестокие бои, еще надо было напрягать усилия, но победа уже была не за горами.
Победный сорок пятый
За несколько дней до начала решающих сражений 1945 года наши авиационные части перелетели ближе к линии фронта. С командирами частей была проведена рекогносцировка на сандомирском плацдарме, одна из наиболее запомнившихся. Нас потрясло увиденное: сандомирский плацдарм был так густо заполнен нашими войсками разных родов, что даже не верилось в реальность происходившего. Но невольно вкрадывалась и тревожная мысль: а если вдруг сюда прорвется вражеская авиация? .. Вот уж наделает шороху! Нас успокоили : плацдарм с воздуха охраняется мощным истребительным авиакорпусом генерала Утина, в который входит 9-я гвардейская истребительная дивизия полковника Покрышкина.
Рекогносцировка закончилась розыгрышем боевых действий и указаниями командующего 2-й воздушной армии генерал-полковника авиации Красовского по подготовке частей и соединений к предстоящим боям. В процессе подготовки, помню, особенно оживилась партийно-политическая работа с личным составом . В полках разъясняли, что Польша - первая жертва кровавого фашизма в мировой войне, что она понесла большие потери в 1939 году, в ходе движения Сопротивления и партизанской борьбы. Пропагандисты говорили о дивизиях, которые сражались вместе с нами плечом к плечу. Кстати сказать, мы не раз поддерживали боевые действия поляков. В ходе освобождения польского народа от фашизма у нас не было никаких недоразумений. Только польский ксендз, в доме которого меня разместили, при встречах часто добивался, что бы я растолковал ему, на каких основах будут развиваться советско-польские отношения после войны. Не зная деталей, я ему твердо отвечал: " Только отношения дружбы! Другого нам не дано..."
Утром 12 января 1945 года после двухчасовой артиллерийской подготовки лавина наших войск пришла в движение. Довольно быстро прорвав оборону врага, мы стремительно двинулись на запад. В эти дни гитлеровское командование вынуждено было снимать дивизию за дивизией с западного фронта, что бы противопоставить их нашим войскам. Тогда мы помогли нашим союзникам: серьезного сопротивления немецко-фашистских войск на их фронте, по существу не было.
К великому сожалению авиаторов, плохая погода в первый день наступления не только не позволила летать, но сделала невозможным даже передвижение по аэродрому. Все - и летные поля, и самолеты - покрылись коркой льда, а в воздухе до самой земли повис густой туман. Только во второй половине дня мы начали выпускать на задания пары штурмовиков. Вот здесь-то и пригодилась своевременная подготовка ведущих летчиков.
Погода и в следующие дни не баловала авиаторов, но части нашей авиадивизии систематически выполняли боевые задания. Летали мы звеньями по четыре самолета: командир звена в паре с молодым летчиком и старший летчик в паре с рядовым.
Потерь штурмовиков здесь было относительно немного, но редко какая машина возвращалась из боя без повреждений. Тут вступила в действие прикомандированная к 307-й авиадивизии ремонтная бригада с завода No 18. Вместе с техсоставом полка ремонтники на глазах творили чудеса, и буквально на второй-третий день восстановленные тут же в полку, самолеты снова занимали место в строю.
Мы были довольны их работой, и сейчас самые добрые и значимые слова произношу по их адресу. Создавалось впечатление, что в сутках у них было более 24 часов - так много они успевали сделать, причем сделать добротно, надежно. Когда они отдыхали - просто не знаю! В сложной боевой обстановке, в непогоду летчики одного звена нашего полка, возвращаясь как-то с задания, перепутали ориентиры и произвели посадку на аэродром Мелец. Эта местность под давлением наших войск уже была покинута противником, но еще не занята нами. Разобравшись в обстановке, одна пара тут же взлетела и пришла домой, в полк. На вопрос, где другая пара, командир звена с подавленным видом доложил:
- Черт попутал! Мы садились в Мельце, но два исправных самолета взлетели, а два других с повреждениями взлететь не смогли.
Я сразу послал в Мелец командира эскадрильи - разобраться с воздуха, что происходит на земле и как быть с самолетами и экипажами. Он на собственный риск приземлился в Мельце. Потом вернулся и доложил:
- В Мельце противника нет. Наши войска на подходе. Особого беспокойства за экипажи и машины не вижу.
Действительно, вскоре наши войска заняли Мелец. Поврежденные самолеты наши техники и ремонтная бригада быстро восстановили, и они уже на другом аэродроме пристроились к полку.
Стремительное наступление наших войск продолжалось. В этой операции наш путь пролегал через Тарнув, Кельце, между Краковом и Ченстоховом, Катовице, Грос Стрелиц, Штубендорф, Олау, Бунцлау. По ходу операции столкнулись с проблемой спасения от фашистов старейшего польского города Кракова сокровищницы не только национальной, но и мировой культуры. Нашей разведке стало известно, что немцы заминировали в городе многие старинные здания, дворцы, церкви, музеи, мосты. Если им удастся осуществить свой замысел, то Краков будет разрушен, чего допустить было никак нельзя. Забота о сохранении древней польской столицы стала еще одной заботой Красной Армии, в том числе и штурмовой авиации.
Здесь необходимо упомянуть о том, что примерно к концу 1943 года на вооружение гитлеровской армии поступило ручное противотанковое оружие ближнего боя, так называемые фаустпатроны ( от слова "фауст", по немецки значит "кулак"). Используя тот же кумулятивный эффект, что и наши противотанковые бомбы ПТАБ, фаустпатроны являлись довольно сильным оружием. Охраняя различные объекты, "солдаты-фаустники", или, как их называли наши танкисты, "солдаты-пушки", закапывались в землю и были малоуязвимы для танковых пулеметов. А выстрелы "фаустников" с близких расстояний были весьма эффективны - пробивали броню до двухсот миллиметров.
Так вот, подступы к Кракову по многим направлениям гитлеровцы нашпиговали "фаустниками". И мы, штурмовики, приложили немало усилий по выбиванию их из нор, расчищая путь нашим танкистам.
Трудно, конечно сказать, какую долю в спасение Кракова вложила авиация. Но фактом стало главное: благодаря энергичным, зачастую самоотверженным действиям советских войск, изуверский замысел гитлеровцев по уничтожению Кракова был сорван, известный с Х века город остался цел. Наверное в этом есть заслуга штурмовиков.
В целом наши боевые дела шли успешно. Хотя случались и казусы. Однажды, в феврале, при очередном перебазировании случилась большая неприятность. Аэродром Грос Стрелиц, на который мы произвели посадку, как выяснилось оказался на болотистой местности Мороз крепко схватил грунт, но при первой же оттепели самолеты, увязнув в трясине, могли превратиться в легкую добычу вражеской авиации.
Я послал шифровку командования, в которой сообщал, что полк базируется на заболоченной местности, и высказал просьбу о перелете на другой аэродром. В томительном ожидании прошли вечер, ночь. Но никаких указаний не поступило.
А на следующий день самые худшие опасения оправдались. Пошел дождь, потеплело. Самолеты осели в растаявший грунт. Наконец наступил приказ о немедленном перебазировании. Но было уже поздно.
Утром на стоянке собрался руководящий состав полка. Настроение у всех никудышнее. "Илы", как подстреленные птицы, уткнулись в землю: шасси ушло в рыхлый грунт. Некоторые машины осели в болото по самые крылья, и казалось, только благодаря им удерживаются на поверхности.
- Влипли... - покачал головой начальник штаба полка Чередник.
- Как мухи на липучке, - добавил кто-то из командиров эскадрилий.
Пришлось одернуть:
- Думайте лучше, как будем выбираться отсюда. К чему пустые разговоры?
Один за другим командиры высказывали свои соображения. Я одинаково внимательно выслушивал и короткие реплики, и долгие объяснения. Один только старший инженер полка А.Г. Перепелица молчал.
- Ваше решение? - спросил тогда его сам.
И старший инженер полка предложил следующее:
- Надо разобрать и перевезти самолеты в разобранном виде. Отстыкуем крылья, снимем винты и погрузим их на одну автомашину. А другой машиной вытащим облегченный самолет из трясины, возьмем на буксир и транспортируем на новый аэродром. На каждый самолет потребуется по две автомашины.
Наступила долгая пауза.
- А что, - прервал ее начальник штаба, - предложение толковое.
Подумав, взвешивая все "за" и "против", я спросил у старшего инженера:
- Вы уверены в успехе?
- Уверен! - твердо ответил Перепелица.
- Добро! Приступайте!
Самолеты быстро разобрали. Вскоре колонна с самолетами двинулась в путь и через полтора часа была на новом аэродроме, благо он был недалеко. Техники немедленно приступили к сборке самолетов. Летчики помогали как могли. И старший инженер полка информировал меня о ходе сборки каждый час.
До конца дня закончить сборку не успели. Трудились всю ночь. К утру все завершили и провели облет "илов". Полк был готов к боевой работе.
Началась последняя военная весна. Приближение победы чувствовалось по всему. А нам вновь надо было перебазироваться, чтобы не отстать от наземных войск и оказывать им непрерывную поддержку с воздуха.
Осмотр нового аэродрома Штубендорф командир дивизии поручил нам, командирам полков. Соседним, как в авиации принято говорить - братским полком, командовал мой бывший заместитель майор М.В. Сухих. Мы взяли с ним По-2 и полетели в указанный район. Быстро нашли ровную площадку, предназначенную для аэродрома. Рядом - населенные пункты для размещения. Это было уже на немецкой земле. Произвели посадку. На аэродроме тишина. Вокруг ни души. Какое-то время посидели в кабине. Возможность того, что на аэродроме могли оказаться диверсанты, не исключалась. Нет, все вроде бы спокойно. Выключили мотор, вышли из самолета.
"Вот и добрались до тебя, чертова Германия..." - подумал я и предложил:
- Ну что, Михаил Васильевич, в честь такого события...
Мы вынули из кобур пистолеты и дали троекратный салют.
Аэродром оказался вполне подходящий. На следующий день мы перелетели сюда, и боевые действия продолжались. Но темп наступления наземных войск был настолько высок, что вскоре нам пришлось перелететь на аэродром Олау, это недалеко от Бреслау ( ныне Вроцлав). Боевая работа с этого аэродрома характеризовалась большим напряжением. Дело в том, что Бреслау был окружен и остался в тылу наших войск. Окруженная группировка противника оказывала ожесточенное сопротивление. Все экипажи, летая на поддержку наступающих, на обратном пути по приказу командующего Красовского обязаны были заходить на Бреслау и, расходуя остатки боеприпасов, действовать по окруженному врагу.
Погода не благоприятствовала полетам. Особенно плохой была видимость, и молодые летчики нередко отрывались от группы. Горящий и дымящийся Бреслау был хорошим ориентиром, так что все, кто временно отставал, обязаны были садиться на аэродром Олау. Нам приказали заправлять всех залетавших горючим, снаряжать боеприпасами. Нагрузка на личный состав полка, и особенно на батальон аэродромного обслуживания, резко возросла. Но в интересах дела мы энергично выполняли эту работу.
Запомнилась реакция немцев, местных жителей, на наше появление на их земле. Приземлимся полком, разместимся в каком-нибудь соседним с аэродромом городке, и вот дней десять жители прячутся, ходят будто в шоковом состоянии. Геббельс немало наговорил о нас всякого, так что, когда мы вошли, немцы боялись мести, словно готовые к ответственности за злодеяния, совершенные их армией. А вот немки почему - то быстрее разобрались, кто такие русские и быстрее поняли, что мы мстить не собираемся., хотя поначалу тоже побаивались нас. Однажды я раньше обычного вернулся в отведенную мне квартиру и застал двух немок за уборкой помещения. С помощью ординарца Полукарова, который немного разбирался в немецком, а главным образом - на пальцах и мимикой, состоялся разговор. Когда ординарец представил меня как командира полка, у немок, образно говоря, глаза на лоб полезли. У немцев появление такого чина обставлялось довольно пышно, его сопровождала целая свита. А тут командир полк - и вдруг один... Немки довольно быстро освоились и начали допрашивать: а где же большая - показывая руками до пояса - борода? Ординарец доходчиво объяснял им, что бороды у нас давно не в моде. Словом немки вскоре начали улыбаться и любезно разговаривать с нами.
По мере нашего пребывания в городке у всех местных жителей представление о нас быстро менялось. Когда же вечерами в деревенском костеле по нашей инициативе заиграла хорошая органная музыка и наши мотористы, механики, техники, летчики приходили сюда и очарованно слушали орган, казалось, что немцы на глазах меняют отношение к советским людям. Надо сказать, в городах население осталось без продовольствия и голодало, пока наши тыловики не организовали им питание. А в деревнях этого не было. Там не ахти какие, но харчи были. Однако и они вскоре кончились. Оказалась необходимой помощь и здесь. С какой радостью немцы принимали эту помощь от нас! Тогда все окончательно убедились, что русский человек свиреп и грозен только в бою. А бой закончился, мы победили - и сразу же протянули руку помощи немецкому народу.
Придя в Германию, наверное многие из нас испытывали чувство сожаления, что плохо изучали и знали немецкий язык. А как хотелось спросить без переводчика: "Чего же не хватало вам у себя? Какой черт попер вас на нашу землю? Что вы получили от этой войны? Разорили нашу и подвергли позору свою землю!.." Тогда эти вопросы для немцев были отнюдь не риторическими и не пропагандистскими.
Не могу не рассказать еще об одних памятных событиях, свидетелем и очевидцем которых был в апреле 1945 года. Полк наш базировался тогда на аэродроме Альт-Вартау, это примерно в 6-8 километрах восточнее Бунцлау (ныне Болеславец). Именно в эти края привел победоносные русские войска Михаил Кутузов и в деревне Тиллендорф тяжело заболел. Больным он вернулся в Бунцлау, и в это время к войскам приехал царь Александр 1. Обратите внимание, царь знал, когда приехать к войскам. У царя не хватило времени приехать под Смоленск, в Бородино или в Москву. А вот когда судьба Наполеона и французских войск была решена, когда наши войска шли победным маршем, преследую врага, тогда у царя появилось и желание и время приехать нашлось. Хитрость такого поведения не сложная: за поражения отвечает Кутузов, а вот когда победа близка, когда она уже ясно видна, тогда в роли победителя, триумфатора можно покрасоваться и царю.
И вот Александр I находит Кутузова в Бунцлау тяжело больным. Став у кровати, на которой лежал Кутузов, на одно колено, у царя хватило ума просить Кутузова: " Прости меня, Михайло Илларионович". Слабым голосом Кутузов ответил: " Я, батюшка, прощаю, но Россия, русский народ никогда не простят". Кутузов, как истинно русский человек и мужественный воин, и в свой смертный час оставался предан своим принципам чести и доблести. Царь со словами: "Неугомонный, строптивый старик!" - вышел из комнаты покинул этот дом.
28 апреля 1813 года Кутузов умер. Войска довершили разгром врага. Долгое время во всех исторических авторитетных и официальных источниках говорилось, что по завещанию Кутузова его сердце захоронено на окраине деревни Тиллендорф, куда он дошел со своими войсками.
В Бунцлау, в доме, где умер Кутузов, за короткое время после его освобождения от фашистов ( и когда только могли успеть!) был создан музей Кутузова. По нынешним меркам - это на 2-3 года работы. Как же - надо спланировать, надо со многими согласовать, утрясти... А тогда все это сделали за несколько дней.
28 апреля 1945 года дом-музей М.И. Кутузова был открыт. Первыми посетителями его были Маршал Советского Союза И.С. Конев и трижды Герой Советского Союза полковник А.И. Покрышкин. Они оставили свои записи в книге посетителей музея. Мы, летчики, тоже считали своим долгом побывать в этих дорогих и памятных русским людям местах. 7 марта 1945 года командующий войсками 1-го Украинского фронта Маршал Советского Союза И.С. Конев издал приказ такого содержания: " Всем войскам, идущим по этому направлению, останавливаться на сутки в районе города Бунцлау. Приводить себя в хороший порядок и проходить мимо памятника Кутузову торжественным маршем, отдавая воинские почести памяти великого полководца. Выделены оркестры для исполнения парадных маршей. После торжественного прохождения следовать по боевому назначению."
Войска много суток с небольшими промежутками проходили этой дорогой и отдавали воинские почести. Не знаю, но кто-то из фронтовых поэтов на постаменте памятника Кутузову написал весьма значительные и трогательные слова:
Среди чужих равнин, ведя на подвиг правый
Суровый строй полков своих,
Ты памятник бессмертной русской славы
На сердце собственном воздвиг.
Но не умолкло сердце полководца,
И в грозный час оно зовет на бой,
Оно живет и мужественно бьется
В сынах Отечества, спасенного тобой.
Память о Кутузове священна...
Завершилась Висло-Одерская операция. После короткой подготовки, как положено, оперативное перестроение, пополнение личного состава, подтягивание резервов, подвоз боеприпасов, горючего и всего, что нужно для боя, - началась последняя операция Великой Отечественной войны - Берлинская.
Цель Берлинской операции состояла в том, чтобы в короткие сроки разгромить основную группировку войск противника, овладеть Берлином и, выйдя на реку Эльба, соединиться с войсками западных союзников. Это должно было лишить фашистскую Германию возможности дальнейшего сопротивления, вынудить ее к безоговорочной капитуляции и таким образом победоносно завершить войну.
В составе наших войск в Берлинской операции участвовало: два с половиной миллиона солдат, сержантов и офицеров; 41 600 орудий и минометов; 62 500 танков, самоходных артиллерийских и штурмовых орудий; 7500 боевых самолетов.
В боевой работе нашей авиации чередовались массированные действия по большим скоплениям войск и эшелонированные удары по малоразмерным целям.
На направлении войск нашего фронта противник успел создать серьезную оборону. Нам досталось поддерживать войска, впереди которых география создала высоту 718 метров, что западнее города Опельн. Эта высота выделялась над окружающей равниной и была хорошим ориентиром для выхода и отыскания целей. Так что, вылетая на задание, на вопрос куда идет группа, летчики отвечали: "В район высоты 718 метров".
Мы внимательно следили за ходом боевых действий не только на нашем фронте - это было нашей обязанностью, - но и за действиями на других фронтах. Особенно нас интересовала битва непосредственно за Берлин, город где вынашивались захватнические планы, откуда шло руководство войной против нас.
Когда выяснилось, что Берлин возьмут войска 1-го Белорусского фронта, тогда войска 1-го Украинского и 2-го Белорусского фронтов устремились вперед, тем самым обеспечивая быстрейшее взятие Берлина. Дело в том, что наши союзники, не встретив серьезного сопротивления противника, стремились продвинуться на восток как можно дальше. Вскоре немцы начали сдаваться в плен, причем с большей охотой, чем нам.
25 апреля 1945 года произошла встреча наших войск с американцами на реке Эльба в районе города Торгау. Какая это была радостная встреча!.. Мы все жили в ожидании победы, окончания войны.
И все-таки эта весть пришла в полк внезапно. Эта внезапность объясняется еще и тем, что за четыре года мы привыкли к войне, к четкой заданности боевой работы, вылетов-штурмовок. И вдруг... бесшабашная, какая-то бешеная стрельба из всех видов оружия и всех калибров!..
Спросонок, на хорду одеваясь, я подумал, что это ударили оставшиеся у нас в тылу немцы. И только прибежав на КП, узнал о капитуляции фашисткой Германии.
Конец войне... Как мы его ждали...
Трудно передать словами неописуемую радость, безудержное ликование, охватившее всех. Казалось, что отныне в жизни навсегда исчезли печали, заботы, горе и слезы. Сразу стала заметнее ярко цветущая весна. Вспомнилась и в мыслях стала ближе Родина, отчий дом... Каждый думал, что вот остался жив, скоро свидится с родными. Но реальная жизнь продолжалась. Вскоре ко мне на КП прибегает командир зенитного подразделения, охранявшего наш аэродром, и, смущаясь, докладывает, что его орлы на радостях расстреляли весь боезапас снарядов. Просит помочь транспортом - подвести снаряды с базы. А так как наши воздушные стрелки и летчики тоже успели "порезвиться" и отсалютовать Победе из бортового самолетного оружия, то пришлось дать команду о срочной проверке и пополнении боекомплекта на каждом самолете, да и зенитчикам помочь.
Так - заботами о боеготовности полка - и начался мой первый мирный день.
Переходить на мирное положение оказалось не так-то легко и просто. Четыре напряженных и неимоверно тяжелых года мы жили и думали категориями войны. Наши мысли были заняты одним: как быстрее прогнать с родной земли врага, разделаться с фашистами. Мы к этому привыкли. Это стало нормальным состоянием нашей жизни. Из боя в бой, из битвы в битву. А битва - это день и ночь без отдыха, выходных, предвыходных, праздничных и предпраздничных дней, только одно непрерывно - бить и бить врага. И вот Победа.
А как быть дальше?.. Что делать вооруженным людям?.. Это для нас не простые вопросы. Большие дела, известно, всегда начинаются с перестройки сознания. Но с чего ту перестройку следовало начинать нам, молодым людям, большинству которых было по двадцать с небольшим лет?
" Для военных первое дело, - размышлял я, боеготовность подразделения, части. Для военных летчиков - это систематические полеты и на этой основе постоянная летная натренированность. Значит, надо организовать полеты, учебу". Так один вопрос прояснился. Солдаты, сержанты, офицеры в условиях войны жили где попало, не всегда всего доставалось. Теперь следовало жить по уставам мирного времени. Солдатам и сержантам - казармы, офицерам - общежития, старшим офицерам - квартиры. Надо было привести и форму одежды к однообразию. Второй вопрос стал более-менее ясен.
На войне, понятно, не удавалось организовать жизнь боевого коллектива в полном единогласии с уставными положениями, с такими формами ее, как утренний осмотр, обязательное построение и передвижение подразделения только в строю, вечерняя поверка. Настало время привести и это в соответствие. Третий вопрос решен. Затем задачи ведения полкового хозяйства - его тоже в порядке содержать следовало. И так, постепенно, последовательно решая один за другим вопросы жизни полка, мы начали переход на мирное положение.
А мирное положение - это и семья, и дети, и домашний уют - словом тыл, без которого и боевому пилоту не обойтись. Все начали думать о семьях. Кто семейный - съездить навестить родных. Ну, а кого война застала холостым помышляли, как бы жениться. Не многим ведь удалось встретить на войне подругу.
Мне повезло. В эскадрилье связи корпуса техником звена была Женя Аваева. На самолетах этой эскадрильи я летал много и часто, так что вскоре мы подружились крепко и навсегда.
Много можно говорить об особенностях жизни жены летчика. Где только мы не бывали вместе за годы службы, но не помню случая, чтобы жена роптала на частые перелеты, неустройства жизни военного. Спросит: "Когда летим?" Отвечу: "Через два дня" - и этого достаточно. Мы успевали и собраться, и проститься с добрыми людьми, которые нас окружали, и вовремя убыть к новому месту службы.
А сколько переживаний у жены летчика, пока ее муж в небе! Дневные ли, ночные ли полеты - она не спит, ждет. И никогда никаких обид. Мы, летчика сначала догадывались, а затем уж узнавали об этих переживаниях, и не от своих жен, а через других людей - диспетчеров, офицеров штаба. И вот сейчас, спустя долгие годы жизни в военных городках, гарнизонах, думаю, сколько же недосказано добрых слов своим боевым подругам в этих наших напряженных, как принято говорить, буднях боевой учебы...
Однако вернемся к тем будням. Наш полк через месяц оказался в городе Вышкове. Вышков стоит на большой магистральной дороге, проходящей через Брно на Оломоуц. Недалеко от Брно находится то место, где произошло Аустерлицкое сражение, и мы не преминули съездить туда.
Надо сказать, между солдатами и офицерами Красной Армии и местным населением налаживались добрые отношения. Мы быстро находили общий язык, и переводчики нам были не нужны. В то время в Чехословакии, как и в других странах Восточной Европы, шла острая политическая борьба. Народы определялись, каким курсом идти дальше, какую жизнь строить. Возврата к прошлому быть не могло. А что же строить новое? В государствах Восточной Европы было множество партий: коммунистические, социалистические, демократические, рабочие, народные.. Ясно, что надо было создавать единый национальный фронт, и правительства именовали себя правительствами Народного фронта, демократическими. Во всей этой борьбе наши симпатии, понятно, были на стороне коммунистов. Многие из них приходили к нам в гарнизоны, и мы подолгу беседовали, рассказывали чехам и словакам о строительстве социализма в нашей стране.
Однако в Чехословакии мы пробыли недолго. Полк получил приказ перелететь в Австрию, где мы и расположились на полевом аэродроме Унтервальтерсдорф, в 20 километрах о Вены. Здесь штурмовики приступили к созданию учебной базы и обстоятельной боевой учебе.
В Австрии зима короткая, не каждую зиму и снег-то бывает, так что тир, классы для подготовки к полетам и разбора полетов, технические классы были сделаны прямо на аэродроме. Затем мы подобрали из руководящего состава полка преподавателей: летчики -командиры обучали подчиненных аэродинамике, самолетовождению, тактике; инженеры углубленно изучали с нами самолет, мотор, вооружение, оборудование.
Не сразу, но вчерашние фронтовики привыкали к мирным условиям. Стали правилом ежедневные утренние построения для осмотра, нередко практиковали мы проход по селу всем полком с хорошей строевой песней. Это взбадривало личный состав, да и жители деревни относились к нам с почтением: понимали, что у них стоит хорошо организованная воинская часть.
Полк наш действительно вошел в ритм регулярных полетов, плановых занятий. Летали мы на отработку техники пилотирования по кругу, в зоне, летали по маршрутам, на полигон для бомбометания и стрельб. Именно в это время начались регулярные, хорошо подготовленные летно-тактические учения, часто совместно с наземными войсками.
Ну а в выходные дни мы выезжали на экскурсии в Вену и ее окрестности. Вена - старинный красивый город, со многими достопримечательностями: собор святого Стефана, Дом парламента, зимний дворец Франца Иосифа (он временно был Домом офицеров Венского гарнизона). Запомнились резиденции императоров Австрии. Но, пожалуй самым памятным для нас русских, остался венский лес, то самый которому композитор Штраус посвятил свой знаменитый вальс "Сказки Венского леса".
Мне лично Австрия, эта небольшая, но благоустроенная страна, запомнилась еще хорошо организованной охотой. По согласованию с местными властями и с разрешения наших командиров не раз наш полковой охотничий коллектив отправлялся на охоту, и возвращались мы не с пустыми руками.
Как-то, узнав, что у русских хорошие охотники и стрелки, австрийцы нашей деревни, а потом и соседних начали просить нас убить грозу местных лесов кабана, шатуна-одиночку. Рассказывали об этом кабане и были и небылицы, но ясно было одно: кабан наносит большой вред посевам и огородам, нагоняет страх на австрийцев соседних с нами деревень. Наконец сам бургомистр пришел ко мне как к начальнику гарнизона с личным визитом и стал убедительно просить расправиться с этим кабаном. Просьбе бургомистра мы вняли, и вот однажды штурман полка Карпов и наш полковой врач Кириллов предложили мне поехать на охоту вместе. Я согласился.
Выбрали время, подготовились и поехали. Недалеко от нашего аэродрома высились горы Лайтагебирге, а за ними на юг уходило озеро Нойзидлер Зее. С воздуха - а это была зона наших полетов - и горы, и озеро ничего особенного вроде не представляли. Но когда мы на машинах приехали туда, то они на нас произвели сильное впечатление. Горы скалистые. Дороги в горах узкие: бричка проедет, но только в одном направлении, разминуться уже нельзя. Недалеко от гор начинались заросли камыша и озеро.
Однако сориентировались на местности, расставили всех на номера. Мне достался номер в горах. Ну, по дорожке пришел на свое место, осмотрелся. Для охоты позиция была хорошая: узкая горная дорога, в одну сторону от нее обрыв, хотя невысокий, но крутой, скалистый, удержаться на нем невозможно; в другую сторону скала высотой 40-50 метров - совершенно неприступная.
И вот начался загон. Загонщики зашумели, где-то недалеко раздался выстрел, затем второй - и все стихло. Я скептически подумал: опять только время убьем и невольно расслабился. Вдруг из-за поворота метрах в 30-35 на меня летит, мчится, издавая какие-то страшные звуки, этакое чудовище. Я даже не сразу понял, что это кабан: оторопь взяла. Честно скажу, удалось бы "уклониться" от этого боя - уклонился бы. Но тут уже ничего другого не оставалось, и я принял бой.
У меня тогда был восьмизарядный карабин "Винчестер" 12 калибра. Помню, прицелился и выстрелил в лоб кабана. Он летит на меня. Делаю второй выстрел. Кабан на пули не реагирует. Стреляю третий раз и вижу, что передние ноги кабана пошли как-то вбок. Кабан всхрапнул - вроде бы застонал. После четвертого выстрела зверь рухнул.
Вскоре по тропе, откуда бежал кабан, подошли мои товарищи. Начались восторженные охотничьи междометия.
И было на то основание : кабан весил около двух с половиной центнеров! А наши соседи - австрийцы, узнав, что мы все-таки завалили нарушителя их спокойствия, устроили нам чуть ли не манифестацию благодарности.
Так летели наши первые послевоенные будни. А тут начались и увольнения в запас. Сначала на Родину однополчане проводили девчат, мужчин старших возрастов. Мы, как могли, торжественно обставляли эти события: было и прощание с Боевым Знаменем полка, и фотографирование на память. А вскоре наш штурмовой полк расформировали в полном составе.
На всю жизнь запомнился тот день.
... Выносится полковое Знамя. Я произношу короткую речь о боевом пути полка, заслугах личного состава. Благодарю всех за добросовестную работу в годы войны, в мирное время и опускаюсь на колено перед красным полотнищем, овеянным славой. Переживания тех минут на поддаются моему описанию. Помню, ком подкатился к горлу - и полились слезы.. Я не стесняюсь этого...
К знамени подходят по очереди мои однополчане - Кириевский, Лагутин, Чередник, Перепелица, карпов, Лоскутов... Никто не торопится - прощаемся навсегда...
Спустя годы будут встречи коллектива полка! На торжествах ветераны еще не раз увидят Боевое Знамя 893-го Витебского Краснознаменного штурмового авиационного, но это уже будет история...
Мирные будни
Глубокой осенью 1946 года я получил предписание убыть на высшие офицерские курсы усовершенствования командиров частей ВВС. Там встретились многие боевые друзья и товарищи по фронту. Среди них был М.И. Смильский - он осенью 1942 принял у меня эскадрилью в 504-м полку. Ф.В. Тюленев, С.Н. Белов, К.Ф. Брехов - с ними воевал по соседству. Но самая приятная и неожиданная встреча произошла с моим инструктором А.И.. Свертиловым, первым, кто учил меня летать, или, как говорят, дал мне счастливую путевку в небо.
Курсы всем пришлись по душе, особенно штурмовикам: нас переучили летать на новых самолетах Ил-10. Кроме того, вчерашним штурмовикам преподавали тактику, методику летной подготовки, аэродинамику. Здесь нас впервые ознакомили с особенностями аэродинамики реактивных самолетов.
После цикла лекций, семинаров, групповых упражнений мы самостоятельно продумывали и разрабатывали документацию летного дня. Помню своего рода соревнование: чья разработка была лучшей, тот и руководил летно-тактическим учением полк или дивизионным авиационным учением. Разумеется, командиру выделялись положенные заместители, помощники, начальники служб. Такая подготовка потом помогла мне, думаю, и другим слушателям в дальнейшей практической работе.
Ну а отличные отметки по всем предметам курса, согласно приказу Министра обороны, давали мне право выбирать после окончания курса место службы. В решение этого вопроса, однако, неожиданно вмешался генерал Красовский. Получив назначение на должность командующего ВВС Дальнего Востока, Степан Акимович подбирал себе кадры и поставил "галочку" против фамилий некоторых слушателей курсов, в том числе и моей. О "галочках" мы узнали уже в Управлении кадров ВВС, получая назначения. Так я оказался на Сахалине в должности заместителя командира штурмовой авиачасти.
Степан Акимович тепло встретил меня, как он выразился - "начинающего дальневосточника", коротко обрисовал обстановку на Сахалине, очень хорошо, помню, отозвался о командире части Бондаренко, заместителем которого я назначался.
И вот после суточного ожидания погоды самолет Ли-2, поднявшийся с материка, взял курс на Сахалин. Это был транспортный вариант машины, у которой вместо снятых пассажирских кресел на полу фюзеляжа устанавливались и закреплялись ящики и мешки с грузом. На несколько человек оставили откидные металлические скамеечки по бортам фюзеляжа - не очень удобные, но позволявшие, наклонясь, кое-что видеть через иллюминаторы за бортом машины.
Монотонное гудение моторов, однообразие пейзажа, тепло, хорошо сохранявшееся любезно предоставленным мне комбинезоном, убаюкали, и я задремал...
- А это уже море? - разбудил кто-то из пассажиров.
- Нет это речка Татарка. Здесь так называют Татарский пролив, - перекрывая гул моторов, пояснил пилот. - Теперь уже скоро прибудем.
В иллюминаторе сквозь просветы рваных облаков действительно просматривалось водное пространство, и я вновь прильнул к окошку, пытаясь увидеть по курсу берег Сахалина. Тогда я и предположить не мог, что мне впредь придется летать над морями и океанами, над столь безбрежными водными пространствами, по сравнению с которыми Татарский пролив действительно не речка, даже ручеек. А тем временем самолет наш стал снижаться, пробил облачность и, миновав холмы, вскоре покатился по посадочной полосе аэродрома.
- Остров Сахалин, товарищ подполковник, - предупредительно сообщил мне летчик. -Вас, кажется, встречают, - показал на двоих военных, ожидавших наш самолет на стоянке.
В штабе меня с ходу провели в кабинет генерала Н.Ф. Папивина. Известный в войсках своей грубоватой простотой, Николай Филиппович начал знакомство по меньшей мере оригинально. Выслушав рапорт, он подал руку и, не разжимая своего крепкого рукопожатия, серьезно спросил:
- А за что тебя сюда сослали, дорогой Иван Иванович?
Я коротенько доложил Папивину историю с галочкой в списке выпускников курсов и заключил:
- Считаю, товарищ генерал, что смолоду надо послужить в трудных условиях.
- Ну и хорошо, коли так считаешь.
Последовал недлинный, но обстоятельный разговор о части, о технике, условиях базирования и месте, куда я направлялся.
Через несколько дней попутным самолетом я летел дальше. К тому времени жилой военный городок состоял еще из древесно-картонных, кое-как утепленных засыпных японских домишек. Их в шутку летчики называли "каркасно-продувные". Строительство рубленных, по-русски капитальных домов и служебных помещений в гарнизоне только начиналось. Снежный покров на аэродроме и в окрестностях достигал полутораметровой толщины, так что дороги и тропинки по поселку прокладывались в снежных траншеях.
Частые и обильные снегопады, сопровождавшиеся ветрами, рождали метель, нередко затяжную. Эти неукротимые метели обуславливали главные трудности работы и жизни авиаторов всех служб. Ведь военный аэродром должен был быть постоянно готов для полетов. А известно что в средне полосе нашей страны в отдельные зимние периоды даже при наличии мощной снегоуборочной техники не всегда удавалось обеспечить бесперебойность полетов. В условиях же Сахалина эти трудности во сто крат возрастали.
Для людей мало-мальски знакомых с функционированием крупного военного аэродрома, этого огромного учебно-тренировочного комплекса, жизнь которого расписана по часам и минутам, понятна важность его расположения. Наш аэродром раскинулся прямо на берегу моря. Взлетали в сторону моря. Первый разворот, второй, а иногда и третий - над водой. И только четвертый- перед посадкой производится над сушей, но и тут своя особенность. Неподалеку от границы аэродрома начиналась горная гряда с отдельными вершинами до полутора километров высотой. Помеха, прямо скажем серьезная. А когда на нее накладывались упомянутые погодные условия, то сложностей получалось с избытком. Правда, при этом возрастало летное мастерство экипажей, летающих в таких условиях.
С особенностями острова мне, новичку, еще предстояло познакомиться, а пока я предстал перед своим командиром генералом П.Д. Бондаренко.
- Искренне рад вас приветствовать, Иван Иванович, на краю земли нашенской. С удовольствием отмечаю, что встретились не только фронтовики, боевые друзья, но еще и штурмовики - гордость советской авиации, - оживленно встретил меня мой непосредственный начальник.
Петр Демьянович Бондаренко был старше меня не только по званию., но и по возрасту, и по жизненному опыту. В конце войны он командовал уже штурмовой авиадивизией. Природа щедро наделила Петра Демьяновича многими привлекательными чертами. Человек высокой культуры, он был чрезвычайно организованный, требовательный, но и располагающей к себе прямотой и душевностью командир. Несколько лет работы летчиком-инструктором дает ему полезные методические навыки. Между прочим, одной из его учениц была Полина Осипенко.
Вскоре я знакомился и со своими новыми сослуживцами. Командиров штурмовых подразделений подполковников Бабушкина, Шамраева, Петрова я знал давно.
- Наша задача, - сразу же определил направление моей деятельности генерал Бондаренко, - изучить новый штурмовик, освоить его эксплуатацию, словом переучиться, а затем - получить новенькие самолеты и перегнать их с завода на наш аэродром. Решено руководство этой сложной работой поручить вам, как уже владеющему новым "илом", как заместителю командира части.
- Благодарю за доверие, - ответил я, - но уж очень неожиданно... Откровенно сказать, я даже несколько смутился.
- Ну, дорогой мой, вы кадровый военный и знаете, что неожиданности - это норма нашей с вами жизни. А на заводе с людьми, я уверен, вы найдете общий язык. Да и местные власти не оставят вас без внимания. Для них наша операция тоже не обыденна и важна.
Бондаренко оказался прав. И руководство завода, и городские власти, в частности первый секретарь горкома партии, оказали мне большую помощь в организации выполнения спецзадания.
В помощь по изучению нового штурмовика нашим летно-техническим составом мы постарались привлечь командированных представителей завода - изготовителя этого самолета, а из руководства своих подразделений и части организовали две учебные группы, с которыми проводили усиленные занятия. Мне важно было с некоторым опережением подготовить группу будущих инструкторов с тем, чтобы к началу полетов рядовых летчиков на "илах" не иметь задержек по этой причине. Я всегда помнил о решающей роли инструкторов во всей системе летного обучения.
К концу лета - началу осени переучивание двух подразделений нашей части приближалось к успешному завершению. Каждый экипаж получил по новенькому Ил-10 и налетал на нем не менее 30 часов. Все полетали строем, поработали на полигоне, словом, на мой взгляд, оба подразделения были вполне подготовлены на новом самолете.
Предстоял перелет на расстояние около 600 километров. Следует сказать, что такой перелет для Ил-10 не был бы сложным, если бы не местность, над которой предстояло лететь. Там были и горы, и та "речка" Татарка, над которой глаз человека не видит ничего, кроме воды со всех сторон. А потом - снова горы и леса, это уже на Сахалине. Кстати, следует заметить, сентябрь и октябрь в тех краях необычайно живописны. Природа подлинно одета " в багрец и золото". Морозец уже чувствуется, но снега еще нет. Прекрасно!
За несколько дней до назначенной даты отлета на авиационный завод прилетел сам командир. Сначала он подробно ознакомился с состоянием дел в подразделениях, потом говорит мне:
- Хочу провести небольшой психологический эксперимент. - Что за эксперимент, Бондаренко объяснять не стал, но распорядился собрать весь летный и технический состав, переучившийся на новый самолет.
Собрались. Командир принял рапорт, доклады о готовности к перелету, а затем громко объявляет:
- Как мне только что доложили, ваше переучивание на Ил-10 полностью закончено. Машины в порядке, и оба подразделения готовы к перелету. Очень хорошо. Благодарю всех вас за добросовестную службу! - Выдержав паузу, ровным голосом, спокойно он продолжил: - Объявляю вам, что в перелет на Сахалин вместо воздушных стрелков на Ил-10 полетят инженеры и техники подразделений. Это даст возможность сразу же обслужить самолеты после перелета. Все ясно, товарищи?
Строй замер. Потом, как и предполагал Бондаренко, его решение вызвало довольно бурные споры и дебаты. Вскоре мне доложили, что инженеры и техники просят отложить перелет на Сахалин и дать возможность хотя бы еще денек поработать с техникой...
От такой двойной бухгалтерии нельзя было не возмутиться. И чего греха таить, от Бондаренко досталось на орехи всем - и командирам переучиваемых подразделений, и инженерам, и техникам. Да и мне заодно.
В общем, психологический эксперимент нашему командиру удался. Я запомнил его на всю жизнь.
Наступила весна 1949 года. Командующий войсками ДВО дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Н.И. Крылов проводил показные учения, и по плану в них должно было участвовать одно подразделение штурмовиков.
Решили послать эскадрилью капитана Карягина, а в качестве ведущего группы - меня. Эскадрилья тренировалась упорно, настойчиво. Но вдруг накануне дня учения Карягина свалила ангина, и эскадрилью на штурмовку полигона пришлось вести мне.
Помню, на полигоне было выставлено десятка три танков, на каждый из низ для фиксирования попадания установили по канистре с бензином. И вот с первого же захода знаменитыми ПТАБами мы зажгли около двадцати танков. Со второго захода - эрэсами - добили остальные. Затем лихо штурманули крепленный район, оборудованный рядом, и ушли на аэродром, находившийся неподалеку. Только успели поставить машины, выровнять их в линейку, гляжу, на аэродром едет сам командующий округом. Докладываю по форме. Он выслушал внимательно, сделал несколько замечаний и говорит:
- Сработали хорошо. Всех поощрим в приказе. А вот этому самолету, - Крылов показал на наш штурмовик, - надо поставить памятник из чистого золота, отлитый в натуральную величину.
Я вынужден был заметить, что это не тот фронтовой Ил-2, которому, действительно, надо поставить хороший памятник, а ил-10, еще лучший самолет.
Крылов поблагодарил за уточнение и решил посмотреть эту чудо-машину поближе. Он забрался в кабину, а я, стоя на стремянке, подробно рассказывал командующему о новом штурмовике и отвечал на вопросы. Тогда мы еще не предполагали, что наши дальнейшие служебные и жизненные пути будут не раз сходиться очень близко, да и не только служебные отношения, но и дружба завяжется крепко и надолго.
Летом 1949 года меня вызвали в штаб ВВС Дальнего Востока.
- Речь, вероятно, пойдет о назначении вас командиром отряда, - передал по телефону генерал Белоконь С.Е. и пожелал мне успеха.
В штабе ВВС Дальнего Востока, ожидая приема С.А. Красовским, я случайно встретился со знакомыми мне офицерами. В разговоре они основательно понаговорили мне о тех краях, которые предполагались для службы: "Край тяжелый и дикий..." Возможно, поэтому на вопрос Красовского, как я смотрю на предложение заняться формированием нового авиаотряда я заколебался. Нет, не отказался, просто не успел отказаться, но и не ответил безусловным согласием, задержался с ответом.
- Что, испугался?.. - спросил меня Степан Акимович. - А я считал тебя за смелого и самостоятельного человека!.. Иди, подумай часок, а потом зайдешь.
Жаркая краска стыда залила мое лицо, и, когда я вернулся в кабинет генерала Красовского, решение было твердым и окончательным:
- Согласен, товарищ генерал, с вашим предложением! Благодарю за доверие.
- То-то же, - улыбнулся Красовский. - Возвращайся на остров и начинай формировать свой, - подчеркнул он, - смешанный авиаотряд. Учти на отряд возлагается важная и сложная задача по освоению действительно трудных мест, а главное, боевое дежурство по охране воздушных границ крупного района нашей страны. А теперь - будь здоров! За дело, товарищ Пстыго, берись без оглядки и без шептунов. - И Степан Акимович крепко пожал мне на прощание руку.
...В смешанный авиаотряд, которым мне предстояло командовать, вошли подразделения: истребительное, вооруженное самолетами Ла-11, и военно-транспортное - на самолетах Ли-2. Уместно сказать, что самолет Ла-11 последняя модель прославившегося в войну Ла-5, последний истребитель с поршневым мотором, состоявший на вооружении ВВС. Главным достоинством самолета, как истребителя сопровождения бомбардировщиков, кроме мощного стрелкового вооружения была большая дальность и продолжительность полета более шести часов.
Следуя неизменному правилу, знакомясь с личным составом будущего отряда, я одновременно изучал и осваивал технику. В короткий срок вылетел на Ли-2, на Ла-11, несмотря на принципиальную разницу в пилотировании этих самолетов. Ну а на личный состав, считаю, мне повезло.
Начальником штаба отряда стал подполковник Шестаков, затем его заменил полковник Бортновский. На ответственные штабные должности в авиационном отряде были назначены еще два опытных офицера, мои сослуживцы по Сахалину - капитан Ларский и капитан Юденок. Ответственная должность в смешанном авиаотряде старший инженер. На это место назначили инженер-подполковника Карпова.
Очень было важно, что в отряде скоро появился заместитель начальника политотдела подполковник И.Г. Заика, так как начальник политотдела полковник Смирнов прибыл к нам значительно позже по месту дислокации. Также с некоторым опозданием прибыл и мой заместитель полковник Н.С. Артемьев.
Стоит ли говорить, что главными заботами всего командования авиаотряда в это короткое время были заботы по подготовке к перебазированию. Перебазирование смешанного авиаотряда со всеми его людьми, авиатехникой и наземным имуществом решили провести двумя эшелонами: по морю и по воздуху. Нам выделили корабль, на который мы погрузили имущество и штаб во главе с заместителем начальника штаба подполковником Мыськиным. Непосредственно перелет отряда - событие, надо сказать, тоже далеко не обыденное, не случайно он привлек внимание командования, и после всестороннего и тщательного обсуждения всю работу мы построили так, что на обеспечение дальнего перелета истребительного подразделения были нацелены основные силы транспортной эскадрильи. Практически все это предполагалось сделать так: техсостав истребительного подразделения со всем имуществом погрузить в несколько самолетов Ли-2 и отправить параллельно боевым эскадрильям, конечно, у учетом разницы скоростей полета.
И вот конец августа 1949 года. Мы снимаемся с насиженных мест. Я управляю перелетом всего отряда, лечу во главе эшелона. Пройдя часть пути до очередной посадки, связываюсь с аэродромом посадки, уточняю погоду, приземляемся. Затем я взлетаю первым, прихожу на аэродром дислокации отряда и встречаю всех летчиков - сначала истребители, а затем и транспортников.
Избранная организация перелета работала безотказно, в немалой степени этому способствовала, как по заказу летная погода.
Маршрут заключительного отрезка пути в северный район базирования через столь отдаленные места национальных округов, что и представить без карты трудно.
Однако перелет завершился. Проведен он был за пять дней. Без потерь и чрезвычайных происшествий., что по тем временам, прямо скажу, представляло событие. Не случайно командование прислало нам поздравительную телеграмму по этому поводу, а генерал С.Е. Белоконь всему составу авиаотряда специальным приказом объявил благодарность.
Местные советские и партийные органы, будучи осведомлены о нашем прилете, встречали нас с радушием. Для них это было действительно радостью. Мы же представляли организованный воинский коллектив и при этом прибывший на постоянное место службы, на боевую вахту.
Вскоре наших командиров и других товарищей из руководящего состава где избрали, где кооптировали членами сельских и районных Советов и партийных органов. Меня сначала кооптировали в члены бюро райкома, а затем в члены обкома ВКП(б). Надо сказать, что взаимопонимание и взаимопомощь с местным населением у нас были самыми хорошими. Ну а для нас с первых чисел сентября началась первая и самая трудная зима. Буквально на следующий же день после приезда выпал снег, запуржило.
И главная трудность, с которой мы сразу же столкнулись, оказалась бытовая - жилье. Хотя строительство жилых домов для нас шло полным ходом, стало ясно, что отряду надо немедленно включаться в строительные дела.
Строительством были заняты буквально все. Строили небольшие рубленые дома, строили капитально, высокими темпами. Например, бригада плотников за 4-5 дней собирала коробку дома, устанавливала крышу. В это время на транспортном Ли-2 нам доставляли кирпичи и раствор, так что тут же клали печь, а к ночи ее уже раскочегаривали..
Другие бригады строили добротные казармы, столовые, служебные помещения все, что нужно. Таким образом, к концу ноября все люди, хотя и в большой тесноте, но находились, как говорится, под крышей. А к осени следующего года военный городок, занятый авиаторами, обустроился совсем основательно.
Покажется странным, но мы прибыли на такое место базирования, которое точных географических, топографических и полетных карт не имело. Наши знаменитые землепроходцы Дежнев, Марков, именем которого был назван районный административный центр, сумели нанести на бумагу то элементарное, что видели с берега моря. В дальнейшем землеустроителей эти карты устраивали, и никто не предпринимал попыток сделать общую хорошую карту. Карта выглядела так: побережье, просматриваемое с моря, нанесено очень точно, также точно нанесены берега ближней речки. А дальше... дальше белая бумага с нанесенной географической сеткой. Здесь мы узнали впервые о необычайных трудностях, с которыми встречались летчики, перегонявшие к нам с Аляски американские самолеты, полученные по ленд-лизу.
Только в начале пятидесятых годов к нам поступили новенькие, высокой точности карты всех масштабов местности, где мы дислоцировались. В ожидании тех карт наши экипажи летали, используя все виды навигации того времени. Согласитесь это было нелегко.
Естественно, отряд имел главные, служебные предназначения и обязанности, о которых ни я, ни вышестоящее командование не забывали. Прежде всего нам обозначили воздушное пространство вдоль границы, за которое мы несли ответственность. Это была гигантская дуга!
В распоряжение мы получили много полевых аэродромов в различных районах с удивительно музыкальными названиями.
Откуда взялись эти аэродромы, да еще в таком количестве?
Коротко можно сказать, что некоторые из этих аэродромов начали создаваться еще до войны. Но большую часть заставила построить Великая Отечественная война. Они потребовались для обеспечения связи с нашими тогдашними союзниками - американцами. Строительство аэродромов в те грозные годы возглавлял известный полярный летчик И.П. Мазурук, который руководил и перегонкой самолетов по ленд-лизу.
Первое что предприняло командование отряда в служебном плане, - это установление контактов, рабочих связей с пограничными войсками. В частности потребовалось проведение разъяснительной и организационной работы среди пограничников по определению типов своих и чужих самолетов, могущих появляться в районе государственной границы. Мы установили и отработали методы и способы сигнализации - оповещения о появлении чужих самолетов в воздухе. Ведь радиолокации в тех краях еще не было. Отработали схему, технологию связи.
Формируя отряд, я невольно задумывался о том, что ждет нас там, в обширном краю, где в бесконечных просторах белого безмолвия еще не было постоянно базирующейся авиации. Кое-что можно было, конечно, предвидеть, и мы предвидели некоторые трудности. Но то с чем столкнулись, превзошло все наши предположения и ожидания! Ну скажем, самый короткий день здесь оказался меньше двух часов это когда у окна с трудом можно было читать газету глазами молодых, здоровых летчиков. Началась 22-часовая ночь, когда казалось что и снег идет гуще и пурга бушует злее.
Шутники говорили: " У нас только 10 месяцев зима, остальное все лето и лето, аж надоедает". Морозы тоже на редкость - 40-45 градусов то и все 55. На побережье если меньше мороз, то мучит пурга. А короткое лето чего стоит... Мириады комаров и мошкары-гнуса - это надо прочувствовать!
Для полетов кроме перечисленных затруднений природе суждено было распорядиться так, что всем экипажам основательно пришлось осваивать работу по приборам. Если высота облаков даже 2-3 тысячи метров и ты идешь под облаками, то летать так или иначе приходится только по приборам. Дело в том, что поверхность тундры - бело-серая, белесая. Естественно горизонта не видно. Небо такое же бело-серое. На земле ни деревца, ни кустика, ни овражка - ни одного ориентира! Небо сливается с землей, и вот все вокруг тебя бело-серое и мглистое. Глазу зацепиться не за что.
По незнанию и без привычки особенно много хлопот и огорчений приносила нам пурга. Как скажем выйти из помещения, если его засыпало снегом вровень с крышей? А сколько же сил приходилось тратить на поддержание аэродрома в рабочем состоянии. Это ведь одно из условий поддержания боеготовности.
После пурги непременно приходилось очищать полости самолетов от набившегося туда снега. Тончайшая снежная пыль, несущаяся с бешенной скоростью во время пурги, проникала даже сквозь ничтожные щели и так плотно спрессовывалась внутри самолета, что удалялась только большими усилиями.
В городке между строениями мы вынуждены были натягивать канаты. И все же одного солдата как-то потеряли - унесло пургой. Только весной и нашли, далеко от городка. В другой раз стихия покалечила три Ли-2, которым из-за их массивности доставалось больше, чем Ла-11. Так что, если вы пришли в гости, а по местному радио объявили: " Начинается пурга", запирайте двери, ставни на окнах и сидите в гостях, пока пурга не прекратится. В казармах и жилых домах у нас были двухнедельные запасы продовольствия и топлива. Во всех помещениях кухонные очаги, посуда.
Едва кончалась пурга, все - на аэродром: откапывать и очищать от снега самолеты, приводить в порядок летную полосу. Тут же производили опробывание моторов. Как только полоса позволяла взлетать - принимались облетывать самолеты. Бывало, на следующий день наметим полеты всем составом, а в ночь опять пурга...
В первую нашу зиму случилось нечто из рук вон выходящее: не пришел транспорт с углем, и перед большим коллективом людей возникла реальная угроза - зимовать без топлива. Я бомбил телеграммами местное и свое начальство, но тщетно. А льды в заливе угрожали закрыть его наглухо. Что делать? Созываю чрезвычайное заседание штаба, и составляем правительственную телеграмму следующего содержания:
"ЦК ВКП (б), товарищу Маленкову. В авиагрнизон, где стоят три части эскадрилья, батальон и дивизион, - не завезен уголь, единственное топливо этих мест. Я докладывал командующему войсками округа, но результатов нет. В создавшихся условиях личный состав указанных частей обречен на холодную смерть. Прошу Вашей помощи. Командир Пстыго, исполняющий обязанности начальника политотдела И. Заика."
Буквально через день получаем ответную телеграмму:
"Уголь будет через два дня. Приготовьтесь к разгрузке".
Действительно в указанный день на горизонте появился ледокол, а у него в кильватере транспорт с углем. Даю команду:
- Все на разгрузку угля со своей тарой!
Пришли и жены с корзинками, и школьники с рюкзаками. Пришли все, кто мог работать. Уголь не только быстро разгрузили, но тут же развезли по домам и котельным.
Однако пишу я все о трудностях климатических условий. Но было бы несправедливо не сказать о красотах Заполярья. Одним из наиболее интересных природных явлений в Заполярье вообще и в тех краях, где служили мы, это северное, или, еще говорят, полярное сияние.
В безоблачную и безлунную ночь сияние смотрится особенно красиво.
Начинается подсвечивание северной части горизонта снизу. Свет звезд несколько тускнеет. Это свечение развивается, увеличивается как бы столбами или конусами вверх. Освещается сначала одна третья часть, а затем и полнеба н севере. Освещение идет не ровное, непостоянное. Эти сполохи ка бы сменяются то усиливаются, то тускнеют и затухают. И снова повторяется, но повторяется существо сияния, а освещенность, сила свечения и промежутки между сполохами, сами столбы конуса уже разные. Цвета сполохов постоянно меняются. Словом описать эту красоту чрезвычайно трудно, и действительно тут лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
Я же хочу заметить другую деталь. Если все люди смотрели на полярное сияние как на чудо природы и на редкой красоты природное явление, то наш брат - командиры, штабы, связисты - имели к этому сложное и неоднозначное чувство. С одной стороны - красота, а с другой стороны, мы всегда ожидали, что после северного сияния двое-трое суток, вне зависимости от интенсивности и силы сияния, будет исключительное явление для радиосвязи: непрохождение радиоволн почти всех диапазонов! Оказывается во время северного сияния происходит такое возмущение эфира, такте магнитные бури, что он не пропускает не отражает радиоволн. Явление "гухор". К сожалению, в то время, в начале пятидесятых годов, которые я описываю, в теории и практике связи мы мало что знали о "гухоре", а если познавали, то через красивую на глаз, но печальную для практики работы картину.
Мне приходилось летать во многих уголках Земли, на разных географических широтах. Встречал я в воздухе и утренние зори, и вечерние закаты на Кубе и в Ираке, в Нигерии и Мексике, в Германии и Корее. Свою Родину я облетал, как говорится, вдоль и поперек - от мыса Дежнева до Белоруссии, о острова Врангеля и Мурманска до Закавказья и Средней Азии. Много событий пришлось пережить. Всяко приходилось. Летал в облаках всех видов и происхождений, в спокойных слоистых и безопасных перистых, в кучевых и опасных грозовых облаках. Тяжело, когда сильные ветры, низкие облака и ограниченная видимость, большая болтанка. Но особенно неприятно интенсивное оледенение, которое не раз встречалось в полетах.
Пишу вот и думаю, что кое-кто из летчиков, прочтя это усмехнется: " Нашел о чем говорить - обыденное дело". Так-то оно так. Да только одно дело летать сейчас на современных самолетах с их оборудованием и совсем другое дело летать на самолетах того времени.
С обледенением тогда было бороться нелегко, непросто. Прогнозы - в каких облаках есть обледенение, у каких его не будет - всегда желали лучшего. Антиобледенительная система на самолетах была несовершенна. Эта система была перенята у кого-то и даже официально называлась не по-нашему - "диайсерная система". Работала она неустойчиво. Включать ее надо было минимум за пять минут до входа в облака, где предполагалось обледенение. Поди-ка узнай условия полета в этих облаках! Опоздаешь включить - система будет плохо работать, не справится с образованием льда на поверхности крыльев. А винты и моторы были вовсе не защищены. Не успевая растопить лед, работали они на пределе, с перебоями. Скорость в таких случаях уменьшается, иногда падает до опасных пределов. Но после накопления льда на деталях самолета он понемногу начинает отваливаться и отлетать. Особенно неприятно отваливается лед от винтов. Отрываясь, куски льда, со скоростью вращения винта ударяются о фюзеляж самолета с большой силой, с треском и хлопками, похожими на выстрелы. В общем, при интенсивном обледенении полет был "веселый" - со звуковыми эффектами, как шутили летчики, с музыкальным оформлением.
Помню один полет на Ли-2. К нам тогда прибыли ответственные работники, и вместе мы полетели по нашим частям. Управлял самолетом я.
И вот попали в очень сильное обледенение. Несмотря на своевременное включение антиобледенителей, самолет не мог идти по горизонту - падала скорость, а снижаться, чтобы прибавить скорость, нельзя было - впереди лежали горы, хребты. Пилотируя самолет, я то и дело спрашивал штурмана:
- Хребет прошли?
Штурман отвечал:
- Протяните немного, сейчас пройдем...
А самолет все терял скорость и терял: она стала ниже безопасной. И без снижения уже нельзя было идти. Нелегкая борьба...
Наконец штурман как бы смилостивился надо мной и говорит:
- Хребет прошли, можно снижаться.
Тут уж меня взяло сомнение : да прошли ли?.. И большими усилиями я продолжаю держать самолет если не по горизонту, то с минимальным снижением.
Каково же было облегчение, когда мы вышли из облаков и удостоверились визуально, воочию, что горный хребет позади!.. Потом наши пассажиры рассказывали впечатления от этого полета. Пассажиры-то летчики или бывшие летчики, и все хорошо понимали, почти все, что происходило в полете. Не случайно, говорили, и веселье, и беседы прекратились, и в пассажирском салоне наступила тягостная тишина.
Словом пилоты вздохнули с облегчением, но нам, экипажу, радоваться было еще рано. По радио передали, что аэродром, куда мы шли, никого не принимал: там образовался туман и видимости никакой. " Час от часу не легче, - подумал я . - Значит надо идти на другой аэродром". А они были очень далеко друг от друга. Но не возвращаться же назад и заново проходить все упражнения борьбы со льдом.
Связываюсь по радио с аэродромом - он нас принимает. Захожу на посадку сходу, с прямой. Только выпустил шасси - самолет тут же круто к земле да с большой вертикальной скоростью! Хорошо, что кто-то из экипажа - правый летчик или борттехник - вспомнил, что щитки -закрылки при обледенении выпускать не следует, ибо это нарушит аэродинамику самолета, и он может завалиться. Короче как можно аккуратнее вместе с правым пилотом подвели самолет к посадочной полосе, и, только я начал убирать газы для приземления, машину затрясло как в лихорадке, и в следующий миг довольно нетактично она ударилась колесами о землю и побежала. Только после устойчивого пробега мы, думаю, впервые за половину полета глубоко вздохнули и выдохнули...
Помню, пассажиры и члены экипажа осматривали самолет после посадки. Я никуда не пошел, очень устал. Кто-то из пилотов высказал мысль, что раньше за подобные посадки награждали. Я ответил:
- А сейчас наказывают.
Так оно и получилось. За плохой погодный прогноз и рискованный полет меня наказали. Это всем послужило хорошим уроком на будущее.
Наконец начало в наших краях постепенно теплеть. Все чаще и чаще стало появляться солнце. Все выше и выше оно поднималось над горизонтом. Приближалась долгожданная весна.
Весна на Севере тоже необычная. Солнце сияет, да так, что без светофильтровых очков рискуешь ослепнуть всерьез и надолго. Все носят светофильтры. А снег интенсивно тает даже при температуре минус 10-12 градусов . Это делают свое дело солнечная радиация и ультрафиолетовые лучи. Подтаявший за день снег мы укатываем вечером. Утром он тверд, как бетон: это срабатывает 25-30 -градусный ночной мороз.
С весной начались полеты истребителей в зону, опытные летчики пошли на учебные воздушные бои. И все это, как вскоре все убедились, сделали мы очень своевременно. Дело в том, что солнце растопило снега в горах, реки стали полниться и образовалось наводнение.
Был затоплен аэродром, служебные строения, жилые дома. В моем кабинете уровень воды от пола достиг 30 сантиметров! Паводок продолжался больше двух недель, так что успел надоесть изрядно.
Но не ошибусь, сказав, что главной бедой, приносимой незакатным солнышком, оказались кровососы. Первым появлялся крупный комар-трубач. С его появлением весь облик людей преображался невольно, на головах у всех появились шляпы, мешки из специальной сетки - накомарники. Они предохраняли лицо и шею от комариных укусов, но имели и ряд недостатков: ухудшали видимость, в них было жарко. Но что поделаешь - из двух зол выбирали меньшее. А дальше на смену крупному комару приходил калибром поменьше, но числом побольше, а этого сменяли тучи мелкого гнуса или мошки, от которых уже сетка не спасала полностью...
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги