На Харроу-Хилл

1.

— Послушайте внимательно, — произнёс Дэйв Гурни, — как именно этот очевидец описал убийство.

Он стоял за кафедрой в лекционном зале Полицейской академии штата, ведя семинар под названием «Оценка показаний очевидцев». На невысокой сцене за его спиной сиял белизной проекционный экран. В руке у него был одностраничный бланк. Несколько нетерпеливых курсантов подались вперёд; на него были устремлены все взгляды.

— Это написанное заявление было передано сотруднику транспортной полиции Нью-Йорка Марией Сантьяго, двадцатидвухлетней ассистенткой учителя в государственной школе Бронкса: «Я стояла на платформе северного направления станции метро «138-я улица». Я возвращалась с работы домой, было около четырёх. Народу немного. Там слонялся худой темноволосый подросток, старался казаться крутым. Безумная одежда, как сейчас у детей. Рядом с ним — четверо белых мужчин постарше. Вроде строителей. Они начали присматриваться к парню. Взгляд неприятный. Один из них, здоровяк в чёрной кожаной куртке и грязных чёрных джинсах, что-то язвительно сказал про его шмотки. Парень ответил. Не уверена, что именно, но с пуэрториканским акцентом — как у меня. Здоровяк внезапно вытащил из кармана куртки пистолет и выстрелил в парня. Люди закричали, побежали, началась паника. Потом приехала полиция».

— Полное заявление мисс Сантьяго куда объёмнее, — сказал Гурни, оторвав взгляд от протокола, — но это основные детали. Хотите, чтобы я прочёл ещё раз?

Кадет-женщина в первом ряду подняла руку.

— Не могли бы вы повторить, пожалуйста?

Он повторил чтение.

— Есть желающие услышать в третий раз?

Никто не отозвался. Он снял с трибуны второй лист.

— Следующий пример тоже из материалов транспортного подразделения полиции Нью-Йорка. Тоже убийство на платформе. Заявление сделал Джон Макинтайр, сорокапятилетний владелец автозаправки: «Час пик, платформа битком, толпы. Терпеть не могу метро, но иногда деваться некуда. Грязно. Воняет. Люди плюются на пол. Так вот, некий парень возвращался с работы. Устал, напряжён. Стоял, ждал поезд, никого не трогал. А за ним наблюдала стая чёрных гангста-рэперов. Отбросы. Пуховики. Идиотские кроссовки с болтающимися шнурками. Дурацкие шапки, а поверх — капюшоны. Вожак нацелился на того парня, что после работы. Это видно по глазам — ищут неприятностей. Перекинулись словами. Потом чёрный достал ствол, завязалась потасовка, и чёрный же поймал пулю из собственного пистолета. Рухнул на платформу. Отвратительно. Но сам напросился. Это ведь карма, да? Наверняка под чем-то. Метамфетамин сносит этим ублюдкам крышу».

— Как и в предыдущем случае, — сказал Гурни, — текст сокращён до существенного. Хотите услышать ещё раз?

Та же курсантка попросила повторить, и Гурни не отказал. Закончив, он обвёл аудиторию взглядом:

— Есть ли реакция на отдельные утверждения?

Поначалу в зале стояла тишина. Потом с заднего ряда раздалось:

— Да, у меня реакция одна: держись подальше от Нью-Йорка.

Со всех сторон посыпались короткие реплики.

Гурни подождал.

— У кого есть догадки, почему я выбрал именно эти два заявления?

Наконец заговорил светловолосый кадет с серьёзным деревенским лицом:

— Чтобы мы радовались, что не служим в транспортной полиции?

Зал взорвался смехом.

Гурни снова выждал.

Кадетка в первом ряду наклонила голову, глядя на него с прищуром:

— Потому что оба заявления дали свидетели одного и того же убийства?

Гурни улыбнулся. Он любил такие интуитивные попадания.

Окинув аудиторию взглядом, он прочёл на лицах недоверие, растерянность, любопытство. Несколько курсантов, казалось, примеряли на себя нейтральный полицейский взгляд. Он ожидал возражений.

Первым выступил жилистый парень с маленькими глазами и кислой складкой губ:

— Итак, кто из них соврал?

— Оба добровольно прошли проверку на полиграфе, и эксперт пришёл к выводу, что оба говорили правду.

— Так не бывает. Прямые противоречия: у кого оружие, кто один, кто в группе, кто какой этнической принадлежности, кто начал — всё разное. Не могут оба быть правы.

— Верно, — мягко согласился Гурни.

— Но вы сказали…

— Я сказал, что оба говорили правду, а не то, что оба были правы.

— Что, чёрт возьми, это значит?

Злость в голосе парня выходила за рамки простой полемики — нехороший признак для карьеры в правоохранительных органах. Гурни не хотел уводить урок в сторону, затевая сейчас разбор его эмоций.

Он обратился ко всему классу:

— Дам вам ещё немного фактов. А потом, возможно, кто-нибудь объяснит, в чём тут дело. Всего опрошено шесть свидетелей происшествия; все подписали свои показания. Согласно их версиям: у одного участника потасовки было оружие, у другого — пистолет, у обоих — оружие. Застреленный — то темнокожий афроамериканец около двадцати, то светлокожий испаноязычный подросток. Он — то крепкий, то худощавый, то среднего роста, то невысокий. Второй участник был одет то в чёрную кожаную куртку, то в тёмную рубашку без пиджака, то в коричневую ветровку. Стычка перед выстрелом длилась пять секунд, тридцать секунд, больше минуты. Они то спорили, то вообще не переговаривались. — Он сделал паузу. — Что вы обо всём этом думаете?

— Господи, — пробормотал тот самый фермерский парень. — Будто свидетели были под чем-то.

Гурни пожал плечами:

— По оценке офицера, проводившего опрос, все шесть — трезвые и заслуживающие доверия.

— Да, но… ведь в кого-то стреляли — значит, у кого-то был пистолет. Так у кого?

Гурни улыбнулся:

— Верное утверждение — неправильный вопрос.

Повисло недоумённое молчание. Его прервал крепкий лысый культурист с заднего ряда:

— Спросить, у кого был пистолет, — неправильный вопрос?

— Именно.

Культурист прищурился, обдумывая:

— Потому что у обоих было оружие?

— Или…? — подсказал Гурни.

— Ни у одного?

— И, если так…?

Теперь голос раздался из середины аудитории:

— Стрелял кто-то третий!

— Ровно это и подтвердил единственный объективный свидетель, — сказал Гурни.

Фраза вызвала озадаченные взгляды.

Он подождал, даст ли кто-то правильную трактовку.

Первой заговорила та кадетка из первого ряда, что просила перечитать показания:

— «Единственный объективный свидетель» — это запись с камер наблюдения на станции?

Гурни одобрительно кивнул:

— На видеозаписи видно положение жертвы в момент попадания. При вскрытии траектория пули позволила определить вероятную позицию стрелка относительно входного отверстия. Проецируя эту траекторию назад на видео, можно различить, как молодой человек в толпе вынимает из кармана небольшой предмет, похожий на пистолет, и направляет его на жертву. Сразу после выстрела он убирает предмет обратно и быстро идёт к выходу с платформы, где он…

Разъярённый кадет перебил:

— Хотите сказать, ни один свидетель не понял, с какой стороны прозвучал выстрел?

— Великая сила мозга — умение мгновенно устанавливать связи — одновременно его и величайшая слабость. Всем свидетелям показалось, что они видят оружие в руках хотя бы одного из участников конфликта. Мгновение спустя — выстрел. Их сознание связало звук с картинкой. Мозг отбросил направленность слуха ради визуальной логики: вы «видите» то, что считаете пистолетом, слышите выстрел — и автоматически совмещаете. И мозг почти всегда прав.

Культурист нахмурился:

— Но вы же сказали, что ни у одного из них оружия не было. Тогда свидетели, которые утверждали, что видели его… что они на самом деле видели?

— Мобильный телефон.

После этих слов повисло самое тяжёлое за весь урок молчание — у многих, без сомнения, всколыхнули в памяти трагические новости о том, как взволнованные полицейские ошибались ровно так же.

Фермерский парень выглядел потрясённым:

— Значит, свидетели ошиблись во всём?

— Такое случается, — сказал Гурни.

Кадет прямо перед ним поднял руку:

— И какой же из всего этого вывод? Кажется, опрашивать свидетелей и не стоит.

— Показания могут быть полезны, — сказал Гурни. — Но ключ — осторожность. Оставайтесь беспристрастными. Помните: свидетели могут быть очень убедительны — и очень неточны. То же касается и залов суда. Показания очевидцев — наименее надёжный вид доказательств — зачастую кажутся самыми убедительными. И не потому, что кто-то лжёт. Потому что люди часто видят то, чего нет.

Возмущённый кадет снова заговорил:

— Может, они просто психи. Или идиоты, которые не смотрят толком. Поверьте: если я на что-то смотрю, я вижу, что там есть.

— Рад это слышать, — сказал Гурни с доброжелательной улыбкой. — Прекрасное вступление к паре анимаций, которые, уверен, вам понравятся. — Он раскрыл ноутбук на пюпитре и включил проектор. — В первой, десятисекундной анимации вы увидите большой синий шар, подпрыгивающий по экрану. На нём — цифры. Во второй — большой зелёный шар, тоже с цифрами. Кроме цифр, мячи могут отличаться размером, фактурой поверхности и характером отскока. Смотрите внимательно и отметьте, сколько различий уловите.

Гурни нажал клавишу на ноутбуке, и по экрану за его спиной медленно покатилось, подпрыгивая, нечто вроде огромного пляжного мяча.

— Теперь зелёный шар, — сказал Гурни и снова нажал клавишу.

Когда шар завершил свой путь по экрану, он выключил проектор.

— Хорошо. Расскажите, какие различия вы заметили. Я хочу услышать всех, но сначала — тебя, — произнёс Гурни, повернувшись к своему оппоненту.

В глазах того вновь мелькнула неуверенность.

— Возможно, цифры на шарах были частично разными.

Гурни ободряюще кивнул:

— Ещё?

— Зелёный отскакивал чуточку быстрее синего.

— Что ещё?

Сердитый кадет лишь пожал плечами.

— Итак, — настаивал Гурни, — разные номера, разная скорость отскока. Были ли ещё какие-то отличия?

— Очевидно, цвет.

Затем Гурни задал тот же вопрос остальным и выслушал их версии о различиях в скорости, размерах, фактуре поверхности и цифрах на каждом шаре.

Он подождал, пока все выскажутся.

— Теперь я должен извиниться. Я ввёл вас в заблуждение — ровно так же, как в своё время ввели в заблуждение меня самого, когда впервые показали эту скачущую штуку, — сказал он.

Сделал паузу:

— Кто-нибудь заметил, что я только что произнёс?

Сначала никто не ответил. Потом глаза культуриста расширились:

— В тот раз вы сказали «анимация». Но это не анимация.

— Верно.

Столкнувшись с озадаченными взглядами, он пояснил:

— На экране был один-единственный прыгающий мяч. Я дважды показывал вам одну и ту же анимацию.

Его оппонент с кислой миной произнёс:

— Но вы, очевидно, сменили цвет, чтобы в первый раз мяч выглядел синим, а во второй — зелёным. Так что это ничего не доказывает, кроме того, что вы солгали.

В комнате воцарилась тишина. Гурни улыбнулся:

— Я обманул не цвет, а ваше восприятие. Оттенок у этого анимированного шара лежит аккуратно посередине между синим и зелёным в спектре. Но, сказав вначале, что сперва будет синий, а затем зелёный, я сформировал ожидание. И вы увидели то, чего ждали: в первый раз — более синим, чем он есть, во второй — более зелёным. Поставь вас сейчас на полиграф и спроси о цветах, — вы бы прошли. Вы говорили бы правду так, как её видите. В этом и суть: свидетели могут говорить вам правду о том, что они видели, но эта «правда» иногда существует только в их головах. Полиграф же фиксирует честность воспоминаний, а не их точность.

Из глубины зала хрипло спросили:

— Тогда каким доказательствам нам доверять?

— ДНК. Отпечаткам пальцев. Записям транзакций по картам и банковским счетам. Логам телефонных соединений, особенно с GPS-данными. Электронной переписке, текстам и сообщениям в соцсетях — они полезны для установления мотивов, связей и душевного состояния.

— А видео с камер наблюдения? — спросил кто-то.

— Безусловно, — ответил Гурни. — Я предпочту одно качественное видео, дюжине свидетельств. Камеры — это, по сути, зрительные нервы без предубеждений, фантазии и тяги заполнять пробелы. В отличие от людей, они видят лишь то, что есть. Но будьте осторожны и с видео.

— Осторожны в чём? — отозвался другой голос.

— В том, чтобы ваш собственный мозг не испортил то, что показала камера.

2.

Выдав задание к следующей лекции, Гурни завершил занятие и прошёл по бесцветному коридору, залитому холодным светом люминесцентных ламп, в кабинет Харриса Шнайдера — психолога академии на полставки и, порой, консультанта по оценке курсантов.

Это был невысокий мужчина средних лет с пышными усами цвета соли с перцем — на них вечно оседали крошки, — в коричневом твидовом пиджаке с заплатами на локтях и с набитой табаком трубкой, которую он, казалось, вот-вот прикурит. Он слушал, как Гурни излагает тревогу из‑за разъярённого курсанта на семинаре — того самого, кто уже демонстрировал рефлекторную враждебность, типичную для выгорания к середине карьеры.

Шнайдер прочистил горло:

— Да, понимаю. Не простой случай. Мы уже держим его в поле зрения. Не очень хорошо, — кивнул он, точно соглашаясь с самим собой. — Соответствующие меры будут приняты в соответствующее время.

Он быстро улыбнулся, словно радуясь, что контролирует ситуацию. Взглянул на трубку, вынул из кармана старую хромированную зажигалку и положил её на стол — жест, который, вкупе с хлюпаньем носом и ещё одним покашливанием, означал, что встреча закончена.

Гурни так и подмывало высказать тревогу жёстче — вспомнить последствия, свидетелем которых он бывал, когда злых людей снабжали пистолетами и значками. Но, разумеется, Шнайдер и сам знал, к чему это может привести. Он поблагодарил за время — пожалуй, слишком сухо — и направился к стоянке.

Выйдя на продуваемую ветром парковку, он поразился капризам весны в горах северной части штата Нью-Йорк. Первый час после рассвета прошёл под низкими свинцовыми тучами; спустя два часа небо стало безупречно голубым, солнце согрело бетон, а теперь вновь облака закрыли небо, закружили снежинки.

Он застегнул молнию на нейлоновой ветровке, опустил голову и ускорил шаг к машине — старому, но всё ещё исправному «Аутбэку». Запустил двигатель, включил обогрев, проверил телефон. Одно сообщение — от Мадлен.

«Привет. Только что звонили из клиники. На стационарный пришло сообщение от некоего Майка Моргана — думаю, того самого, кто был твоим напарником. Просит перезвонить как можно скорее. Если меня не будет дома, я у Дейдры Винклер — у них два детёныша альпаки, я умираю от желания их увидеть. К ужину буду. Если сможешь, купи молока».

Майк Морган. Большинство воспоминаний, связанных с этим именем, были неприятны. Одно — несмываемо. Оно касалось события, которое породило между ними уникальную связь и вознесло Моргана на пьедестал героя нью-йоркской полиции — пока сияние не померкло, после выявления его менее достойных поступков.

Неприятный вопрос всплыл сам собой: чего ему нужно? Гурни размышлял об этом почти всю пятидесятиминутную дорогу домой, в Уолнат-Кроссинг.

На трехкилометровой грунтовке от окружного шоссе к дому, на вершине холма, где они с Мадлен обосновались после переезда из города, он заметил, что ветер стих, а снежинок стало меньше. Белая пудра покрыла ветви старых яблонь вдоль дороги, кусты форзиции, заросшее пастбище между амбаром и их фермерским домом.

Он припарковался на привычном месте у двери в прихожую. Стоило ему выйти, как стайка жёлтых вьюрков сорвалась из заснеженного куста сирени и стрелой умчалась через пастбище к вишнёвой роще. Он быстро прошёл в дом, повесил ветровку, пересёк большую кухню и направился прямо к стационарному телефону в кабинете.

Прослушал сообщение Моргана, записал номер. Голос звучал натянутым — возможно, даже испуганным.

Скорее из любопытства, чем из внутренней готовности, он набрал номер.

Морган ответил после первого же гудка:

— Дэйв! Спасибо, что перезвонил. Я правда ценю это. Чёрт, как приятно слышать твой голос. Как ты?

— Серьёзных проблем нет. Что у тебя случилось?

— Сейчас всё… не так. Даже больше, чем «не так». Поэтому мне нужно с тобой поговорить. Ты в курсе моей ситуации?

— Я даже не знаю, о чём речь.

— Верно. Конечно. Мы же целую вечность не общались. Я в Ларчфилде. Точнее, я начальник сельской полиции. Поверишь?

Гурни промолчал, внутренне отметив, что верится с трудом:

— Где находится Ларчфилд?

— Час езды к северу от Уолнат-Кроссинга. Не удивлюсь, если не слышал. Тихо, спокойно. Уровень тяжких — почти ноль. Убийств у нас не было никогда. До вчерашнего вечера.

— Я слушаю.

— Я надеялся поговорить лично.

— По телефону рассказать не можешь?

— Ситуация странная. Слишком много точек зрения. Я не могу позволить себе всё испортить. Можно я приеду и всё объясню?

Гурни замялся:

— Когда?

— Могу быть у тебя через час.

Он посмотрел на телефон: 14:58. Желания видеться с этим человеком не было, но в их общей истории был момент, который исключал отказ.

— Адрес у тебя есть?

В голосе Моргана прозвенело явное возбуждение:

— Конечно. Ты же знаменит. Ты ведь в курсе, да? В прошлом году о тебе трубили все северные новости: «Отставной коп из Сити раскрывает убийства в Уайт-Ривер». Слава богу, тебя оказалось легко найти!

Гурни промолчал.

— Тогда еду. Увидимся через час.

3.

Хотя их сотрудничество длилось всего десять месяцев, о личной жизни Майка Моргана Гурни знал больше, чем о ком-либо из напарников за двадцать пять лет в нью-йоркской полиции. С того дня, как Морган пришёл на смену уходящему на пенсию напарнику Гурни в отдел убийств, он относился к нему как к исповеднику — и Гурни узнал больше, чем хотел, о вечной тяге Майка к одобрению отца-полицейского, о безрассудных похождениях с женщинами, о накатывающих волнах паранойи.

Он также был свидетелем его одержимости внешним порядком — особенно пунктуальностью. Потому не удивился, когда ровно в 15:59 чёрный «Шевроле Тахо», прорезая колею по низкому пастбищу, остановился у дома.

Гурни вышел через прихожую и открыл боковую дверь. В прохладе смешались запахи мокрого снега и поднимающейся весенней травы. Он наблюдал, как большой внедорожник с круглой эмблемой полицейского управления Ларчфилда на дверце подкатывает к его «Аутбэку».

Морган выбрался из машины, тревожно оглядел поля и холмы, потом двинулся по тропинке между домом и грядой спаржи. На нем были безупречно выглаженные черные брюки и серая рубашка, с петлицами, на которых было три звезды — знак начальника полиции города. Хотя фигура у него по-прежнему оставалась подтянутой, атлетичной, походка показалась Гурни тяжелее, чем он запомнил, а тревожные морщины на лице будто прорезались глубже.

Подойдя, протянул руку, улыбнулся и слегка лихорадочно сказал:

— Дэвид! Ух ты! Черт, как рад тебя видеть. Давненько не встречались, а?

Он резко стиснул руку Гурни и так же резко – ослабил хватку — словно вспомнил о дурной привычке.

— Привет, Майк.

Морган глубоко вздохнул, медленно выдохнул, раздув щеки, отступил на шаг и снова окинул взглядом окрестные холмы и поля.

— Ты и правда тут, да? Ни одного дома поблизости. Тебя это устраивает?

— Почему нет?

— Я о том, что это настоящая глушь. Вокруг ни души. Сколько у вас земли?

— Около двадцати гектар. Раньше это была ферма. В основном старые пастбища. Пара небольших каменоломен. Заросли вишни и клена. Да и тропинок — уйма.

Морган кивнул, не слишком вникая в сказанное, снова скользнул глазами по сторонам.

— Змеи у вас есть?

— Не особо. Ничего ядовитого.

— Ненавижу змей. Всегда ненавидел. Как-то читал о парне, который засунул гремучую в почтовый ящик соседу. Представляешь?

Гурни отступил от двери, приглашающе повел рукой:

— Хочешь войти?

— Спасибо.

Он провел гостя через прихожую на кухню, к круглому сосновому столу у застекленной двери. Собрал в стопку заметки к лекции для академии и отодвинул их в сторону.

— Присаживайся. Кофе? Чай?

Морган пожал плечами:

— Что угодно, на твой вкус.

Пока Гурни возился с кофеваркой, Морган не сел — стоял, разглядывая сначала холл, потом стеклянные двери.

— Я ценю, что ты принял меня так быстро.

Когда кофе дошел, Гурни наполнил две кружки, поставил на стол.

— Молоко? Сахар?

— Ничего. Спасибо.

Гурни опустился на свой обычный стул, Морган сел напротив. Гурни сделал глоток и стал ждать.

Морган нервно усмехнулся, покачал головой:

— Всю дорогу думал, как начну, а теперь… не уверен, откуда подступиться.

Гурни заметил, что ногти у него по-прежнему обгрызены до мяса — распухшие подушечки пальцев нависают над обломанными краями. И, в отличие от большинства людей с такой привычкой, Морган никогда не делал это на виду. Это навеяло Гурни воспоминания о том, как мать всю жизнь придерживалась строгих диет и при этом мучилась необъяснимым ожирением.

Морган обхватил ладонями кружку:

— Думаю, последнее, что ты знал о моей ситуации, — это то, что я ушел из департамента, — произнес он с заминкой, словно задавая вопрос.

— Слышал, ты перебрался на север штата.

— Все обернулось неплохо. Ты знаешь, Бартли дал мне дослужить до двадцати лет, чтобы я получил пенсию, верно?

Гурни кивнул. Учитывая, во что вляпался Морган, ему дьявольски повезло выкрутиться так легко.

— Это дало мне возможность сосредоточиться, — продолжил тот, — и время оглядеться. Пошел слух, что в маленьком городке на севере, в Ларчфилде, в «Колледже Рассела», открылась вакансия начальника службы безопасности. Подал заявление, прошел собеседование — взяли.

— Им ничего не передали насчет твоих проблем в нью-йоркской полиции?

— Видимо, нет. Что, в общем-то, объяснимо. Никаких официальных дисциплинарных взысканий. По документам — просто уволился. Двадцать лет и точка, — он на мгновение уставился в черноту кофе, будто там всплыло лицо из прошлого, и только потом продолжил: — В колледже работа была хорошая. Респектабельная, с приличной зарплатой и прочим. Но через год начальник полиции Ларчфилда ушел в отставку. Кто-то выдвинул мысль, что логично было бы поставить меня.

В глазах блеснул огонек гордости.

— Я прошел собеседование у сельского совета — и через две недели золотые звезды уже красовались у меня на воротничке.

— Вот так просто?

Гордость сменилась неуверенностью.

— Звучит немного странно, правда?

— Более чем, — Гурни прикинул, с какого из возникших вопросов начать, и выбрал самый мягкий: — Что в эту работу входит?

Морган помолчал, снова уткнув взгляд в кружку:

— Ларчфилд — место странное. Преступности нет. Денег — куры не клюют. На деревенских клумбах ни одного увядшего лепестка. Живая, дышащая картинка высшего благополучия.

— Но…?

Губы Моргана искривились в кислой гримасе.

— Ларчфилд всю жизнь под пятой одной сверхбогатой семьи — Расселов. Три поколения назад им принадлежала вся земля вокруг; продавали постепенно, но с такими ограничениями, что до сих пор контролируют все — от стилей и цветов домов до состава асфальта на улицах. Поблизости влачила жалкое существование какая-то школа — они ее спасли, поддержали финансами, обеспечив себе постоянный контроль. И не только это. Уже больше века всё, что у нас общественное — библиотека, местный театр, парк в восемьдесят гектар — процветает благодаря их благожелательной диктатуре, — он запнулся и добавил: — В Ларчфилде мало что происходит без участия Рассела… и с благословения Рассела.

— Прямо частное королевство. Кто сейчас король?

— А вот тут и загвоздка. До вчерашнего вечера — Ангус Рассел.

— Это он — твоя жертва?

Морган кивнул:

— Ад разверзся.

— Как его убили?

— Правую сонную артерию и правую яремную вену перерезали одним ударом. Когда он выходил из ванной.

— Один удар?

— Один. Чистый, глубокий. Судмедэксперт говорит — вероятное время между тремя и пятью утра.

— Кто обнаружил тело?

— Жена и домработница, но по-разному. Жена, Лоринда Рассел, говорит, спустилась к завтраку около восьми. Заварила чай на кухне, отнесла в нишу для завтрака — она в конце главной столовой. Села, начала проверять телефон. И слышит звук. Описала как «легкое постукивание». Потом снова. И еще раз. Оглянулась — на бежевом ковре рядом с ней темно-красное пятно. Пока смотрела, туда упала еще капля. Подняла глаза. Под потолком висит подвесной светильник на золотой цепи, и по цепочке стекает какая-то жидкость из темно-красного пятна на потолке. Сначала не поняла, на что смотрит. Потом дошло. И она закричала.

— Сказала тебе, что поняла, что это кровь?

Морган кивнул.

— Похоже, ей было тяжело само слово выговорить. Утверждает, вид крови, сама мысль о ней — ее с юности тошнит. Отец как-то упал с трактора и его затянуло в пресс-подборщик — разорвало. Домработница, Хелен Стоун, как раз стояла у окна в нише, отдавала указания одному из садовников. Услышала крик — влетела в дом. Увидела, что по потолку течет кровь, и бегом наверх, в спальню Ангуса, прямо над нишей.

— У Ангуса и Лоринды отдельные спальни?

— Брак… своеобразный. Большая разница в возрасте — ему семьдесят восемь, ей двадцать восемь.

Гурни пожал плечами:

— Магия денег. Итак, домработница вошла в спальню и увидела тело? А жена?

— Шла за ней следом. Дошла до дверного проема, заглянула внутрь — и рухнула без чувств. Стоун, по сути, и нашла тело, а заодно — «столько крови, сколько вы не вообразите в одном старике», — это ее слова.

— И все это из раны на шее?

— С одним исключением. На левой руке у него был отрезан указательный палец, так что вокруг кисти образовалась отдельная лужа. Понятия не имею, к чему это. Сказал бы так: Ангус поднялся среди ночи воспользоваться общей ванной между их спальнями. Вернулся — а в комнате кто-то ждет. Один мощный удар в правую сторону шеи острым лезвием. Видимо, Ангус успел повернуться корпусом от нападавшего и рухнул вперед на стул. И замер в нелепой позе: лоб на полу, живот и бедра перекинуты через сиденье, ноги задраны вверх. Прямо как в дурацком фарсе.

Эта ремарка напомнила Гурни один из самых жутких моментов дела об убийстве в Уайт-Ривер — когда с места преступления выкатилась отрубленная голова с закрытым глазом, будто подмигивая, и телерепортер впала в кататонию. Но он не любил задерживаться на подробностях смерти. Гораздо охотнее переключался на факты дела.

— Итак, хозяину поместья перерезали горло, палец ампутировали, нападавший неизвестен. Полезные отпечатки нашлись?

Морган поерзал на стуле, не выпуская из рук кружку.

— Единственные четкие отпечатки, кроме самой жертвы, его жены и домработницы, наши криминалисты, вместе со Службой безопасности, идентифицировали как принадлежащие местному, по имени Билли Тейт. Если бы дело было обычным, он стал бы главным подозреваемым. Они с Ангусом терпеть друг друга не могли, отношения — дрянь, доходило до угроз убийством. Но сейчас это не играет роли.

— Почему?

— Тейт позапрошлой ночью погиб в результате несчастного случая.

— А его отпечатки — на месте преступления?..

— С этим мы и возимся. Если это не ошибка, значит, Тейт в какой-то момент был в спальне Ангуса. Когда именно — неизвестно. Отпечатки не датируются. Но точно не прошлой ночью — прошлой ночью Тейта уже уложили в гроб в местном морге.

Гурни понимал: выяснить, когда и зачем враг жертвы оказался в ее спальне, — задача первостепенной важности, возможно, ключ к разгадке убийства. Но сейчас в голове у него вертелся вопрос куда проще и ближе.

Странное дело, но первым его озвучил именно Морган:

— В эту минуту ты, наверное, спрашиваешь себя, что заставило меня так отчаянно просить о встрече с тобой.

4.

Минут двадцать спустя Морган закончил мрачную тираду о том, что дело, в которое, судя по всему, вовлечена известная семья, неминуемо превратится в политическое минное поле, способное или вознести его карьеру, или окончательно ее уничтожить; о том, что следственные навыки Гурни — особенно сильные как раз там, где собственные Моргана слабее всего, — способны вытащить его из трясины. Просьба у него была одна: чтобы Гурни приехал в Ларчфилд завтра к девяти утра — осмотреть место преступления. После этого он мог решить, готов ли ввязаться в расследование.

Гурни нехотя согласился, и Морган, облегченно вздохнув, откланялся.

Проводив взглядом, как внедорожник исчез за сараем на грунтовке, Гурни вернулся на кухню. Внезапно вспомнил: так и не заехал за молоком, о котором Мадлен просила его по дороге из академии. Он взял бумажник, сел в машину и покатил 8 километров по старым фермерским угодьям к деревушке Уолнат-Кроссинг.

Слово «деревня» оживило в памяти тихое очарование местечек английской сельской местности, где они с Мадлен провели медовый месяц. Но «деревня» было неверным названием для Уолнат-Кроссинга, который из года в год все глубже погружался в экономический и социальный кризис северной части штата Нью-Йорк: эпидемия пустых витрин расползалась, число безработных и нетрудоспособных росло.

Он остановился у одного из двух «круглосуточных» магазинов на Мэйн-стрит, прошел к узкому молочному отсеку вдоль целой стены-холодильника — тому самому, что почти целиком отдан под пиво, сладкую газировку и воду с причудливыми вкусами. Взял полгаллона обезжиренного молока и подошел к кассе, дожидаясь, пока беззубая женщина в домашнем платье и зеленых резиновых сапогах, купит себе россыпь ярких лотерейных билетов.

Вернувшись домой, он поставил молоко в холодильник, из корзины достал луковицу, перец, стебель сельдерея и увесистый цукини. Нашинковал овощи, разложил рядом со сковородкой. Наполнил кастрюлю водой для пасты и водрузил на конфорку. Поставил воду на сильный огонь — и пошел быстро принять душ и переодеться.

Теплая вода, струившаяся по спине, так расслабила, что он задержался под душем вдвое дольше, чем рассчитывал. Когда наконец вернулся на кухню, чтобы довести ужин до ума, увидел Мадлен у плиты — она стояла к нему спиной и помешивала овощи в сковороде. Паста кипела, а стол у французских дверей уже был накрыт.

— Привет, — сказала она, не оборачиваясь. — Спасибо, что все организовал. Вижу, про молоко ты не забыл.

— А ты думала, забуду?

— Я решила, что это возможно.

Он не счел нужным пояснять, насколько это было близко к правде. Подошел и поцеловал ее в шею. От ее слегка взъерошенных каштановых волос тянул приятный, уличный аромат.

— Как прошел твой день?

Она убавила газ под сковородой и помешала пасту:

— В клинике за это время у меня, как обычно, были и взлеты, и падения. Суд по делам о наркотиках направил восемь пациентов. Двое напуганы до смерти — может, настолько, что согласились участвовать в программе. Остальные шестеро все отрицают. Видела, как у них в головах вертятся маленькие колесики: угадывают, что я хочу услышать, пытаются обмануть систему — лишь бы не сталкиваться лицом к лицу со своей зависимостью.

Гурни пожал плечами:

— Лжецы и манипуляторы. Типичная клиентура твоей клиники.

— Но именно те немногие, кто действительно хотят помощи и в итоге меняют жизнь к лучшему, — они и придают всему этому смысл. — Она выключила газ под пастой, отнесла большую кастрюлю к раковине и откинула содержимое на дуршлаг.

Он понял, что прозвучал чересчур мрачно:

— Конечно, то, что ты делаешь, стоит того. Я не хотел тебя задеть. Все, что я имел в виду…

Она перебила:

— Тебе не нравятся наркоманы. У тебя с ними в городе были свои истории. Я это понимаю.

Он улыбнулся — где‑то читал, что от улыбки голос звучит теплее:

— Значит, ужин — лучшая часть твоего дня. А как прошла остальная?

— Очень интересно. Расскажу через минуту.

Она бережно встряхнула дуршлаг, вернула его на плиту, переложила пасту в сковороду к тушеным овощам и все тщательно перемешала длинной деревянной ложкой.

Когда они разложили еду прямо из сковороды и сели за стол, Мадлен достала из‑под салфетки сложенный лист и протянула ему:

— Это могло бы стать для нас небольшим проектом. — Лицо ее сияло от предвкушения.

Он развернул бумагу и увидел чертеж, похожий на структурную схему какого‑то сарая.

— Деннис распечатал это с сайта фермы, — добавила она.

Он нахмурился при упоминании этого имени:

— Что это?

— Приют для альпак.

— У нас нет альпак.

— Пока нет.

Он оторвал взгляд от листа.

— Но мы могли бы завести одну, — сказала она. — Или двух. Парой лучше. Они очень общительные, в одиночку им тоскливо.

— Давно ты об этом думаешь?

— Наверное, с тех пор, как два года назад помогала Винклерам с их альпаками на ярмарке. — Она смолкла, будто вновь переживая, как та ярмарка обернулась катастрофой — зловещей кульминацией ужаса в деле об убийстве Питера Пэна.

Мгновение спустя она посмотрела на него с задумчивой улыбкой:

— Это не то, что нам нужно делать прямо сейчас. Сначала надо построить им дом. И это было бы весело — сделать его вместе.

Гурни снова взглянул на чертеж, положил его на середину стола:

— Альпаки, кажется, дорогие, не так ли?

— Все так думают, но, если взвесить все «за» и «против», они выходят очень недорого. Почти даром.

— «За» и «против»?

— Пусть Деннис все объяснит.

— Что?

— Я пригласила Винклеров на ужин.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Чтобы устроить рекламную кампанию альпак?

— Я бы так это не назвала. Мы сто лет не виделись. Если они захотят рассказать про своих альпак, я не возражаю.

Они помолчали несколько минут. Потом она отложила вилку и подождала, пока он встретится с ней взглядом:

— Идея с альпаками не такая безумная, как кажется. И Винклеры не так ужасны, как ты думаешь. Постарайся мыслить непредвзято.

Он кивнул:

— Сделаю все, что в моих силах.

Она снова взяла вилку:

— Ты перезвонил Майку Моргану?

— Перезвонил.

— Его сообщение звучало тревожно.

— В чем‑то он неисправим, но, похоже, сейчас действительно попал в необычную ситуацию. Он даже приехал ко мне домой, чтобы поговорить.

— Чего он хочет?

— Помощи в расследовании убийства в городке на севере штата. Ларчфилд. Место странное. И место преступления странное. Самое удивительное — Морган там шеф полиции.

— Думаешь, он не справится?

— Умом, возможно, и справился бы. Но эмоционально он развалюха. — Он на мгновение замолчал. — Что ты еще хочешь знать?

— То, что позволит понять, к чему ты склоняешься.

— Склоняюсь?

— К решению: связываться ли тебе с его делом или нет.

Он не ответил.

Она повернулась к стеклянным дверям и взглянула на улицу:

— Посмотри на траву.

Он перевел взгляд на маленький дворик, выложенный голубым камнем, на курятник и старую яблоню. Мокрая трава искрилась в косых лучах вечернего солнца. Единственным напоминанием о недавнем снегопаде было белое пятно у корней яблони.

— Красота, — сказала она, и на её лице отразилась вся прелесть сцены. Она вздохнула и повернулась к Гурни: — Рассказывай, сколько захочешь.

Ему понадобилось время, чтобы решить, с чего начать.

— Отец Моргана стоял на самой верхней ступени карьерной лестницы в полиции Нью-Йорка, а его братья‑близнецы оба командовали участками. Между ними и Морганом восемь лет разницы, и, по его словам, они называли его «ошибкой природы». Отец то его не замечал, то тыкал в изъяны. Морган был одержим идеей заслужить семейное одобрение. На бумаге он блистал — превосходно сдавал экзамены на повышение. Но страхов у него — вагон, и справляться с ними он не умел.

— Наркотики?

— Женщины. Порой женщины, замешанные в расследуемых им делах. Даже пара потенциальных подозреваемых. Из‑за таких ошибок он рисковал оказаться за решеткой. Но, похоже по глупости, не осознавал, что ставит на кон.

— Вероятно, он пытался лечить низкую самооценку тем, что лишь сильнее ее калечило. Как мои пациенты‑наркоманы. Как ему сходило это с рук?

— Никто не горел желанием выступать против его отца, так что общая тенденция была — спустить на тормозах, пока уж совсем не станет вопиющим или не начнет мешать обвинению. Но в конце концов одному капитану надоело: он сказал Моргану, что тот должен уйти, иначе дело отправят в отдел внутренних расследований, что уже грозит уголовкой. В итоге ему позволили дослужить еще несколько месяцев до пенсионной даты. Тихий уход.

— И никаких последствий?

— Именно.

Гурни не оставляла мысль: и правда ли власти Ларчфилда решили, что из этого образцового блюстителя порядка выйдет идеальный начальник полиции?

— Не сразу, — ответил он на собственное недоумение, пересказывая Мадлен слова Моргана. — Сначала его взяли начальником службы безопасности в местный колледж. Год спустя — избрали на место уходящего шефа полиции. Первая должность кажется трудновыполнимой. Вторая — немыслимой. Так совпало, что человек, которого только что убили, был главным интервьюером и ответственным за окончательное решение при его назначении на обе эти позиции.

— У тебя есть догадки, почему он хочет, чтобы ты взялся за это расследование?

Гурни пристально всматривался в даль сквозь стеклянные двери, словно ответ лежал, где‑то в низине:

— Последние полчаса он провел здесь, убеждая меня, что мое участие — самое разумное, что только можно вообразить.

Мадлен вопросительно приподняла бровь.

— Он уверяет, что это убийство — как раз тот случай, где нам с ним выгодно объединить усилия.

— Что это значит?

— Что он может предложить множество сценариев — как и почему совершено преступление, — но плохо взвешивает вероятности и расставляет приоритеты в расследовании.

— Но разве это не главная часть того, в чем должен быть силен начальник полиции?

— В этой ситуации все не так, как должно быть.

— Тогда просто скажи «нет». Его профессиональная несостоятельность — не твоя забота.

— Все сложнее. — Его взгляд снова скользнул за стекло, туда, где тянулось низинное пастбище. — Дело в негласном долге. Лет шесть назад, сразу после того, как мы с Морганом стали работать в паре, мы проводили дополнительные опросы по делу об убийстве в винном погребке в Южном Бронксе. Выходили из квартиры свидетеля — и нос к носу сталкиваемся с тремя бандитами, вышедшими из квартиры напротив. Оказалось, у них там была метамфетаминовая лаборатория. Они решили, что мы пришли за ними, и за секунду все стало очень плохо: их «Узи» против наших «Глоков». Морган юркнул обратно в квартиру, откуда мы вышли, а я рванул на лестничную клетку — в поисках укрытия. Ударился запястьем о перила, пистолет улетел вниз по пролету, а на меня понеслись трое психов с автоматами. В этот момент Морган снова выскочил в коридор, встал между мной и ними. В одной руке у него был «Глок», в другой — запасной «Зиг», и все открыли огонь одновременно. За миг прогремело больше сотни выстрелов. Полный хаос. Когда стихло — трое бандитов лежали распластанные на кафельном полу, а Морган стоял невредимый. Он помолчал, будто огорченный самой памятью. — Я никогда тебе об этом не рассказывал, потому что…

— Потому что ты не хотел приносить страшные подробности службы в наш дом. — Она тоже сделала паузу. — То есть, по‑твоему, он рисковал жизнью, чтобы спасти тебя?

— Все, что я знаю, — он сделал то, что сделал; те, кто на меня шел, мертвы, а я жив.

Она взяла вилку, аккуратно подтолкнула остатки пасты к центру тарелки:

— Мне интересно… ты видишь в нем эгоцентричного, озабоченного бабника? Или бесстрашного, готового к самопожертвованию героя?

— А разве он не может быть и тем, и другим? Бесстрашным перед явной и реальной угрозой, но в остальном — погруженным в себя, бегущим от собственных демонов?

— А может, человек, которого ты в тот день счел героем, был в таком же эмоциональном смятении — и просто пытался покончить с собой. Тот порыв, к счастью для тебя, провалился.

Взгляд Гурни упал на лежащую посреди стола схему сарая.

— Эта мысль приходила мне в голову. Может быть, я просто не хочу, чтобы она оказалась правдой.

— Значит, ты считаешь, что жив благодаря его поступку, каковы бы ни были мотивы, — и что‑то ему должен?

— Я не уверен, что именно. Но — что‑то, да. — Он развел руками. — В любом случае, я согласился поехать в Ларчфилд завтра утром. Вполне возможно, после этого все прояснится.

Он перевел взгляд к курятнику, затем обратился к Мадлен:

— Морган мне не особенно нравится. Никогда не нравился. Но просто уйти я не могу. И дело не только в той перестрелке. Случилась… одна ужасная вещь… на церемонии повышения, когда он получил свой золотой значок детектива. Это важный момент в жизни полицейского. А в конце церемонии к нему подошел отец. Он всю жизнь ломал спину, чтобы заслужить его одобрение. Отец посмотрел на него как на преступника. Ни рукопожатия, ни поздравления. Только и сказал: «Этот золотой значок — семейная традиция. Смотри не опозорь нас».

Мадлен внимательно наблюдала за ним. Когда он встретился с ней взглядом, в её глазах отразилось сочувствие.

5.

Как это часто бывает с горной весной, следующее утро оказалось удивительно благоуханным: мягкий, влажный воздух струился в туманном свете раннего солнца. Когда Гурни выехал из своей глухомани, сладковатый аромат мокрой пастбищной травы пробудил в нем детские воспоминания о Бронкском парке, где он коротал бесчисленные летние часы, спасаясь от напряжения, превратившего брак его родителей в перманентное несчастье.

Он вбил в навигатор адрес полицейского управления Ларчфилда и тронулся в путь, отложив мысли о парке и том браке.

Дорога тянулась через пейзажи попеременно живописные и подавляющие. То — просторы пасторальной сельской благодати: великолепные зеленые поля, красные силосные башни, извилистые ручьи, вековые каменные стены, склоны, усыпанные полевыми цветами. То — печальные руины экономического упадка: разбитые окна и оплетенные плющом стены некогда преуспевающих молочных заводов, покосившиеся амбары и фермерские дома, унылые деревушки, в которых даже таблички «ПРОДАЕТСЯ» успели обветшать.

Чем ближе к предгорьям Адирондаков, тем чаще старые пастбища и кленовые рощи сменялись мрачноватыми ельниками и зарослями болиголова, и ландшафт постепенно превращался в лес. В редких вкраплениях цивилизации встречались небольшие мотели, кемпинги, оружейные лавки, магазины удочек и наживы — все с явными следами нужды в ремонте.

Наконец GPS свернул его с шоссе на «Болотную дорогу» — извилистую тропу по низине, где стволы деревьев торчали прямо из мелких бобровых прудов, у основания которых сгнили корни. Чуть дальше облупившийся указатель извещал, что он въезжает на «Кладбищенскую площадь». Единственное строение на ближайшие 2 километра — «Дик и Делла», старая закусочная, окруженная пикапами. Еще через километр — знак, приглашавший в Бастенбург.

Там, где шоссе входило в город, «Болотная дорога» переименовывалась в «Центральную улицу», а ограничение скорости падало до 40 км/ч, давая Гурни возможность разглядеть здешние «достопримечательности».

Помимо двух фастфудов, он проехал пункт быстрого обмена газовых баллонов, магазин одежды, куда редко заносит покупателей, пивную «Мужские Приключения», пиццерию, прачечную самообслуживания «Мария», «Рай для курильщиков», «Зелья и лосьоны Темной Луны», «Золотой дракон навынос», «Боевые искусства Железного человека», ломбард, контору поручителя по залогу, безымянную заправку, два тату‑салона и парикмахерскую с маникюром.

В витрине последней лавки, красовался примечательный плакат: «ЦЕРКОВЬ ПАТРИАРХОВ. ЗА БОГА, СТРАНУ И ПРАВО НА НОШЕНИЕ ОРУЖИЯ»

Покинув торговую зону, дорога неторопливо взобралась к одинокому горному хребту. На полпути вверх мимо него с ревом пронесся темно‑синий «БМВ», минимум вдвое превышая разрешенную скорость — несмотря на разбитое покрытие и припаркованный на обочине полицейский автомобиль. «БМВ» промчался, как ветер; патрульная машина осталась недвижима. Проезжая, Гурни заметил, что полицейский на дежурстве — но и не думает пускаться в погоню.

С вершины ему открылся вид на следующую, за перевалом долину, он поразился, насколько она отличается от только что пройденной. Среди изумрудных лугов вился серебристый ручей. Посреди долины он распахивался в небесно‑голубое озеро, по берегам — ивы с зеленовато‑желтыми сережками. В дальнем конце озера — фантастическая новоанглийская деревенька с открытки, белый шпиль церкви торчит, как игла в синеве.

На пологом спуске к этому изумительному миру, у обочины, ровно подстриженной, на маленьком щите блестели начищенные медные буквы на темно‑синем фоне: «ЛАРЧФИЛД». Даже дорожное полотно здесь было иное — гладкое, тихое, без трещин и латок, что усеивали противоположенный склон.

Миновав перекресток у ближнего берега озера, он заметил, что «Болотная дорога» стала «Приозёрным шоссе». Маршрут вел вдоль ухоженной кромки воды, мимо тех самых ив, которые он видел с вершины, — к краю деревенской площади. Навигатор велел свернуть на «Котсуолд-Лейн» и тут же сообщил о прибытии. Часы на панели показывали 8:59.

Он пристроился у обочины под гигантским кленом с едва распускающимися листьями. Окинул взглядом окрестности — и на миг подумал: то ли карты ошиблись, то ли Морган дал неверный адрес. Слева лежала собственно площадь — словно парковый прямоугольник с идеальной травой, гравийными дорожками, каменными скамьями и клумбами, опоясанными самшитом. Справа располагался тенистый тротуар и ряд из трех крупных викторианских домов, чьи широкие веранды утопали в сирени. Ничто не напоминало полицейский участок.

Он с трудом разобрал номер на столбе у крыльца ближайшего дома — тот самый, что дал Морган. Прошел по вымощенной голубым камнем дорожке к крыльцу. На деревянной обшивке рядом с входной дверью темнела неприметная табличка. Когда он подошел достаточно близко, чтобы прочесть «ШТАБ‑КВАРТИРА ПОЛИЦИИ ЛАРЧФИЛДА», дверь распахнулась — и на пороге появился Майк Морган.

— Ты здесь! Я уже начал беспокоиться!

Гурни кивнул на дом:

— Это и есть ваш полицейский участок?

— Да. Объясню потом. Сейчас нам нужно ехать в поместье Расселов. — Он указал на проезд рядом с домом. — Припаркуй свою машину на заднем дворе. Поедем вместе на моей.

Гурни загнал «Аутбэк» на парковку за домом. Там стояли три патрульные машины полиции Ларчфилда, два «Доджа Чарджера» без маркировки и «Шевроле Тахо» Моргана. Выбравшись из своей машины и усаживаясь в автомобиль Моргана, он заметил, что за двумя соседними викторианскими домами тоже устроены асфальтированные стоянки: на одной — гражданские автомобили, в целом недешевые; на другой — «Лексус» с задним колесом, поднятым на домкрате, цвета серебристый металлик.

— Дом слева — деревенская ратуша: офис мэра, мирового судьи, сельского совета, службы по соблюдению постановлений и прочего, — пояснил Морган. — Справа — похоронное бюро Пила. Посередине — наша штаб‑квартира. В местном зонировании есть особенность: так называемый архитектурный пункт требует, чтобы общественные и коммерческие здания соответствовали стандартам жилого проектирования. Это часть исторического подхода Расселов к тому, каким должен быть Ларчфилд.

Гурни потребовалась секунда, чтобы переварить услышанное, прежде чем сменить тему:

— Есть новости с места преступления?

— Пара вещей. Один из наших сотрудников, нашел хирургический скальпель на полу, под стеллажом, в оранжереи у тыльной стороны дома, там же, где был взлом. На лезвии кровь — вероятно, орудие убийства. Похоже, убийца, уходя, споткнулся и выронил скальпель.

— Отпечатки?

— Смазаны, но, возможно, лаборатория что‑то вытянет. — Он нажал кнопку запуска двигателя. — И еще.

— Слушаю.

— Собака Расселов. Нашли за домом, в лесу. Похоже, удар по голове молотком. Судмедэксперт согласился осмотреть, но ему это крайне не понравилось: сказал, что нужно везти к ветеринарному патологоанатому.

Морган тронулся с места и поехал к выезду. Но не успел добраться до конца проезда, как темно‑синий «БМВ» резко втиснулся в узкий проход со стороны улицы и встал нос к носу с «Тахо».

— Господи Иисусе! — скривился Морган.

Он включил задний ход и медленно вернулся на парковку. «БМВ» подъехал следом и остановился рядом. Морган опустил стекло; другой водитель сделал то же.

У того были коротко остриженные темные волосы, маленькие немигающие глаза и жесткая линия рта. Он долго всматривался в Гурни, прежде чем перевести взгляд на Моргана.

— Нам нужно поговорить. — Голос звучал ровно, но глаза светились настойчивостью.

— Определенно, — сказал Морган, и уголок его рта дернулся. — Но сейчас мне нужно на Харроу‑Хилл. У вас есть какие‑то конкретные сведения о…

Мужчина перебил:

— Не о том, что случилось с Расселом. Но поговорить нужно. Многое поставлено на карту. Уверен, ты понимаешь. Позвони мне. До полудня. — Он еще раз смерил взглядом Гурни, развернул машину и исчез в проезде.

— Господи, — повторил Морган. Он медленно выдохнул, не отрывая рук от руля.

Гурни уставился на него:

— Кто, черт возьми, это был?

— Чандлер Асперн, — произнес Морган так, будто имя было с горчинкой. Он снова тронул «Тахо» и аккуратно выбрался на дорогу.

Лишь выехав на «Приозёрное шоссе», что опоясывает озеро, он заговорил снова. Уголок его губ все еще подергивался:

— Он мэр Ларчфилда. Много лет — самый острый раздражитель для Ангуса Рассела. У обоих огромные особняки на Харроу‑Хилл. Формально, там вся земля принадлежит семье Расселов, но у Асперна аренда на половину территории сроком на сто лет — сделка, которую Ангус отчаянно пытался расторгнуть. Потому что стоимость земли выросла вчетверо с момента, когда согласовывали условия.

— О каких цифрах речь?

— Вполне возможно, Асперн мог бы продать свою половину Харроу‑Хилл с правами на застройку за сумму, близкую к шестидесяти миллионам. Если бы Рассел добился признания аренды недействительной, права на землю вернулись бы к нему. Но дело не только в деньгах. Это был вопрос контроля. Рассел всегда привык добиваться своего. К тому же он презирал Асперна — и это было взаимно.

— Почему он вообще сдал ему землю в аренду?

— Он — не сдавал. Сделку заключили их отцы, когда были деловыми партнерами. Оба вскоре после этого умерли.

— Значит, у вашей жертвы был как минимум один серьезный враг.

Морган нервно хмыкнул:

— Было бы неплохо, если б всего один. Люди вроде Ангуса Рассела, одержимые контролем, собирают врагов дюжинами.

— Предположу, что мотивов хватит. Что по бенефициарам?

— Вероятнее всего, все оформлено на частные трасты, так что в суде оспаривать будет нечего. Не удивлюсь, если основная часть состояния перейдет жене и сестре.

— Детей не было?

— Нет.

— Благотворительные организации?

— Он считал их поголовно мошенничеством.

— Близкие друзья? Местные учреждения?

— Не думаю, что у него были друзья. Из институтов — разве что церковь его сестры. Хильда Рассел — епископальный пастор «Сент-Джайлс», той самой церкви с белым шпилем на площади. И еще есть колледж Рассела — его основал дед Ангуса. Он расположен рядом с озером.

— Там ты был начальником службы безопасности?

— Да.

— Ангус взял тебя на эту работу?

— Да.

— А потом он же фактически утвердил тебя шефом городской полиции?

— Да.

— У него были на это полномочия?

— Официально меня назначал городской совет.

— Но неофициально совет контролировал Ангус?

— Ангус неофициально контролировал многое. Некоторые ключевые люди были ему многим обязаны: деньгами, услугами, его готовностью хранить неприятные секреты и т. п. Власти у него было через край — и он любил ею пользоваться.

— Как, по‑твоему, его смерть повлияет на твое положение?

Мышцы челюсти Моргана напряглись, как и пальцы на руле. Он начал говорить, запнулся, затем продолжил:

— Многое зависит от того, как мы завершим это дело… насколько гладко все пройдет… насколько прозрачен будет результат.

— И какую роль ты отводишь Асперну в этом раскладе?

— Не совсем понимаю, к чему ты ведешь.

— Он для тебя скорее союзник или противник?

— Точно не союзник. Он не относится к людям по‑дружески. Для него есть только партнеры по сделкам и противники — люди, которые могут что‑то для него сделать или чему-то помешать.

Гурни кивнул, пытаясь упорядочить услышанное. Было очевидно: расклады делать рано — слишком многого он еще не знал. Он перевел внимание на ландшафт.

«Приозёрное шоссе» следовало изгибам озера, которое, прикинул Гурни, тянулось километра на три в длину и метров восемьсот в ширину. Дома вдоль берега стояли на просторных изумрудных участках, протянувшихся от дороги до кромки воды. Владения отделяли друг от друга густые заросли лавра и рододендронов. В основном — крупные дома в строгой колониальной традиции, окрашенные в приглушенные оливковые, серые, бурые и темно‑кирпичные тона, напоминавшие Гурни засохшую кровь.

Автомобили были под стать недвижимости — дорогие. Он глянул на Моргана, который сосредоточенно покусывал губу.

— Что за люди живут в Ларчфилде?

— Общие знаменатели — богатство, привилегии и готовность выложить немалые деньги за дом, лишь бы он был не хуже, чем у соседа. Как водится, те, кто мнят себя «Лучшими из Лучших», зачастую оказываются шлаком.

Гурни удивила горечь в его голосе:

— Похоже, тебе не по душе жить здесь.

— Мы с Кэрол здесь и не живем. Я не потянули бы это финансово, даже когда она работала. Мы живем в глуши, между этим местом и Бастенбургом. На отшибе земля дешевле.

Такое самобичевание было Гурни знакомо еще со времен нью‑йоркской службы — и снова начинало действовать ему на нервы. Через полтора километра, когда слева блеснул голубой простор озера, а справа вздымался густо заросший лесом склон, Морган сбавил скорость и свернул в чащу на грунтовку, помеченную табличкой: «ЧАСТНАЯ ДОРОГА».

— Подножие Харроу‑Хилл, со стороны поместья Рассела.

Гурни всмотрелся вперед, туда, где дорога резко пошла в гору сквозь полумрак леса. Унылая зелень раскидистой тсуги и выступы кремнисто‑черных скал разительно отличали этот склон от художественной благостности «Приозёрного шоссе».

— Мрачноватый подъезд для большого поместья, — заметил Гурни.

Морган усмехнулся безрадостно:

— Жизнерадостность никогда не числилась среди достоинств семейства Расселов.

Преодолев ряд темных подъемов и ложбин, они выехали к воротам в высокой каменной стене. Декоративные кованые створки раскрыты, но проезд перехватывала желтая полицейская лента. За ней тянулась длинная аллея высоких буков, смыкавшихся кронами над посыпанной бежевым гравием дорогой. В конце просматривался портик массивного прямоугольного каменного дома. Гурни не покидало чувство, что в идеальной геометрии этого ансамбля есть что‑то холодное, почти не реальное.

Из‑за деревьев появился молодой офицер с планшетом в руке и нашивкой полиции Ларчфилда на рукаве, настороженно вгляделся в Гурни через лобовое стекло. Морган опустил боковое окно.

— Доброе утро, Скотти.

— Доброе утро, сэр. Если вы не возражаете, для внесения в журнал осмотра места происшествия мне понадобится имя вашего пассажира.

Морган продиктовал по буквам. Офицер записал имя в блокнот, опустил желтую ленту и жестом пропустил их на территорию усадьбы.

Прямая, как стрела, подъездная аллея у дома расходилась на две симметричные дуги, сходившиеся под портиком. Узкая ветка от дальней стороны портика уводила к трехпролетному каретному сараю в шесть этажей, со сланцевой крышей. Морган остановился у главного фасада, в хвост к шести полицейским машинам: четырем черно‑белым патрульным, «Доджу Чарджеру» без опознавательных знаков и серому техничному фургону. Широкая каменная лестница вела к двери из полированного красного дерева.

— Ну и дворец, да? — сказал Морган. — Котсуолдский камень. Дед Ангуса привез из Англии.

Гурни отметил про себя знакомую двойственность Моргана — смесь благоговения и презрения к чужому богатству, — но вслух ничего не сказал.

Морган распахнул дверь:

— С чего начнем? Изнутри или снаружи?

— Для начала хочу понять, кто у вас на площадке и чем занимается.

— Два ключевых человека, с кем тебе стоит познакомиться, — Брэд Словак и Кира Барстоу. Брэд — детектив, он же координатор на месте. Кира — наш главный криминалист и преподает «Судебное дело» в колледже. Плюс четыре патрульных — помогают им обоим.

— Судмедэксперт был здесь вчера?

— Доктор Рональд Фэллоу. Он живет рядом, приехал быстро. Осмотрел тело на месте, отвез его в свой офис в Кларксбурге, назначил вскрытие на сегодняшнее утро. Может, к вечеру даст предварительное заключение. А может, и нет. С Фэллоу, мягко говоря, непросто.

— Что ты сказал своим людям о моем визите?

Морган провел языком по губам:

— В общих чертах: бывший детектив нью‑йоркского отдела убийств, очень успешный, на пенсии, преподает методику расследований в академии. И что, поскольку твой опыт в основном городской, тебе любопытно посмотреть, как такой отдел, как наш, работает над тяжкими преступлениями.

— Это ты им и сказал?

— По сути, не ложь.

— То есть не совсем правда?

Морган промолчал. Его умение правдой наводить ложное впечатление всегда было одним из сомнительных талантов — и немаловажной причиной, почему Гурни тяготила его компания.

— Хорошо, — сказал Гурни. — Пройдемся по периметру.

6.

Пока группа криминалистов не завершила первичный осмотр, Гурни и Морган облачились в белые комбинезоны «Тайвек», натянули бахилы и нитриловые перчатки — и только после этого переступили в огражденную зону.

Они начали обход с правого фасада огромного дома, где лужайка уходила от клумб с нарциссами, к густому кустарнику на кромке природного леса. Где‑то щебетали птицы, вдали дробно стучал дятел. Утреннее солнце превращало окна первого этажа в мерцающие прямоугольники света.

Движение у подоконника одного из окон зацепило взгляд Гурни. В оконной нише стоял ящик с красными тюльпанами; он решил было, что их качнул ветерок. Но нет — движение было не снаружи, а за стеклом: черный кот, усевшийся на подоконнике, поднял голову и уставился на него прищуренными янтарными глазами.

Дальше, с этой стороны, ничего аномального он не заметил — разве что весь дом отдавал не частной резиденцией, а музеем. Задний фасад поражал не меньше. Там к основному зданию примыкала оранжерея — почти во всю длину и высоту дома, куполообразная, из стеклянных панелей на изящных арках. Зеленовато‑бурый налет на металле и общий рисунок конструкций, придавали ей отчетливый викторианский стиль.

Желтые полицейские ленты, веером расходились от стен оранжереи к лесу, не меньше чем на сотню метров, вычерчивая широкий сектор лужайки. Внутри — ряд за рядом — лежали такие же ленты, разделяя территорию на секторы, для тщательного осмотра и поиска улик. По внешнему краю, опустив головы, медленно двигались две фигуры в комбинезонах «Тайвек».

Морган приподнял ленту, пропуская Гурни, и прошел следом. За стеклянной дверью оранжереи еще двое в защитных костюмах — коренастый краснолицый невысокий мужчина и высокая темнокожая женщина — оживленно спорили. Жестикуляция мужчины была напористой, аргументирующей.

Морган кивком пригласил их подойти.

Первым подошел мужчина. Рыжеватые волосы стрижены «под форму» — коротко по бокам. Из‑за бычьей шеи круглое скуластое лицо казалось маленьким. Он коротко, почти строевым тоном, поприветствовал Моргана:

— Сэр.

Женщина последовала за ним — стройная и подтянутая даже в неуклюжем «Тайвеке».

Морган представил:

— Брэд Словак, Кира Барстоу… Дэйв Гурни.

— Сэр, — повторил Словак, на этот раз с уважительным кивком.

Барстоу протянула руку; рукопожатие у нее было крепкое.

— Есть новости? — спросил Морган.

Словак провел ладонью по рыжеватой щетине на макушке, прежде чем ответить, быстро взглянул на Барстоу:

— Мы пытаемся разобраться с проблемой отпечатков.

Барстоу метнула на него косой взгляд:

— С отпечатками нет проблемы. — В ее голосе звучали карибский акцент.

Словак наклонил голову из стороны в сторону, как человек, разминающий затёкшую шею:

— Предположение, что отпечатки в спальне — Билли Тейта? — Он качнул головой. — Должна быть другая…

Она перебила:

— Отпечатки этого человека — это отпечатки этого человека. Факт, не гипотеза. Они четкие, несмазанные и свежие. Вот идентификатор САИОП - «Системы Автоматизированной Идентификации Отпечатков Пальцев»

Теперь прервал он:

— Система не безупречна. Ошибки случаются. Человеческие. САИОП известна сбоями. Их алгоритмы зависят от человеческого суждения. Ничто не идеально. Смысл в том, что все, с кем мы говорили, уверяют: Тейту в этот дом доступа не было. Ангус всадил бы в него пулю, едва он переступил бы порог. Плюс сближение с Ангусом нарушило бы условия его УДО…

— Я в этом уже девятнадцать лет, — вновь перехватила инициативу Барстоу. — Тысячи отпечатков, тысячи идентификаций. Ни разу не было такой ошибки, о какой вы говорите. Ни у меня. Ни у «САИОП».

Словак снова «размял» шею:

— Я лишь хочу сказать…

Морган повернулся к Гурни:

— Тебя всегда занимали странные мелкие несостыковки. Есть в этом какой‑то смысл?

— Пока — нет. Но он может появиться.

— Почему? — спросил Словак без вызова, скорей с любопытством.

— Потому что то, что поначалу лишено смысла, часто оказывается самым важным.

Морган спросил у Барстоу, прогоняла ли она отпечатки вторично.

— Прогоняла.

— Результат?

— Тот же.

— По окровавленному скальпелю есть что‑нибудь?

— В ближайшее время узнаем, можно ли использовать отпечатки. И, возможно, получим экспертизу по крови к полудню.

— Экспертизу будут проводить в лаборатории колледжа?

— Да. Еще один образец отправлю в Олбани — для подтверждения.

— Собака?

— Доктор Фэллоу обнаружил у нее в пасти кусок ткани.

— Эта ткань, — вставил Словак, — могла сильно изодраться. Пес, скорее всего, вцепился в рукав или штанину незваного гостя, прежде чем получил удар по голове. Есть неплохой шанс извлечь его ДНК…

— Или ее ДНК, — добавила Барстоу.

Морган кивнул, натянуто улыбнувшись, и обратился к Гурни:

— Раз уж мы у входа, которым воспользовался злоумышленник, не хочешь зайти и осмотреть место убийства?

— Да, конечно.

Они уже двинулись к двери оранжереи, когда у Моргана зазвонил телефон. Он глянул на экран, поморщился и отошел на пару шагов. Сказал в трубку несколько слов — Гурни почудилось имя «Чандлер» — после чего оглянулся на Словака:

— Проведи Дэйва по дому. Я догоню.

— Есть, сэр. — Судя по голосу, Словак обрадовался поручению. Он направился к двери, жестом приглашая Гурни. Показал на место у ручки, где из рамы выбили стекло. На бетонном полу — россыпь осколков. Рисунок «паутинки» на небьющемся стекле был узнаваем.

— Сигнализация была включена? — спросил Гурни.

— Вообще‑то тут никакой сигнализации нет, сэр.

— В таком поместье? Совсем ничего?

— Странно, правда?

И вправду странно, подумал Гурни, разглядывая металлическую раму рядом с замком. Все стекла выбиты.

— Очень тщательно, — проговорил он скорее себе.

— И хорошо спланировано, — сказала подошедшая Барстоу.

— Я не про планирование, — раздраженно бросил в ее сторону Словак. — Но это не работа грабителя с кирпичом. По словам экономки, ничего не тронуто, ничего не пропало.

— Кто бы это ни сделал, он знал, что делает, — заметила Барстоу, кивнув на россыпь. — Судя по рисунку осколков, использовали инструмент, рассчитанный под такое стекло.

Это зацепило Гурни:

— Опишите инструмент.

— Тяжелый молоток с маленькой ударной головкой, чтобы концентрировать импульс. Травма головы у собаки, похоже, нанесена тем же предметом.

Словак нетерпеливо переступил с ноги на ногу:

— Точный ответ даст доктор Фэллоу.

Барстоу не сводила взгляда с Гурни:

— Если больше вопросов нет, мне нужно идти к своей команде — посмотреть, как идет второй обход периметра.

— Второй? — переспросил Гурни.

— Мне нравится осматривать место преступления минимум дважды. Если у вас появятся вопросы по изъятым уликам, свяжитесь со мной в любое время через шефа Морган. — Она коротко кивнула Гурни, не удостоив Словака взглядом, и, широким, отточенным шагом направилась по лужайке к двум фигурам в «Тайвеке» на опушке.

— Ладно! — сказал Словак — Начнем.

7.

В оранжереях ботанических садов, Гурни бывал не раз, но ничего подобного еще не видел. Тропическая флора — деревья, кусты, цветы — была вплетена в эстетику величественного английского поместья. Высокие посадочные клумбы напоминали изысканные предметы мебели; извилистые тропинки между ними выложены отполированным желтым камнем и обрамлены матовой твердой древесиной.

Он прошел вслед за Словаком под аркой деревянной портальной рамы на колесах — по одному в каждом углу, с подвесной системой блоков, очевидно, для подъема и перемещения тяжелых кадок с растениями.

Сдвижная дверь вывела их в дом, и сладкие запахи оранжереи сменились другим, не менее выразительным ароматом — запахом денег: полированные каштановые полы и старинные персидские ковры; стены, обшитые красным деревом; перила с ручной резьбой; камины величиной с ниши; альковы, которые сами могли бы быть жилыми комнатами.

Уведя Гурни в альков у главной столовой, Словак показал, где все обнаружилось: кровь, сочась из перерезанного горла жертвы, просочилась через половицы, запятнала потолок и закапала на ковер возле стула, на котором сидела миссис Рассел.

— Если бы она сидела буквально на пару на полметра левее, капли попали бы прямо на нее, — в его голосе смешались возбуждение и отвращение.

Гурни поднял взгляд к пятну на высоком потолке.

— Если хотите разглядеть ближе, — предложил Словак, — принесу стремянку.

— Не нужно. Я предпочту осмотреть сверху.

Словак провел его через столовую в коридор, где ряд высоченных портретов седых джентльменов в позолоченных рамах создавал галерею предков, и повел по лестнице. На нескольких ступенях аккуратно вырезали и сняли куски коврового покрытия.

Лестница вывела на второй этаж. На ковровой дорожке виднелись еще два таких же выреза. По одной стороне тянулась вереница дверей. Одна была распахнута; перед ней — пластиковая завеса, отделяющая зону преступления. Словак откинул полотно.

— Можете входить, сэр. Техники уже отработали. Дважды. Это спальня мужа. Следующая по коридору — спальня жены.

Гурни кивнул на ковер:

— Меня интересуют эти вырезы.

— Следы крови. Одно пятно бросалось в глаза. Остальные проявились под отпечатками обуви, частично подсвеченные люминолом — как будто нападавший наступил в кровь и оставил следы здесь. Есть и несколько мелких капель — возможно, со скальпеля. Барстоу вырезала фрагменты и отправила в лабораторию. Надеюсь, экспертиза даст ответы, а не только прибавит вопросов. История с отпечатками Тейта… — он покачал головой и осекся.

— Вы говорите так, словно у вас, некоторые сложности с вашим криминалистом?

— Никаких сложностей. Просто манера у нее такая.

— Какая?

— Пронизанная снобизмом. «Я в этом девятнадцать лет». И все в таком духе.

— Она ошибалась, когда‑нибудь?

— Кто ж знает? Она выглядит безупречной. Но у каждого свои скелеты в шкафу, верно?

Сейчас был не тот момент, чтобы копаться в личных антипатиях, решил Гурни, и шагнул за занавес в спальню.

Все здесь было с размахом: огромная кровать с балдахином; комод, вдвое больше того, что стоял у него дома; два шкафа вдоль одной стены, высотой не менее двух метров; массивный стол в стиле «Королевы Анны» на персидском ковре в центре; каменный камин до потолка по другую сторону. На противоположной стене, от двери, были три больших окна.

Он подошел к ближнему окну: вид на каретный сарай, то есть спальня находилась на стороне, противоположной оранжерее. Вероятно, достаточно изолирована, чтобы звон разбитого стекла там не услышали.

Вернув взгляд к комнате, он отметил, что почти все твердые поверхности в черном порошке — снятие отпечатков шло основательно. Он спросил, где именно Барстоу обнаружила следы пальцев Билли Тейта.

Словак показал на проем:

— Два отпечатка, которые она приписывает ему, на дверных ручках. И на полу у двери в ванную, прямо рядом с кровью, — частичные следы.

«Как раз там, где можно встать на колени, чтобы отрезать палец», — подумал Гурни и двинулся к тому месту.

Размер кровавого пятна поразил: около двух метров в диаметре, расположенное между краем кровати и дверью в ванную. Опрокинутый стул Рассела лежал в самом центре. На правой стене тянулась цепочка засохших капель крови — характерный веер брызг, когда лезвие рассекло артерию и кровь брызнула на близлежащие поверхности.

— Если хотите увидеть, как все выглядело вчера при нашем прибытии, — сказал Словак, доставая телефон и торопливо открывая галерею, — у меня есть снимки.

Гурни не ответил: он был занят реконструкцией. Ангус Рассел, сонный, встал, пошел в ванную. Вошел обратно и повернул к кровати. Нападавший шагнул навстречу со скальпелем. Внезапный удар слева по шее — глубокий, перерезающий правую сонную артерию и правую яремную вену. Рассел падает лицом вниз на стул.

— При вашем прибытии свет горел? — спросил Гурни.

— Нет. Только маленький ночник в розетке у кровати. Я спросил экономку, трогала ли она что‑нибудь. Она уверена, что нет. Жена — тем более: она потеряла сознание в дверях и оставалась в шоке, когда мы приехали.

Гурни кивнул:

— Значит, если Рассел включал свет в ванной, когда заходил, а потом выключил, выходя, глаза к полумраку спальни не успели адаптироваться. Вероятно, нападавшего он так и не увидел.

— Похоже на то, — согласился Словак. — Он выходит из ванной. Злоумышленник встает перед ним. Один быстрый, сильный удар скальпелем. И нападавший уходит тем же путем.

— Но на выходе роняет то, что, по‑вашему, было орудием убийства. После чего на него нападает собака.

— И он ее убивает.

— Какая собака?

— Немецкая овчарка. Крупный кобель. Даже у мертвого — очень грозный вид.

— Его выпускали на ночь?

— Так сказала экономка. Тут «невидимый» электронный контур — примерно два с половиной гектара вокруг дома.

— Место убийства собаки известно?

— Предполагаю — там, где мы ее нашли: на кромке леса, недалеко от оранжереи.

— Почему полагаете, что убили именно там?

Словак растерянно моргнул, провел ладонью по жестким волосам:

— А смысл тащить труп? Пес весит больше пятидесяти килограмм. Думаете, это важно?

— Вполне может быть.

— Я уточню, что мы можем сделать, чтобы это установить.

— Неплохая мысль, — сказал Гурни. — Но вы тут и координатор. Ведите процесс так, как считаете нужным. Это ваше место преступления, Брэд. Я — всего лишь наблюдатель, задающий вопросы.

Словак посмотрел с пониманием:

— Вы не просто наблюдатель.

— С чего вы взяли?

— Когда шеф сказала, что вы приедете, я покопался. Нашел статью в New York Magazine шестилетней давности. «Супер Полицейский».

— Господи… — выдохнул Гурни.

— Там писали, что у вас самый высокий процент раскрываемости убийств в истории полиции Нью-Йорка и что вы вели сотни дел. Сотни. Знаете, сколько у меня? Два — оба в Бастенбурге, оба мелкие правонарушения. Я еще нашел заметки о делах, что вы раскрыли уже здесь, на севере, — Уайт‑Ривер, Волчье озеро. Так что любой ваш совет — на вес золота.

Гурни стало неловко от такой лести.

Он заметил, что у Словака все еще в руке телефон — тот самый, с которого он собирался показать снимки. Это был удобный способ вернуться к делу.

Гурни кивнул на экран:

— Давайте посмотрим.

Словак коснулся иконки. На дисплее промелькнула серия кадров: тело Рассела, согнутое через стул в нелепой, уродливой позе — лицом в пол, ноги задраны, — точно, как описывал Морган. Видеть человека на телефоне, лишенного всякого достоинства, было иначе, чем просто слышать об этом рассказ.

— Это мои снимки, — сказал Словак. — У штатного фотографа — их намного больше, с других ракурсов и есть видео. Могу выслать, если вы… — его прервал звонок. Он ответил. Разговор занял меньше минуты.

— Шеф Морган. Просит, чтобы я допросил трех садовников — видели ли они что‑то и прочее. Переводчиком возьму Фредди Мартинеса — у нас он единственный, кто говорит по‑испански. А вы оставайтесь, изучайте. Шеф через несколько минут к вам присоединится.

Когда Словак ушел, внимание Гурни вернулось к окровавленной зоне у двери в ванную — только теперь перед глазами всплывали мерзкие кадры с телефона, прочно сплетаясь с мысленной реконструкцией нападения.

За годы он привык относиться к этим жгучим переживаниям как к неизбежной части ремесла, связанного с насильственной смертью. Но ни ужас, ни отвращение, ни даже болезненная брезгливость к деталям жестокого преступления, не приближали развязку. Некоторым детективам казалось, что подобные эмоции подстегивают — добавляют мотивации, заставляют пройти пару лишних километров. Гурни никогда не страдал от дефицита мотивации. Его собственный импульс — докопаться до сути, разоблачить ложь, отыскать правду — происходил из холодного угла души. Это рождалось из желания знать и понимать.

Он вообразил, как пытается объяснить это Мадлен. И как она, слегка наклонив голову, с ее привычным скепсисом, спросила бы, что же, собственно, заставило его в то утро сесть в машину и поехать в Ларчфилд:

— Не связано ли это, случайно, с тем, как отец обошелся с Майком Морганом? И с тем, что ты жив благодаря тому, что он сделал в том коридоре Южного Бронкса?

Он представлял, как ответит: да, чувства повлияли на решение приехать. Но они не станут топливом его стремления к истине. Если уж соблазн принять участие в расследовании и загорится всерьез — то по другой причине.

Он почти видел ее вероятный ответ — терпеливую улыбку.

Зазвонил телефон.

Он был слишком рационален, чтобы верить в невидимые силы, управляющие совпадениями, но при виде имени «Мадлен» на экране, по спине у него пробежал холодок.

— Хотела лишь сообщить, — сказала она, — наш ужин переносится на завтрашний вечер.

Он не сразу понял, о чем она.

— С Винклерами, — добавила. — Может, поставишь напоминание в телефон? — Пауза. — Как у тебя дела в Ларчфилде?

— Пока трудно сказать. Здесь есть кое‑что странное… — Он умолк, услышав шаги, поднимающиеся по лестнице.

Мгновение спустя Морган отодвинул полиэтиленовую завесу и вошел, лицо напряженнее обычного.

— Прости, Мэдди, мне нужно идти. «Позже поговорим», —быстро сказал Гурни и отключился.

— Черт побери! — выдохнул Морган. — Как будто самой ситуации мало — теперь еще Асперн на шее. Это он звонил. Выражает «озабоченность» ходом расследования, прессой, репутационными рисками для Ларчфилда… — Он вскинул взгляд к потолку, будто ища там спасительный люк.

— И что именно его тревожит в расследовании?

— Что мой департамент может не потянуть. Или, что важнее, не потянет достаточно быстро, чтобы репутация города не пострадала.

— Репутации, в которую он вложился всерьез?

— Не просто всерьез — целиком. Кроме долгосрочной аренды Харроу‑Хилл, доставшейся ему от отца, он скупил большинство старых ферм поблизости, нарезал их на участки по 4 гектара и продает под вывеской «Уединенные загородные усадьбы вокруг сказочного городка». Знаешь, перерезанное горло среди ночи — не та картинка, которую Асперн хочет продавать.

Гурни бросил взгляд на отвратительное пятно на полу:

— Неприятные факты остаются фактами. Чего он ждет от тебя?

— Да одному Богу ведомо. Чтобы к полудню мы назвали убийцу? К вечеру — арестовали? Или чтобы я, чародей, не пустил эту историю в новости?

— Если Асперн сомневается в вашем департаменте, почему не передать дело полиции штата? Для этого ведь и существует их БУР – «Бюро уголовных расследований».

Морган зашагал по комнате, издавая тихие, мучительные звуки, словно проглатывал нерешительность. Наконец остановился и покачал головой:

— Не могу. Это было бы слишком быстрой сдачей. — В тоне прозвучала мольба. — Если мы справимся сами — идеально. Не справимся — значит, нет. Но сдаться, едва начав… — Он снова дернул головой, будто от холода.

— Полицейские отделы маленьких городов сдаются регулярно, — заметил Гурни спокойно. — Занимаются наркоторговцами, кражами со взломом, грабежами, а убийства передают в БУР. Это вопрос ресурсов.

— Ресурсы у нас есть. Есть соглашение с судебно‑медицинским отделом колледжа — доступ к их современной лаборатории. Мы получаем результаты быстрее, чем БУР в Олбани. Признаю, опыта крупных дел у наших немного — за исключением Киры Барстоу, — но ребята не глупые. Им просто нужно яснее понимать, что делать.

Упрямый огонек в глазах Моргана дал понять: уговаривать передать дело — пустое занятие.

— Значит, твоим ключевым исполнителем будет Брэд Словак? — уточнил Гурни.

— Думаешь, это ошибка?

— Трудно судить, не видя все варианты.

Морган отвернулся к окну, вздохнул:

— Брэд нормальный. Конечно, не твоего уровня — это ясно. Но Кира дает сильную техподдержку. В общем, это лучшее, что у нас сейчас есть.

Гурни неприятно передернуло от явной просьбы о помощи, прозвучавшей в словах Моргана. Он перевел взгляд к окну и сменил тему:

— Остальные строения на участке проверили?

— Разумеется. Стандартная процедура на месте преступления. — Он на секунду задумался. — В каретном сарае — целый автосалон: «Мерседес» Ангуса, «Порше» его жены, большой внедорожник, тоже «Мерседес» и три винтажных «Бугатти». Общая цена — под миллион долларов. На втором этаже — две квартиры: домработницы и садовника.

— Кто‑то из них что‑то видел? Слышал?

— Ничего. Узнали массу бытовых деталей: какие передачи смотрели, когда легли. Но полезного — ноль. Про недавних гостей, ссоры, проблемы — тоже ничего конкретного. Ничего, чего бы мы не знали и так: врагов у Ангуса хватало, а жена — ледяная эгоцентричная стерва. Этих бесед было немного; продолжим опрашивать.

— Словак их вел?

— Да. И показания у миссис Рассел тоже он брал.

— Пока ты был у меня дома?

— Верно.

Гурни не обрадовало, что Морган в критические часы покинул сцену ради встречи с ним.

— Кроме главного дома, оранжереи и каретного сарая, что еще на территории?

— Технический сарай, подсобный гараж для пикапа и пары малолитражек, садовый сарай и «студия медитации» миссис Рассел. Там с ней и встретимся. Только уточню, что она готова.

Он взглянул на телефон и набрал номер — ответ последовал мгновенно.

— Привет, Гленда… Как она? …Сначала зайдем к ней, Хелен Стоун — будет второй… Скажи, как выйдет из душа, что мы будем в 11:15… Хорошо… Нет, Брэд с «тремя садовниками» … Я приведу другого детектива… Не нужно ей пока говорить… Если что — сразу мне… Да.

Он убрал телефон в карман:

— Общий план уловил?

— Да, — кивнул Гурни. — Но план пока без цели.

— Цель — дополнить ее вчерашние слова деталями, которые могли не прийти ей в голову сразу.

— Полагаю, вчера она была не в лучшей форме?

— Ей понадобилось несколько часов, чтобы выйти из первичного шока. Потом она собралась. Ее врач диагностировал острую посттравматическую реакцию на вид крови: быстрое начало, быстрое восстановление.

— Врач был здесь?

— Был. Он в программе медицинского обслуживания «Суперэлита», которую Расселы придумали: вызовы на дом в любое время, по любому поводу. Стартовый взнос — семьдесят пять тысяч в год. В любом случае, оставаться в главном доме она отказалась — нас это устроило — и перебралась в коттедж. Там Брэд и взял первичные показания. Потом врач дал ей таблетку, она уснула. Последние сутки с ней дежурила женщина‑офицер.

— И ты хочешь, чтобы я присутствовал на повторном допросе?

— И принял в нем активное участие. Думаю, тебе это будет небезынтересно.

— По особым причинам?

Уголок рта Моргана дернулся:

— Леди довольно… своеобразная.

8.

Личный коттедж Лоринды Рассел стоял в чаше роскошной лужайки, окаймленной горным лавром, в конце тропинки, прорезавшей лес. Сланцевая крыша, по каминной трубе на каждом торце дома. Ярко‑зеленый плющ смягчал края дверных и оконных проемов, придавая фасаду сказочную мягкость.

Когда Морган и Гурни подошли к двери, та распахнулась, и навстречу вышла женщина‑офицер. Лицо без улыбки, жесткий взгляд человека, слишком многое повидавшего.

— Миссис Рассел в порядке? — спросил Морган.

— На ногах, говорит связно, — ответила она и запнулась, косо глянув на Гурни.

— Детектив Гурни присоединится ко мне, — сказал Морган. — Можете говорить свободно.

— Она из беспомощной — превратилась в хозяйку положения. Никаких признаков горя. Ноль. За лицом кинозвезды — практичный ум. Надеюсь, я не выхожу за рамки.

— Все в порядке, офицер. Самое время на перерыв. Вернитесь через полчаса.

— Есть, сэр. — Она направилась в сторону главного дома.

Морган глубоко вдохнул и первым шагнул в дверной проем, оплетенный плющом.

С первого взгляда на интерьер у Гурни всплыли в памяти английские коттеджи, со страниц дизайнерских журналов в стоматологической приемной: старые дубовые балки; кресла в ситцевых цветочках; пузатая чугунная печь, вмурованная в камин — уют деревенской аристократии. Но внимание быстро сместилось с декора на высокую темноволосую женщину у камина, говорящую по телефону.

У нее были классически правильные черты и безупречная кожа, как у юной модели. На ней — бежевые брюки и белая блузка, сидевшие безукоризненно. Голос — ровный и спокойный:

— Это должно произойти сейчас… Это не моя забота… Хорошо… Верно…

Заметив Моргана и Гурни в арочном проеме, ведущем в комнату, она без выражения махнула им, указала на диван и закончила разговор:

— Адрес у вас есть… Завтра в девять. Не позже.

Она коснулась значка на экране, затем метнула в сторону Гурни небрежную улыбку:

— Я — Лоринда Рассел. А вы кто?

Морган ответил за него:

— Детектив Дэйв Гурни. Мой бывший напарник по нью‑йоркской полиции. Эксперт по расследованию убийств — лучший из лучших. Я попросил его взглянуть на нашу ситуацию.

Она не сводила глаз с Гурни:

— Дэйв немой?

Морган вспыхнул.

Гурни улыбнулся:

— Иногда бываю глухим.

— Хорошо. — Она снова указала на диван. — Садитесь. Мне нужно сделать еще один звонок.

— Примите соболезнования, — сказал Гурни, оставаясь стоять.

Она не отреагировала. Листая что-то на телефоне, спросила у Моргана:

— Когда ваши люди закончат?

— Закончат?

— В доме. — Она приложила телефон к уху.

Морган помедлил:

— Надеюсь, к концу дня. Почему вы спрашиваете?

Ответа не последовало. В трубку она сказала:

— Это Лоринда Рассел. Перезвоните мне, чтобы назначить время приезда вашей бригады.

Она нажала на другую иконку, положила телефон на журнальный столик, демонстративно выждала, пока мужчины устроятся на диване, и сама села в кресло напротив.

— Вы знали, что кровь классифицируется как опасный отход?

Морган моргнул, явно не поспевая за ходом мысли.

— Найти компетентную клининговую компанию оказалось непросто, — произнесла она, не отрывая взгляда от Гурни. — Многие вообще не берутся за кровь, и только одна согласилась справиться с таким объемом. Но вы, вероятно, знакомы с этим лучше меня.

За два десятилетия с лишним в нью‑йоркском отделе убийств, Гурни не раз видел реакции супругов на убийство — но такой не встречал никогда.

Она продолжила ровно:

— Кровь должна быть удалена полностью, до последней молекулы, прежде чем я смогу вернуться в дом. — Ее взгляд еще на несколько секунд задержался на Гурни. На лице мелькнул дерзкий огонек — тот самый, что он часто замечал у людей, обожающих соревнование.

Она перевела глаза на Моргана:

— Как продвигается ваше расследование?

— Сейчас обрабатываем улики. Идут лабораторные процедуры. Собираем видео с частных и городских камер наблюдения. Патрули опрашивают соседей. Мы делаем все возможное, и надеемся…

Она перебила:

— Иначе говоря, прямо сейчас вы ничего не знаете.

Морган смутился:

— Лоринда, делается все, что…

— А вы, детектив Гурни? Есть предложения?

— Пока лишь вопросы.

— Задавайте. — Ее пальцы негромко постукивали по подлокотнику.

— В период, предшествовавший нападению…

— Убийству.

Он удивленно приподнял бровь.

— Я предпочитаю ясность. Это было не просто нападение.

— Хорошо. Убийству. — Он кивнул. — Были ли вам известны конфликты — в делах или личной жизни вашего мужа — которые могли бы иметь отношение к случившемуся?

Она издала короткий хриплый звук — то ли кашлянула, то ли усмехнулась:

— В жизни Ангуса не было ничего, кроме конфликтов. Он был воином. Это его самая притягательная черта. Но войны порождают врагов.

— Кто‑нибудь мог желать его смерти?

— Уверена, желающих было немало.

— Кто‑то конкретный?

— Если вы имеете в виду тех, кто приходит на ум сразу, — наш несчастный сосед, Чандлер Асперн. Но больше следовало бы бояться тех, о ком сразу и не вспомнишь. Не так ли?

— Вы назвали Асперна — из‑за споров по аренде?

— И из‑за взаимной ненависти. Совершенно открытой. Если бы убили Чандлера, главным подозреваемым был бы Ангус. Я вчера все это изложила детективу Словаку. Прочтите его протокол. — Она с легким раздражением глянула на Моргана, затем вновь на Гурни. — Позвольте теперь я спрошу. Как вы оцениваете мою безопасность?

— Убийца побывал в спальне рядом с вашей. Если бы целью были вы — вы были бы мертвы.

— Значит, я в безопасности?

— Возможно.

— Но ставить на это жизнь не стоит?

— На вашем месте я бы не стал.

Пальцы ее замерли. Теперь она смотрела на Гурни так, будто разгадывала головоломку:

— Вас что‑то смущает. Что именно?

— Меня удивляет отсутствие камер наблюдения и сигнализации.

— Это исправляется. Сегодня утром я договаривалась об установке самой современной системы.

— Хорошая мысль.

— Вы иронизируете? Подразумевая, что стоило сделать это до убийства?

— Это, конечно, было бы разумно, — вежливо сказал Гурни. — Предполагаю, вопрос даже не поднимался всерьез. По тому, что я слышал об Ангусе, он напомнил мне человека, которого я когда‑то знал: могущественного, с ворохом врагов и без сигнализации. Он видел в тревоге знак трусости, а страх — чувство, которого в себе не признавал. Страх — это то, что он навязывал другим.

— И что с ним случилось? — спросила она с неподдельным интересом.

— Он недооценил одного из врагов.

Она улыбнулась, но промолчала.

Гурни сменил тему:

— Когда Билли Тейт в последний раз приходил к вам?

— Четыре года назад, незадолго до того, как его посадили. Но в дом он так и не вошел. Стоял у двери и требовал оплаты за работу, на которую его нанял Ангус, — сделал плохо, и Ангус отказался платить. Это привело к угрозам, обвинению в нападении и тюрьме.

— Когда его освободили?

Она посмотрела на Моргана.

— Год и четыре месяца назад, — подсказал он.

— Виделись с Тейтом после его освобождения? — спросил Гурни.

— Нет.

Гурни продолжил:

— Ангус по ночам вставал в определенное время, чтобы сходить в ванную?

— Понятия не имею.

— Когда он вставал, ходил по ванной — это вас не будило?

— Нет.

— Вы крепко спите?

— Да.

— Не знаете, вставал ли он чаще одного раза?

— Не удивилась бы, учитывая его возраст. — Она вдруг явно заскучала, взяла телефон со столика, мельком взглянула на часы. — Мне надо сделать несколько звонков. Вам еще что‑нибудь от меня нужно?

— Одно, последнее, — сказал Гурни, поднимаясь. — Составьте, пожалуйста, список людей, кто мог бы приветствовать смерть вашего мужа.

— Детектив Словак уже просил. Я передам вам то, что дала ему. Если речь о тех, кто был бы доволен, — список бесконечен. Если о тех, кто получил бы существенную финансовую выгоду, — список короткий.

— Тогда начните с короткого.

— Хильда Рассел. Чандлер Асперн. И коварная, алчная жена Ангуса.

Морган уставился на нее, будто окаменев.

— Это слова, которыми вас описывают? — спросил Гурни.

— И этими, и похуже. — Она отбросила с лица безупречную прядь. В темных глазах вспыхнул воинственный огонь.

Когда они возвращались по лесной тропинке к главному дому, в Моргане его хроническая тревога будто перехлестнула край:

— Что ты об этом думаешь?

Гурни ответил не сразу. Его настораживали и холодная отчужденность свежей вдовы, и собственное неожиданно активное участие в беседе, за которой он собирался лишь наблюдать.

— Ты о её «коротком списке»?

— Я — о самой Лоринде.

Гурни дождался, пока дятел отстучит длинное «тат‑тат‑тат», и сказал:

— Возможно, коварство и алчность к правде близки. Она властная и безусловно умна. Но есть еще одна черта, которую я пока не могу назвать. Что вы о ней знаете?

— Сплетен в Ларчфилде не меньше, чем в любом маленьком городке. Люди вроде Ангуса и Лоринды — герои многих историй. Говорят, она была неуправляемым подростком, выросшим в сумасшедшей семье в Бастенбурге. Школьный округ у нас единый, так что училась она в той же старшей школе, что и дети из Ларчфилда. Ходили слухи о непристойной связи с директором школы, Хэнли Баллоком, когда ей было пятнадцать. Она никогда об этом публично не говорила, ничего не доказано, и до полиции дело не дошло. Но в итоге Баллок ушел с поста, жена подала на развод, и он уехал из округа.

— А Лоринда?

— Закончила школу, исполнилось восемнадцать — вышла за Ангуса. Ему тогда было шестьдесят восемь, он только что бросил третью жену. Десять лет прошло, а люди все еще это обсуждают.

Морган споткнулся на ухабе, едва удержался. До самой лужайки перед оранжереей он молчал. Потом сказал:

— Встретимся с Хелен Стоун в каретном сарае.

— Хорошо.

— А что насчет двух остальных из ее «короткого списка»? — спросил Морган, когда они пересекали лужайку. — Есть мысли?

— Не уверен. Что ты можешь рассказать о Хильде Рассел?

— Немного больше того, что уже говорил по дороге. Она младшая сестра Ангуса, настоятель епископальной церкви Сент‑Джайлс на площади. Они с Лориндой разные, как день и ночь. За исключением упрямства — его у обеих с избытком.

— А с Ангусом у нее какие отношения?

— Снаружи казались близкими. В обществе Хильду любили больше, чем Ангуса. Она не вызывала такой антипатии, как он. Хотя… — Морган замедлил шаг, остановился. — По крайней мере у одного человека были с ней проблемы. Вернее — с ее церковью.

— Что ты имеешь в виду?

— Я уже говорил: Билли Тейт погиб в ночь накануне убийства Ангуса из‑за несчастного случая — именно поэтому его отпечатки на месте преступления так невероятны. Я не вдавался в детали его смерти — посчитал их второстепенными. Он не мог убить Рассела. Мертвый есть мертвый. Конец истории. Но дело в том, что несчастный случай произошел в церкви Хильды. На крыше. — Он запнулся. — Тейт, как ты, наверное, понял, был слегка помешан. Необузданный ребенок, повзрослев — стал еще более необузданным взрослым. Он залез на крышу Сент‑Джайлс и рисовал граффити на колокольне во время грозы. В него ударила молния, он сорвался и рухнул с девяти метров на гравийную дорожку. Мгновенная смерть.

— Были свидетели?

— Двое патрульных, пара, выгуливавшая собак, Брэд Словак и твой покорный слуга. Более того, у нас есть видео — один из собачников снял на телефон. Покажу в управлении, после разговора с Хелен Стоун.

9.

Они уже подходили к каретному сараю, когда навстречу вышел Словак. Вид у него был недовольный.

— Сэр, — бросил он короткий кивок Гурни, но говорил в основном с Морганом. — Мы с Мартинесом закончили опрос трех садовников. Итог: ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знают. Я показал каждому из них фото Тейта из архива, спросил, встречали ли они его здесь или поблизости. Все — ответили отрицательно.

Морган изнутри прикусил нижнюю губу:

— Свяжись с надзирателем по Тейту: были ли назначены еженедельные явки, было ли что‑то, что…

— Простите, сэр, я уже звонил. Условно‑досрочное у Тейта завершилось месяц назад. Надзиратель говорил, пару раз был близок к санкциям за странное поведение, но тот являлся на встречи и правил не нарушал. Слышал об «несчастном случае». И не удивился, что Тейт во время грозы оказался на крыше.

Морган глянул на часы:

— Самое время прозвонить ребят, которые обходят дома, узнать, не ли у них новой информации.

— И пусть проверят наличие внешних камер, — добавил Гурни.

— Есть, сэр. — Кивнув, Словак двинулся к ряду патрульных машин под портиком.

— Что ж, — проговорил Морган. — Было бы здорово, если бы идентификация отпечатков Тейта оказалось банальной ошибкой алгоритма. Если нет — я не понимаю, что это, черт подери. Есть идеи?

— Не думаю, что алгоритм так бы ошибся. Допустим, отпечатки принадлежат человеку Х, а параметры системы сдвинуты, и она вдруг выдает совпадение с кем‑то другим. Насколько вероятно, что этим «другим» случайно окажется местный, который к тому же когда‑то конфликтовал с жертвой?

Морган помрачнел:

— Хорошо. Но если отпечатки действительно Тейта — что нам это дает? Нельзя отрицать: Тейт умер минимум за сутки до убийства Ангуса.

Он повысил голос и беспомощно взглянул на Гурни — а тот, как водится, оставался невозмутим и спокоен.

— Полагаю, Хелен Стоун нас ждет, — мягко сказал Гурни.

Боковая стена каретного сарая, как и у коттеджа, была оплетена ярко‑зеленым плющом. Маршевая лестница вела к двери, за которой открывалась небольшая площадка и вторая дверь.

Им открыла седовласая женщина с квадратным подбородком, в толстовке и джинсах. Ее воинственный взгляд излучал непоколебимую уверенность.

Морган заговорил первым:

— Как вы, Хелен?

Она смерила его тяжелым взглядом:

— Лучше не бывает.

— Глупый вопрос, согласен. Мы можем войти?

— Если не возражаете — постойте. Стулья заняты.

Она отступила, впуская их в помещение. Перед ними была просторная гостиная, заставленная коробками; по стульям и дивану — лежали груды одежды. Широкое окно во всю стену выходило на лужайку и лес.

— Это Дейв Гурни, — сказал Морган. — Детектив из отдела убийств полиции Нью-Йорка, с которым я когда-то работал.

Она взглянула на него без интереса и вновь на Моргана:

— Что вам нужно?

Он кивнул на коробки:

— Уезжаете?

— Теперь, когда Ангуса нет, мне здесь нечего делать.

— С Лориндой вы не ладите?

— Можно и так сказать.

— Что-то случилось?

— Говорить о ней не желаю. Не хочу, чтобы ее имя звучало из моих уст. Я проработала тут столько, сколько хотела, потому что так хотел Ангус. Он ушел — ухожу и я.

— Куда?

— К сестре, в Ричмонд.

— Когда?

— Завтра днем. Уехала бы сейчас, если бы нашелся рейс.

Морган бросил на Гурни взгляд — просьба о помощи.

Гурни улыбнулся Стоун:

— Вы разбудили мое любопытство. Скажите, что было самым худшим в отношениях Ангуса и Лоринды.

Он видел: она обдумывает. Подход «самое худшее» редко подводил.

— Худшее в том, что он не видел ее настоящей. Он был замечательный, умнейший человек из всех, кого я знала — если только речь не шла о ней. С ней он был как наркоман. Ничего не видел и не слышал. Ради Бога, он носил ее на руках как королеву.

— Должно быть, нелегко было работать в таких условиях.

— Жизнь вообще не легкая. Кто‑то справляется, кто‑то — нет.

В гостиной за ее плечом что-то шевельнулось. На буфете сидел черный кот с желтыми, как лак, глазами — вылитая копия того, что смотрел на Гурни из окна главного дома.

— Ваш? — спросил он.

Она обернулась, и голос смягчился:

— Принц. Коротко от Принц Тьмы. Ходит за мной хвостом.

— Имя для кота — занятное.

— В самый раз, — кивнула она и, вновь глянув на Моргана, добавила: — Что‑то еще?

Тот моргнул, словно над чем-то размышлял:

— Хотел спросить, не вспомнилось ли вам еще что-нибудь со вчерашнего утра.

— Все уже рассказала вашему детективу.

Морган явно собирался продолжить, но в этот момент кто-то резко постучал.

Стоун обошла его и распахнула дверь:

— Да?

На пороге стояла Кира Барстоу. Она, не глядя на хозяйку, заглянула внутрь, ища Моргана:

— Сэр, надо поговорить.

Он извинился и вышел на площадку, прикрыв дверь.

Стоун нетерпеливо впилась взглядом в Гурни.

— Ответьте мне на вопрос, — попросил он. — Вы знали Ангуса, пожалуй, лучше всех?

— Пожалуй, да.

— Тогда лучше других представляете, кто были его враги.

— Этот Словак велел составить список. Я сказала: пусть сделает копию телефонного справочника округа.

— Ангус вызывал такую враждебность?

— Он был сильным, решительным, жил по кодексу, что нынче не в чести. Мораль Ветхого Завета. Око за око. Наше так называемое общество от этого отказалось — и расплачивается. Ангус не терпел дураков и говорил, что думал. Чистую правду. А правды люди не любят.

Дверь распахнулась: влетел Морган — взвинченный, виноватый.

— Кое-что случилось. Дэйв, мне нужно, чтобы ты пошел со мной. Хелен, мы еще поговорим до вашего отъезда.

Гурни последовал за Морганом вниз по лестнице и вышел на лужайку.

— Едем в город, — бросил Морган, направляясь к машинам под портиком.

Кира Барстоу уже была у технического фургона, постукивала по экрану телефона. Морган сел за руль «Тахо», пригласив кивком Гурни на пассажирское сидение.

— Пришли результаты из лаборатории, — сказал он, заводя мотор. И замолчал до самых ворот, где им кивнул полицейский в форме.

— Помнишь скальпель, который Словак нашел в оранжерее? Кровь на нем — Ангуса. Отпечатки кровью на рукоятке — Билли Тейта. На куске ткани из пасти собаки, тоже кровь — Билли Тейта. И на ткани — микрочастицы стекла, совпадающие с фрагментами из разбитой двери оранжереи. Помнишь следы крови на лестнице и коврах в холле? На отпечатках обуви — кровь Ангуса, скорее всего убийца сам наступил. Но одна из капель на ковре — Тейта.

— Тейт точно мертв, верно? — уточнил Гурни.

— Я видел, как это произошло. Как молния ударила. Как он упал. Как судмедэксперт констатировал смерть. Как тело увезли в морг.

— Звучит убедительно. И что дальше?

— Я велел Кире созвониться с Брэдом, передать ему результаты и встретиться с нами в управлении. Я позвонил Пилу и попросил проверить морг.

— Убедиться, что ваш подозреваемый все еще мертв?

Глаза Моргана расширились в отчаянии:

— Наверное… Я не знаю. Мертвый есть мертвый, верно? Это же не временное состояние.

Зазвонил телефон. Он ткнул кнопку на руле:

— Шеф Морган слушает.

— Это Дэнфорд Пил.

— Спасибо, что быстро перезвонили. Вы проверили?

— Где вы сейчас? — В его аристократическом баритоне прорезались резкие нотки.

— На «Приозёрном шоссе». Едем в город. Всё в порядке?

— Вы бы не посылали меня с настолько необычным поручением, если бы ожидали, что всё будет в порядке, не так ли? Вы, черт побери, прекрасно знали, что что‑то не так.

Рот Моргана приоткрылся — он чувствовал, как на надвигается катастрофа.

Голос Пила, стал визгливым:

— Тело исчезло.

— Что вы сказали?

— Исчезло. Кто‑то украл чертово тело Тейта.

10.

Морган заехал на парковку за большим викторианским похоронным домом и остановился рядом с серебристым «Лексусом».

Позвонив Словаку и Барстоу, сообщив им о пропаже тела и приказав немедленно ехать в морг, он повернулся к Гурни:

— Что ты об этом думаешь?

— Сложно сказать. Но развитие событий — более чем интригующее.

— Какого черта кому‑то понадобилось воровать тело?

Гурни промолчал.

Морган выбрался из «Тахо», закурил и втянул дым так жадно, словно это был кислород. Почти сразу к похоронному дому подкатил «Додж Чарджер» без опознавательных знаков — Словак за рулем; следом — технический фургон Барстоу.

Морган растер сигарету о асфальт. Барстоу распахнула задние двери фургона и извлекла четыре комплекта спецодежды для осмотра места преступления — перебор для обычной кражи со взломом, но вполне уместно здесь, учитывая связь похищенного тела с убийством.

Словак заговорил первым:

— Итак, какова версия? Кто‑то украл труп Тейта и приволок его в дом Рассела, чтобы подбросить улики? Не думаю, что это реально.

— Не обязательно весь труп, — лениво заметила Барстоу. — Достаточно было прихватить немного крови для ковра, чуть-чуть — для лоскута в пасти собаки, и пару пальцев — оставить отпечатки. Судя по изувеченной руке жертвы, убийца мастер на ампутации.

Словак поморщился:

— Тогда зачем утруждать себя и забирать весь труп?

— Вопрос хороший. — Она перевела взгляд на Гурни. — Идеи есть?

— Рано для идей. Нужны факты.

Как по команде распахнулась задняя дверь похоронного дома, и на парковку вышел мужчина. Розовый кашемировый свитер и зеленые брюки смотрелись уместнее на поле для гольфа, чем у похоронного бюро.

— Морган! Идите сюда!

Голос — тот самый высокомерный тембр, что звучал из динамиков «Тахо». Дэнфорд Пил — на вид едва за тридцать, аккуратно уложенные светлые волосы, бледное лицо, пухлые губы.

Морган натянуто усмехнулся:

— Подойду через секунду, Дэн. Заканчиваем подготовку.

Все облачились в комбинезоны, бахилы и нитриловые перчатки и последовали за Пилом по коридору с резким запахом антисептика. В конце коридора — закрытая дверь.

Пил обернулся, голос звенел сдержанной яростью:

— Это помещение для бальзамирования тел, там же — хранилище трупов. Как только вы позвонили, я спустился из офиса и застал там полный хаос. Ничего не трогал.

Он провел их в просторное помещение, напоминающее патологоанатомическую лабораторию. Запах дезинфекции здесь был сильнее. В центре — ослепительно белый стол для бальзамирования, к нему подведены специальные коммуникации для подачи воды, вентиляции и слива; сверху — операционный свет. Вдоль стен — стеклянные шкафы; дверца одного — расколота.

Но Гурни смотрел на хранилище тел по ту сторону стола: ширина и глубина – более двух метров — нечто среднее между гигантским сейфом и промышленным шкафом. Дверь, занимавшая почти всю ширину, распахнута настежь. Внутри, на выдвижном поддоне — гроб с приподнятой крышкой. Тканевая отделка внутри — в кровавых пятнах. На кромке крышки — явные следы взлома.

— Идиоты, чертовы идиоты, — проговорил Пил, уловив направление его взгляда. — Под боковым поручнем есть защелка, но искать её, видимо, времени не нашлось. Просто взломали крышку.

Гурни поднял бровь. — У вас есть основания думать, что действовал не один похититель?

— Это же очевидно. Тело Тейта весило минимум 70 килограмм. Тележка — там же, где я её оставил, в отсеке. Значит, труп вытащили из гроба и вынесли из здания на руках. В одиночку, такое — практически нереально.

Словак почесал подбородок, карикатурно раздумывая:

— Разве что злоумышленник докатил гроб на тележке до задней двери, снял крышку, зашвырнул тело в багажник и вернул тележку на место.

Барстоу на него уставилась:

— Зачем тратить время, чтобы тележку загонять обратно?

Морган, который терпеть не мог конфликты, пресек спор:

— Сценарии — потом. — Повернулся к Пилу: — Следы взлома?

Пил указал на дверной проем в главную комнату. Рукав свитера съехал, блеснули часы, похоже, «Картье»:

— Там окно распахнуто. Раньше было закрыто.

— Закрыто и заперто?

— Возможно не заперто. Не уверен.

— Кроме сломанной крышки гроба и открытого окна что‑то еще повреждено?

— Очевидно, вот это, — Пил кивнул на разбитую стеклянную дверцу шкафа у стены.

— Чего недостает?

В голосе Пила впервые проскользнул страх:

— Пять хирургических скальпелей и один костяной молоток.

Барстоу подалась вперед:

— Опишите молоток.

— Самый тяжелый. Ручка двадцать пять сантиметров. Головка утяжелена свинцом. Ударная поверхность — узкая. Зачем вам?

— Долгая история.

Морган вернул разговор в прежнее русло:

— Что‑нибудь еще пропало или было сдвинуто?

Пил указал на пустой участок стены между шкафами:

— Вон там — какие‑то странные царапины.

Морган с Барстоу подошли ближе. На краске — нацарапанный символ: горизонтальная восьмерка с вертикальной чертой посредине. Барстоу сняла это на телефон.

— Еще что‑нибудь? — спросил Морган.

— Нет. Кроме этого — все осталось на своих местах.

Морган сжал губы и ответил тоном человека, разряжающего бомбу:

— Передаем комнату Кире. Её команда всё тщательно осмотрит. Если злоумышленники оставили следы — мы их найдем. Тем временем мне нужна полная картина — от момента поступления тела Тейта до момента, когда вы видели его в последний раз. Вы упомянули офис наверху. Обсудим там, если только не желаете продолжить в штабе полиции.

Пил долго смотрел на него, будто злость за осквернение рабочего пространства мешала мыслить, затем кивнул:

— Мой офис подойдет.

В это время Гурни заметил на шарнирном кронштейне одного из настенных шкафчиков крохотный объектив — похоже, скрытой камеры.

— Это то, о чем я думаю? — спросил он, указывая на камеру.

Пил нехотя поднял взгляд:

— Боюсь, что да.

11.

«Офис» Дэнфорда Пила мало походил на рабочее помещение. Если не считать изящного орехового картотечного шкафа и ноутбука на маленьком столике в стиле Хэпплуайта, ничего не выдавало, что здесь ведут дела — пусть и благородные: проводы богатых покойников.

Обстановка напоминала уютный кабинет декана «Лиги плюща». На одной стене — сепийные гравюры, вероятно, с яхтами‑победителями регат; на другой — старые ботанические гербарии. Четыре стула в стиле королевы Анны, обтянутые дамаском, окружали овальный кофейный столик; в центре — китайская ваза.

Пил указал на стулья и сам опустился на один. Несколько секунд тщательно смахивал с кашемира мнимые пылинки, затем поднял глаза с натянутой улыбкой.

Морган прочистил горло:

— Хотелось бы узнать подробнее о камере наблюдения в морге и вообще о вашей системе безопасности.

Пил откинулся, скрестил ноги; из‑под отворотов зеленых брюк выглядывали дорогие мокасины. Он сцепил пальцы у подбородка и размеренно заговорил:

— Три или четыре года назад несколько бастенбургских вандалов проникли в морг. Сосед заметил — и их почти сразу задержали. Ущерб — только взломанный замок на задней двери. Но инцидент меня встревожил, и я нанял специалиста. Он поставил самую современную систему безопасности: сверхчувствительность к звуку и движению, аудио и видео, цветное изображение высокой четкости.

Словак перебил:

— Простите, сэр? Аудио… что? Видео… что? Не могли бы…

Пил оборвал его:

— Объектив автоматически поворачивается в сторону любого замеченного звука или движения, ведет цель и транслирует на запись — вот сюда. — Он кивнул на ноутбук на столике Хэпплуайта. — Теория — восхитительная. Реальность — отвратительная.

— Сэр? — не понял Словак.

Ответ адресован был Моргану и Гурни:

— Сила этой чертовой системы — в её же слабости. Настройка чувствительности делает её пустой тратой времени. За моей парковкой проходит улица. Каждая проезжающая машина будила систему. Каждое утро меня встречал набор видеороликов задней стены морга, которая для камеры выглядела источником шума. Эти видеофайлы полностью забивали память компьютера.

— Вы её выключили? — спросил Морган.

— Не совсем. — Пил снова смахнул несуществующую пылинку, сцепил пальцы. — Я оставил функции обнаружения движения и трансляции на ноутбук: вечерами я часто нахожусь здесь и могу взглянуть на экран — не случилось ли чего. Обычно — не случается. Но запись на компьютер я отключил.

— Значит, основная функция наблюдения активна постоянно?

— Только с девяти вечера до шести утра. Насколько мне известно, в Ларчфилде не бывает дневных преступлений.

— Итак, — Морган нахмурился, — будь вы в офисе в ту ночь, когда вынесли тело, вы могли бы видеть всё на экране?

— Верно.

— Но запись не велась.

Голос Пила стал жестким:

— Тоже, верно. И это меня бесит.

— Тогда опишите нам, пожалуйста, все события — от поступления тела до момента, когда вы видели его в последний раз, — сказал Морган.

Пил поднял руки, словно отгораживаясь:

— Давайте проясним термин «хранение». Мне сообщили, что ближайшая родственница покойного, Дарлин Тейт, просила перевезти тело сюда до принятия решения о его погребении. Я исполнил просьбу из вежливости, а не в порядке законной передачи. Я согласился лишь как на временную меру — акт помощи пострадавшим.

Морган посмотрел на Словака, явно ожидая подтверждения.

Словак кивнул, согласившись с версией Пила, и добавил для Гурни несколько подробностей:

— Когда я позвонил мачехе Билли, она попросила доставить тело сюда. Сказала, приедет при первой возможности, обсудить приготовления. Поскольку смертельный несчастный случай засвидетельствовали шеф Морган, я и пара, что снимала происходящее на телефон, доктор Фэллоу отказался от необходимости вскрытия.

Увидев тень удивления на лице Гурни, Словак уточнил:

— Доктор Фэллоу не только местный врач, но и районный судмедэксперт на полставки. Он и принимает решения о вскрытиях.

— Он подписал предварительное свидетельство о смерти?

— Да, сэр. — Словак кивнул. — Сразу после того, как мы доставили тело сюда.

— Он явился быстро?

— Да, сэр, он живет здесь же, в городке. Как только мы увидели падение Тейта, мы позвонили ему — как обычному врачу. Он осмотрел Тейта на земле, констатировал смерть, затем оформил свидетельство в морге.

Пил продолжил, снова обращаясь к Моргану:

— Как уже было сказано, мне сообщили, что Дарлин Тейт прибудет с дальнейшими указаниями.

— Она явилась, как обещала?

— Раньше, чем я ожидал. Около половины пятого утра. Я все еще был в офисе.

— Она дала конкретные инструкции?

— Да, но они были необычные.

— В каком смысле необычные?

— Во‑первых, она настояла, чтобы наш разговор происходил в морге, а не в моем кабинете. Пожелала осмотреть тело. Я предупредил ее о тяжелейших последствиях удара молнии, на одной стороне лица — вертикальный ожог, обнаженная кость над глазницей и скулой. Но она настояла, чтобы я открыл хранилище и показал тело: хотела всё видеть сама. Я нехотя подчинился, готовясь к шоковой реакции. И буквально оцепенел, увидев выражение ее лица.

Он помолчал, затем сухо добавил:

— Она улыбалась.

Морган поморщился:

— Улыбалась?

— Лучезарно.

— И что‑то сказала?

— Спросила, действительно ли Билли мертв.

— Вы ответили, что да?

— Разумеется.

— И как она это приняла?

— Сказала: «Будем надеяться, так и останется». Признаться, у меня от этого пошли мурашки по спине.

— Боже… — пробормотал Морган. — Она дала указания насчет похорон?

— Только одно: никаких бальзамирований, некрологов, часов прощания и прочих служб.

— Другие просьбы были?

— Сказала, что ей нужно пару дней, определиться с местом захоронения, и попросила подержать тело в морге.

— Это все?

— Не совсем. Она решила выбрать гроб немедленно. Внизу у меня небольшой шоу‑рум. Выбрала самый дешевый. Затем настояла, чтобы я положил тело в гроб прямо сейчас, при ней. Обычно я отказываю в таких просьбах. Но хотелось побыстрее ее выпроводить. Неловко, негигиенично, непрофессионально. Одежда покойного, местами, оставалась влажной от крови. — Пил вздохнул и покачал головой.

Словак выглядел ошеломленным.

Морган подался вперед:

— Что дальше?

— Я вынул из его карманов личные мелочи — почти пустой кошелек, телефон, ключи от машины — и предложил забрать. Она отказалась. Категорически. Потребовала, чтобы тело пасынка осталось в том состоянии, в каком прибыло. Она была непреклонна.

Словак нахмурился:

— Объяснила почему?

Пил, не глядя на него, снова обратился к Моргану, словно признавая единственным собеседником лишь старшего по званию:

— Сказала, что хочет, чтобы все, что у него было, «сгнило в могиле вместе с ним». Сгнило в его могиле — это дословно.

— Вы положили вещи в гроб вместе с телом? — уточнил Морган.

— Да, положил поверх тела. Закрыл крышку. Зафиксировал задвижкой. Закатил в холодильник. Захлопнул дверь. И — слава Богу — распрощался с этой женщиной.

— Когда в следующий раз вы заходили в морг? Когда это было?

— Когда час назад вы позвонили и велели проверить тело Тейта.

Морган, казалось, переваривал услышанное с трудом. Наконец повернулся к Гурни:

— Вопросы?

В голове у него роем жужжал десяток вопросов, но сейчас был не тот момент.

12.

Расставшись с Пилом, Гурни, Морган и Словак спустились в морг. Кира Барстоу контролировала двоих техников — тех самых, кого Гурни видел утром на лужайке у Расселов.

Морган попросил Барстоу заглянуть в управление на совещание. Она сказала, что подойдет через минуту — нужно дать команде еще пару указаний по осмотру гроба.

Слово сдержала: вошла в конференц‑зал как раз в тот момент, когда Гурни, Морган и Словак рассаживались. Морган провел пальцами по шелковистой столешнице, кивнул на толстый ковер и панели из красного дерева:

— Прямо как в нашем старом участке.

Гурни заставил себя улыбнуться, вспомнив заляпанную плитку, дешевые пластиковые стулья и поцарапанный стол в комнате совещаний детективов в перестроенной многоэтажке — с гремящими трубами, капризным отоплением и вечными мышами.

Морган повернулся к Барстоу:

— В морге у Пила нашлось что‑нибудь стоящее?

— Многое. — Она оживилась. — Отпечатки пальцев и обуви, волокна, волосы, следы крови. Заставлю лабораторию работать всю ночь. К утру что‑нибудь получим.

Морган, кажется, немного воспрял духом:

— Тогда давайте разберем, что узнали от Пила, и распределим приоритеты. Кто начнет?

Словак поднял руку, как школьник:

— Детектив Гурни был очень немногословен. Хотелось бы услышать его мнение.

— И мне, — поддержал Морган. — Дэйв?

— Вы упоминали видеозапись несчастного случая с Тейтом — со свидетельского телефона.

Морган кивнул:

— Уже в архиве вещественных доказательств. Хочешь взглянуть?

— Очень.

Морган вывел приложение на телефон. Полированная стеновая панель в конференц‑зале отъехала, открыв большой монитор. Еще несколько касаний — и экран ожил: ночной фасад белой церкви в свете фонаря на краю деревенской площади. Шпиль чернел на фоне неба.

Темная фигура на крутой крыше, у основания колокольни, сразу притянула взгляд. Человек в черных брюках и серой худи подошел ближе к краю и попал в ореол света.

Словак наклонился к Гурни:

— Это Билли Тейт.

Гурни увидел: в одной руке у Тейта баллончик, другой он держится за угол колокольни.

Небо разрезали три вспышки подряд, и вслед потянулся долгий раскат грома.

Тейт повел баллончиком по кругу, что-то рисуя на стене.

Еще две бело‑голубые вспышки — ярче прежних; гром — ощутимо ближе.

Третья, ослепительная вспышка, выхватила из темноты жуткий силуэт колокольни и фигуру в капюшоне у ее ребра. Почти мгновенно — удар грома, затем, спустя секунду, еще вспышка и новый грохот.

Словак показал на экран:

— Сейчас… сразу после порыва ветра.

У фасада закружились листья, пыль, мелкий мусор. Тейт прижался к шпилю всем телом.

— Смотрите, — возбуждено сказал Словак. — Вот.

Ослепительный разряд ударил рядом — сорвал Тейта и швырнул за край кровли. Камера резко пошла вниз, выхватывая падение и удар о землю.

Гурни дернулся не только от зрелища, но и от звука — того самого, въевшегося в память с молодости, с тех пор как на его первом году службы, наркоман выпрыгнул с шестого этажа и рухнул на тротуар в трех метрах от него. Тошнотворный хлопок телесной массы о камень преследовал его три десятилетия.

Пока камера фиксировала недвижимое тело, к месту подбежали двое патрульных, за ними — Словак и Морган, оба в гражданском. Словак опустился на колени, проверил пульс. Один из полицейских начал искусственное дыхание, одновременно требуя дефибриллятор. Было видно, как Словак достает телефон.

Морган промотал к более позднему моменту: к телу подошел мужчина в чинос и свободном кардигане с небольшой кожаной сумкой. Присел на корточки, приложил стетоскоп к грудной клетке и к сонной. С ракурса камеры было сложно разглядеть, но, кажется, он прощупал шею, затем проверил глаза. Спустя некоторое время он поднялся и заговорил со Словаком, Морганом и третьим офицером, наблюдавшими за осмотром.

Морган остановил воспроизведение и повернулся к Гурни:

— Парень, что осматривал Тейта, — доктор Фэллоу.

После очередной прокрутки на экране показали, как к телу подкатывают каталку. Толкал её Пил — Гурни узнал его сразу. Между ним и врачом произошел короткий разговор, затем Пил, Морган, Словак и один из патрульных подняли тело на каталку.

Он снова нажал паузу:

— Вопросы есть?

— Сколько времени прошло от начала записи до момента, когда тело увезли? — спросил Гурни. — Из‑за перемотки трудно понять точно.

— На записи есть тайм‑код, я отключил его для удобства — отвлекает. Суммарно — чуть меньше часа. Первые минут двадцать — Тейт на крыше. То, что ты видел, — финал этой части. Полная версия включает приезд «скорой» и реанимационные мероприятия.

— Как Тейт оказался на крыше?

— Внутренняя лестница ведет на колокольню; с задней стороны колокольни есть дверь на кровлю.

Гурни повернулся к Словаку:

— Он был там из‑за граффити?

— У Билли наличие мотивов — роскошь: причина мало что значит, когда речь о Тейте.

— Тейт ненавидел Ангуса, а настоятель Сент‑Джайлса — сестра Ангуса, — заметил Морган. — Он мог выплескивать ярость таким способом.

Барстоу нахмурилась:

— Хочу пересмотреть один момент. Промотайте к удару молнии.

Морган сделал, как просили.

— Вот! — она прищурилась. — На этой стороне колокольни, где стоит Тейт, примерно на уровне пояса. Можете увеличить?

Несколькими движениями пальцев Морган максимально расширил указанный фрагмент.

— Картинка так себе, — признала Барстоу, — угол съемки не удачный и слабый свет фонаря. Но граффити видно. Видите пересекающиеся изогнутые линии?

Все подались вперед, вглядываясь туда, куда она показывала.

— А теперь вот это, — она подняла свой телефон.

На экране — фотография, сделанная в морге: на стене нацарапана фигура — горизонтальная восьмерка, перерезанная неровной вертикальной чертой. Тёмная метка на колокольне имела ту же форму.

Морщины на лбу Моргана углубились:

— Есть идеи, что это за знак?

— Пока вы сидели у Пила, я пролистала интернет в поисках аналогов, — сказала Барстоу. — Возможно, совпадение, но это похоже на древний алхимический символ серы.

— Серы? — снисходительно фыркнул Словак. — При чём тут сера?

— Может, ни при чём, — спокойно ответила Барстоу. — Но источник утверждал, что серу считали компонентом адского пламени. На этой почве некоторые, называющие себя сатанистами, взяли знак в качестве эмблемы.

Повисло настороженное молчание.

— Я что‑то упускаю? — спросил Гурни.

Морган беспокойно сменил позу:

— Подруга Билли, по имени Селена Карсен, вроде как занимается колдовством — что бы это ни значило.

— Богатая ведьма, — заметила Барстоу.

Гурни нахмурился:

— Простите?

— Богатая ведьма. Родители выделили ей щедрый траст — видимо, понимая, что трудовой карьеры не будет. Её привлекает всё оккультное. Огромный мрачный дом в лесу. Родственная душа Тейта с его выхода из тюрьмы. Одевается в чёрное. В губах — серебряные шипы. Смотрит так пристально, будто уже придумывает для тебя сценарий расправы. Многих это пугает.

— Она одиночка? — спросил Гурни. — Или состоит в местной группе?

— Про группу не слышала, — сказала Барстоу. — Шеф?

Морган покачал головой:

— Насколько знаю, их «жуткая компания» ограничивалась ею и Тейтом. — Он обернулся к Словаку: — Брэд, наведайся к Селене Карсен. Одного символа, нацарапанного на стене у Пила, достаточно, чтобы посчитать её возможной участницей похищения тела. Но действуй аккуратно. Вырази соболезнования. Скажи, что разбираешься в несчастном случае. Посмотри, как реагирует на вопросы о Тейте. Ничего такого, что может её насторожить и заставить обратиться к адвокату.

Словак скривился; повёл плечами, как тяжелоатлет, снимающий судорогу:

— Если эта «восьмёрка» наводит на её причастность, может, взять ордер и разнести её логово по кирпичику?

Морган покачал головой:

— Знак может означать вовсе не это. Связь слишком тонкая для ордера. Нужны дополнительные факты.

— Вопрос, — сказал Гурни. — На видео заметно, как вы с Брэдом перекладываете Тейта на каталку. Вы хорошо рассмотрели его лицо?

Морган кивнул:

— Предельно чётко.

— То есть сомнений, что с крыши сорвался именно Билли Тейт, у вас нет?

— Никаких. Брэд?

Словак энергично мотнул головой:

— Ни тени сомнений.

— Даже несмотря на удар молнии в лицо? — уточнил Гурни.

— Повреждения были страшные, — ответил Морган, — но только слева. Правая сторона — целая. На месте никто не сомневался в идентификации. Это одно из немногих, в чём я уверен. — Он вгляделся в Гурни. — Ты чем‑то озадачен?

— Пытаюсь связать похищение тела Тейта с убийством Ангуса Рассела. Не вижу смысла оставлять отпечатки мертвеца на орудии убийства. Кража тела — огромный риск, а выгоды, окупающей риск, не просматривается. Если Тейт умер до убийства, никто не поверит, будто он — убийца. Зачем тогда подбрасывать столь очевидную липу в доме Рассела?

— Возможно, у убийцы извращённое чувство юмора, — предположил Словак.

Гурни покачал головой:

— Для шутки — усилия несоразмерны. И как приём дезинформации — слабо работает. Чувствую, что где‑то не учитываю важную деталь.

Морган мельком улыбнулся — редкая для него улыбка:

— Это воодушевляет. В Нью-Йорке каждый раз, когда тебя цепляла странность, дело двигалось к развязке.

— К слову о странностях, — продолжил Гурни. — Визит Дарлин Тейт к Пилу уж точно не из разряда обычных. Между ней и пасынком должно быть что‑то такое, что это объясняет?

Словак ответил первым:

— Мы с Билли учились почти одновременно — разница в год. Про него и мачеху ходили слухи. Крайне откровенные.

— Они спали?

— Сначала — просто разговоры. Но когда собственный отец стрелял в него, разговоры стали казаться правдой.

— Отец стрелял в него?

— Пять раз. Парамедики поначалу решили, что он мёртв. Но выкарабкался. Отец получил минимум двадцать лет в Аттике за покушение.

— Когда это было?

— Лет десять–двенадцать назад. Билли был первокурсником в академии Ларчфилда.

— Отношения Билли и Дарлин продолжались после школы?

— Не знаю. Тема поутихла на время. Потом всё всплыло, когда Билли сошёлся с Селеной Карсен. Когда это началось, кто‑то несколько раз палил из дробовика по дому Селены. Был анонимный звонок: будто это — Дарлин. Но доказать не смогли. — Он взглянул на Моргана, ища подтверждения.

Морган пожал плечами:

— Ни свидетелей, ни улик. Зато много дурных предчувствий.

— Для «идиллического» края у вас удивительно бурная хроника, — заметил Гурни.

Словак кивнул:

— Городской совет постарался, чтобы СМИ указывали: Тейты жили в Бастенбурге, а не в Ларчфилде. Дай волю — они бы и убийство Ангуса переписали в Бастенбург.

Пальцы Моргана забарабанили по столешнице:

— Хорошо. Переходим к следующим шагам. Дэйв, приоритеты?

— Очевидное. Для кражи тела, вероятно, требовалось несколько человек. Для перевозки — транспорт. Кто‑то мог видеть погрузку на заднем дворе похоронного дома или выгрузку в пункте назначения — возможно, в доме Ангуса. Если допустить, что всё было после наступления темноты, то похищение — после восьми вечера, а само тело или его части доставили в дом Расселов в интервал, который судмедэксперт обозначил как время смерти Ангуса — с трёх до пяти утра. Логично сосредоточить расспросы на том, что люди видели между сумерками и рассветом.

Морган кивнул:

— Брэд, берись немедленно.

Словак поморщился:

— Все мои люди идут по Харроу‑Хилл, «от двери к двери». Некого бросить ни к похоронному дому, ни к Селене.

— Делите людей. Или подключайте бастенбургских. На твой выбор.

Он повернулся к Барстоу:

— Кира, продолжаешь работать по похоронному бюро и берешь на себя ночную лабораторию. Звони при первых результатах. Я чего‑то упустил?

Она улыбнулась:

— Вы слышали, как Пил описал украденный костяной молоток?

— Слышал. Похоже на тот, которым разбили стекло в оранжерее.

— И убили собаку.

— Верно. Вероятно, молоток прямо связывает похитителей тела со взломом у Расселов. Брэд, как только скальпель вернётся из лаборатории — покажи его Пилу. Пусть подтвердит, один ли это из пяти, украденных из морга. Дэйв, есть ещё идеи?

— Пил сказал, что оставил телефон Тейта в гробу. Возможно, похититель тела забрал его с собой. Если аппарат включен, и батарея не села, можно попытаться его отследить. И еще: получите ордер на данные последних звонков и текстов Тейта.

Морган тут же поручил Словаку выполнить и эти поручения. Затем глубоко вдохнул — так он обычно делал перед обсуждением особенно скользких тем:

— Остался последний вопрос. Пресса. Пока справляемся. Смерть Тейта подается как несчастный случай — без намеков на темные страницы его прошлого и конфликт с Расселом. Убийство Ангуса привлекло внимание северо‑штатных медиа — Олбани, Сиракьюс, Рочестера — и нас одолевают требованиями новостей. Но это ничто по сравнению с торнадо, который обрушится, когда всплывет возможная связь между этими двумя смертями. Короче: готовьтесь к шторму. Никакого разглашения материалов дела. Все запросы — через меня.

13.

Когда Словак и Барстоу разошлись по заданиям, Морган откинулся на спинку и медленно выдохнул, раздув щеки. Его взгляд скользнул по конференц‑залу, задержался на большом встроенном экране. Он взял телефон, коснулся ряда значков — деревянная панель мягко закрыла монитор. Провел рукой по полированной столешнице.

— Еще одна щедрость Ангуса. Он был одержим тем, чтобы в Ларчфилде все было первого сорта.

Помолчав, он заговорил снова, не глядя на Гурни:

— Помню, ты как‑то сказал: просить о помощи — не слабость, а здравый смысл. Все еще так считаешь?

— Да.

— Рад, что ты сегодня приехал.

Гурни промолчал.

— Ты сильно помог. Очень. Ситуация превращается в… Не знаю во что — но знаю, что в таком ты разбираешься лучше меня. И, очевидно, Брэд с Кирой относятся к тебе с большим уважением. — Он встретился с Гурни взглядом. — Как ты смотришь на свое участие?

— Честно? Как на пятое колесо. Я понимаю, помощь нужна. Но посторонний с размытым статусом и без юридических полномочий — вряд ли та помощь, что вам требуется. Вы с людьми знаете Ларчфилд лучше любого приезжего.

Уголок рта Моргана дернулся:

— Есть кое‑что, о чем я не рассказывал. Про мою личную позицию здесь. Возникли… сложности. Когда я возглавлял охрану в колледже, подрабатывал у Расселов: частные проверки, сбор данных о людях, с кем у Ангуса были дела. И так далее.

— И тебе за это платили?

— Щедро. Что и составляет часть проблемы.

— Объяснишь?

— Прежние отношения… — Голос сошел на нет. Он начал заново, обращаясь к потолку, будто тот служил смягчающим фильтром между ним и собеседником: — Из-за этого, моё отношение к делу могут счесть предвзятым. Мне нужно держать дистанцию. Обозначить рамки объективности. Понимаешь?

— Понимаю, что все куда запутаннее, чем ты говорил.

Морган кивнул, глядя в пол:

— Не знаю, почему не сказал раньше. На фоне всего остального это казалось не срочным. И есть еще… кое‑что. Не хотел перегружать тебя. Но ты имеешь право знать. Чтобы без секретов.

Гурни ждал продолжения.

— После города, работа в колледже Рассела казалась подарком. Сняла вопросы о моем уходе: «директор по безопасности» в респектабельном частном колледже звучит, как повышение. Я не просто поднялся — попал в Шангри‑Ла. Практически не замечал, что Кэрол это не радует. Я думал, с ее дипломами соцработника и медсестры она без труда найдет себе работу. Единственное, что имело значение, — мои перспективы. Моя карьера. — Он качнул головой.

Продолжая, он говорил уже с явной горечью:

— Мы переехали. И реальность быстро взяла свое. Идиллии не вышло. В самом городке жить было не по карману — поселились в глуши. Познакомились со всеми «прелестями» — сумахом, змеями, муравьями‑плотниками, септиками. Кэрол работу искала дольше, чем я думал. А когда нашла — платили вдвое меньше, чем в городе. Она постепенно начала борьбу с городскими фундаменталистами из Бастенбурга — сумасбродами, устроившими вооруженный лагерь и наводнившими город слухами про многоженство, детские браки, домогательства, насилие. Кэрол стала им занозой. Использовала все уголовные и гражданские рычаги, чтобы притащить их лидера в суд и превратить его жизнь в ад. Но каким бы он мерзавцем ни был — а он таким и остался — у него были деньги и связи. Когда меня назначили шефом, ее активность стала осложнять мне работу. — Он яростно потер ладонями бедра, будто согревая их.

— Я из кожи вон лез, чтобы не возникло впечатления, что я участник в ее войне. Старательно избегал даже разговоров об этом. Она стала одержимой — а я перестал слушать. Замкнулся на работе. Отвернулся от всего, что было ей важно. Ее крестовый поход стал ее жизнью, а я игнорировал ее жизнь, чтобы уберечь свою. Я вел себя так, будто ее не существовало. — Морган подался вперед, уставившись в какую‑то внутреннюю пропасть.

Гурни подумал, не здесь ли причина, по которой к нему обратились. Не поглотило ли отчуждение Моргана настолько, что он утратил способность нормально работать.

— Кэрол умирает, — тихо сказал Морган.

Гурни моргнул:

— Что?

— Неизлечимая стадия. Метастазы — мозг, сердце, легкие. Лечение прекращено.

— Господи, Майк… Мне жаль.

— Вот так. Это моя реальность.

В тишине Гурни остро почувствовал, что брак Моргана отбрасывает темную тень на его собственный — с похожими нотами, пусть различий и немало. Та самая избитая мысль всплыла сама собой: «Вот где мог бы оказаться я, если бы…» И этого хватило, чтобы его антипатия к просьбам Моргана смягчилась.

Узнав всю историю, Гурни решил принять предложение Моргана - продолжить участие в деле.

Окинув в зеркале заднего вида привилегированный анклав Ларчфилда, Гурни перевалил через гребень — изумрудная долина осталась позади; впереди тянулись мрачноватые равнины Бастенбурга.

На главной улице Бастенбурга свет показался тусклее — он подозревал, дело было не в погоде, а в депрессивной ауре: пустые витрины, унылые фигуры прохожих, стеклянные взгляды.

Остаток часового пути домой он пытался видеть красоту сельских видов, а не кружащиеся в голове узлы Харроу‑Хилла. Получилось только к финалу, когда он обогнул амбар, въехал на низинное пастбище и увидел Мадлен, разбрасывающую курам горсти кукурузы. Тут он наконец, расслабился.

Как бы ни было, Гурни был заточен под рациональные действия, а счастье, как он не раз убеждался, не продукт логики, не трофей. Это дар. Приходит внезапно — как сейчас, когда он заметил улыбку Мадлен в розовой ветровке и круговорот клюющих зерно кур. Он притормозил «Аутбэк» у грядки со спаржей и вышел, вдыхая мокрый травяной аромат.

Высыпав из банки последний корм, она подошла, поцеловала его — приветствуя возвращение:

— Заклинило маленькую дверь между курятником и вольером. Посмотришь, пока я приготовлю ужин?

Выяснилось, что задача не из легких. Пришлось долго постукивать и дергать, принести из сарая силиконовую смазку и монтировку. Но в этом была своя польза: за полчаса возни мысли ни разу не ускользнули к Ларчфилду и его историям, а когда он вошел в дом, Мадлен подала один из его любимых ужинов: запеченного лосося, спаржу на пару и басмати с соусом из сладкого перца.

Сменив рубашку и вымыв руки, он сел с ней за маленький круглый столик у окна, выходящего в патио.

— Спасибо, — сказала она. — Я пыталась сама, но дверь не поддалась.

Мадлен полила лосося соусом:

— Как там, в Ларчфилде?

— Там странно. И чем дольше я там, тем страннее.

Она поддела вилкой рис и ждала продолжения.

— Похоже, кто‑то выкрал из морга тело местного сорвиголовы и использовал его, чтобы подбросить улики: будто этот тип совершил убийство на следующий день после собственной смерти. Ведущий — это дело детектив — молодой парень, почти без нужного опыта: половину времени заискивал передо мной, вторую — бодался с криминалистами. В конце дня Морган сказал, что его жена умирает, и предложил мне полный карт‑бланш, если возьмусь за расследование.

Мадлен отложила вилку:

— Его жена умирает?

— Так он сказал.

— Ты ему веришь?

— Да. Полагаю он должен быть совершенно безумен, чтобы лгать о таком. Тебе так не кажется?

Она пожала плечами:

— Ты знаешь его лучше, чем я.

— Ну… думаю, придется исходить из того, что он говорит правду.

Она вновь взяла вилку:

— Ты принял его предложение?

— Я сказал, что сделаю все, что смогу. Никаких гарантий.

— Судя по тебе, радости это не прибавило.

— Не прибавило.

— Тогда почему…

— Потому что отказ принес бы мне еще меньше радости.

Она бросила на него один из тех прозрачных взглядов, от которых у него возникало чувство, будто она видит его мотивы яснее, чем он сам.

Его взгляд задержался на коврике из альпаковой шерсти, все еще лежавшем на столе — теперь частично прикрытом солонкой и перечницей. Он гадал, когда Мадлен снова вернется к этому разговору. Несомненно, коврик всплывет и за ужином с Винклерами — одна только эта перспектива охлаждала его энтузиазм по поводу их визита.

— Смотри, — сказала Мадлен, указав на янтарные отблески заката на склоне холма.

— Красиво, — откликнулся он, глянув в стеклянную дверь.

Мадлен подогрела перечный соус, и они, почти не разговаривая, доели оставшийся лосось, рис и спаржу. Как обычно, она настояла, чтобы убрать со стола и перемыть посуду самой. Он остался сидеть, глядя на мягко светящийся склон — хотя мыслями давно перебрался в Ларчфилд.

Когда Мадлен закончила, вытерла раковину, аккуратно сложила полотенце и поднялась наверх — заниматься на виолончели, — мысли Гурни, проложив извилистую траекторию, снова вернулись к нелепой гибели Билли Тейта, к краже его тела и к странной, казалось бы, бессмысленной, привязке его к убийству Ангуса Рассела.

Одни только эти особенности сделали бы дело тяжелым испытанием для любого отдела по убийствам — и это без учета слухов об инцесте, о «колдовстве» и о том, что у мэра имелся очевидный финансовый мотив. А сверх того — нежелание шефа полиции передать дело в Бюро уголовных расследований штата.

Эта мысль напомнила Гурни, что Ларчфилд — в зоне ответственности подразделения, где служил Джек Хардвик, когда был следователем. При всей его нарочитой вульгарности и задиристости — которые в конце концов и похоронили его карьеру в полиции, — Гурни всегда считал: бесшабашное мужество и острый ум Хардвика с лихвой компенсируют его вызывающие манеры.

Он решил позвонить, выяснить, не знает ли тот, чего‑нибудь стоящего о Ларчфилде. Звонок ушел на голосовую почту, и он оставил сообщение.

Не придумав иных шагов, он вышел во внутренний дворик и опустился в одно из кресел. Солнце уже спряталось за западным хребтом, но сиденье держало дневное тепло. Он устроился поудобнее и наблюдал, как персиковые и коралловые тона на облаках меняются на розовые и пурпурные. Из дома лилась музыка Баха, виолончель погружала его в редкое состояние умиротворения.

Спустя некоторое время Мадлен вышла и села на подлокотник адирондакского кресла напротив. Небо побледнело, воздух стал прохладней.

— Итак, — сказала она, — пока я пыталась сосредоточиться на музыке, меня не отпускало чувство, что есть вещи, о которых ты мне не рассказал.

— О Ларчфилде?

— О твоем желании помогать Моргану.

Он собирался сказать, что ничего не утаил, но понимал — это было бы неправдой.

Он вздохнул:

— Звучит нелепо.

— И что?

— По‑настоящему нелепо. Помимо рациональных доводов, есть еще одно: Морган напоминает мне мою мать.

— Почему?

— В его манере есть что‑то жалобное, чего я инстинктивно не терплю. Мать вечно пыталась заставить меня обратить на нее внимание, решить ее проблемы с отцом, выправить тот печальный хаос, в котором она жила. Хвалила меня — за то, что я для нее сделал. Ругала — за то, чего не сделал. Постоянно намекала, что я ей обязан.

— Ты слышишь то же в голосе Моргана?

— Слышу. Я достаточно вменяем, чтобы не позволять этому «эху» управлять решениями. Но слышу.

— У каждого из нас есть эхо.

— Возможно. И это одна из причин держаться на расстоянии. Но, что еще нелепее, есть и причина помочь ему. — Он помедлил.

Она улыбнулась:

— Обожаю нелепые мотивы.

— У нас в участке завелись мыши. По контракту раз в три месяца приезжал дератизатор, но его труда хватало на пару недель. Потом мыши возвращались. Морган принялся устанавливать ловушки — гуманные. Каждый вечер смазывал арахисовым маслом, каждое утро собирал. В обед вез в городской парк. Выпускал. И выслушивал кучу язвительных комментариев.

— То есть, по‑твоему, в нем есть что‑то хорошее? Прелюбодей, любящий мышей, не может быть уж совсем плох?

Гурни пожал плечами.

Мадлен улыбнулась:

— Возможно, твои «за» и «против» вообще не имеют значения. Возможно, все упирается в сложность самого дела.

Они посидели в патио, молча слушая щебет птиц, устраивавшихся на ночлег, пока сгущающиеся сумерки и прохлада не заставили их вернуться в дом.

Утомительный день взял свое, и Гурни отправился спать. Ночь, впрочем, не принесла покоя: его терзали странные сны. В последнем он оказался в здании, похожем на пещеру, стоял в длинной очереди коров породы блэк‑ангус. В воздухе пахло сырой котлетой. С потолка свисали синие и зеленые шарики. Громкоговоритель требовал угадать цвет шаров. Звонил колокол — звал на похороны, где он должен был присутствовать. На стене висела изящная вывеска с курсивной надписью: «БОЙНЯ МОРГАНА».

Звон колокола перетек в трель телефона на прикроватной тумбочке. Полусонный, он взял трубку.

— Гурни слушает.

— Дэйв? — голос Моргана звучал напряженнее обычного.

Он пару раз моргнул, глянув на часы:

— Шесть утра. Что случилось?

— Все перевернулось с ног на голову. Никто не крал тело Тейта. Сучий сын встал и ушел.

— Что?! — Гурни сел, моментально проснувшись.

— Он не мертв. Он сам вышел из морга. И отпечатки в спальне Рассела — его. Он оставил их живьем.

— Откуда известно?

— Гроб. Лаборатория сделала микроанализ расколотого края. Крышку не взломали. Ее выломали изнутри.