На крутых виражах

Константин Соболев, как шутили однополчане, "выходец из шкрабов". Будучи инструктором летной школы, он великолепно владел техникой пилотирования и приемами воздушного боя, всегда прекрасно ориентировался на местности и по карте. Требовательный в летном деле к себе, он не терпел небрежности и у подчиненных. Всякий раз, возвратившись с задания, командир звена анализировал со своими летчиками все положительное и отрицательное. Потерпев неудачу, Костя не унывал, одержав победу, не зазнавался.

Еще при первом знакомстве с Соболевым я был уверен, что из него получится толковый руководитель. И не обманулся в предположениях. Уже в конце 1943 года он стал командиром эскадрильи. Увлекая летчиков личным примером, Соболев сбил с ними не один десяток вражеских самолетов. На его личном счету 17 уничтоженных истребителей и бомбардировщиков противника. Победу в мае сорок пятого К. Ф. Соболев встретил Героем Советского Союза.

Мне приходилось летать и с командиром звена А. М. Нестеренко. Алексей бывший воспитанник детского дома, не помнит ни матери своей, ни отца. Был он молчаливым и отчаянно храбрым человеком. Сколько бы ни увидел врагов, перед собой, бесстрашно бросал на них свой истребитель, совершенно забывая об осмотрительности, расчете и грозящей опасности. Сопровождая "ильюшиных" на боевое задание, он непременно вместе с ними принимал участие в штурмовке цели.

- Так нельзя, Алексей, - объясняли ему после вылета. - Твоя основная задача - прикрытие "илов" от нападения вражеских истребителей.

- Но ведь "мессершмиттов" не было, - оправдывал он свои действия, почему же не помочь штурмовикам?

- А если бы "мессеры", как это чаще всего бывает, появились неожиданно? - возражали мы ему.

- Я вступил бы с ними в драку.

- Тогда было бы уже поздно, Алеша. Пойми это. - И мы снова принимались растолковывать ему недопустимость подобных действий.

Фронтовики хорошо знали тактику немецких истребителей. "Мессеры" чаще всего атаковывали "ильюшиных" снизу. Это объяснялось двумя причинами: во-первых, тем, что воздушный стрелок Ил-2 не мог вести огонь вниз, чтобы воспрепятствовать нападению врага; во-вторых, тем, что летчик, выходя из пикирования, прежде всего ищет своего ведущего, чтобы пристроиться к нему, и на какое-то время забывает о возможности внезапного нападения самолетов противника, утрачивает бдительность. Таким образом, Нестеренко не только не мог защитить штурмовиков, но и сам подвергался опасности.

Случалось, что Алексей, заметив на земле какую-либо цель, без разрешения командира группы покидал строй и атаковал ее. Храбрость храбростью, а дисциплину нарушать нельзя, ибо такие самовольные действия распыляли наши силы, ставили под угрозу срыва основное боевое задание.

Вот почему мы часто беседовали с Нестеренко, обсуждали его ошибки и промахи. От вылета к вылету Алексей становился все более тактически грамотным воздушным бойцом. И результаты незамедлительно сказались. За 11 сбитых вражеских самолетов его наградили двумя орденами Красного Знамени и двумя орденами Отечественной войны I степени.

Именно в таком составе - Соболев, Нестеренко, Александрюк и я - 27 июня наше звено вылетело на боевое задание. Нужно было прикрыть наземные войска, сражавшиеся с врагом в районе Гремячьего, что километрах в двадцати юго-западнее Воронежа. Моим ведомым, как всегда, был Виктор, а у Соболева Алексей.

Елецкое небо было нежно-василькового цвета, будто не поднимались в него дым и смрад пожаров, не выбрасывали зенитки раскаленный металл, будто не сходились в нем для смертельных схваток армады самолетов и не падали на землю железными факелами. А внизу расстилались бескрайние просторы. К северу от Ельца, разделенного рекой Сосной на две части, - город Лебедянь и мой родной Данков, на востоке - Липецк, на юге - Задонск, Семилуки, Воронеж. И по всей этой земле с севера на юг неторопливо нес воды свои Дон-батюшка. Вливаются в него реки Красивая Меча, Сосна, Воронеж, Умань, а ниже Икорец, Битюг, Толучевка и десятки других речек и речушек. Только грустно, тяжело на сердце: топчут землю нашу враги, пьют воду нашу, коптят родное небо...

- "Соколы", курс на Гремячье, - напоминаю ведомым и первым иду вдоль дороги от Ельца к Воронежу. Скорость у наших "мигов" приличная: на высоте 7000 метров она достигает 640 км/час. Но нам незачем так высоко забираться, мы летим значительно ниже и, конечно, с меньшей скоростью. У каждого на борту по одному крупнокалиберному пулемету и по два ШКАСа калибра 7,62 миллиметра, под крыльями по шесть реактивных снарядов. Вместо эрэсов иногда брали по две бомбы-полусотки. Но сегодня мы не собираемся бомбить врага. Реактивные снаряды нам нужнее, ибо немецкие летчики страшно боятся этого оружия.

Звено подошло к Гремячьему и сделало над ним несколько кругов. Самолетов противника не было видно. Не ослабляя наблюдения за воздухом, я изучал наземную обстановку. По дорогам клубилась пыль. С востока к Дону двигались пехота, артиллерия, обозы. Встречались небольшие танковые колонны. Это, видимо, подтягивались к фронту наши резервы. В районе Гремячьего они переправлялись на правый берег Дона, затем следовали на запад и юго-запад.

Появления вражеских бомбардировщиков, вероятнее всего, следовало ожидать со стороны Курска или Орла, поэтому мы особенно внимательно наблюдали за западным и северо-западным секторами неба. Однако в воздухе было пока спокойно. Развернувшись на 180 градусов, наша группа пошла вдоль Дона, то снижаясь, то увеличивая высоту. Александрюк, летевший слева от меня, первым заметил неприятельские самолеты. Они держали курс на Гремячье.

- Вижу две группы "юнкерсов" по восемь самолетов в каждой, - передал он по радио, - и четыре истребителя прикрытия.

Это были Ю-87 и Ме-109. Хорошо, что мы обнаружили их своевременно, когда они только показались на горизонте. Это позволило нам заранее подготовиться к атаке.

- Внимание, "Соколы", - подал я команду летчикам, - разворот на девяносто градусов влево с набором высоты до трех тысяч пятисот метров.

- Вас понял, - поочередно ответил каждый ведомый.

Звено взяло курс навстречу противнику. Вряд ли он видел нас, потому что мы приближались к нему со стороны солнца. Кроме того, фашисты были на тысячу метров ниже. Первая группа бомбардировщиков шла примерно на три километра впереди второй. На таком же расстоянии позади "юнкерсов", но чуть выше их следовали "мессершмитты". Оценив обстановку, я решил, не ввязываясь в бой с истребителями, одновременно атаковать обе восьмерки Ю-87. Мы с Александрюком наносили удар по первой группе бомбовозов, Соболев и Нестеренко - по второй. Пока фашисты разберутся в ситуации, дело будет сделано.

Мы не должны, не имеем права допустить налета вражеской авиации на гремячьевскую переправу через Дои. В противном случае может быть сорвана переброска наших резервов, а войска, направляющиеся на фронт, понесут большие потери.

Тяжелогруженые "юнкерсы" держали крейсерскую скорость - около трехсот километров в час. Внезапно свалившись на них со стороны солнца, мы нажали на гашетки пулеметов. В перекрестье моего прицела - лидер первой группы "юнкерсов". Короткая очередь, еще одна... Бомбовоз, будто перерезанный надвое, рухнул вдалеке от гремячьевской переправы. Мой ведомый Виктор Александрюк поджег замыкающий самолет. Из второй группы горящей головешкой вывалился третий пикировщик. Так вам, пираты! Получайте кресты... осиновые.

Выходя из атаки, я заметил, что строй вражеских бомбардировщиков смешался: один "юнкерс" шарахнулся в сторону, другой рванулся вверх, третий - вниз... Круто развернувшись, мы снова ударили по растерявшемуся противнику. И опять на землю полетели обломки двух "юнкерсов".

- "Соколы", делаем третий заход! - сказал я летчикам.

И они снова развернулись. Но теперь перед нами были "мессершмитты". Четыре против четырех. Видимо, никто из нас не сомневался в победе. Однако нам пришлось разочароваться: вражеские истребители, не приняв боя, трусливо повернули на запад. Это была смешная картина: освободившись от бомб, налегке улепетывали восвояси "юнкерсы", а за ними, создавая видимость охраны, шпарили "мессеры". Включив радио на передачу, Костя Соболев хохотал. Потом засмеялся Витька и последним - неулыба Нестеренко. Я тоже смеялся, наблюдая соседство трагического и комического, но ребятам, однако, сказал, чтобы они не нарушали радиодисциплину...

В баках наших машин горючего оставалось только на обратный путь, и мы, сделав круг над войсками, переправляющимися на правобережье Дона, пошли домой. Красноармейцы и командиры приветственно помахали нам пилотками и фуражками. На душе было спокойно: мы выполнили поставленную задачу, не допустили налета вражеских бомбардировщиков на донскую переправу.

В полку нас встретили поздравлениями. Четверо одержали победу над двадцатью! Больше всего теплых слов выпало на долю Нестеренко, сбившего два "юнкерса". Но Алеша хмурился, словно был чем-то недоволен. Когда его спросили, в чем дело, он ответил:

- Дело в прошлых ошибках. Думаю сейчас о них, о том, как вы ругали меня за эти ошибки. Правильно делали...

Видимо, только теперь Алексей до конца осознал значение дисциплины и организованности в воздушном бою, понял науку, называемую тактикой.

Кстати, об авиационной тактике. Повседневная боевая работа сочеталась в полку с теоретическими занятиями. Эти два направления органически сливались в единое целое. Тактикой занимались все - от рядового летчика до командира полка. Каждый вылет с его особенностями становился предметом подробного обсуждения в звене, эскадрилье, части. Разборы были узаконены, подытоживали любое задание.

Чтобы успешно драться с врагом, мы скрупулезно изучали по схемам и макетам его новейшие самолеты, их сильные и слабые стороны, уязвимые места. Ме-109, например, имел пушку "Эрликон", был легче нашего "мига" и значительно маневреннее на высоте 3000-4000 метров. Именно на этой высоте фашистские летчики пытались навязывать нам воздушные бои. Нам же выгоднее было драться на высоте 7000-9000 метров, ибо на нашем истребителе стоял высотный мотор.

- Следите за высотой, - все время предупреждал летчиков командир части подполковник С. И. Орляхин. - Она позволяет в случае необходимости быстрее развить при пикировании большую скорость, нанести стремительный удар, без потери времени изменить маршрут полета в нужном направлении.

Высота действительно была нашим козырем. И когда кто-нибудь из нас спрашивал однополчанина: "Как дела?", тот, подчеркивая благополучие, отвечал: "На высоте!"

Кроме высоты важнейшее значение имеет внезапность. Неожиданное появление разведчика в тылу врага обусловливает безопасность полета, ибо противник не может мгновенно открыть зенитный огонь или поднять в воздух перехватчиков. Внезапное вторжение истребителей в район действия вражеских бомбардировщиков срывает их планы налета на наземные войска или на какой-нибудь другой объект. Стремительный взлет с аэродрома засады, атака из облаков, со стороны солнца, из-за холма, леса или другого естественного укрытия, а также десятки других приемов для достижения внезапности обеспечивают успех выполнения боевого задания.

Я уже говорил об осмотрительности в полете. Первому обнаружить противника - значит наполовину победить его. В самом деле: экипаж вражеского самолёта еще ничего не подозревает, а ты уже оценил обстановку и принял решение, а затем навязываешь противнику свою волю, применяешь наиболее выгодные приемы боя.

Чем раньше заметишь неприятеля, тем больше времени для обдумывания вопросов, связанных с воздушным боем. А оно в большинстве случаев исчислялось секундами. Это объясняется скоростями, доходившими при пикировании до 600 и более км/час и возраставшими вдвое при лобовых атаках. Тут, вполне понятно, некогда погружаться в раздумья. Решение должно быть принято мгновенно. Вот почему старшие командиры нас, а мы рядовых летчиков учили правильному распределению внимания в полете, непрерывной круговой осмотрительности. Увидеть чужой самолет не в непосредственной близости от себя или от своей группы, а вдалеке - значит создать предпосылки для успешной схватки с ним.

Есть существенные различия в порядке осмотрительности рядового летчика и командира звена. Первый при любых обстоятельствах просматривает воздушное пространство по часовой стрелке, слева направо: передняя полусфера (сверху вниз), правая (снизу вверх), затем левая (снова сверху вниз). В звене же, когда один ведомый идет слева, а два справа от ведущего, обзор пространства ведется так: командир смотрит вперед - влево и вправо, вверх и вниз; левый ведомый осматривает по часовой стрелке, правые, наоборот, против ее хода. Таким образом, в поле зрения летчиков находится все небо, за исключением задней полусферы. Но и она не остается без внимания: экипажи делают отвороты то в одну, то в другую сторону и следят, нет ли врага за хвостовым оперением.

Помимо иных факторов победа предопределяется строгим соблюдением последовательности выработки и принятия решения на воздушный бой. Заключалась она в следующем: вижу, оцениваю, принимаю решение, действую. Развернем эту краткую формулу.

Вижу - это значит, какая цель перед тобой: бомбардировщик, истребитель или смешанная группа самолетов; какую задачу намерен выполнить противник: разведка, бомбометание, штурмовка, прикрытие наземных войск и т. д. Кто бы ни увидел врага первым, обязан немедленно доложить по радио командиру группы, поставить в известность всех летчиков.

Оцениваю - означает определение численности неприятеля, его боевого порядка, а также оборонительных возможностей и курса. Вместе с тем смекаешь, как достичь внезапности, нападения с использованием преимущества в высоте, маскировки с помощью облаков и солнечных лучей; намечаешь наивыгоднейшее направление атаки - справа или слева, сзади или в лоб; рассчитываешь, как лучше распределить цели между экипажами для нанесения ударов по ним, определяешь, каковы в сложившейся обстановке функции ударной группы и группы прикрытия.

Принимаю решение - то есть выбираю наиболее эффективный способ или прием атаки противника и отдаю конкретный приказ ведомым на его выполнение.

Действую - это заключительный акт в системе логических размышлений командира, отделяющий вывод группы в исходное положение для осуществления атаки.

Я рассказываю обо всем этом для того, чтобы читатель имел хотя бы элементарное представление о тактике, являющейся довольно сложной наукой, без знания которой невозможна не только победа в бою, но и даже полет. Разумеется, не следует представлять ее в виде толстенного талмуда, который летчик или командир группы листает всякий раз перед тем, как пойти в атаку. Нет, порой для принятия решения остается всего-навсего полминуты. Не уложишься в это время - враг уложит тебя на обе лопатки. Тактика - это богиня победы, и мы старались дружить с нею.

К такому выводу пришел наконец и Нестеренко. И богиня победы, как я уже рассказывал, улыбнулась ему: в воздушном бою на подступах к переправе в районе Гремячье Алексей сбил двух "юнкерсов".

...Война - это работа, необычная, тяжелая, изнуряющая. Один фронтовой день по физической и нервно-психической нагрузке равнялся нескольким мирным, довоенным. Но такая напряженная, суровая обстановка во многом способствовала единению людей, укреплению дружбы между ними, усилению у них чувства товарищеской взаимовыручки.

Можно привести десятки примеров яркого проявления этих качеств. Расскажу о случае, который мне особенно запомнился.

В августе 1942 года наши войска вели упорные бои за Воронеж. Правда, в сводке Совинформбюро о них говорилось буднично: "Южнее Воронежа советские войска удерживают занятые на днях населенные пункты на западном берегу Дона"{9}.

Мы поддерживали части, оборонявшиеся северо-западнее города, в районе населенных пунктов Большая Верейка, Землянск, Семилуки. Однажды командиру нашего полка приказали снарядить для прикрытия пехоты пятерку истребителей.

- Кого намерены взять с собой? - спросил у меня Стоянов.

- Как всегда, Александрюка и Нестеренко, - ответил я.

- Подколзина и Васько, - добавил комэск.

Эти двое не раз летали ведомыми с Алексеем Нестеренко. Особенно дружен командир звена был с Георгием Подколзиным - молодым, скромным летчиком. Чуть сутуловатый, молчаливый, он казался замкнутым. На самом деле было не так. Это война оставила на его лице отпечаток угрюмости. Мать Подколзина находилась на территории, оккупированной врагом, и он очень тревожился за ее судьбу.

На боевые задания Георгий всегда ходил с Нестеренко. Не разлучались они и на земле. Их всюду можно было видеть вместе - на самолетной стоянке, в столовой, в землянке. По четкой слаженности в действиях мы и в воздухе сразу узнавали эту пару.

Васько по внешности был полной противоположностью Подколзина невысокого роста, жизнерадостный, непосредственный, энергичный. В кабину самолета он садился так быстро, словно ласточка в свое гнездо. Устроится и улыбается, будто предстоит не боевой вылет, а безмятежная прогулка по Пятому океану. К делу относился вдумчиво, дрался с врагом решительно и расчетливо, проявлял инициативу. В конце 1942 года его, как и Александрюка, направили в особую группу летчиков-истребителей резерва Ставки Верховного Главнокомандования.

Там Васько был удостоен звания Героя Советского Союза.

Вот этих-то ребят я и повел с подъелецкого аэродрома Телегино в заданный район.

Перед посадкой в кабину к нам подошел комиссар А. М. Винокуров и каждому сказал несколько теплых напутственных слов. Затем, обращаясь ко всем сразу, напомнил:

- Не забывайте, ребята, нашу вчерашнюю беседу...

А накануне он рассказывал авиаторам полка о зверствах немецко-фашистских захватчиков на оккупированной ими территории, в частности в тех районах Воронежской области, куда мы летали на боевые задания. Будучи опытным политическим работником, майор умело использовал все средства агитации и пропаганды в целях воспитания у однополчан ненависти к врагу. Его беседы запомнились надолго. Да и как забыть о таком, например, потрясающем факте?

В роще южнее Воронежа воины одной из наших наземных частей обнаружили и опознали два трупа советских бойцов, замученных оккупантами. Красноармейцу М. К. Огневу гитлеровцы отрезали нос, отрубили кисть левой руки и перерезали горло. Старшего сержанта В. П. Корнева они привязали колючей проволокой к дереву и подвергли чудовищным пыткам - отрезали уши, выкололи глаза, а на лбу вырезали пятиконечную звезду. Затем садисты пригвоздили Корнева штыком к стволу.

Акт, составленный об этих зверствах, стал известен всем воинам Воронежского фронта и вызвал в ответ бурю гнева и яростное стремление жестоко отомстить палачам за их кровавые преступления.

Комиссар рассказал и о другом подобном случае. После изгнания оккупантов из села Большая Верейка, куда мы сейчас собрались лететь, в овраге был обнаружен труп красноармейца, зверски замученного гитлеровцами. Фашисты подвергли советского бойца нечеловеческим истязаниям: отрезали ему уши, нос, губы, содрали с черепа кожу. Затем бросили труп в овраг...

Легко себе представить, с каким зарядом ненависти к немецко-фашистским захватчикам летели мы в район Большой Верейки...

По правую сторону Дона, северо-западнее Воронежа, шел бой: мельтешили огненные залпы артиллерийских орудий, медленно ползли танки, вскидывались на поле сражения султаны земли и дыма; горели посевы, рушились дома, гибли сады, умирали солдаты. Видно было, что ни та, ни другая сторона не одолевали друг друга, хотя и несли большие потери. Это и называлось на языке официальных сообщений "На фронте ничего существенного не произошло".

Пока не было воздушного противника, мы имели возможность осмотреться, оценить обстановку. Но вот на горизонте появилась группа немецких самолетов. Цель у них одна - нанести бомбовый удар по нашим танкам и артиллерии, по красноармейским окопам и траншеям. Если бомбежка будет удачной, немецко-фашистские войска хлынут на восток, к Воронежу, родине Кольцова и Никитина, песенной колыбели нашего народа, центру русского черноземья...

- Атакуем на встречных курсах! - передал я приказ летчикам.

В смешанной группе насчитывалось девять "юнкерсов" и шесть "мессершмиттов". При тройном преимуществе врага от нас требовалась особая осторожность, тем более что атака не носила внезапного характера и мы не имели превосходства в высоте. Выскочив вперед, как хищные акулы за поживой, Ме-109 попытались сорвать наш удар. Но каждый из нас отлично знал свой маневр. Взаимодействуя и прикрывая друг друга, наша пятерка отбивала атаки истребителей и настойчиво пробивалась к бомбовозам. Когда цели распределены, даже в трудной обстановке не нарушается согласованность. Нестеренко, Подколзин и я дрались с "мессерами", а Васько и Александрюк били по "юнкерсам".

Два бомбардировщика загорелись. Их экипажам стало теперь не до бомбометания. Потеряв уверенность в себе, они торопливо сбросили груз на свои войска и со снижением потянули на запад. Два "мессера" тоже вышли из боя, чтобы сопровождать горящих "юнкерсов". Теперь их осталось четыре, превосходство двойное. Это уже легче! Наши пехотинцы, наверное, тоже обрадовались, увидев разрывы бомб в расположении противника.

Через некоторое время повернули на запад и остальные семь "юнкерсов". Но прорваться к ним мы не смогли, поскольку их надежно защищали "мессершмитты".

Памятуя о том, что нашей главной задачей является прикрытие своих наземных войск, мы не стали преследовать врага. Ведь могла появиться другая группа бомбардировщиков. Так оно и случилось. С юго-запада к линии фронта шли два звена "юнкерсов" в сопровождении четырех Ме-109. Набирать высоту для удара сверху было уже поздно. Решил вести группу в лобовую атаку.

- Сомкнуть строй! - подал я команду.

Это требовалось сделать для достижения большей плотности огня. Когда расстояние между нами и вражескими самолетами стало предельно коротким, даже опасным, мы нажали на гашетки пулеметов. Нервы у гитлеровцев не выдержали, они резко свернули с боевого курса: одно звено - вправо, второе - влево. Когда мы развернулись для повторной атаки, заметили, что сзади к нам подходят "мессершмитты". Ну что ж, бой так бой! И в небе закрутилась гигантская карусель.

Немецкие летчики оказались довольно опытными, однако и среди нас не было зеленых юнцов. Погонявшись друг за другом, мы разошлись в разные стороны. Встретимся еще, померимся силами!

Возвращаясь в Телегино, я думал о том, что мы, пятеро советских летчиков, не смогли бы противостоять многократно превосходившему нас противнику без сплоченности, взаимной выручки, четкого взаимодействия. Каждый из нас был щитом для друга и мечом для врага. Анализировал я и тактику немецких истребителей. Активность они проявляли тогда, когда кто-нибудь из нас допускал ошибку и нарушалась слаженность в наших действиях. Хорошо, что мы быстро устраняли всякие шероховатости, в противном случае результаты этих двух схваток оказались бы иными.

На подходе к Ельцу, а точнее километрах в тридцати - двадцатипяти южнее города, мы обнаружили вражеский самолет Хе-126. Он шел встречным курсом на высоте около 1300 метров. Что делал лазутчик в нашем тылу - бомбил или фотографировал какой-либо важный объект? С какой бы целью он ни летал, уйти от нас не должен. Решено! На моем месте так поступил бы любой командир.

Летчик, пилотировавший Хе-126, перевел машину в набор высоты. Я понял его маневр: хочет добраться до облаков, скрыться и уйти от нас. До нижней кромки ему оставалось уже не более шестисот метров. Тогда я приказал звену Нестеренко отрезать противнику путь.

- Вас понял, - отозвался по радио Алексей и устремился на перехват "хеншеля".

Звено успешно справилось с поставленной задачей - заградительным огнем отсекло немецкому самолету путь к облакам. А мы с Александрюком, настигнув "хеншеля" над населенным пунктом Долгоруково, заставили его развернуться на 180 градусов и следовать на наш аэродром. Мы зажали его в огненные клещи, не позволяли развернуться ни влево, ни вправо.

Словно щука в сети, метался Хе-126, пытаясь вырваться из плена, однако всякий раз перед носом у него появлялась огненная трасса. Так мы вели его около пятнадцати километров, пока окончательно не прижали к земле. Убрав газ, вражеский летчик посадил машину на зеленое поле, прилегающее к оврагу. Мы видели сверху, как экипаж разведчика покинул машину и кинулся в укрытие. Короткими пулеметными очередями заставили бегущих залечь. А к ним уже спешили местные жители с граблями и вилами, мчался по дороге грузовик с красноармейцами. Участь экипажа Хе-126 была решена: война для него кончилась под Ельцом.

Не знаю, чем объяснить, но Георгий Подколзин решил уничтожить вражеский самолет. Он круто бросил свою машину вниз, но, видимо, не рассчитал и на выходе из пике зацепил левой плоскостью за крыло "хеншеля". Это произошло так неожиданно и быстро, что мою команду по радио о прекращении атаки Георгий уже не услышал...

Нелепая случайная смерть Подколзина опечалила полк. Землю, где жила в оккупации мать Георгия, мы освобождали уже без него...

В целях предотвращения таких неоправданных потерь командование части организовало на специальной площадке, неподалеку от аэродрома, тренировку летчиков в стрельбе по наземным целям. Руководитель полетов по радио своевременно напоминал истребителям, какой должен быть угол пикирования, в какой момент начинать вывод машины из пике. Тренировки закончили после того, как все без исключения летчики хорошо научились стрелять по наземным целям.

Глава пятая.

Орловское небо

К середине августа 1942 года закончились оборонительные бои войск Брянского, Юго-Западного и Воронежского фронтов против наступавших немецко-фашистских армий. Подвижные части противника заняли западную часть Воронежа. Линия фронта сначала стабилизировалась на рубеже Коротыш, Крещенка и далее, от Воронежа до Коротояка, по донскому берегу. Затем враг протаранил нашу оборону, и нам пришлось отойти на верхнее и среднее течение Дона.

Следует отметить, что советские войска оборонялись активно, на отдельных участках переходили даже в контрнаступление. Так, 17 августа части 6-й армии Воронежского фронта форсировали реку и на правобережье, севернее Коротояка, захватили плацдарм. Испытывая постоянное давление с нашей стороны, противник боялся снимать отсюда свои войска для переброски под Сталинград и на Кавказ, где шли жаркие сражения.

Летчики, техники и младшие специалисты 171-го истребительного авиационного полка с обостренным вниманием следили за сообщениями печати и радио о событиях на главных фронтах. Впрочем, нас радовал каждый успех советских войск и огорчала любая их неудача. Ведь война всюду громыхала на родной земле.

Я и мои однополчане, являясь, по существу, рядовыми воздушными бойцами, многого, конечно, не знали. Мы были хорошо осведомлены о действиях своей части, имели представление о событиях дивизионного масштаба. А обо всем, что находилось за пределами нашего личного участия, мы знали столько же, сколько было известно каждому воину Красной Армии.

С особым вниманием следили мы за событиями на Орловщине. Это вполне естественно, ибо полк воевал над реками Олым и Сосна, Тим и Перучь, Зуша и Ока. Под нашими крыльями были города Орел и Болхов, Малоархангельск и Мценск, Новосиль и Ливны.

А для меня Орловщина была особенно дорога. Здесь родился я в г. Данкове, который когда-то входил в Орловскую губернию, дышал воздухом этого чудесного края, пил его целебную воду, ел душистый хлеб, говорил на орловско-курском наречии - самом коренном в русском языке.

Я знал ратное прошлое земли орловской - несокрушимого бастиона государства Российского на его южных границах, восхищался тем, что Орловщина была подлинным центром национальной культуры, литературным гнездом, из которого взлетели в зенит мировой славы Иван Тургенев и Леонид Андреев, Николай Лесков и Федор Тютчев, Дмитрий Писарев и Михаил Пришвин, Иван Бунин и другие блестящие мастера слова. Как же мне было не любить этот край, не драться за него с иноземными варварами, как было не прислушиваться к вестям обо всем добром, что делали патриоты, и не возмущаться всем омерзительным, что творили немецко-фашистские захватчики.

Об Орле и Орловщине довольно часто сообщалось в газетах и по радио. Приведу лишь отдельные выдержки из сводок Советского информационного бюро.

6 августа 1942 года. "Орловские партизаны за последние дни организовали несколько крушений железнодорожных эшелонов немецко-фашистских оккупантов. Около одной станции они пустили под откос 40 вагонов и платформ с танками, автомашинами и тракторами..."

10 августа. "Партизанский отряд имени Ворошилова... в течение нескольких дней вел бой с крупным отрядом оккупантов, действовавших при поддержке танков. Партизаны истребили до 200 гитлеровцев и уничтожили два немецких танка".

12 августа. "Партизанский отряд под командованием тов. Ж. пустил под откос 4 железнодорожных эшелона с живой силой, техникой и боеприпасами противника. Всполошившиеся гитлеровцы арестовали 15 офицеров железнодорожной охраны, а солдат отправили на фронт.

По приказу начальника немецкого тылового района усилена охрана железной дороги. Специальные команды вырубают лес на 500 метров по обе стороны железнодорожного пути. Но число аварий и катастроф не уменьшается. Поезда по-прежнему летят под откос".

15 августа. "Отряд орловских партизан под командованием тов. О. за месяц боевых действий уничтожил 185 оккупантов, 8 автомашин и разрушил железнодорожную станцию. Партизаны пустили под откос 2 воинских эшелона противника".

Отважные действия народных мстителей приводили гитлеровцев в ярость, свою злобу они вымещали на мирном населении. Помню, как потрясло меня и всех моих однополчан известие об издевательствах оккупантов над жителями орловского села Кокоревка. Сначала фашистские мародеры до нитки ограбили колхозников, потом учинили разбой: замучили и расстреляли 12 человек, не пощадили даже семидесятишестилетнего Андрея Петровича Качанова, восьмилетнего Колю Моргунова и восьмимесячного ребенка крестьянки Путимцевой. Изверги сожгли 529 домов, 3 школы, больницу, все жилые и хозяйственные постройки.

В селе Невдольск фашисты загнали в болото и утопили семидесятидвухлетнего старика Ксенкова, его сверстников Бибикова и Данфошенкова, а также шестилетнего мальчика Митю Свиридова. Там же они расстреляли колхозниц Лавриневскую, Коренкову, Бычкову и ее трехлетнюю дочь, 120 человек угнали в неволю.

Кошмарное преступление совершил немецко-венгерский отряд.

В деревне Подгорная Слободка оккупанты закололи штыками и расстреляли 25 человек. Семью Пелагеи Федоровны Хроменковой (ее детей одиннадцатилетнего Валю, девятилетнюю Наташу, семилетнего Колю и двухлетнего Ваню) уничтожили полностью.

Уроженец Орловского края писатель Николай Борискин, бывший авиатор-фронтовик, как-то рассказал мне грустную историю его родной деревни Малиновец, Новосильского (ныне Залегощенского) района. Захватив деревню, фашисты прежде всего отобрали у населения все, что представляло какую-либо ценность: лошадей, сбрую, повозки, запасы продовольствия. Потом, ближе к зиме, конфисковали все теплые вещи.

Отцу писателя, Митрофану Афанасьевичу, было чего опасаться: против немцев воевали его сын Николай и брат Максим Афанасьевич - генерал-майор инженерно-авиационной службы. Оба коммунисты. И вот какая-то подлая душонка донесла об этом оккупантам. Те незамедлительно явились в дом и, учинив с пристрастием допрос, перевернули все вверх дном. Однако ничего компрометирующего не обнаружили: Митрофан Афанасьевич и его младший сын Иван, ушедший в партизанский отряд, а затем ставший офицером Советской Армии, заранее закопали в землю фотографии, письма Николая и Максима, штык и шашку, каким-то образом уцелевшие еще со времен империалистической войны, участником которой был Борискин-старший.

Ни продуктов, ни теплых вещей инквизиторы тоже не нашли. Тогда один из них, заметив, что хозяин дома обут в валенки, потребовал снять их.

- Пошел ты к черту! - выругался Митрофан Афанасьевич. - Что, я должен босиком, что ли, ходить ради тебя!..

- Вас? Вас? - не понял мародер.

- К черту, говорю, - гордо повторил бывший унтер-офицер и направился прочь от немца.

Физической расправы, к счастью, не последовало, зато в доме Борискиных разместился штаб какой-то команды. Ради улучшения обзора немцы вырубили прекрасный вишнево-яблоневый сад, все изрыли вокруг, словно барсуки. А семью Митрофана Афанасьевича выгнали в соседний лес. Несколько позже бревенчатую хату разобрали на блиндаж, и вместо добротной, красивой усадьбы остался неприглядный пустырь. Другие дома тоже были разобраны и сожжены.

Ныне этого населенного пункта с поэтическим названием уже не сыщешь на карте. Люди, уцелевшие после войны, разбрелись, разъехались кто куда. Только белый как лунь и древний как век Митрофан Борискин почти до самых последних дней жизни не покидал со своей супругой родного гнезда.

Есть у писателя Борискина и проза, и стихи об отчем крае, о жестокой грозовой поре. Больше всего мне понравилось его автобиографическое стихотворение "В лихолетье". Поэт вспоминает тот тягостный день, когда фашисты выгнали жителей Малиновца из родного села, чтобы отправить их на Запад. Среди них находилась и его мать - Прасковья Михайловна. Она посадила младшую дочурку на салазки, закинула узел на плечи, взяла на руки еще одного ребенка и тронулась в путь. В дороге девочка замерзла...

Сестра у меня была

Валечка.

В пути она умерла

на саночках.

На Запад гнала беда

Орловщину...

И слышу я сквозь года,

Сквозь толщу их:

"На санках я умерла,

на саночках...

Мама меня везла,

мамочка...

Гремели взрывы-шары

Кудлатые,

И мама от них навзрыд:

"Проклятые!.."

Поземка, белым-бела,

Сугробные

Свои гребешки мела

Огромные.

И хочется крикнуть мне,

И боязно.

А мама в белом огне

До пояса.

За ней уже не следы

Ямины.

Не знает никто беды

Маминой...

Со мною баба-яга,

Да что она...

Качают меня снега:

"Война, война".

"На санках я умерла,

На саночках, Мама, а ты дошла?

Мамочка!"

Сестра у меня была...

Я не напрасно пересказал историю, поведанную мне моим другом. Жестоким был период оккупации, пагубны ее последствия. Об этом свидетельствовали сами чужеземцы. Вот что говорил пленный солдат 256-го полка 112-й германской пехотной дивизии Якоб Клеменс: "Немецкая армия производит колоссальные опустошения в зь хваченных ею районах. На оккупированной территории всюду бродят голодные русские люди. В Орле жители умирают с голоду. В селе Ново-Никольское мы проходили военное обучение. Когда мы жаловались на плохое питание, офицеры нам указывали: "Вы здесь полные хозяева, идите в любой дом и берите все, что вам угодно". Офицеры неоднократно инструктировали, что солдат имеет право расстрелять любого русского, будь то мужчина или женщина. Для этого достаточно только назвать партизаном, партизанкой или помощником партизана. Под этим предлогом были расстреляны сотни русских жителей"{10}.

На репрессии карателей партизаны отвечали новыми, еще более мощными ударами. Например, 27 августа сообщалось, что орловские партизаны захватили приказ по штабу 47-го венгерского королевского гонведского полка. В нем говорилось, в частности, что в селе Марановка партизанами убиты полковник и три офицера, что солдаты, конвоировавшие русских военнопленных, подверглись нападению. Партизаны перебили конвой, забрали оружие, освободили пленных и скрылись.

30 августа партизаны уничтожили 28 вражеских платформ с автомобилями и танками, а через несколько дней подорвали на минах состав цистерн с горючим. 31 августа мы узнали об отважных действиях отряда, руководимого товарищем Р., который в течение месяца пустил под откос три железнодорожных эшелона противника с войсками и техникой, подорвал состав с 29 бензоцистернами. Другой отряд, которым командовал товарищ П., истребил свыше 200 немецких солдат, 13 офицеров, уничтожил 9 автомашин с разными военными грузами, пустил под откос воинский эшелон.

Уже после войны я узнал из документов, что в конце августа 1942 года при Центральном штабе партизанского движения было проведено по указанию ЦК ВКП(б) совещание командиров и руководителей орловских, белорусских и украинских партизан. Патриоты Орловщины получили задание удерживать южный массив Брянских лесов. Таким образом, партизанская борьба стала поистине всенародной. Ее успехами гордились все советские люди, в том числе и мы, кадровые военные летчики. Она существенно дополняла героические усилия наших Вооруженных Сил, направленные на разгром немецко-фашистских оккупантов.

После провала наступления под Воронежем гитлеровское командование начало стягивать войска ближе к Волге и Кавказу. Наращивание сил производилось за счет второстепенных направлений и резервных частей, переброшенных из тыла. Заметно активизировалась вражеская авиация.

На Орловском аэродроме, например, нередко приземлялось одновременно по 40-70 самолетов. Здесь они заправлялись и летели дальше, на юго-восток.

Нам, истребителям и штурмовикам, базировавшимся в районе Ельца, очень хотелось нанести удар по такому скоплению неприятельской авиации, однако старшие начальники неизменно говорили:

- Подождите, придет и ваш черед.

Такой черед наступил в конце лета. 26 августа подполковник Орляхин вызвал старшего лейтенанта Стоянова и меня в штаб.

- Вот что, комэски, мне сообщили в дивизии, - сказал он, - что сегодня к вечеру на аэродроме Орел-гражданский приземлятся около семидесяти вражеских самолетов разных типов. Есть предположение, что они некоторое время задержатся там. Этим обстоятельством и хочет воспользоваться командир соединения...

Признаться, я слушал Орляхина без особого интереса. Ведь авиация противника, видимо, ежедневно использует этот аэродром как промежуточный. А нам вчера и позавчера говорили, что летать из Ельца в Орел для сопровождения штурмовиков или бомбардировщиков нецелесообразно: расстояние великовато. Отказ неизменно сопровождался многозначительными словами: "Подождите, придет и ваш черед..."

- Вижу, не понимаете вы меня, - улыбнулся командир полка.

- Не понимаю, - признался я. Саша Стоянов тоже отрицательно покачал головой.

- Буду более конкретным, - спокойно продолжал Орляхин. - Комдив приказал мне создать группу из четырех самолетов для сопровождения "ильюшиных". "Илы" и "миги" должны перелететь в район Мценска и уже оттуда нанести удар по аэродрому Орел-гражданский. Теперь понятно?

- Кто же полетит? - спросил я взволнованно.

Не остался равнодушным и Стоянов. Волнение наше было легко объяснить. Если командир сказал бы о задании перед строем, летчики все, как один, изъявили бы согласие идти со штурмовиками.

- Для того и вызвал вас двоих, - шутливо отозвался Орляхин, - чтобы не слышать нареканий других командиров. Скажут: чем мы хуже Стоянова и Вишнякова?

В полку действительно кроме нас были опытные летчики, даже такие мастера воздушного боя, слава о которых облетела не один фронт. Взять хотя бы старшего лейтенанта А. Г. Шевцова, прибывшего к нам после окончания курсов усовершенствования штурманов. До этого Александр воевал в небе Ленинграда и не раз выходил победителем из поединков с хвалеными немецкими асами. На его счету было пять сбитых вражеских самолетов. Прибыв на должность штурмана полка, Шевцов настолько быстро изучил обстановку и освоил новый для него МиГ-3, так близко сошелся с людьми, что казалось, будто он давным-давно находится среди нас.

Он стал настоящим помощником командира в организации боевых действий, в обобщении и распространении опыта. Скромный, душевный, он вместе с тем отличался высокой требовательностью к себе и подчиненным. У меня с ним с самого начала сложилась хорошая дружба.

В полку было немало других толковых летчиков. Поэтому мы испытывали гордость и чувство признательности подполковнику за то, что он остановил свой выбор на нас.

- Смотрите, каким маршрутом полетите, - сказал командир и прочертил на карте линию от Ельца до одного из населенных пунктов, расположенного километрах в двадцати пяти юго-восточнее Мценска. Слева от этой черты проходила линия фронта. Она тянулась от древнего города Новосиль вверх по реке Зуша.

Подполковник Орляхин предостерег нас:

- Будьте осторожны, не забывайте, что численное превосходство в орловском небе пока на стороне противника. Он может перехватить вашу группу, тогда волей-неволей придется принимать бой. В самом же районе Орла - возле вокзала, в городе, на аэродроме - имеются мощные зенитные средства. Так что не забывайте о противозенитном маневре.

Подполковник очень подробно проинструктировал нас, сказал, что шестерку "ильюшиных" поведет капитан Шагинов, а истребителей возглавит Стоянов.

- С вами, конечно, полетят Константин Соболев и Виктор Александрюк? спросил Орляхин.

- Да, - чуть ли не в один голос подтвердили мы.

Командир звена Соболев и старший летчик Александрюк были отличными воздушными бойцами, и мы охотно брали их на такие ответственные задания.

- Что ж, в добрый путь! - напутствовал подполковник.

Выйдя из штаба, мы пригласили Соболева с Александрюком и продолжили беседу о предстоящем вылете. Больше всего нас занимали вопросы взаимодействия с "Ильюшиными" и тактика воздушного боя. Были четко определены обязанности каждого члена истребительной группы.

Потом к нам присоединился ведущий самолетов-штурмовиков капитан Шагинов.

- Как думаете, - спросил он, - в какое время лучше нанести удар по аэродрому?

- Наиболее эффективным был бы ночной налет, - сказал Александр Стоянов. - Наши все умеют летать в темное время суток.

- У нас не все летают ночью, - признался капитан. - А днем нам вряд ли удастся добиться внезапности. Давайте сделаем так: вылетим перед вечером, чтобы успеть возвратиться на свой аэродром и произвести посадку до наступления темноты.

На том и порешили.

Перелетев под Мценск, мы дозаправили машины и стали ждать назначенного часа. Александрюк и я подошли к "мигу" старшего лейтенанта Стоянова. Обычно неунывающий, Александр был чем-то опечален.

- Как себя чувствуешь? - спросил я его.

- Плохо, брат, - вздохнул Стоянов. - Летел, смотрел на карту и думал: до чего же прекрасны названия орловских поселений! Ливны, Лески, Малиновец, Подлиповец, Березовец...

Сама поэзия! Видно, не зря люди придумали такие красивые имена своим родным местам. А что делают враги с этой красотой, что они вытворяют в этом поэтическом краю! Мне казалось, что вместо сел и деревень я вижу пустые глазницы на скорбном лике земли. Фашистское воронье справляет свою кровавую тризну и в сказочном южном Полесье, и в былинном Новосиле, и в песенных Ливнах... Сердце кровью обливается при виде такого кошмара...

Стоянов не справился с собой и, не желая побороть минутную слабость, отвернулся. Александрюк сочувственно покачал головой и жестом показал мне, чтобы я дал Александру закурить. Тот не отказался, но, сделав несколько затяжек, бросил папиросу и резко, словно ударяя молотом по наковальне, произнес:

- Бить их надо!

- Бить! - эхом отозвался Виктор.

- Бить! - повторил и я.

К нам подошел лидер группы штурмовиков. Вместе мы уточнили пути подхода к линии фронта, порядок действия над целью и обратный маршрут. Деловой разговор окончательно успокоил Стоянова, и теперь этот невысокий, но плотный и сильный человек был похож на заматерелый дубок, которому нипочем никакие невзгоды. Александру вообще были свойственны резкие перемены в настроении. Сейчас мы убедились в этом еще раз.

- Эх, и дадим же фашистам жару! - воскликнул Стоянов. - Узнают, какова сила орловских дубинников. - Александр хлопнул меня по плечу и засмеялся. И Виктор тоже хмыкнул, глядя на меня, потому что истинным орловским дубинником был я, уроженец этих мест.

Вот с таким приподнято-боевым настроением мы и поднялись в предвечернее мценское небо. Со стороны Брянска, по синим гребешкам рощ струился ослепительный, казавшийся малиновым солнечный свет. А солнце садилось в какое-то нагромождение облаков, перемешанных с дымом. На этом мрачном фоне яркие и в то же время мягкие краски вечерней зари казались огромными крыльями знаменных полотнищ. Было очень похоже, что под сенью этих знамен нас провожают в бой ратные люди южного бастиона древней Руси, мощная вольница Болотнйкова, тургеневская когорта седобородых чудодеев родного слова, живые родичи и сограждане наши - невольники немецкой оккупации, отряды народных мстителей. Нет нужды в придумке, вымысле досужем, коли подлинно такими были наши чувства. Наверно, все это, вместе взятое, что пережили мы в те минуты, и называется патриотизмом, любовью к Родине. Иного объяснения этих высоких понятий я не знаю.

Штурмовики, возглавляемые капитаном Шагиновым, шли левым пеленгом, парами на высоте сто пятьдесят метров, мы - чуть левее, с небольшим превышением. Ведомым у старшего лейтенанта Стоянова был Константин Соболев, а Виктор Александрюк - у меня. Столь низкая высота полета давала нам надежду на достижение внезапности при подходе к цели, ибо станции обнаружения противника не могли нас засечь под столь малым углом относительно горизонта.

Отладив боевой порядок и выверив курс на цель, мы уже подходили к линии фронта, как неожиданное обстоятельство огорчило летчиков нашей группы: лейтенант Соболев доложил, что на его самолете началась тряска двигателя. Это был тревожный симптом. Если мотор откажет над территорией, занятой врагом, домой не развернешься, а коли сумеешь это сделать, все равно не долетишь до аэродрома. Тогда останутся два выхода: выпрыгнуть с парашютом или произвести вынужденную посадку. Первый из них очень рискованный. Даже при благополучном приземлении летчик подвергается опасности встречи с противником, неравной схватки с ним. В подобной ситуации некоторые авиаторы погибали... Случалось и так, что кто-либо из товарищей садился и под огневым прикрытием других летчиков забирал попавшего в беду однополчанина. Второй выход - вынужденная посадка - менее опасен лишь до момента приземления, а дальнейшая борьба за жизнь, честь и достоинство советского воздушного бойца тоже связана с риском и большими трудностями.

Итак, Костя доложил по радио:

- Командир, началась тряска мотора...

Голос выдавал досаду и смятение лейтенанта. И я хорошо понимал его душевное состояние. Человек столько готовился к этому ответственному полету, принимал живейшее участие в обсуждении деталей боевого задания, спорил, волновался - и на тебе... началась тряска...

Стоянов ответил:

- Измените режим его работы.

Толковый ответ. Бывает, увеличишь или уменьшишь обороты - и мотор выправляется, гудит ровнее, работает без перебоев и судорожной тряски. Может, и на этот раз все обойдется? Ну что же ты, Костя, молчишь? Проверяешь на слух железное сердце "мига"? Кому из нас не приходилось вот так же с тревогой и надеждой вслушиваться в ритм гудения мотора, ожидать того критического момента, после которого либо продолжаешь полет, либо прекращаешь его. Кажется, так чутко не прислушиваешься к биению собственного сердца.

- Трясет и на малых, и на больших, - обиженно сказал Соболев.

Именно сказал, а не доложил. Потом вздохнул и мужественно добавил:

- Может, рассосется, а?

Милый Костя! Как ему не хотелось покидать боевой строй, уходить от товарищей, которым и без того нелегко сопровождать шестерку Ил-2, оставлять командира группы без ведомого - без щита и меча.

Надежды на то, что вибрация двигателя прекратится, больше не было, и Стоянов принял единственно правильное решение:

- Соболев, возвращайтесь домой!

- Может, рассосется, а? - почти простонал Костя.

- Без разговоров! - строго возразил ведущий. - Возвращайтесь домой!

- Есть, домой, - медленно, вяло произнес Соболев и с левым разворотом отошел от группы.

Нас осталось трое. Командир подбодрил меня и Александрюка:

- Ничего, братки!

До аэродрома, где базировались "юнкерсы", оставалось не более пятидесяти километров. Небольшой, но трудный путь: впереди линия боевого соприкосновения войск, возможны встреча с вражескими истребителями, обстрел зенитной артиллерии. Однако думалось о другом - о способе выполнения налета: первый заход на цель предполагалось сделать с ходу, второй - после разворота на 180°. Вероятнее всего, к этому времени летчиков уже не будет на самолетных стоянках: уйдут ужинать и отдыхать. Значит, бомбардировщики, заправленные горючим, нагруженные боеприпасами, останутся неподвижными прицеливайся и бей по ним из всех видов оружия. Заманчивая перспектива!

Вопреки предположениям линию фронта, проходившую, как я уже говорил, юго-восточнее Мценска, по реке Зуша, мы пересекли без особых осложнений. С земли, затянутой темно-синей вуалью сумерек, всплескивались залпы зенитных орудий, хищно тянулись ядовито-красные трассы пулеметных очередей, похожие на гигантские плети, чтобы смахнуть нас с неба и обезопасить гитлеровские войска от удара с воздуха. Да, противник боялся бомбардировки или штурмовки, поэтому вел довольно плотный заградительный огонь. Но слишком малая высота, на которой мы летели, не позволяла ему вести прицельный огонь по нашим самолетам. К тому же мы предусмотрительно рассредоточились в строю.

Как только мы пересекли линию фронта, зенитчики прекратили стрельбу. Теперь под нами расстилался сплошной полумрак с багряными пятнами пожаров. Должно быть, каратели жгли деревни, жители которых как-то связаны с партизанами, а может быть, захватчики лютовали без всяких причин, захмелев от крови и насилия над мирным населением. Во всяком случае, в треугольнике, образованном Новосилем, Мценском и Орлом, я видел сполохи сплошных пожаров. При мысли о том, что в этих огненных омутах погибают Малиновцы, Лески, Затишья, Подлипки и Березовцы с их милыми, поэтическими названиями, в жилах моих клокотала ярость, утолить которую могло лишь море ответного огня.

С земли, конечно, уже не видно было солнца, да и мы проводили взглядом его рыжую макушку, нырнувшую за горизонт. Теперь ориентировались только по Оке и железной дороге, что пролегали справа от нас. Со станций и полустанков нет-нет да и постреливали в нашу сторону. Наверное, действовали по принципу: если не причиним вреда, то постращаем.

Над территорией, занятой противником, полет продолжался минут пятнадцать, но эти четверть часа показались нам очень долгими. Летели молча, на всем маршруте не обмолвились ни словом: такого строгого соблюдения радиодисциплины требовала обстановка. Сомнений в том, что неприятельские посты ВНОС сообщили о нас в свой вышестоящий штаб, не было и не могло быть, поскольку нашу группу не только заметили, но и обстреляли. Но противник не знал наших замыслов. Мы могли идти на станцию Залегощь или Благодатное, на Моховое или Хомутово, на Змиевку или Кромы. В этом заключалось наше преимущество: кто знает, когда и где ринутся в атаку "летающие батареи".

Тишину, царившую в наушниках шлемофонов, нарушил голос лидера штурмовиков:

- Вижу цель!

Капитан шел первым. Естественно, что он раньше других заметил объект штурмовки. Я тоже видел аэродром и самолеты, стоявшие в три ряда.

- Набираем высоту, - распорядился Шагинов.

Беру ручку управления на себя. Стрелка высотомера ползет по шкале вправо: 300... 500... 700 метров. Высота нужна "илам" для того, чтобы сверху ринуться на цель под углом до 30 градусов, прицельно сбросить бомбы, затем ударить реактивными снарядами и успеть вывести тяжелые машины из пикирования.

Продолжая набирать высоту, капитан Шагинов чуть довернул свою группу влево от аэродрома. Я понял его маневр: удар планируется вдоль рядов "юнкерсов", так эффективнее.

- "Маленькие", - обратился к нам, истребителям, ведущий штурмовиков, прикройте.

Подойдя к рубежу ввода самолетов в атаку, он скомандовал своим летчикам:

- За мной!

Чуть сгорбленный, словно спружинившийся для броска на свою жертву, страшный по своей силе "ил" клюнул носом и безудержно устремился вниз, где стояло около семи десятков вражеских бомбардировщиков. За командирской машиной пошли вторая, третья, четвертая, пятая и шестая. Должно быть, с земли штурмовики казались жуткими привидениями. Представьте себе: на вас неотвратимо пикирует крылатая громадина с пятнадцатиметровым размахом крыльев; тысяча семьсот пятьдесят лошадиных сил несут эту бронированную махину весом более пяти тонн со скоростью, превышающей четыреста километров в час; в стальном чреве этого "летающего танка" четыреста килограммов бомб, восемь реактивных снарядов, две двадцатитрехмиллиметровые пушки, кормовая пулеметная установка... Есть от чего прийти в ужас! Я не хотел бы оказаться перед лицом этой "черной смерти".

Мне удалось наблюдать лишь начало штурмовки, когда взорвались первые эрэсы и бомбы и над стойбищем пузатых "юнкерсов" взметнулся огненный вихрь. О, как ликовала моя душа, исстрадавшаяся по возмездию за лютое лихо, творимое ордами бесноватого Адольфа Гитлера! Единственное, чего я еще желал в эту минуту, - это чтобы багровый всклокоченный зверь яростно вгрызался в крылатых хищников фирмы господина Юнкерса на германской земле, вспоившей и вскормившей любителей разбоя. Думал: "Это придет, обязательно придет за Вислу и Одер!"

Штурмовики еще не закончили атаку, когда заговорила зенитная артиллерия. И как заговорила! Казалось, внизу заклокотал вулкан - таким плотным был огонь зенитных орудий и пулеметов, расположенных вокруг аэродрома Орел-гражданский. Кроме того, чуть в стороне и выше появилась туча немецких истребителей Ме-109. Вероятно, их подняли с соседнего аэродрома, где базировалась фронтовая авиация противника. В общем, обстановка для нас складывалась тяжелая: снизу огонь и сверху огонь, а в середине мы.

Однако, несмотря ни на что, штурмовики бесстрашно продолжали работать в этом клокочущем аду; выходя из пикирования с левым разворотом, сразу же готовились к повторной атаке. Обеспечивая их действия, Стоянов, Александрюк и я оказались на самой окраине Орла, где зенитный огонь становился еще более плотным. Это было настоящее буйство смерти. "Спокойнее, - мысленно говорю себе, - спокойнее, мы еще не до конца выполнили свой долг". А в уши врываются твердые как сталь слова:

- "Горбатые", делаем второй заход.

Это говорит Шагинов - железный капитан. А вот он уже приказывает нам, тройке "мигарей":

- Прикройте!

А как прикрыть? Разорваться, что ли? На нас обрушилась туча "мессеров", двадцать против троих!

- Огонь, ребята! - скомандовал Саша Стоянов и выпустил по своре "худых" два реактивных снаряда. Александрюк и я повторили залпы. И - о чудо! "мессершмитты" шарахнулись в стороны. Как они боятся эрэсов!

"Огонь, стрелки!" - бросил в эфир железный капитан. И бойцы, сидевшие в хвостах "илов", ударили из пулеметов по дрогнувшим истребителям врага.

Так, летя навстречу зенитному огню, штурмовики сами вели огонь по наземным и воздушным целям. Мы тоже били по "мессерам", защищали друг друга и охраняли "ильюшиных". Это было потрясающее зрелище. Наша смешанная группа представляла собой воздушный бастион, воины которого дрались исключительно слаженно.

Был момент, когда вражеские летчики изменили тактику. Они разбились на две группы. Первая пыталась сковать боем действия "мигов", вторая прорваться к "илам" и ударить по ним, чтобы прекратить уничтожение "юнкерсов". Логически фашисты, имевшие численное преимущество, должны были взять верх в этой схватке, но они все-таки не победили... Штурмовикам удалось до конца довести и очередную атаку. Пословица "Кручусь как белка в колесе" вполне подходила к каждому из нас троих, прикрывавших "илы".

"Горбатые", выполнив задание, потянули домой. В целях сохранения плотного боевого порядка штурмовикам следовало бы разворачиваться влево, и тогда им при нашей поддержке никакой черт не был бы страшен. Но ведущий повернул вправо, разрыв между самолетами увеличился настолько, что нарушилось огневое взаимодействие. Конечно, правым разворотом скорее уйдешь из смертельного круговорота. Видимо, только этим и объяснялось решение капитана. Он хотел сделать как лучше, а вышло...

Вышло вот что. Заметив разорванный строй штурмовиков, "мессершмитты" бросились на них словно акулы, рассчитывая перебить по одному.

- Драться до последнего! - поступил приказ по радио. Отдал его старший лейтенант Александр Стоянов.

Знакомые слова: драться до последнего патрона, а потом, если потребуется, и до последнего дыхания. Этот приказ касался только его, Стоянова, Александрюка и меня. Отдан он был во имя охраны штурмовиков шести летчиков, шести воздушных стрелков и шести "летающих танков". Значит, на каждого из нас придется по шесть-семь "мессершмиттов". Представьте себе, что вас окружили семь человек. Легко ли придется в драке? И еще представьте, что вы находитесь под огнем четырнадцати пушек и четырнадцати пулеметов. Правда, мы, как говорится, имели тройную броню: русскую гордость, впитанную с материнским молоком; мужество, воспитанное в нас командирами; решимость не щадить ни крови, ни жизни в боях за Родину. Но это броня особого рода, и разговор о ней будет впереди.

Перестроившись в какое-то чертово колесо, огненно-свинцовые зубья которого должны крушить все, что попадается на пути, "мессершмитты" кинулись на "ильюшиных". Но вражеские летчики, кажется, забыли про нашу взаимовыручку. Германская пила наскочила на русский гранит и осеклась, заискрила, поубавила скорость вращения. Штурмовики били по врагу спереди и сзади. Мы тоже не жалели огня, хотя впустую не расходовали боеприпасов. Сообразив, что таким способом нас не одолеть, противник разделился на две группы. Одна продолжала наскоки на "ильюшиных", другая осаждала нашу тройку. Кидаться из стороны в сторону для того, чтобы увернуться от прицельных очередей, защищать друг друга и отбивать атаки на штурмовиков было очень тяжело и изнурительно. Тут уж не до рассуждений об опасности, успевай только поворачиваться.

Вот так, оттягивая врага на северо-восток от Орла, мы и вертелись в этой гигантской воздушной карусели. Крутились до тех пор, пока расстояние до "илов" обеспечивало визуальную видимость. А когда штурмовиков не стало видно, я понял, что ошибка, допущенная их ведущим, не останется без неприятных последствий.

Итак, "ильюшины" ушли в сторону Мценска по одному. Тем самым они сняли с нас ответственность за их безопасность. Мне не верилось, что железный капитан сделал это умышленно. Возможно, он оценил обстановку, решил оторваться от нас, чтобы облегчить наше положение. Все-таки против трех "мигов" осталось не двадцать, а десять "мессеров". Что же касается "илов", то они были способны вести воздушный бой самостоятельно, без всякого прикрытия.

Трое против десяти!.. Бьемся насмерть. По лицу струится горячий пот. От больших перегрузок тело наливается свинцовой тяжестью. Порой кажется, что глаза вот-вот вылезут из орбит или лопнут барабанные перепонки. Темные кадры сменяются зелеными, желтыми, красными. Самые страшные из них - красные разрывы зенитных снарядов.

- Держитесь, ребятки! - снова подбадривает меня и Александрюка наш командир Стоянов.

Мы держимся. Более того - кто-то из нас завалил "худого". Их осталось девять - по три на каждого. Но и наши машины здорово посечены вражеским свинцом. Сражаясь то на вертикалях, то на горизонталях, выбиваем "мессеров" друг у друга из-под хвоста. А сами тянем от Оки к Зуше - ближе к своим.

Крутится огненное колесо воздушного боя, мелькают в сумрачном небе выхлопы моторов. Вот уже фашистов осталось восемь. Виктор Александрюк кричит:

- Еще один загремел!

- Молоде... - слышится в ответ голос Стоянова. Он почему-то не договорил этого слова. Что с ним случилось?

Осмотревшись, я увидел двух горящих истребителей, несущихся навстречу друг другу. Никто не хотел уступать - ни Стоянов, ни вражеский летчик. Через несколько мгновений огненные шары, столкнувшись в воздухе, озарили, казалось, полнеба.

- Прощай, командир! - послышался скорбный голос Александрюка.

- Прощай, Саша, - повторил я, провожая взглядом огромный факел, перед которым расступилась обнимавшая землю тьма...

Мы остались вдвоем, продолжали бой с семью "мессершмиттами". Вскоре Виктор доложил, что вражеский зенитный снаряд разворотил хвостовое оперение его машины и она плохо слушается рулей. Ответив, что надо держаться до последней возможности, я ощутил, как мой "миг" вздрогнул, словно натолкнувшись на какое-то препятствие. И тотчас же радио донесло до меня крепкое словцо Александрюка. Он, оказывается, отогнал от меня назойливого "мессершмитта". Не знаю, как это удалось ему сделать на покалеченной машине.

- Спасибо, друг! - поблагодарил я Виктора.

Бой затихал. Атаки противника становились все реже и наконец совсем прекратились. Развернувшись, семерка "мессеров" ушла в сторону Орла. Не знаю, что вынудило ее прекратить схватку с двумя "мигами". Может быть, опасались сгущавшейся темноты... Или считали бесполезным продолжение поединка с бесстрашными советскими летчиками.

- Ну и черт с ними! - выругался Александрюк.

- Дотянешь? - спросил я его.

- Постараюсь.

Он подошел ко мне так близко, что я без напряжения осмотрел обшивку его машины. На ней буквально не было живого места. Каким чудом она держалась в воздухе? Искалеченный "миг", разорванное огнем небо, погибший Друг...

Теперь, воскрешая боевое прошлое, вспоминаю стихи, будто специально написанные обо мне и моих однополчанах:

Быль воскрешается, как небыль,

Крутой годины фронтовой...

Горит израненное небо

Над продымленной головой.

Как это больно - небо в ранах,

Огнем раскромсанная высь,

И в омутах ее багряных

Друзей оборванная жизнь.

Гляжу на блестки Млечной пыли,

И кажется, что звезды те

Друзей священные могилы,

В залитой синью высоте,

Что небо в память о ребятах,

Не возвратившихся с войны,

Зажгло весною в сорок пятом

Неугасимые огни.

Спустя некоторое время в полку стало известно, что 27 августа наша группа уничтожила на аэродроме Орел-гражданский 10 вражеских бомбардировщиков и повредила семь, а в воздушном бою сбила 5 истребителей. Таким образом, мы вывели из строя целый авиационный полк. Капитан Шагинов и два других экипажа произвели вынужденную посадку, взорвали свои машины и ушли в лес. Впоследствии партизаны помогли им возвратиться в боевой строй. В период битвы на Орловско-Курской дуге они снова водили свои "воздушные танки" на штурмовку вражеских войск.

Отремонтировав "миги", мы возвратились на аэродром южнее Ельца. Оттуда продолжали боевые действия до глубокой осени.

Глава шестая.

Чужие крылья

Из виденного и пережитого на фронте запомнилось далеко не все. Совершив во время войны около трехсот боевых вылетов, я сохранил в памяти подробности лишь о тридцати из них. И это вполне естественно: многие боевые задания по своему характеру стали для нас обычными, будничными, их трудно было отличить друг от друга.

Осень 1942 года запомнилась прежде всего по ожесточенным боям в междуречье Дона и Волги, а также в районе Кавказа. Особенно пристально мы следили за событиями под Сталинградом. Каждый день мои однополчане начинали с тревожного вопроса: "Ну, как там наши - держатся?" И когда, прослушав радиосообщение или ознакомившись с газетной сводкой, убеждались, что на главных направлениях наши стоят крепко, напряжение у них спадало, они успокаивались и заводили разговор о делах на своем участке фронта.

Известно, что оборонительные бои Красной Армии, завершившиеся к середине ноября 1942 года, носили исключительно напряженный характер и были связаны с большими потерями в личном составе, технике и вооружении, не говоря уже об оставленной территории. Вот почему все мы ликовали, узнав о том, что 19 ноября началось контрнаступление советских войск под Сталинградом. С этого поистине исторического дня интерес к военным событиям на Сталинградском, Донском и Юго-Восточном фронтах стал особенно острым.

За 12 дней до начала контрнаступления - 7 ноября 1942 года - мы прочитали приказ Народного комиссара обороны. Перед Красной Армией ставилась задача очистить советскую землю от гитлеровской нечисти. В приказе требовалось стойко и упорно оборонять, линию нашего фронта и не допускать дальнейшего продвижения врага; всемерно укреплять железную дисциплину, совершенствовать боевую выучку войск для последующего сокрушительного удара по врагу; развертывать всенародное партизанское движение в тылу противника.

Этот приказ, как явствует из вышесказанного, советские воины начали претворять в жизнь не только на юго-востоке и юге, но и на нашем направлении. Войска Воронежского фронта форсировали Дон и ворвались на окраину областного центра. Чтобы сдержать дальнейший натиск, немецкое командование вынуждено было перебросить сюда еще около девяти дивизий.

Ряд чувствительных ударов по оккупантам нанесли объединенные силы партизан Орловщины, Брянщины и Украины. Нам было особенно приятно услышать фамилии таких вожаков народных мстителей, как Д. В. Емлютин, В. И. Кошелев, И. А. Кудзенко, М. В. Балясов.

С чувством большого удовлетворения читали мы указы Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями советских партизан, в том числе и орловских, проявивших доблесть и мужество в борьбе против немецко-фашистских захватчиков.

Помнится, в первой половине октября командир полка С. И. Орляхин собрал всех летчиков, техников и младших специалистов части и зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР "Об установлении полного единоначалия и упразднении института военных комиссаров в Красной Армии". Затем он предоставил слово политработнику А. М. Винокурову:

- Отныне, товарищи, - начал майор, - ответственность за все стороны боевой и политической жизни в войсках возлагается на командиров-единоначальников. Институт военных комиссаров и политических руководителей, введенный Указом Президиума Верховного Совета СССР от шестнадцатого июля сорок первого года, упраздняется. Вместо него вводится институт заместителей командиров по политической части. Все политработники теперь будут иметь одинаковые с командирами воинские звания и знаки различия.

Далее Винокуров подробно объяснил новые задачи в партийно-политической работе и выразил надежду, что все авиаторы полка, и прежде всего члены и кандидаты партии, будут еще активнее помогать ему и эскадрильским замполитам в укреплении авторитета командира-единоначальника. Таким образом, указ и вытекающие из него выводы явились важным стимулом в дальнейшем улучшении всей нашей работы.

На новые свершения во имя победы над ненавистным врагом нацеливал нас и доклад Председателя Государственного Комитета Обороны И. В. Сталина о 25-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

Исключительно ясно и просто в докладе были сформулированы наши основные задачи: уничтожить гитлеровское государство и его вдохновителей, уничтожить гитлеровскую армию и ее руководителей, разрушить ненавистный "новый порядок" в Европе и покарать его строителей. Эти задачи мы полностью выполнили в течение последующих двух с половиной лет.

Важную роль в воспитании ненависти к врагу сыграло сообщение об образовании Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР. В полку, пожалуй, не было ни одного человека, семье которого оккупанты не причинили бы горя. Создание Чрезвычайной Комиссии вселяло надежды на то, что преступники понесут суровое наказание.

Трудно вспомнить обо всем, что тогда меня волновало. Расскажу лишь об одном факте. Как-то еще летом 1942 года инженер-майор Н. И. Кириллов, проходя по стоянке самолетов, чуть ли не каждому встречному показывал газету "Правда" и возбужденно спрашивал:

- Читали?

- Что-нибудь новенькое? - интересовались однополчане.

- А как же! Сразу два указа: о награждении орденом Ленина авиационного завода и о поощрении его рабочих, техников и инженеров за образцовое выполнение заданий правительства по производству боевых самолетов.

С таким же сообщением старший инженер полка подошел и ко мне.

- И что же это значит? - спросил я Кириллова.

- Зря не дают ни орденов, ни медалей. Видно, здорово люди работают, все больше и больше дают фронту самолетов.

- Разделяю вашу радость, товарищ инженер-майор, но, право, не знаю, как я на ней полечу, - сострил Костя Соболев, командир звена нашей эскадрильи. Вот получу новую машину, тогда...

- Такое время, лейтенант, не за горами, - пообещал инженер полка.

В начале сентября Кириллов опять, вооружившись газетой, беседовал с летчиками и техниками. На этот раз правительственных наград были удостоены творцы штурмовиков "ильюшиных" и истребителей "Яковлевых".

- Ну, теперь-то наверняка и наш полк получит новую материальную часть, - прогнозировал инженер.

Вскоре к нам и в самом деле поступил приказ выделить группу летчиков для переучивания на самолетах Ла-5. О, сколько объявилось желающих! Но отбор кандидатов был жестким: осваивать машину конструктора С. А. Лавочкина посылали наиболее подготовленных летчиков, преимущественно из числа бывших школьных инструкторов, положительно зарекомендовавших себя на боевой работе. Группу из пяти человек возглавил штурман нашей части старший лейтенант А. Г. Шевцов.

Сколько разговоров было по этому поводу, сколько радости! От Н. И. Кириллова мы узнали, что развитие отечественной истребительной авиации тесно связано с Лавочкиным С. А., возглавлявшим конструкторское бюро. Ему помогали талантливые изобретатели, в том числе В. П. Горбунов и М. И. Гудков. В творческом содружестве этих трех авиационных инженеров в 1940 году был создан истребитель И-301, получивший в последней модификации наименование ЛаГГ-3.

Машина имела цельнодеревянную конструкцию. На ней устанавливалось довольно мощное вооружение - двадцатимиллиметровая пушка, один крупнокалиберный и два скорострельных пулемета. Машина была тяжелая, маневренность ее тоже оставляла желать лучшего. Даже после того как конструкторы сделали автоматические предкрылки, она по летно-тактическим данным намного уступала "мигу". В начале 1942 года этот самолет был снят с производства. Надо полагать, что конструкторы немало потрудились, чтобы добиться серийного производства очередной модификации - Ла-5, за получением которой и отправлялась группа Шевцова.

Признаться, я тоже рвался в эту группу, но меня, как и многих других летчиков, не пустили. С этой обидой я пришел к командиру полка. Выслушав меня, Орляхин с улыбкой произнес:

- Значит, вопрос в том, почему я тебя, такого хорошего, не послал переучиваться? Об этом меня спрашивают все. Перед иными приходится, мягко говоря, лукавить, а тебе скажу правду. - Подполковник погасил улыбку и деловым, серьезным тоном заключил: - Есть более серьезное задание... Поедешь на одну из авиационных баз изучать немецкий истребитель "мессершмитт".

Глядя на меня, Орляхин, видимо, ожидал, какое впечатление произвела его последняя фраза. А я стоял и думал: "Шутит командир или говорит всерьез?"

- Так что, товарищ комэск, выбирай себе техника, выписывай командировочное предписание - и в путь-дорогу. Расспрашивать, зачем, как и почему не рекомендую, потому что я и сам не обо всем информирован, рассказывать кому-нибудь о цели поездки тоже воздержись. После все станет ясным и понятным.

Среди трудолюбивого, инициативного и любопытного полкового народа, называемого хозяевами самолетов, больше всех по душе мне пришелся техник Н. В. Антипов. Это был грамотный, вдумчивый специалист, мастер на все руки. Его-то я и выбрал для поездки со мной. Командование части, в том числе и инженер-майор Кириллов, не возражали.

В дороге говорили о том, что ни я в летной школе, аи Антипов в технической, к сожалению, не изучали иностранных самолетов, в частности немецких. Если бы мм знали их конструктивные особенности, тактико-технические данные, силу оружия, теперь бы это очень и очень пригодилось.

К тому времени я успел освоить девять типов отечественных самолетов и имел около тысячи часов налета. Такой опыт позволял надеяться на то, что больших осложнений в процессе переучивания на незнакомой машине не будет.

- А я почему-то волнуюсь, - откровенно признался Антипов. - Немецкого языка не знаю, хотя и изучал его в школе. Кстати, нам его неважно преподавали, да и сами мы относились плохо ко всему иностранному.

- Конечно, зря, - вздохнул за компанию и я. - Зная язык, взяли бы наставления по эксплуатации и полетам и через неделю - в воздух.

- Может быть, эти инструкции и в самом деле имеются? - выразил надежду мой собеседник.

- Хорошо бы.

Сказал и подумал: "Если на базе есть самолет, значит, должна быть и документация на него. Понапрасну не вызывали бы людей с фронта".

Много лет спустя мне довелось прочитать мемуары военного летчика-испытателя П. М. Стефановского "Триста неизвестных". Вот что он писал о своей деятельности весной 1941 года: "Снова... любимая работа - на этот раз испытания закупленных нашим правительством немецких боевых самолетов. Самолеты были самых последних серий: истребители - одноместный "мессершмитт" Ме-109 и двухместный двухмоторный "мессершмитт" Ме-110, одноместный экспериментальный истребитель с водяным охлаждением Хе-110, в дальнейшем использовавшийся на войне под маркой Х-113, бомбардировщики Ю-88, Хе-111 и До-215"{11}.

Далее Петр Михайлович рассказывает, что проведенные испытания позволили обстоятельно познакомиться с авиационной техникой гитлеровской Германии, что летчики-испытатели выявили как положительные качества, так и недостатки новых немецких самолетов. Впоследствии это помогло нашим авиаторам умело использовать в боях слабые стороны вражеских машин, в воздушных схватках навязывать фашистам невыгодные для них условия боя.

Судя по тому, что П. М. Стефановскому вместе с другими испытателями пришлось некоторое время повоевать, его утверждение, вероятнее всего, относится к очень узкому кругу летчиков. Что же касается основной массы бойцов, то для них тактика боя с немецкими летчиками явилась, к сожалению, той тяжелой наукой, за которую пришлось пролить немало крови и отдать сотни молодых жизней...

Но продолжим наш рассказ об изучении "мессершмитта". Прибыв на авиационную базу, Н. В. Антипов и я сразу же приступили к занятиям. Технической литературы было мало, и мы, несмотря на скверную погоду, ощупывали руками каждую деталь планера, мотора, шасси, оборудования кабины, чтобы понять их назначение или принцип действия. Одним словом, не инструкции и .наставления помогали освоить чужую технику, а русская сметка и настойчивость.

Фирма "Мессершмитт" выпустила свой истребитель еще до испанских событий, и немецкая военщина успела испытать его боевые возможности в период организованной международным империализмом агрессии против республиканской Испании. Ме-109 был одноместным цельнометаллическим монопланом с мотором "Даймлер-Бенц" (ДВ-600), номинальная мощность которого на высоте 4000 метров достигала 850 лошадиных сил. На этом же потолке самолет развивал скорость 550 км/час, на 35 километров больше обычной, крейсерской. На 3000 метров он поднимался за 2,1 минуты, его практическая дальность не превышала 720 километров, а расчетный потолок - 11000 метров. Истребитель был оснащен одной двадцатимиллиметровой пушкой и четырьмя пулеметами калибра 7,92 миллиметра.

Перевод винта с малого шага на большой и обратно, управление шасси, масляным и водяным радиаторами, а также оружием производились в отличие от наших самолетов с помощью электричества. "Мессершмитт" имел регулируемый стабилизатор, рычаг управления которым находился в кабине летчика, на левом борту. Фонарь кабины, имевший металлические переплеты, откидывался вправо; в прозрачности и удобстве пользования он уступал фонарям наших машин.

Изучив мало-мальски теоретические вопросы, мы с Антиповым незамедлительно приступили к практике. Подняв самолет на козелки (специальные подъемники), убирали и выпускали шасси, створки, жалюзи. Запускали и на всех режимах опробовали мотор, проверяли работу радиоаппаратуры, комплекса приборов винтомоторной группы, всего оборудования кабины, регулируемого стабилизатора. Потом я стал рулить по аэродрому, делать разбег и торможение.

И вот настал день пробного вылета. Было воскресенье, солнечно и по-декабрьски морозно. Вместе с Н. В. Антиповым тщательно осмотрел машину.

- Ничего не забыли? - спросил техника.

- Ничего, - уверенно ответил он. - Садитесь в кабину.

Зарокотал двигатель. Я прогрел его и опробовал на всех режимах. Хорошо работает! Можно рулить на линию старта. Антипов козырнул: путь свободен, желаю удачи! И "мессершмитт" устремился вперед.

Во время разбега меня несколько раз дернуло то влево, то вправо. "В чем дело?" - встревожился я, однако тут же догадался, что это происходит из-за недостаточно плотной укатки снежного покрова на взлетно-посадочной полосе. И в самом деле: как только самолет оторвался от земли, дерганье сразу же прекратилось.

Убрал шасси и стал набирать высоту. Весь мой организм превратился в своеобразный индикатор, улавливающий малейшие отклонения в работе приборов и оборудования. Ноги, руки, спина - все воспринимало и фиксировало то новое, непривычное, чего не было на отечественных самолетах. Я познавал чужую технику в сравнении со своей, и потому особенно чутко реагировал на необычные проявления в ее работе. Например, еще на взлете ощутил неудобство ручного регулирования стабилизатора, заметил, что и фонарь кабины менее удобен, чем наш, для обзора воздушного пространства.

Набрав около 2000 метров высоты, я выполнил несколько эволюции в горизонтальной и вертикальной плоскостях. Машина повиновалась легко. Осмелев, перешел к более энергичному пилотажу, сравнивая чужие крылья с отечественными. Одним словом, весь полет - сопоставление: что на наших истребителях лучше, что хуже. Таких полетов совершил три. Теперь можно было перегонять Ме-109ф на Елецкий аэродром.

Чтобы во время полета меня не сбили свои, из полка прислали три "мига" во главе с командиром звена В. Зориным. В их сопровождении я и взял курс на Елец. Антипов, захватив запасные части и необходимый инструмент, отправился домой на транспортном самолете.

Уже на подходе к городу я обратил внимание на стрелки бензиномера. Несложный подсчет показал, что до своего аэродрома горючего не хватит. Надо было садиться для дозаправки. Сообщив об этом летчикам сопровождающего меня звена, я добавил:

- После того как прикроете мою посадку, идите домой.

Надо сказать, что аэродром соседей находился на небольшом удалении от линии фронта и в его окрестностях иногда происходили воздушные бои с противником. Вот почему все, кто находился внизу, подумали о том, что звено Зорина привело в плен гитлеровца. Зенитчики ни с того, ни с сего вдруг открыли по мне огонь.

Опасаясь быть сбитыми, наши истребители отпрянули в сторону. А по мне стрелять прекратили только после того, как я, выпустив шасси и закрылки, пошел на посадку.

Сел кое-как, зарулил к ангару и выключил двигатель. Думая о предстоящей заправке, посмотрел на бензиномер. Что такое? Прибор показывал, что горючего вполне достаточно для полета до Ельца. В чем же дело? Вероятнее всего, я посмотрел на прибор во время крена самолета...

Ругнувшись с досады, открыл фонарь и осмотрелся. Люди, притаившиеся у ангара, смотрели в мою сторону враждебно: что, мол, может предпринять вражеский летчик. Чтобы разрядить обстановку, крикнул:

- Братцы, я свой!

Но кто-то из братцев, погрозив мне кулаком, выругался:

- Вот сволочь, наловчился по-русски говорить!

- А может, это предатель? - долетела до меня еще более тревожная фраза.

- Не-ет, - возразил тот, что обозвал меня сволочью. - Разве не видишь высокий, сухопарый, рыжий и голубоглазый. Супермен, высшая раса. Ну, погоди, сукермен! - И парень, извративший слово "супермен", опять погрозил мне плотным чумазым кулаком.

К самолету подъехала полуторка, и вооруженные красноармейцы, не слушая никаких доводов, обезоружили меня и доставили к начальнику гарнизона.

- Сопротивлялся Ганс, оружие не отдавал, - доложил старший конвоя, очевидно, для усугубления моей вины. - Между прочим, по-русски умеет разговаривать. Теперь отшпрехался.

- Документы! - потребовал комендант.

Я сказал что-то... вроде того: не вы мне их вручали, не вам и отбирать. Тогда комендант кивнул красноармейцам, и трое дюжих ребят шагнули ко мне далеко не с мирным: настроением... Пришлось отдать имевшиеся при мне документы - командировочное предписание, продаттестат и еще что-то. Меня допросили и посадили под стражу до особого распоряжения. Потом накормили. Правда, не обошлось и тут без упрека: "Ну и жрет, фашист, на дармовщинку! Оголодал, черт рыжий!"

На второй день выяснили обо мне все, что положено, возвратили документы, пистолет, сдержанно извинились и сказали:

- Лети!

А куда лететь, если декабрьская вьюга завихрила так, что не стало видно не только самолета, но даже ангара. Пришлось ждать еще сутки. Хотя непогода унялась, видимость по-прежнему оставалась плохой, и звено сопровождения не прилетело из Ельца. Тогда я решился на отчаянный шаг, едва не стоивший мне жизни. Сказав техникам, выделенным для обслуживания "мессершмитта", что мне необходимо прогреть мотор и опробовать тормоза, я сел в кабину и, должно быть наделав переполоху, пошел на взлет.

Видимость по-прежнему оставалась ограниченной, до Ельца пришлось идти на малой высоте. Но впереди меня поджидала настоящая беда. В связи с тем что разрешения на вылет я не получил и наши истребители не сопровождали меня, по мне над Ельцом открыли огонь все зенитчики, оборонявшие этот город. Покачивания с крыла на крыло - я свой! - не помогли. Что делать?

Вот-вот собьют. Свои, над нашей территорией!.. Особенно усердствовал расчет одного из зенитных орудий. "Попугаю ребят", - подумал, я и сделал ложную атаку. Кажется, помогло... Зенитчики укрылись в траншее. Воспользовавшись этим, я ушел из зоны обстрела и стал барражировать неподалеку от аэродрома.

Как же я ругал себя за самовольный вылет без сопровождения своих истребителей! Меня могли сбить не только зенитчики, но и "ястребки": ведь они не знали о том, что "мессер" пилотирует советский летчик. Благо, что с аэродрома вылета уже успели сообщить в наш полк о моем самочинстве, и командир части принял меры к тому, чтобы по мне не стреляли. Увидев зеленые ракеты и услышав хрипловатый басок Орляхина: "Вишняков, посадку разрешаю", я облегченно вздохнул: кажется, кончились мытарства.

Заход сделал не со стороны города, а обойдя его: по дорогам походными колоннами шли на фронт наши войска и охранение могло обстрелять меня. Садиться пришлось при попутном ветре, скорость которого достигала, пожалуй, шести метров в секунду. Несмотря на все это, приземлился нормально.

Первым к "мессершмитту" подошел техник Антипов.

- Я ведь им, - кивнул он в сторону зенитчиков, - кричал, чтобы не стреляли. Это, мол, наш самолет...

- На фюзеляже не написано, что наш, потому и вели огонь, - возразил я.

- Да ведь и о том, что в кабине "мессера" находитесь вы, кричал, добавил техник. - Но разве услышишь при такой стрельбе...

Удрученный, шел я на командный пункт. Что сказать командиру? Неправду нельзя, а правдиво доложить - навлечешь великий гнев Орляхина. Однако, как ни тяжело было, пришлось говорить чистую правду.

- Наложить бы на тебя строгое взыскание, - вздохнул командир полка, да уж так и быть, ограничусь беседой: как-никак, а ты все-таки изучил немецкий истребитель, освоил его и страху натерпелся от зенитчиков...

Хотя Орляхин и не наложил на меня взыскания, сам я очень остро переживал командирский упрек, навсегда запомнил, к каким последствиям может привести нарушение воинской дисциплины. Вскоре после этого памятного разговора командир полка снова вызвал меня в штаб.

- На одном из аэродромов, - сказал он, - находится вполне исправный "Мессершмитт-109". Нам разрешили перегнать его сюда. В самое ближайшее время, как только установится хорошая погода, надо сделать это, товарищ Вишняков. На двух машинах быстрее ознакомим людей с особенностями немецкого истребителя, что сыграет положительную роль в предстоящих воздушных боях с противником.

Спустя несколько дней я выполнил задание: на аэродроме появился еще один Ме-109ф. Стоянка являлась теперь своеобразным учебным классом под открытым небом: Антипов и я использовали каждую свободную минуту для того, чтобы объяснить летчикам и техникам устройство машины, ее достоинства и недостатки, наиболее уязвимые места. Вопросов всегда задавалось много, и мы с Антиповым едва успевали отвечать на них.

Неделей раньше, чем я привел на аэродром первый "мессершмитт", штурман нашей части А. Г. Шевцов вместе с группой летчиков пригнал новые самолеты конструкции Лавочкина - подарок трудящихся Горьковской области. На фюзеляже Ла-5 было красиво написано: "Валерий Чкалов". Этот истребитель вызывал чувство гордости за отечественное самолетостроение. Его максимальная скорость достигала 648 км/час на высоте 6400 метров, дальность - 765 километров, высота - 9500 метров. Он имел двигатель АШ-82фн мощностью 1850 лошадиных сил, размах крыльев - 9,8 метра и длину - 8,6 метра. Его вооружение тоже выгодно отличалось от других истребителей - две двадцатимиллиметровые пушки ШВАК, бомбы и реактивные снаряды на внешней подвеске.

Я сравнил летно-тактические данные "мессершмитта" и "лавочкина". Немецкая машина во многом уступала нашей: в скорости, скороподъемности, во времени, затрачиваемом на выполнение виража. Если, например, Ме-109ф совершал вираж за 21 секунду, то Ла-5 - за 18,5. Эти две с половиной секунды зачастую решали исход атаки и поединка в целом.

Для окончательного вывода мне оставалось вылететь на "лавочкине". С ходу это сделать не удалось: старший инженер полка Н. И. Кириллов заставил всех летчиков как следует изучить новый самолет, мотор и сдать зачеты. Лишь после этого передал нас заместителю командира полка по летной подготовке. После вывозных и зачетных полетов нас допустили к самостоятельным вылетам. На все это ушло около десяти дней. Вот тогда-то я окончательно убедился в преимуществе нашего истребителя над немецким, особенно на вертикальном маневре.

Для участия в учебных воздушных боях пригласили А. Г. Шевцова, меня и еще нескольких летчиков, воевавших на самолетах МиГ-3, Як -1 и "Аэрокобра". Напомню, кстати, что на Елецком аэродроме базировались кроме нашей части и другие полки. Трижды мы с Шевцовым сходились в воздушных поединках, чтобы проверить, на что способны Ме-109ф и Ла-5, и всякий раз превосходство оставалось на стороне нашего истребителя. Те, кто наблюдал с земли за нашими схватками, воочию убедились, что ни Шевцов, ни я не жалели сил. От перегрузок у меня ломило кости и темнело в глазах, в три ручья лил пот - уж больно хотелось зайти в хвост машины соперника и "сбить" Ла-5, зафиксировать этот момент на пленку с помощью фотокинопулемета. Точно такое желание было и у Александра Григорьевича Шевцова. Он не хотел уступить мне в упорстве, в тактических приемах, в стремительности и неожиданности атак. На виражах, если я пользовался регулируемым стабилизатором, то есть делал радиус виража меньше, мне еще кое-как удавалось уйти от "лавочкина", а на вертикалях - на боевом развороте и горке - Ла-5 свободно уходил от "мессершмитта", набирал высоту метров на 150-200 больше.

Всякий раз после приземления к нам подходили летчики и восхищенно говорили, глядя на шевцовский истребитель:

- Ну и тянет на вертикалях!

- Что и говорить, вертикали горячие!

- Да, будем драться с противником не на горизонталях, а на вертикалях.

Костя Соболев "дрался" со мной на самолете МиГ-3. Эта машина на низких и средних высотах уступала "мессу", ибо она была рассчитана для воздушного боя на больших высотах. Там "миг" считался королем воздуха. Что же касается Як-1 и "Аэрокобры", то на горизонталях они имели значительные преимущества перед "мессершмиттом", а на вертикалях сравнительно небольшое превосходство.

Испытав в учебных боях с Ме-109ф все наши самолеты, мы обобщили этот опыт, сделали его достоянием всех однополчан и летчиков соседних полков. Большое дело - знать сильные и слабые стороны врага. Особое внимание обратили на то, чтобы пилоты "лавочкиных" навязывали атаки не на горизонтальных маневрах, а на вертикальных.

Огненные вертикали. Как запомнились они однополчанам на Орловско-Курской дуге и в последующих воздушных боях!

Глава седьмая.

Время больших надежд

Из Ельца мы перелетели на аэродром, расположенный неподалеку от Ефремова. Отсюда летали на боевые задания, в основном на сопровождение бомбардировщиков соединения И. С. Полбина - прославленного летчика и талантливого командира.

Затем нам приказали сдать "миги" тыловым частям и отправиться за получением новых самолетов Ла-5, только что поступивших на вооружение Советских Военно-Воздушных Сил.

Когда мы летели на Ли-2 за получением повой техники, погода резко ухудшилась. Пришлось сесть на запасной аэродром недалеко от Москвы. К месту назначения решено было добираться по железной дороге - значит, через Москву, где жили мои родители. Не каждому в то трудное время выпадало счастье побывать дома...

В Москве я пригласил с собой штурмана полка Шевцова. Он стал было отнекиваться, но йотом согласился.

Мать и отец оказались дома. Они были страшно удивлены, увидев меня: уж не дезертир ли я? Глаза у матери сразу повлажнели. Недоумевая и радуясь, она глядела то на меня, то на Александра Шевцова и что-то еле слышно говорила. А я смотрел на нее и сокрушался: как ты постарела за эти два года, моя Ефимия Васильевна! Под глазами густые тени, лоб изборожден морщинами, щеки запали...

- Сынок!.. - только и сказала мать, припав к моей груди.

Потом подошел отец. Тихонько отстранив маму, он поцеловал меня и сухо спросил::

- В отпуск или насовсем?

- Проездом...

Только после этого отец соблаговолил посмотреть на Шевцова. Окинув его взглядом с ног до головы, сказал:

- Знакомь.

- Шевцов... Александр Григорьевич. Мой однополчанин. Через полтора часа мы с ним должны быть уже на вокзале.

- Добро! Раздевайтесь...

Мать тем временем хлопотала насчет закуски. Стол, дополненный нашими летными пайками, получился неплохим. У отца даже водка нашлась: приберег, получив по карточкам.

Мать только пригубила рюмку, хотя мы подняли тост за нашу победу. Она вообще не терпела спиртного, считая его причиной всяких бед. Сидя напротив, мать неотрывно смотрела на меня. Подниму глаза - и сразу встречаю ее ласковый и вместе с тем тревожный взгляд. Даже мурашки по спине пробегали...

Отец держался спокойно, расспрашивал о нашем житье-бытье, о боевых делах, в скольких баталиях успели побывать, много ли самолетов сбили. Интересовался-также, силен ли враг, надолго ли у него хватит сил. Ведь за ним вся Европа. Примечательно, что у отца не промелькнуло и тени сомнения в нашей победе.

Во время обеда я заметил, что отец вдруг стал с недоумением посматривать на меня и Шевцова. Иногда он глядел на меня с плохо скрытым осуждением. О причине перемены его настроения я узнал несколько позже. Оказывается, отцу не понравилось, что на моей груди был лишь один орден, а на кителе капитана их два. Вот и стало ему досадно. Неужели, мол, его сын хуже других? Неужели он хуже воюет?

Когда Шевцов встал из-за стола, чтобы выйти в коридор покурить, родитель мой вдруг по-юношески резко вскочил со стула и направился за ним. А мне холодно бросил на ходу:

- После покуришь! Побудь здесь, поговори с матерью, ведь скоро на вокзал!

Совет, конечно, был справедливым. Мать всегда остается самым дорогим человеком.

...Александр Шевцов поведал мне потом о разговоре с отцом в коридоре. Он учинил ему форменный допрос:

- Скажи, пожалуйста, Александр Григорьевич, что, мой Иван воюет или в обозе служит?

Шевцов поначалу растерялся. Не уловив хитрой подоплеки вопроса, он простодушно ответил:

- Да что вы, Алексей Ефремович! Мы вместе деремся с врагом. Иван воюет хорошо!

Такой ответ не устраивал отца.

- Так почему же у тебя два ордена, а у сына один?

Только тут Шевцов понял настоящий смысл первого вопроса. Он чуть не рассмеялся, но сдержался и сумел убедить отца, что его сын не хуже других...

Вот какими были наши родители в годы Великой Отечественной войны: они страстно желали, чтобы сыновья живыми и здоровыми вернулись с победой домой. Но не менее горячо они хотели, чтобы дети не посрамили их чести, с беззаветной храбростью сражались бы с лютым врагом...

Получив "лавочкины", мы перелетели на аэродром близ Ефремова. Осваивая новую материальную часть, летчики и техники, командиры и рядовые авиаторы добрым словом вспоминали славных тружеников тыла, которые не жалели ни сил, ни средств во имя достижения победы над врагом. Газеты ежедневно сообщали о строительстве новых цехов и заводов, выпускающих продукцию для фронта, о сборе средств на постройку эскадрилий самолетов и танковых колонн, перевыполнении трудящимися производственных планов, награждении передовиков социалистического соревнования орденами и медалями. Вот уж поистине:

Из одного металла льют

Медаль - за бой, медаль - за труд.

Как радовались мы, читая сообщение в "Правде" от 22 января 1943 года о том, что авиационная промышленность выпустила в 1942 году самолетов на 75 процентов больше, чем в 1941 году. Буквально ежедневно приходили окрыляющие вести с разных концов нашей необъятной Родины: колхозники Горьковской области собрали 103 млн. рублей на строительство эскадрильи боевых самолетов "Валерий Чкалов"; трудящиеся Татарской АССР внесли 100 млн. рублей в фонд строительства эскадрильи "Советский Татарстан"; туляки на свои сбережения построили целое авиационное соединение "Тула" и эскадрилью имени Героя Советского Союза партизана Александра Чекалина.

Примеров высокого патриотизма советских людей можно было бы привести множество. Эти факты говорили не только о большой материально-технической помощи тыла фронту, но и служили для нас, воинов, серьезным стимулом. В самом деле, какой, например, духовный подъем испытывал пилот, получивший новенький самолет с надписью на борту "Валерий Чкалов"! Само имя выдающегося советского летчика окрыляло, удваивало силы, прибавляло мужества и стойкости в борьбе с врагом.

Мы восхищались не только ратными делами прославленных оружейников России, но и их щедростью.

Такое же, как у нас, приподнятое настроение царило у моряков и артиллеристов, у пехотинцев и танкистов, у воинов всей Красной Армии. За их плечами стоял могучий и сплоченный тыл - одна из величайших основ наших побед над врагом.

Партия и правительство предприняли ряд поощрительных мер, непосредственно касающихся военнослужащих. Указом Президиума Верховного Совета СССР вводились новые знаки различия для личного состава Красной Армии - погоны. Для высшего командного состава устанавливались воинские звания: маршал авиации, маршал артиллерии, маршал бронетанковых войск. Был принят указ, несколько упрощавший систему награждения отличившихся орденами и медалями. Теперь право награждать от имени Президиума Верховного Совета предоставлялось военачальникам вплоть до командиров дивизий.

Существенные изменения произошли и в системе организации партийно-политической работы. 25 мая 1943 года Государственный Комитет Обороны принял постановление об упразднении института заместителей командиров рот, батарей, эскадрилий, начальников штабов соединений по политической части и о переводе освободившихся политработников на командно-строевую работу. Должность заместителя командира соединения по политической части совмещалась с должностью начальника политотдела. Кроме того, предусматривалось создание первичных партийных и комсомольских организаций в батальонах, дивизионах, эскадрильях и равных им подразделениях.

Таким образом, начало 1943 года, вошедшего в историю как год коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны, было воодушевляющим: креп советский тыл, мужала Советская Армия. Занятые переучиванием на новую боевую технику, вводом в строй молодого пополнения, большой организационной перестройкой, мы изо дня в день пристально следили за событиями на фронтах.

А вести с полей сражений были отрадными. Мы наступали почти на всех фронтах. Радио оповещало народ о том, что десятки городов и тысячи сел освобождены от немецко-фашистских оккупантов. Весь январь отважно бились с врагом войска Воронежского фронта, в результате чего 25-го Воронеж был полностью очищен от иноземных захватчиков, а двумя днями позже завершилась Острогожско-Россошанская наступательная операция, начатая 12 января.

В сражении за Воронеж непосредственное участие принимал и 171-й истребительный авиационный полк, поэтому успехи наших войск в этом районе стали особенно радостными для моих однополчан и лично для меня. Еще не улеглось волнение, вызванное сообщением об успешном завершении Острогожско-Россошанской наступательной операции, как ударные группировки войск Воронежского и Брянского фронтов соединились в районе Касторное, закончив Воронежско-Касторненскую операцию. Пути отхода 2-й немецкой армии на запад были отрезаны. Юго-восточнее Касторного попали в окружение 10 вражеских дивизий.

Вскоре победоносно закончилась Сталинградская битва, к которой много месяцев подряд было приковано внимание всего мира. С какой жаждой слушали мы радиосводки и читали сообщения в газетах о вкладе авиаторов в общее дело победы на берегах великой русской реки! За период 19 ноября - 2 февраля летчики 2, 8, 16 и 17-й воздушных армий и части АДД совершили около 36 тысяч самолето-вылетов. Противник потерял в Сталинградской битве 3 тысячи самолетов. Большой урон был нанесен кадровому составу гитлеровской авиации! После сражения на Волге Германия стала ощущать недостаток в летчиках. Восстановить эти потери ей не удалось до конца войны.

Затем началась Харьковская наступательная операция, успешно завершившаяся в конце февраля. Частные действия фронтов, в том числе Воронежского и Брянского (с 13 по 28 марта 1943 года именовался Орловским), а также их стратегические операции следовали одна за другой, пока не наступила пауза. Это была весна великих ожиданий.

К началу апреля 1943 года линия фронта выпрямилась от Ленинграда до Черного моря. Лишь в районе Орел, Курск, Белгород образовался огромный выступ, на котором закрепились войска Центрального и Воронежского фронтов.

"Весенние месяцы... были относительно спокойными... Только в воздухе шли ожесточенные сражения да на Таманском полуострове проводились бои по освобождению еще оккупированных гитлеровцами районов Северного Кавказа. Обе стороны - и советские и немецко-фашистские войска - готовились к решающим летним сражениям"{12}.

Готовились к грядущим боям и мы.

На Брянском фронте началось формирование 315-й истребительной авиационной дивизии. В ее состав были включены три авиачасти. 50-й истребительный авиационный полк (командир подполковник А. М. Макаров, его заместитель по политчасти майор Н. А. Тафт, начальник штаба майор Л. П. Казанков) был сформирован еще в 1938 году, принимал участие во многих боях Отечественной войны; к началу формирования соединения он имел 20 самолетов Ла-5.

431-й истребительный авиационный полк прибыл в 15-ю воздушную армию из 16-й армии (командир майор А. А. Кукушкин, его заместитель по политчасти майор И. П. Азаров, начальник штаба подполковник С. Ф. Бычков). Эта часть была сформирована в 1941 году, тоже участвовала в Отечественной войне, в частности в разгроме гитлеровских войск под Сталинградом. На ее вооружении были 25 новых самолетов Як-7.

В состав дивизии включили и наш 171-й истребительный авиационный полк, ранее входивший в 286-ю истребительную авиационную дивизию 15-й воздушной армии (командир подполковник С. И. Орляхин, его заместитель по политчасти майор Белкун, начальник штаба майор А. В. Жаворонков).

Как уже говорилось раньше, мы освоили самолет Ла-5. Таких машин у нас было 21. Летный состав соединения в основном состоял из опытных офицеров, неоднократно участвовавших в воздушных боях. Правда, были и совсем молодые ребята, только что окончившие авиационные школы и училища. Некоторые из них прошли непродолжительную подготовку в запасных авиационных полках. Половина всех офицеров была не старше 22 лет, четверть - от 23 до 27 лет, около 15 процентов - от 29 до 34 лет, остальные немного старше. Дивизия представляла собой боевое содружество воинов 17 национальностей: русские, украинцы, белорусы, армяне, грузины, азербайджанцы, узбеки, туркмены, казахи и другие. Больше половины летного состава являлись членами и кандидатами ВКП(б).

Командовал соединением подполковник В. Я. Литвинов, его заместителем по политчасти и начальником политотдела был гвардии подполковник С. В. Бушуев, а начальником штаба - майор А. Я. Ольшвангер.

По мере прибытия полков в дивизии развертывалась боевая учеба. Наземная подготовка включала в себя занятия по тактике, новой материальной части, штурманской, воздушнострелковой и метеорологической службам, марксистско-ленинскую учебу. Мы также изучали тактику противника и район предстоящих боевых действий. Занимались напряженно - 120-170 часов в месяц. Наряду с занятиями на земле регулярно проводились учебно-тренировочные и учебно-боевые полеты. Мы отрабатывали технику пилотирования, совершенствовали групповую слетанность и тактику ведения боя, учились стрелять по наземным и воздушным целям. Во время маршрутных полетов знакомились с особенностями района предстоящих боевых действий на орловском направлении.

Особое внимание уделялось подготовке молодых летчиков. В полках были проведены конференции по тактике воздушного боя. На них выступили опытные воздушные бойцы, имевшие на своем счету не один сбитый вражеский самолет: капитан А. Г. Шевцов, старший лейтенант А. С. Суравешкин, капитан Н. Ф. Баранов, капитан З. В. Циркунов и многие другие. Мне тоже не раз приходилось выступать перед однополчанами.

Теперь в нашем полку стало не две эскадрильи, как прежде, а три, по десять самолетов в каждой. Так требовала новая воздушная тактика. Командиром первой эскадрильи назначили меня, второй - Георгия Старцева, третьей Геннадия Трубенко.

Большинство "старичков" из моей эскадрильи ушло; их выдвинули на командные должности в другие соединения. Да это и понятно: они имели опыт и боевую закалку. А наше подразделение пополнилось новичками. Моим заместителем стал молодой летчик Алексей Гончаров, командирами звеньев - А. М. Нестеренко и Н. А. Ишанов.

Вместе с Нестеренко и Ишановым я доучивал питомцев школ и училищ. Главный упор мы делали на совершенствование техники пилотирования и тактики. Лично я с каждым летчиком провел по три-четыре воздушных боя.

Программа учебы, признаться, была нелегкой. Например, такой раздел, как ориентировка после воздушного боя. Ведомому давалась команда: выходи вперед и веди на аэродром. Даже опытный летчик в такой ситуации не всегда быстро находил нужные ориентиры... Однако наша молодежь освоилась с новым делом довольно быстро.

Во время воздушного боя ведомый должен был во что бы то ни стало удерживаться в хвосте моей машины, какие бы маневры я ни выполнял - вплоть до фигур высшего пилотажа. Затем ему, по моей команде, надлежало выйти вперед и привести меня на аэродром. Только при выполнении всех этих условий мы считали, что летчик готов к схваткам с противником.

Вспоминается один тренировочный бой с молодым летчиком Юрием Ивановым. В кульминационный момент - при выполнении фигур высшего пилотажа - он потерял меня. Это, конечно, плохо, и Юрий, стыдясь своей оплошности (это было ясно по интонации разговора по радио), доложил, что не видит меня. Нужно было помочь ему исправить ошибку. Я указал наземные ориентиры, высоту, - словом, навел его на свою машину. Иванов увидел меня, однако вывести на аэродром не смог.

После посадки Юрий места себе не находил, переживал, казнился. Всем говорил, что после такого провала командир ни за что не возьмет его на фронт... Однако у меня и мысли подобной не возникало. В том же бою, который я усложнил до предела, Юрий показал приличную технику пилотирования. Его главная ошибка заключалась в том, что он не смог вывести меня на аэродром.

Мы подробно разобрали с Юрием весь ход нашего учебного боя и определили момент, когда он потерял меня из виду. Иванов досконально изучил район полетов, после чего вылетел на воздушный поединок с командиром звена Ишановым. Чего уж только ведущий не придумывал, какие фигуры не выполнял Юрий неизменно висел в хвосте его самолета. Командир звена был доволен. Затем проверил Иванова я. На разборе после полета в присутствии всех летчиков похвалил его. И не зря. Впоследствии он стал отличным бойцом.

Технический состав усиленно тренировался в подготовке новых самолетов к боевым вылетам, особенно к повторным. Осваивал он и полевой ремонт.

Одновременно и в тесной связи с боевой учебой активно проводилась партийно-политическая работа. Главное внимание уделялось подготовке личного состава к предстоящим боям, повышению авангардной роли коммунистов и комсомольцев в выполнении задач, вытекающих из постановления ЦК ВКП(б) "О реорганизации структуры партийных и комсомольских организаций в Красной Армии". Большую помощь партийным организациям частей и подразделений оказывал политический отдел 15-й воздушной армии и лично член Военного совета армии генерал-майор авиации М. Н. Сухачев.

Готовясь к боям, мы серьезно занимались укреплением дружбы личного состава, особенно в парах между ведущим и ведомым. Без этого трудно было добиться настоящей слетанности. Вопрос о значении дружбы неоднократно обсуждался на собраниях коммунистов и комсомольцев. Освещался он в боевых листках и в армейской газете.

Следуя примеру тружеников тыла, авиаторы нашего соединения вносили в фонд обороны личные средства. Так, комсомольцы 431-го полка явились инициаторами сбора денег на постройку эскадрильи "25 лет ВЛКСМ".

Наши летчики не только учились, но и выполняли боевые задачи. В частности, они летали на воздушную разведку, обеспечивали командование данными о сосредоточении немецко-фашистских войск южнее Орла, базировании вражеской авиации на орловском направлении, об оборонительных сооружениях и группировке войск противника против соединений и частей Брянского фронта. Истребители систематически сопровождали до цели и обратно штурмовиков и бомбардировщиков, вылетали также на прикрытие своих наземных войск. Были случаи, когда летчики, выполнившие учебно-тренировочные полеты, получали в воздухе команду и уходили на боевое задание. Так, лейтенант Ф. Н. Гамалий со своим ведомым выполнял в районе нашего базирования обычное полетное задание. В это время сообщили, что линию фронта перелетел вражеский разведчик и приближается к аэродрому. Лейтенанту Гамалию приказали перехватить его. Пара "ястребков" развернулась на 90 градусов и пошла по заданному маршруту. "Хеншель" был атакован и сбит.

6 мая наша дивизия нанесла удар по одному из прифронтовых аэродромов противника. В этом полете участвовали три группы самолетов Ла-5 50-го полка (ведущие - старшие лейтенанты Силкин, Назаров и Игнатьев). Они уничтожали вражеские самолеты бомбами и пушечным огнем. Их прикрывали три группы самолетов Як-7 431-го полка (ведущие - старший лейтенант Суравешкин, капитан Циркунов и лейтенант Гришков). В результате этого удара по аэродрому двадцать самолетов Ю-88 было уничтожено, восемь Хе-111 повреждено.

Через несколько дней соединение получило приказ командующего 15-й воздушной армией произвести налет на другой вражеский аэродром. Этот удар был нанесен 12 мая тремя группами самолетов Ла-5 50-го полка (ведущие лейтенант Ф. Н. Гамалий, старшие лейтенанты И. М. Игнатьев и Н. П. Назаров). Экипажи сбросили бомбы, затем открыли пушечный огонь.

Еще три группы самолетов Як-7 431-го авиационного полка (ведущие капитан Н. Ф. Баранов, лейтенант Г. М. Ратушный и старший лейтенант А. С. Суравешкин) в это время блокировали соседние аэродромы противника и подавляли огонь его зенитной артиллерии. Общее руководство истребителями в воздухе осуществлял штурман капитан Н. Ф. Баранов. В результате налета 10 вражеских бомбардировщиков и истребителей было уничтожено и примерно столько же повреждено. В воздушных боях с нашими истребителями сопровождения фашисты потеряли еще 6 машин. Их сбили: младший лейтенант Банько, капитан Баранов, старший лейтенант Суравешкин, лейтенант Савоськин, старший сержант Любиченко и младший лейтенант Давидян.

Так постепенно мы втягивались в бои.

Глава восьмая.

Испытание мужества

В конце мая наш полк перебазировался на фронтовой аэродром южнее железнодорожной станции Горбачево, недалеко от города Плавен. Здесь я встретил своего старого друга Стефана Ивлева. Вместе с ним работал когда-то на строительстве Московского метрополитена, учился в аэроклубе в Малых Вяземах, затем в летной школе. Надо ли говорить, как мы обрадовались тому, что теперь будем вместе воевать с врагом.

Спокойный и уравновешенный, Стефан был физически крепок и отлично владел техникой пилотирования, поскольку немало времени проработал инструктором одной из авиашкол. В нашу часть он прибыл на должность заместителя командира эскадрильи, а вскоре возглавил подразделение. Подчиненные относились к нему с большим уважением...

Самолеты, замаскированные ветвями кустарника, стояли на опушке леса. На склоне примыкающего к нему оврага были отрыты землянки для летного и технического состава. Но мы предпочитали отдыхать в шалашах, сооруженных из свеженарубленных ветвей дубняка и орешника. В них всегда было прохладно, приятно пахло увядшей листвой.

Весь июнь изучали район предстоящих боевых действий, проводили тренировочные воздушные бои, стрельбы по наземным целям, шлифовали слетанность пар, звеньев и эскадрилий. Много хлопот, как я уже говорил, доставляла молодежь. С новичками изо дня в день занимались командиры звеньев, Алексей Гончаров и я. Мы тренировали их до тех пор, пока окончательно не убеждались в готовности каждого к предстоящим схваткам с врагом.

На исходе подготовительного периода в полку состоялись партийные и комсомольские собрания. На них шла речь о передовой роли коммунистов и комсомольцев в бою. Надо сказать, что к тому времени беспартийных и несоюзной молодежи среди личного состава части насчитывались единицы. Полк представлял собой крепкий, сплоченный коллектив, способный выполнить любое задание командования.