На крутых виражах

- А Нестеренко? - вырвалось у Иванова.

- Приказываю вам садиться первому, - повторил я и тут же разрешил Алексею произвести посадку на фюзеляж левее посадочного "Т".

- Вас понял! - почти одновременно ответили оба летчика. Вскоре Иванов, приземлившись, зарулил самолет на стоянку. Наши взоры теперь устремились на самолет Нестеренко, который пошел на второй круг.

Тем, кто не догадывался, что делал в это время Алексей, казалось, будто он дразнит собравшихся.

- Что же он кружит, как ястреб, а не садится? - не сдержал волнения один из молодых летчиков.

- А может, он и в самом деле куропатку высматривает, - с усмешкой отозвался Василий Григорьев.

Алексей неторопливо, как и подобает настоящему мастеру пилотажа, затянул поясные и плечевые ремни, снял очки, выключил зажигание и, перекрыв пожарный кран топливной системы, плавно пошел на посадку. Мы все затаили дыхание, секунды казались часами. Наконец послышался глуховатый удар самолета о землю, и в небо взметнулись густые клубы пыли...

- Скорее туда! - крикнул я водителю стоявшей рядом санитарной машины и вскочил на подножку. К самолету бежали десятки людей.

Когда "скорая" подъехала к истребителю, лежавшему на фюзеляже, пыль уже улеглась. Из кабины вылез улыбающийся Нестеренко. Сделав несколько шагов мне навстречу, он вскинул руку для доклада:

- Товарищ командир эскадрильи...

- Отставить, Леша! Все ясно, - перебил я его.

В эту минуту я не нашел подходящих слов, чтобы выразить свои чувства, и просто обнял Алексея. Подбежавшие летчики подхватили обоих героев на руки и стали качать.

- Сняли все-таки горбушку с неба! Ну и мастера! - воскликнул Костя Соболев, крепко пожимая товарищам руки. - Да им прикажи луну снять, ей-бо, снимут... - Он посмотрел на Григорьева, как бы ища у него подтверждения.

Тот согласно кивнул.

В тот же день мы провели в эскадрилье разбор боевого вылета Нестеренко и Иванова. Их смелые и четкие действия вызвали у всех восхищение. Поздравив Алексея и Юрия с успешным выполнением боевого задания, командир полка сказал:

- Если все мы будем летать, как они, врагу не найдется места в нашем небе.

Мастеров в эскадрилье становилось все больше. Уверенно набиралась сил и опыта молодежь. Особенно радовал меня ведомый Владимир Демидов, которому исполнилось в то время двадцать три года. Много раз летал я с ним на тренировки и все больше убеждался, что из него выйдет отличный воздушный боец. Володя оправдал мои ожидания во время первого же боевого вылета.

Мы сидели в кабинах самолетов, ожидая сигнала. Телефон находился возле моей машины, трубка - у меня в кабине. Я напрямую был связан с командным пунктом, вблизи которого располагался радиолокатор. В трубке чуть слышно звучала передаваемая по радио мелодия старинного вальса. Она настраивала на лирический лад. Вспомнился вдруг дом, выпускной вечер в школе...

От резкого телефонного звонка я даже вздрогнул.

- Цель обнаружена радиолокатором в семидесяти километрах от плацдарма, - сообщал полковник Литвинов. - Приказываю взлетать с набором высоты, курс - на плацдарм. Задачу поставлю в воздухе.

Эскадрилья в составе десяти самолетов взмыла в небо. Боевой порядок выглядел так. Я иду впереди во главе шестерки Ла-5. Мой ведомый - В. Демидов. Справа от меня - пара В. Григорьева с В. Бесчастным, слева - А. Нестеренко с Ю. Ивановым. Сзади, чуть выше, шло звено Н. Ишанова: он в паре с М. Новоселовым, Г. Чечулин с Л. Ткачевым.

Поднявшись до нижнего края облачности, я снова услышал в наушниках голос Литвинова:

- Противник подходит к плацдарму с юго-запада, примерная высота полторы тысячи метров. Вам доворот влево, будьте внимательны, цель впереди.

- Вас понял, - ответил я.

Только пересекли мы линию фронта, как послышался голос Демидова:

- Товарищ командир, справа впереди вижу "юнкерсов", три группы по шесть самолетов в каждой.

Я внимательно посмотрел в указанном направлении. Действительно, на высоте тысяча сто метров шли три группы бомбардировщиков, которые были еле-еле видны.

- Молодец, Демидов, глаз у тебя верный, - похвалил я ведомого, а Литвинову передал, что цель вижу.

Убедившись, что бомбардировщики идут без прикрытия истребителей, я приказал эскадрилье:

- Шестью самолетами атакую первую группу, звено Ишанова - вторую. Потом все вместе бьем по третьей.

В это время противник был уже на траверзе наших самолетов в восьми десяти километрах от плацдарма. "Пусть подойдут поближе", - подумал я. Но тут же встревожился: "А если мы не успеем, и "юнкерсы" высыпят бомбы на наши войска?"

- С правым разворотом в атаку за мной! - подал я команду.

Наша десятка дружно набросилась на врага. Четыре "лаптежника" (так мы прозвали тогда Ю-87 за его неубирающееся шасси), объятые пламенем, рухнули в расположении вражеских войск. Остальные беспорядочно сбросили бомбы и повернули назад. Нам пришлось переключиться на третью группу "юнкерсов".

В один из моментов мой ведомый оказался в выгодном положении для атаки бомбардировщика. Другой на его месте, возможно, не сдержался бы и ударил по врагу. Но Демидов даже в такие горячие секунды боя твердо помнил о дисциплине, о том, что главная его задача - охранять командира.

Боясь упустить противника, я приказал Демидову выйти вперед и атаковать.

- А как же вы, товарищ майор? - вырвалось у него.

- Ничего, Володя, действуй! - подбодрил я ведомого.

В ту же минуту он длинной очередью прошил "юнкерса", будто пригвоздил его к чаще леса.

Маневром самолета я создал Демидову условия для того, чтобы он быстро занял свое место в боевом порядке. Потом похвалил его за меткий огонь.

Бой закончился. В наушниках послышался голос Литвинова. Комдив поблагодарил нас за хорошо организованную атаку и приказал возвращаться домой. В этом вылете, кроме Демидова, сбили по одному самолету Ишанов, Нестеренко, Чечулин и я.

После посадки на аэродроме летчики собрались около моего самолета. Завязалась оживленная беседа. На лицах у всех улыбки. Еще бы: пять сбитых бомбардировщиков! А у нас потерь не было, лишь в машинах Ишанова, Демидова и Чечулина зияли по две-три пробоины.

В этом бою особенно показали себя Чечулин и Ткачев. Николай Андреевич Ишапов говорил о них, словно они совершили геройский подвиг, хотя отлично понимал, что победа была нетрудной, так как "юнкерсов" не прикрывали истребители. Однако Ишанов похвалил ребят неспроста: сегодняшняя воздушная схватка явилась их боевым крещением.

Георгий Чечулин и Алексей Ткачев начали воевать в мае 1944 года. Они летали на воздушную разведку в тыл противника, фотографировали аэродромы, железнодорожные станции и другие объекты. Летали также на штурмовку. От их метких бомбовых ударов взлетали на воздух штабные автобусы, поезда, самолеты на аэродромах.

Стройный, подвижный, похожий на грузина, южанин Ткачев внешне был полной противоположностью немного сутуловатому, медлительному в движениях сибиряку Чечулину. Чечулин обычно смеялся тихо, будто украдкой, а Ткачев наоборот - хохотал громко и говорил шаляпинским басом. А вот характеры, душевные качества у них были одинаковы, оба сражались отважно и врага били без промаха. К концу войны Чечулин был награжден тремя орденами Красного Знамени и Отечественной войны первой степени, а Ткачев - орденами Красного Знамени, Красной Звезды и Отечественной войны первой степени.

* * *

Каждый месяц приносил новые победы. В первых числах июля фашистские орды, стремившиеся ликвидировать наш плацдарм за рекой Великая, получили сокрушительный контрудар, который затем перерос в большое наступление.

К 11 июля 1944 года наша 315-я авиадивизия перебазировалась на новые аэродромы и приняла участие в наступательной операции на идрицком направлении. В связи с тем что авиация противника в предшествующих боях понесла серьезные потери и снизила свою активность, мы переключились на бомбоштурмовые удары по аэродромам и колоннам войск противника.

В боях за Идрицу летчики соединения уничтожили 75 автомашин, 28 повозок с военными грузами и до роты пехоты. За успешные боевые действия по освобождению этого города Верховный Главнокомандующий в приказе от 14 июля объявил личному составу благодарность.

Наши войска продвигались и на рижском направлении. Под ударами соединений 1-го Прибалтийского и 2-го Белорусского фронтов левое крыло группы немецко-фашистских армий "Центр" поспешно отходило в западном направлении, а правое крыло группы "Север" было отброшено к Елгаве и Даугавпилсу. Одновременно развивалось наступление на Шяуляй и Клайпеду.

Войска Ленинградского фронта продвигались из района Нарвы на Таллин; 3-го Прибалтийского фронта - из района Псков, Остров на Валгу, Вальмиеру и Цемс; 2-го Прибалтийского - на Идрицу, Резекне и Крустпилс, а в дальнейшем на Тукумс.

В этих условиях противнику ничего не оставалось, как с боями выводить свои части из создавшегося в Эстонии и Латвии мешка на Курляндский полуостров. И это ему удалось. Однако решительные действия войск 1-го Прибалтийского фронта отрезали в районе Клайпеда, Тильзит путь отхода группе армий "Север" (18-я и 16-я армии) в Восточную Пруссию.

К исходу 16 июля советские воины, ломая упорное сопротивление врага, продвинулись на 90 километров вперед, освободили ряд городов и перенесли боевые действия на территорию Литовской ССР. В районе Шкауне (30 км юго-западнее Себежа) первыми вступили на родную землю бойцы 130-го латышского стрелкового полка. Население радостно встретило своих освободителей.

Враг упорно сопротивлялся. Любыми средствами он старался сдержать натиск наших войск, чтобы через Елгаву, Бауске и Даугавпилс вывести свою группировку, находящуюся восточнее Риги. Особенно яростные бои на земле и в воздухе завязались в районах Даугавпилса и Резекне, через которые проходили важные железные и шоссейные дороги. Для противника они имели стратегическое значение.

Перебазировавшись на аэродром, расположенный возле Идрицы, мы сразу же приступили к боевой работе, прикрывали свои наземные войска от ударов с воздуха, вели разведку, летали на свободную охоту.

Жаркий бой пришлось выдержать 16 июля истребителям эскадрильи майора К. Ф. Соболева. Их группа насчитывала восемь самолетов, а противник в два раза больше. "Фоккеры" намеревались бомбить наши войска, наступавшие в районе города Лудза, что восточнее Резекне. Советские летчики дрались геройски и одержали победу. Они сбили четыре вражеских самолета и обратили в бегство остальных фашистов. Эскадрилья без потерь возвратилась на свой аэродром.

На следующий день для прикрытия наземных войск, продвигающихся из Лудзы на Резекне, вылетела моя восьмерка Ла-5. Когда мы пришли в заданный район, там уже работали наши штурмовики. Бомбами и реактивными снарядами они сосредоточенно обрабатывали оборонительные позиции противника. Вражеских самолетов в воздухе не было. Выполнив свою задачу, "илы" без потерь пошли домой. Не успели они скрыться из виду, как на дороге, ведущей к населенному пункту Лудза, показалась колонна вражеских автомашин с пехотой. У меня зачесались руки ударить по ним. Слышу в наушниках басок Нестеренко:

- Видите, товарищ майор, какая змея выползла?

Вместо ответа я связался по радио с комдивом Литвиновым и попросил у него разрешения на штурмовку колонны. Получив согласие, тут же поставил задачу звену Нестеренко:

- Атакуйте автомашины! Мое звено прикроет вас. После трех заходов вы нас прикроете.

- Вас понял! - отозвался Нестеренко.

Спикировав, "лавочкины" ударили по дороге. Яркими факелами вспыхнули две автомашины противника. Еще два захода - загорелась третья. Потом мы с Нестеренко поменялись ролями: в атаку пошло мое звено, а его стало прикрывать наши действия. На дороге появились два костра. Я, не выдержав, крикнул по радио:

- Молодцы, Чечулин и Ткачев, метко стреляете!

Что ж, поработали неплохо, пора возвращаться домой.

На аэродроме инженер эскадрильи Дымченко осмотрел все самолеты и доложил, что машина Бесчастного повреждена осколками зенитного снаряда и будет введена в строй лишь к концу дня. А у Ткачева полностью израсходован боекомплект: перестарался. Пришлось разобрать этот случай, чтобы другие летчики не допускали такой оплошности.

Меня вызвал начальник штаба полка Жаворонков и предупредил, чтобы эскадрилья была в полной боевой готовности.

- В районе Лудзы враг усилил сопротивление, - сказал он. - Продвижение наших войск приостановилось. По имеющимся разведданным, во второй половине дня здесь ожидается контрудар противника, в котором, несомненно, примет участие его авиация.

В том же составе (я с Демидовым, Чечулин с Ткачевым, Нестеренко с Ивановым и Григорьев с Бесчастным) мы с напряжением стали ожидать сигнала на вылет. Ужо в который раз я напомнил летчикам, что противник скорее всего появится со стороны солнца, поэтому в воздухе надо быть максимально осмотрительным и бдительным. В 16 часов мы взлетели и, набрав высоту, взяли курс в район Лудзы. Радиостанция наведения сообщила, чтобы мы находились над озером, на высоте 2500 метров.

Набрали указанную высоту - сплошная облачная пелена. Я передал на радиостанцию, что буду находиться на высоте 2000 метров, где горизонтальная видимость гораздо лучше.

Сделали в этом районе несколько кругов. Слышу по радио позывной радиостанции:

- Я "Медуза"! С северо-запада на высоте тысяча пятьсот - две тысячи метров в ваш район подходит большая группа самолетов противника. Вам курс триста градусов.

Развернулись и прошли заданным курсом четыре минуты. Противник не появлялся. "Неужели мы не видим его?" - подумал я и тут же услышал голос командира дивизии Литвинова:

- Цель справа, впереди, в восьми километрах. Не опоздайте с разворотом для атаки.

- Две группы по шесть "фокке-вульфов" впереди ниже нас, - доложил Демидов.

Ну и Володя! Он всегда первым отыскивая воздушную цель. Не зря ребята прозвали его "радиолокатором".

- Благодарю за бдительность, - передаю Демидову и приказываю: - Атакую своим звеном первую шестерку противника, звено Нестеренко - вторую. В атаку, за мной!

Видимо, фашисты нас не заметили и шли, словно на параде, готовясь беспрепятственно сбросить бомбовый груз на наши войска. Но это им не удалось. Мы одновременно атаковали обе группы. Как бильярдные шары, рассыпались в разные стороны "фокке-вульфы". Куда девалась самоуверенность фашистских летчиков! Поспешно освобождаясь от бомб над своей обороной, они трусливо поворачивали назад. Вряд ли всем удалось бы уйти, если бы Литвинов не приказал прекратить преследование и немедленно возвратиться в район прикрытия своих войск.

- Вас понял, - ответил я, а сам с досадой подумал: "Что за причина? Почему надо прекратить преследование противника?" Но уточнять не решился, так как командир, находившийся возле радиолокатора, вероятно, лучше знал воздушную обстановку. Так оно и вышло.

Едва мы снова появились над озером, как в наушниках послышался голос комдива:

- Я "Медуза", большая группа самолетов противника следует в ваш район с юго-запада. Высота две тысячи пятьсот - три тысячи метров. Вам курс двести десять градусов с набором высоты до четырех тысяч метров.

Заданным курсом на максимальных оборотах моторов мы быстро вышли на указанную высоту. Горизонтальная видимость здесь была отличной, но плохо, что солнце било в глаза.

Пролетели три минуты курсом 210 градусов и снова услышали голос Литвинова:

- Я "Медуза". Вам курс двести двадцать градусов, противник впереди, справа, в десяти - пятнадцати километрах.

Вражеские самолеты опять первым заметил Демидов, вторым Нестеренко. Теперь уже отчетливо видел их и я. Они шли тремя группами в плотном строю, с интервалом 600-800 метров, без эшелонирования боевого порядка по высоте. "Фокке-Вульфы-190" с подвешенными под плоскостями бомбовыми кассетами выглядели неуклюже, напоминали скорее чудовищных каракатиц, чем быстроходных истребителей. Но эти "каракатицы" в любую минуту могли сбросить на наши войска смертоносный груз, поэтому действовать надо было немедленно.

- Атакую первую шестерку, звено Нестеренко - вторую, а затем третью группу, - приказываю я. "Главное, - думалось мне, - разогнать эту армаду, заставить ее сбросить бомбы на свои войска".

Развернувшись на восемьдесят градусов, мы с тысячеметровым преимуществом в высоте понеслись на врага. Такой внезапной атаки, да еще со стороны солнца, противник не ожидал. Но тут кто-то из моего звена чуть было не испортил все дело: открыл огонь трассирующими снарядами со слишком большой дистанции и тем самым демаскировал нас. Противник, почувствовав опасность, попытался разомкнуть свой боевой порядок, но было поздно. На расстоянии сто пятьдесят - сто метров я нажал гашетку. Огонь пушек был настолько сильным, что ведущий истребитель фашистской шестерки взорвался вместе с бомбами. На землю, занятую врагом, посыпались обломки самолета...

Точно так же расправился с другим "фокке-вульфом" и Василий Григорьев. Остальные хищники, получив, видимо, повреждения, побросали бомбы куда попало и понеслись обратно. Мы бросились было за ними, но тут Нестеренко передал по радио, что его звено атаковано шестью ФВ-190. Нам пришлось пойти на помощь товарищам. Резко развернувшись, мы сразу же увидели, что шесть вражеских истребителей находятся в более выгодном положении. Но мое звено имело преимущество в высоте, и, когда противник кинулся на Нестеренко, мы ударили сверху. Правда, атака получилась не совсем удачной, но враг вынужден был вести бой на вертикалях, где наши Ла-5 имели преимущество над "фоккерами".

В разгар схватки откуда-то появилась еще шестерка ФВ-190. Может, это были остатки разогнанных нами первых двух групп или подоспели на помощь свежие силы. Как бы то ни было, но перевес снова оказался на стороне противника. Однако ни один наш летчик не дрогнул. Нестеренко дрался прямо над Лудзой, а я - южнее города. И хотя бой шел на высоте две - две с половиной тысячи метров, с земли его хорошо было видно. Литвинов все время подбадривал нас:

- Не робей, ребята! Все внимательно следят за вашим боем... Смелее атакуйте врага!

Чувствовалось, что противник был опытным, он много раз ставил нас в невыгодное положение. От вспотевших рук намокли кожаные перчатки, гимнастерка прилипла к телу, не один раз темнело в глазах от чрезмерных перегрузок. Но благодаря отличной выучке летчиков, замечательным качествам Ла-5 мы снова и снова атаковали врага.

- Держитесь, ребята! - вдруг слышу в наушниках голос Соболева. - С шестеркой иду к вам на помощь.

На предельной скорости пикируем за вражескими самолетами. Высота резко падает: 1500... 1000... 800... 600 метров. "Фоккеры" взмыли вертикально вверх, и мы на мгновение потеряли их из виду. Глаза будто застлала темная ночь, но в следующую секунду я снова увидел противника. Однако бить по нему не имело смысла: дальность - 800 метров - была великовата.

Опять отвесное пикирование, дистанция быстро сокращается: 400... 300... 200 метров, высота 800. Фашист рванул вверх и на миг будто замер в моем прицеле. Я дал очередь и, по-видимому, насмерть сразил пилота. В ту же секунду самолет словно завис над пропастью, затем перевернулся через крыло и грохнулся на шоссейную дорогу. Все это произошло на глазах у наших солдат и офицеров. Дальше вести бой противник отказался, а мы не смогли преследовать его потому, что горючее и снаряды уже были на исходе.

После такого напряженного и неравного боя - восемь Ла-5 против тридцати ФВ-190 - казалось, что летчики не смогут вылезти из своих кабин. Однако они выскакивали с такой проворностью, будто на свежие силы проводили тренировку.

- Вот что значит успешный бой! - восхищенно воскликнул подошедший ко мне заместитель командира полка по политчасти подполковник Ф. А. Кибаль. Хороших орлят вырастил, хвалю...

Возле самолетов сыпались шутки, раздавался смех. На расспросы, как работала в воздухе материальная часть, все пилоты отвечали: "Отлично!" Их оценка была большой наградой для техников, мотористов, оружейников и прибористов.

Технический состав приступил к заправке и осмотру машин, а я стал беседовать с летчиками, чтобы затем все суммировать и доложить командиру полка о результатах воздушного боя.

Командир звена Нестеренко сообщил, что во время первой атаки против шести "фокке-вульфов" Григорьев сбил одного из них. Следующая схватка закончилась безрезультатно, а самолет Бесчастного получил повреждение бронебойный снаряд покорежил лонжерон. Правую плоскость придется заменить.

Летчик Ткачев доложил, что в один из моментов боя он почувствовал удары в фюзеляж, но мотор продолжал работать хорошо, машина была послушна, поэтому в воздухе он не стал говорить мне об этом. После посадки Ткачев вместе с техником обнаружил пробоину на левой стороне стабилизатора. Эта сторона подлежит замене.

Итак, сбито три самолета противника (одного уничтожил Григорьев, двух я), во время штурмовки сожжено пять автомашин, убито не менее десятка гитлеровцев. Все самолеты вернулись организованно, звеньями. Результат боевой работы эскадрильи в этот день можно было бы считать отличным, если бы не повреждение двух самолетов.

Конечно, бой есть бой. Нет ничего удивительного в том, что чей-то самолет получит пробоины или даже будет сбит. Меня насторожило другое: поврежденными оказались машины Бесчастного и Ткачева, которые шли замыкающими в звеньях. Что это - случайность или результат недостаточной осмотрительности и взаимодействия в паре? С такого вопроса и начался разбор воздушного боя.

- Скажите, товарищ лейтенант, - обратился я к Ткачеву, - в какой момент вы почувствовали треск в фюзеляже во время боя?

Он встал и с присущей ему застенчивостью ответил:

- Я чуть повернул вправо от Чечулина, чтобы дать очередь по "фоккеру". Смотрю: справа и слева от меня летят трассирующие снаряды, я резко ввел свой самолет в левый разворот и в этот момент услышал треск в фюзеляже...

Летчик с минуту помолчал, затем виновато добавил:

- Признаюсь, товарищ командир, если бы не ваш стремительный маневр, видимо, "фоккер" сбил бы меня...

- Почему не доложили по радио Чечулину, что были в выгодном положении для атаки немецкого истребителя? - снова спросил я.

- Виноват, - ответил Ткачев. - Теперь понял, что так делать нельзя.

Причина повреждения самолета Ткачева стала для меня понятной. Летчик нарушил взаимодействие в бою, бросившись без разрешения командира в атаку, поставил под угрозу себя и Чечулина. Ткачев был бы сбит, если бы не мой маневр вправо, который обеспечил летчику выход из-под удара "фокке-вульфа" и дал возможность быстро подстроиться к Чечулину.

Повреждение самолета Бесчастного объяснялось еще проще: здесь сказалась излишняя беспечность, недостаточная осмотрительность. В один из моментов боя его и Григорьева атаковали два ФВ-190, которые зашли им в хвост. Бесчастного спасло лишь то, что немецкий истребитель стрелял с большой дистанции. Заметив справа трассы снарядов, наш летчик резко ввел свой самолет в правый разворот и сразу же сообщил об этом по радио Григорьеву. Тот довернул вправо и открыл заградительный огонь.

Внимательно выслушав Ткачева и Бесчастного, я предупредил того и другого, чтобы они не допускали подобных оплошностей. Затем по-дружески добавил:

- Поймите меня правильно, ребята: могли бы произойти два нелепых случая. В первом Леонида Ткачева спас я, во втором Володю Бесчастного Григорьев. Но и сам Григорьев виноват в том, что, потеряв бдительность, позволил "фоккерам" зайти в хвост ведомому. Нельзя забывать, что противник еще силен и активен. Драться с ним надо не только храбро, но и умело.

Закончив разбор воздушного боя, я невольно подумал, что в общем-то хорошее прибыло пополнение.

* * *

Говорят, что время залечивает раны. Это, конечно, так, однако от иной раны навсегда остается неизгладимый след. Нет-нет да и защемит сердце, когда вспомню 24 июля 1944 года. Этот день был траурным не только для меня, но и для всего личного состава полка: с боевого задания не вернулся любимец части, коммунист младший лейтенант Юрий Петрович Иванов. Несмотря на молодость, он уже имел на своем счету пять уничтоженных самолетов противника.

Печальный случай произошел вскоре после освобождения Идрицы. Враг любой ценой пытался удержать опорные пункты Резекне и Даугавпилс. Захватив их, войска 2-го Прибалтийского фронта кратчайшим путем выходили к Риге.

Обстановка в воздухе тоже накалилась до предела. Противник, видимо, подбросил свежие резервы. Его авиация начала действовать группами по 12-18 самолетов.

В первой половине дня 24 июля звено Нестеренко в составе четырех Ла-5 вылетело на сопровождение штурмовиков, которые должны были нанести удар по войскам противника северо-восточнее Даугавпилса. Местность здесь сильно заболочена, изрезана множеством небольших рек и озер.

В районе цели на звено Нестеренко внезапно напала восьмерка вражеских истребителей. Завязался ожесточенный бой. Взаимодействуя со штурмовиками, наши "ястребки" отбили первую атаку. Но потом они все же оказались отсеченными от "илов". Бой между нашими и фашистскими истребителями закипел с новой силой.

Сбросив бомбы и обстреляв цель из пушек, "ильюшины" взяли курс на свою территорию. А в небе продолжалась такая яростная схватка, что Нестеренко и два его ведомых не заметили, как Юрий Иванов оказался в беде.

- В один из моментов боя, - рассказывал после Григорьев, - я увидел купол парашюта над серединой заболоченного и заросшего камышом озера. Но мне подумалось, что сбит фашистский летчик...

- Я тоже заметил парашют, - вступил в разговор Нестеренко. - Осмотрелся и вижу, что Юрия рядом с нами нет. Стал запрашивать по радио - он не отзывался. Скажу откровенно, не хотелось верить, что его сбили...

Никто в эскадрилье не спал всю ночь. Заслышав гул самолета, летчики вскакивали с постелей и выбегали во двор. На второй день мы дважды летали, чтобы осмотреть район, над которым вчера происходил бой, но машину Иванова не обнаружили. Не возвратился летчик и в последующие дни. А когда наши войска освободили местность, над которой был сбит Юрий, мы направили туда специальную группу. Однако поиски не увенчались успехом. Оставалось последнее: ждать известий из госпиталей. Но и эти ожидания оказались напрасными.

Причину гибели Иванова можно было только предполагать. Очевидно, он был тяжело ранен и не мог управлять машиной. При падении самолета в трясину летчика, видимо, выбросило из кабины, и парашют раскрылся. Сначала истребитель, а затем и тело Юрия засосала болотистая хлябь...

Однополчане поклялись беспощадно мстить врагу за гибель друга.

В боях за Даугавпилс и Резекне летчики дивизии совершили 1793 боевых вылета (682 - на сопровождение штурмовиков, 450 - на свободную охоту, 211 на прикрытие своих наземных войск, 450 - на разведку), провели 9 воздушных боев, в которых сбили 16 самолетов противника: четырнадцать ФВ-190 и два Ме-109.

Штурмовыми действиями по наземным целям в июле было уничтожено 132 автомашины, 104 повозки с военными грузами, 5 паровозов, 22 вагона, до двух рот вражеской пехоты.

28 июля 1944 года за отвагу и мужество, проявленные в боях за освобождение Даугавпилса и Резекне, Верховный Главнокомандующий объявил благодарность личному составу дивизии. А начало августа ознаменовалось для соединения новым праздником. Сначала 50-й и 431-й, а затем 171-й истребительные авиационные полки были награждены орденом Красного Знамени. На митингах, посвященных этому событию, авиаторы поклялись оправдать в грядущих боях ту высокую честь, которую оказали им Центральный Комитет нашей партии и Советское правительство.

В течение первой половины августа дивизия содействовала своим наземным войскам в разгроме противника на направлениях Ливаны, Крустпилса, Мадоны, Варякляны, а во второй половине - в районах Эргли, Гулбене, Мадлиены, Плявинаса и Яунелгавы. Немецко-фашистское командование неоднократно сосредоточивало усилия своей авиации на каком-нибудь одном направлении. Тогда напряжение в нашей боевой работе резко возрастало, и в отдельные дни летчикам приходилось делать по три-четыре вылета. В основном это были бои с истребителями противника ФВ-190, которые использовались как бомбардировщики.

Авиация врага систематически меняла тактику. Она действовала то крупными, то мелкими группами. На некоторых участках фронта противник умел быстро создавать численное превосходство в воздухе. Летчики немецких авиационных частей, переброшенных под Ригу, имели в большинстве своем хорошую подготовку, тем не менее победителями из воздушных схваток обычно выходили наши соколы. Только с 4 по 17 августа истребители нашего соединения провели девять боев и уничтожили 22 самолета противника. Семь из них сбила моя эскадрилья.

23 августа восемь наших "лавочкиных" сразились с двенадцатью ФВ-190. Несмотря на неравенство сил, врагу не удалось нанести бомбовый удар по советским войскам. Ивлев и я сбили по одному вражескому самолету. В тот же день летчики 431-го полка провели два воздушных боя, в которых капитан А. С. Суравешкин и лейтенант А. И. Запивахин уничтожили по одному ФВ-190.

Летчики 832-го полка в этот день сопровождали штурмовиков, которые должны были нанести удар по войскам противника в районе Эргли. Они были атакованы противником и обстреляны сильным огнем зенитной артиллерии, которая стремилась отсечь наших истребителей от штурмовиков. В воздушном бою подполковник В. А. Соколов, капитан В. Н. Бородаевский и Ш. Т. Грдзелашвили сбили пять самолетов врага. Таким образом, 23 августа летчики дивизии уничтожили девять самолетов противника.

Воспользовавшись близким расположением наших аэродромов к линии фронта, противник приступил к систематическому их обстрелу артиллерией. Орудийный огонь, как правило, корректировался "Фокке-Вульфом-190", летавшим на большой высоте. В отдельные дни на стоянках самолетов, летном поле и в районе командного пункта дивизии разрывалось от 20 до 50 снарядов 150-миллиметрового калибра. В этой новой для соединения обстановке нас выручали заблаговременно отрытые щели для личного состава и сооруженные под землей укрытия для хранения горючего и боеприпасов. А хорошо продуманное рассредоточение самолетов и маскировка их позволили избежать сколько-нибудь существенных потерь в технике. Незначительные повреждения машин быстро устранялись техническим составом.

Наша авиация действовала бесперебойно, нанося по противнику мощные удары. 25 августа восьмерка "лавочкиных", возглавляемая К. Ф. Соболевым, вылетела на сопровождение штурмовиков в район Эргли, Юмурда. Недалеко от цели их атаковали двенадцать ФВ-190. Но все атаки фашистов были отражены без потерь. Штурмовики выполнили поставленную перед ними задачу. В воздушном бою майор К. Ф. Соболев, лейтенанты И. А. Мельник и М. П. Завацкий уничтожили по одному самолету.

К началу Рижской наступательной операции дивизия накопила уже немалый боевой опыт. Сбитые самолеты противника имелись на счету у каждого летчика. У нас выросли Герои Советского Союза А. Г. Шевцов и К. Ф. Соболев, такие отважные воздушные бойцы, как С. Т. Ивлев, И. М. Игнатьев, Ф. Н. Гамалий, Н. Ф. Баранов, А. С. Суравешкин, П. Г. Сузик, И. В. Мавренкин, П. Г. Говорухин, Н. А. Назаров, Г. М. Новокрещенов, И. И. Васенин, Н. А. Полушкин, В. А. Зайцев, В. Н. Бородаевский, Н. А. Ишанов, А. М. Нестеренко, Л. Я. Корпаков, А. И. Запивахин, Г. М. Ратушный, Н. В. Симанов, В. Н. Демидов, М. В. Голик, Н. М. Афонин, П. М. Зазыкин, В. И. Григорьев, М. П. Завацкий, В. В. Бесчастный, Г. Д. Чечулин, Л. И. Ткачев, Н. М. Сутягин, С. А. Перескоков и многие другие.

Мы жили дружной боевой семьей, по-братски заботились друг о друге. После гибели Юрия Петровича Иванова я еще больше прирос сердцем к Алексею Марковичу Нестеренко. Они чем-то были схожи. В бою я всегда был спокоен за Алексея, на личном счету которого значилось уже девять уничтоженных вражеских самолетов. Старший лейтенант Нестеренко с юношеских лет носил военную форму, мечтал после окончания войны поступить в академию.

26 августа авиация противника резко активизировалась. Начались ожесточенные воздушные бои над Эргли и Мазоной, в которых летчики нашего полка майор С. Т. Ивлев, капитан Г. Н. Старцев, старший лейтенант В. Ф. Озерной уничтожили по одному самолету противника. По сбитому "фоккеру" записали на свой счет и летчики 832-го полка - И. П. Коваленко, А. В. Жарков, И. Г. Матвеев. Однако радость была омрачена глубокой скорбью - погиб Нестеренко.

В том боевом вылете я не участвовал. Звено Нестеренко прикрывало свои наземные войска в районе Крустпилса. Самолеты летели на высоте 1500-2000 метров. Несколько выше висела четырехбалльная облачность. Горизонтальная видимость была хорошая. Противник в небе не появлялся. И вдруг самолет Нестеренко, клюнув, перевернулся через крыло и, объятый дымом, пошел к земле.

Чечулин и его ведомый Ткачев ринулись за падающим самолетом. Ведущий несколько раз радировал Нестеренко, чтобы он выводил машину из пике, но "лавочкин" продолжал падать. Вероятно, летчик был убит или тяжело ранен, потому что он даже не сделал попытки выброситься с парашютом.

Григорьев и Демидов - участники этого вылета - рассказали, что, когда самолет Нестеренко начал падать, они особенно тщательно осмотрели воздушное пространство. Вражеских самолетов вокруг не было, но выше облаков чернели шапки разрывов зенитных снарядов.

Кто же сбил Нестеренко? Не могли же наши зенитчики бить по своим. Все взвесив, пришли к выводу: выше облаков проходила группа самолетов противника. Наша зенитная артиллерия дала по ним несколько залпов. Как раз в это время здесь оказалось звено Нестеренко. По нелепой случайности один из снарядов угодил в машину Алексея.

На место падения самолета А. М. Нестеренко выехала специальная группа. Товарищи захоронили останки летчика, а мне передали его обгоревший комсомольский билет.

На полевой сберегательной книжке Нестеренко оказалось около шестнадцати тысяч рублей. Куда их девать? Родственников у него не было. Воспитывался он в детском доме. Ни с кем, кроме сестры Юрия Иванова, Алексей не переписывался. Посоветовавшись с начальником штаба полка А. В. Жаворонковым и замполитом подполковником Ф. А. Кибалем, мы решили половину денег отослать в один из детских домов, а остальные - сиротам безвременно умершего подполковника И. С. Орляхина, поскольку командир полка любил Нестеренко как родного сына.

Вскоре в эскадрилье случилось еще одно чрезвычайное происшествие. Мы находились тогда на аэродроме севернее Крустпилса. Жили на хуторе в добротном, просторном доме. Как-то вечером летчики посмотрели кинофильм и радостные, бодрые возвращались домой. Среди них находился и Владимир Васильевич Бесчастный.

- А теперь будем смотреть вторую серию на своих койках, - пошутил Бесчастный и, быстро отстегнув ремень с пистолетом ТТ, кинул его на подушку. Грохнул выстрел, и летчик, обливаясь кровью, рухнул на пол. Подняли тревогу: подумали, что кто-то выстрелил через открытую форточку. Обошли вокруг дома. Часовые стояли на своих местах, значит, к окну никто подойти не мог.

Бесчастного увезли в госпиталь, а мы продолжали искать причину случившегося. Утром я приказал построить всех летчиков и осмотреть их оружие. У Виктора Иванова, прибывшего к нам совсем недавно, кобура была пробита пулей, в стволе пистолета оказалась стреляная гильза. Все прояснилось. Койки этого летчика и Владимира Бесчастного стояли рядом. Соседи одновременно бросили свои ремни с оружием на постели. Пистолет Иванова ударился о подоконник, произошел выстрел. Пуля, угодившая Бесчастному в рот, выбила два зуба и застряла в шее. Летчика оперировали. Через полтора месяца он снова вернулся в строй и летал до конца войны, заслужив два ордена - Красного Знамени и Отечественной войны I степени.

При расследовании случая с Бесчастным выяснилось, что кто-то предложил кроме двух обойм выдавать к пистолету ТТ еще один (запасной) патрон, который сразу же загонялся в канал ствола. Это противоречило всяким правилам. Летчикам было запрещено носить заряженное оружие.

Как-то во второй половине дня мы вылетели с аэродрома Кауперники на прикрытие своих войск в район Крустпилса. Я в паре с Демидовым, Чечулин - с Ткачевым. Внизу пылали пожары. Над ближайшей к городу железнодорожной станцией облако черного дыма поднималось до тысячи метров.

В заданном районе связались с радиостанцией наведения. Она сообщила: "Вижу вас хорошо. Находитесь надо мной". Значит, все в порядке, можно патрулировать.

Видимость по горизонту была минимальной, но мы надеялись, что с земли нас вовремя предупредят о приближении противника. К сожалению, этого не случилось. Со стороны солнца нас внезапно атаковали шестнадцать "фокке-вульфов". Ударили они сзади, когда мы только что развернулись. Каждый из нас оказался в клещах.

Когда я увидел, что на моего ведомого Демидова устремились два вражеских истребителя, то мгновенно довернул самолет вправо и оказался в хвосте одного из "фоккеров". Длинной очередью свалил его на землю. Повернул голову влево и вижу: другой ФВ-190 крадется ко мне снизу, он уже совсем близко. Мелькнула мысль: "Стоит ему нажать на гашетку, и мне крышка". Но он почему-то не открывал огня. Тут я понял, что фашист увидел на фюзеляже моего "лавочкина" цепочку алых звезд. Конечно же, ему хотелось в упор расстрелять русского аса, уничтожившего 18 их самолетов.

Я сжался в комок, нагнул голову, чтобы она была ниже бронезаголовника, и сделал резкий маневр - послал левую педаль вперед, сильно рванул ручку на себя. И все-таки не ушел от пушечной очереди врага. Первый снаряд разорвался в куполах шасси, второй - в фюзеляже, третий сбил крепление секторов управления двигателем и настройку радиостанции. Мотор начало трясти (как после выяснилось, было отбито 15 сантиметров одной лопасти винта).

Несколько осколков впилось в ноги, в руки... В сапогах и перчатках я ощутил кровь. Закружилась голова. Собрав всю волю, лихорадочно стал искать выход из создавшегося положения. Где враг, каково его намерение, как уйти из-под нового удара? Защищаться мне было нечем: оружие вышло из строя. Позвать кого-либо на помощь не мог: радиостанция не работала. И тогда я направил свой самолет прямо на вражеские истребители, имитируя лобовую атаку. Фашисты, боясь столкновения со мной, шарахнулись в стороны. Затем они стали наседать снова. Вижу, четыре "фокке-вульфа" справа и четыре слева занимают исходное положение для атаки. Что делать? Их восемь, а я один. Неужели конец? "Нет, - скрипнул я зубами, - так просто не отдам свою жизнь!"

Как только первый фашист ринулся на меня, осыпая трассирующими пулями, я резко развернул машину вправо и сам пошел в лобовую атаку против четырех ФВ-190.

Гитлеровцы снова рассыпались в разные стороны. А та четверка, что находилась слева, проскочила мимо. Я понял, что гитлеровцы хотят отрезать мне пути отхода на свою территорию. На миг вспомнил чей-то рассказ о том, как два "мессершмитта" напали на наш самолет По-2, летчика выручила военная смекалка: заметив недалеко церковь, он подошел к ней и начал виражить вокруг куполов. "Мессершмитты" повертелись-повертелись и ушли. Я же увидел свое спасение в облаке дыма, что висело над железнодорожной станцией. Только бы пробиться к нему! Когда я был уже совсем рядом с ним, противник снова пошел в атаку, но открыть огонь не успел: я оказался за дымом, как за бетонной стеной.

Фашисты кружили восточнее облака, видимо решив подкараулить меня. Но я вышел с западной стороны и, осмотревшись, стал виражить. Поднявшись выше дымовой завесы, снова огляделся. Противника не было. Тогда я перешел на бреющий полет и взял курс на свою территорию. К счастью, двигатель, хотя и трясся, словно в лихорадке, тянул хорошо. Мысленно я поблагодарил наших конструкторов за отличную машину и надежность мотора.

На своей территории набрал высоту 150 метров и решил осмотреть фюзеляж. В нем зияли две большие пробоины, через которые мог бы пролезть человек. По телу поползли мурашки.

Подойдя к своему аэродрому, поднялся на 500 метров, поставил кран шасси на выпуск. Правая стойка шасси вышла, а левая заела. Никакие усилия не помогли, так как гидравлическая и воздушные системы были перебиты. Делать попытку выпустить вторую стойку за счет инерции - путем выполнения бочки или резкого вывода из пикирования - считал слишком рискованным: сильно поврежденный фюзеляж мог переломиться. Решил сажать самолет на одно колесо, но вдруг увидел красную ракету - сигнал, запрещающий посадку. Оказывается, нога, которая вышла, была повреждена. С земли заметили болтающиеся куски покрышки и камеры. Но я-то не видел этого и пошел на второй заход.

В это время заметил на аэродроме какую-то суету возле По-2. Вскоре самолет взлетел, набрал одинаковую со мной высоту и стал покачивать крыльями. Я подумал, что он зачем-то подзывает меня к себе. Развернулся и пошел на сближение. Обгоняя его, вдруг увидел на фюзеляже написанные мелом слова: "Посадку запрещаю, воспользуйтесь парашютом".

"Вот так ситуация, - подумал я. - А вдруг у меня перебиты ноги? Ведь в сапогах полно крови..." Тут же мелькнула более тревожная мысль: "А что с моими боевыми друзьями? Живы ли? Поскорее бы узнать".

Принимаю твердое решение сажать машину на одну стойку шасси. Опыт в этом у меня уже был: в 1941 году благополучно приземлил самолет И-16, в 1942 году - МиГ-3. Так почему же не посадить Ла-5? Рискованно? Да, риск есть. Ведь надо приземлить машину с большим креном в сторону выпущенной стойки шасси. При этом самолет под действием аэродинамических сил непременно начнет разворачиваться в сторону опускающейся плоскости и на пробеге может разбиться.

Как не допустить катастрофы? Чтобы самолет перед началом приземления не разворачивало, надо парировать этот разворот в сторону опущенной плоскости послать вперед соответствующую педаль. А когда машина коснется одним крылом земли, следует поставить обе педали нейтрально. Самолет сначала быстро покатится по земле, затем скорость погаснет и аэродинамическая сила затухнет; он накренится в сторону убранной стойки шасси, коснется консолью земли и, описав дугу в девяносто - сто восемьдесят градусов, остановится. В общем, если хорошо знаешь теорию посадки самолета на одну ногу, то страшного в этом ничего нет.

Еще раз продумав все до мелочей и потуже затянув ремни, захожу на посадку. Снова вижу разрывы красных ракет, но я больше не обращаю на них внимания. Главное сейчас - точный расчет. Самолет подвел к земле с креном в сторону выпущенной ноги, выключил двигатель, аккумулятор и перекрыл подачу топлива. "Лавочкин" коснулся земли голым барабаном колеса и покатился по зеленому ковру аэродрома.

Все кончилось бы хорошо, если бы не яма, оказавшаяся на пути. Она хотя была и засыпана, но утрамбована плохо и намокла после дождя. Самолет сильно рвануло вправо, и он скапотировал. Я повис на ремнях вниз головой.

"Ничего, - думаю, - мне все-таки повезло. И врага обманул в бою, и сел сравнительно благополучно. Ведь в жизни всякое бывает. Вот и теперь самолет мог вспыхнуть, и я бы испекся, как картошка..."

Слышу приближающийся гул автомашины. Знаю, это подъезжает санитарная.

- Ты жив, Иван? - тревожно спрашивает подполковник Кибаль.

- Жив! - отвечаю. - Ноги маленько поцарапало.

- Ну это ничего! - обрадовался замполит. - К свадьбе заживут... Потерпи немного, вот уже подъезжает народ на автостартере, поднимем самолет и высвободим тебя.

Подъехал автостартер. Техники, механики, мотористы прыгали прямо через борт.

- Вы встаньте слева, а вы справа. - Это инженер полка Кириллов расставлял людей у хвостовой части и по бокам фюзеляжа. - Подготовиться! Внимание! Взяли!

Хвост подняли примерно на метр. Этого было достаточно, чтобы добраться до меня.

- Двум техникам слева и двум справа поддерживать летчика за плечи, чтобы он не ударился головой о землю, - снова послышался властный голос инженера. - А ты, Иван, расстегивай ремни. Спать в постели будешь, подбодрил он меня.

Я расстегнул ремни, и техники осторожно опустили меня на землю. Я выполз из-под фюзеляжа и встал на ноги. Все вокруг обрадованно заулыбались.

- Стоит! Честное пионерское, на обеих ногах стоит! - воскликнул Кибаль и по-отечески расцеловал меня. - Силен богатырь!

Со всех сторон послышались поздравления. Смотрю, бегут мои ведомые Демидов, Ткачев, Чечулин.

- Живы, товарищ командир?! - почти разом закричали они. - Ну и хорошо, ну и все в порядке...

Санитарная машина доставила меня на медпункт. Раны на ногах и руках оказались небольшими. Их обработали, забинтовали, но сапоги обуть я уже не смог и возвратился в эскадрилью в тапочках. После обеда все летчики собрались для разбора нашего вылета. Необходимо было дать правильную оценку этому бою, чтобы не было кривотолков, особенно среди новичков. Ведь они могли подумать, что если противник так разделывается с нашими опытными летчиками во главе с командиром, то как же тогда им воевать...

Первым отчитался Ткачев. Как всегда, он говорил спокойно и чуть нараспев:

- "Фоккерам", конечно, удалось атаковать нас внезапно, ну и что же? Мы живы, здоровы. Командира маленько царапнуло, так ведь это война... Главное противнику не удалось расчленить нас с Чечулиным, а мы затянули его на нашу территорию... Тут и зенитки помогли. Я много раз вызывал вас, товарищ командир, по радио, Чечулин тоже звал, но...

- Когда вы, товарищ майор, пошли мне на помощь, - встал с места Демидов, - "фоккер" все же успел дать по мне очередь. Разбил радиостанцию, побил плоскости. Вы отогнали его. Я посмотрел влево назад и увидел падающий самолет. Подумал, что это вас сбили. Сердце будто оборвалось у меня. Я несколько раз прошел над тем местом, где он упал и, к счастью, увидел на обломках разбитой машины фашистский знак... Несколько раз нажимал на кнопку передатчика, но ничего не слышал. Осмотрелся: вокруг ни наших, ни противника. Ну, я и возвратился на свой аэродром... Извините, товарищ командир, что так плохо у меня получилось... Если бы со мной такого не произошло, "фоккеры" ничего бы не сделали с вами.

- Вина в случившемся, товарищ Демидов, не только ваша, - ответил я, - а всех нас, вместе взятых. Четверо следили за воздухом и не заметили шестнадцати "фоккеров"! Простительно ли это? Конечно нет. Правда, нас здорово подвел офицер наведения. Но, как говорится, на кого-то надейся, а сам не плошай. Противник не просто атаковал нас, он сразу же взял всех в клещи и тем самым не позволил нам навязать ему бой на вертикалях. Больше того - ему удалось разомкнуть не только меня с Демидовым, но и с парой Чечулина. Значит, он сразу лишил нас возможности взаимодействовать. Отсюда вывод: не пренебрегай тактикой врага, всегда изучай его действия. Во многом виноват лично я, потому что знал: противник проявляет активность - летает в составе больших групп. Наши летчики, возвратившись с задания, предупреждали нас о плохой горизонтальной видимости. И вылетели мы во второй половине дня, когда солнце светило в глаза. Все это требовалось учесть. Далее обстановка подсказывала, что вылетать надо большой группой, не менее восьмерки, чтобы эшелонировать боевой порядок по высоте. Тогда бы немцам вряд ли удалось сковать нас боем. Однако новый командир полка А. И. Халутин приказал вылетать четверкой. Одно звено оставлялось в резерве для наращивания сил. Он действительно держал его в готовности, по не услышал от нас сигнала, так как у меня сразу же разбило радиостанцию...

Когда я закончил, летчики некоторое время молчали, видимо обдумывая сказанное мною. Затем поднял руку новичок В. Ф. Марченко.

- Как вы считаете, товарищ командир, - спросил он, - храбро ли дрался противник? Победил он вас или вы его? Впрочем, вы сбили один его самолет...

Вопрос был принципиальным.

- Противник, конечно, не победил нас в этом бою. И храбрости его я что-то не заметил. Ведь вы же слышали, что сказал Чечулин: фашистские летчики, увидев несколько разрывов зенитных снарядов, сразу же улетели. А ведь их было шесть против наших двух. Но противник обхитрил нас в этом бою, напал внезапно и не позволил нам навязать ему бой на вертикалях.

В заключение я сделал вывод: нужно лучше изучать тактику противника, не повторять прежних ошибок.

* * *

К началу Рижской операции в нашей эскадрилье осталось восемь самолетов и столько же летчиков. А штат ее к этому времени увеличился до двенадцати человек. Вскоре стало прибывать пополнение. К концу августа подразделение выглядело так: командиры звеньев - Н. А. Ишанов, В. Ф. Марченко, В. И. Григорьев, летчики - Г. Д. Чечулин, Л. И. Ткачев, М. Новоселов, В. В. Бесчастный, В. Демидов, С. И. Перескоков и З. П. Николаенко. "Стариков" участников боев на Курской дуге - осталось только трое: Ишанов, Григорьев и я.

27 августа авиация противника наибольшую активность проявляла в районе Эргли. Шли жаркие воздушные бои. Над Эргли летчики нашего полка майор С. Т. Ивлев, капитан Г. Н. Старцев, лейтенант В. И. Григорьев, лейтенант В. Д. Солощенко и старший лейтенант В. Ф. Озерной сбили по одному вражескому самолету.

Воздушные бои над Эргли с каждым днем ожесточались. Основные силы 1-го воздушного флота противник бросил на поддержку своих наземных частей, яростно контратаковавших в этих районах войска 3-й ударной армии и 5-го танкового корпуса 2-го Прибалтийского фронта. 28 августа майор Ивлев, старший лейтенант Озерной, младшие лейтенанты Николаенко и Георгиевский уничтожили по одному ФВ-190.

В течение первой половины сентября авиация противника действовала в основном мелкими группами. Одновременно участились артиллерийские обстрелы аэродромов нашей дивизии. Особенно сильные огневые налеты нам пришлось выдержать 1 и 6 сентября.

Мы широко применяли в это время полеты на свободную охоту. 11 сентября пара лейтенанта М. П. Завацкого, охотясь в районе Мадлиены, атаковала из облаков восемнадцать ФВ-190. Наши летчики сбили два вражеских самолета. 12 и 13 сентября летчики-охотники дивизии уничтожили в районах Огре и Кокнесе пять железнодорожных вагонов и два паровоза.

Противник отчаянно сопротивлялся в районе Эргли, предпринял ряд контратак северо-восточнее Бауски, где тоже шли ожесточенные бои. Возросло и напряжение в работе дивизии. Каждому из нас приходилось вылетать не менее трех раз в день. В воздушных боях участвовали уже крупные группы вражеских самолетов.

14 сентября разведчики 50-го полка обнаружили на ближайших аэродромах противника восемьдесят ФВ-190. В тот же день летчики нашей части провели шесть воздушных боев, во время которых капитан П. Г. Сузик, майор К. Ф. Соболев, младший лейтенант В. Д. Солощенко, лейтенанты В. М. Иванов и В. И. Григорьев сбили пять "фокке-вульфов". Еще один вражеский истребитель уничтожил летчик 431-го полка лейтенант Н. В. Новиков.

Несмотря на то что против 315-й истребительной авиадивизии сражались в основном гитлеровские асы, наши летчики превосходили их не только по моральной стойкости, но и боевому мастерству. Даже имея численное превосходство, фашисты несли тяжелые потери.

17 сентября стало известно, что немецко-фашистские захватчики подготавливают промышленные предприятия и жилые дома Риги к уничтожению. Поэтому личный состав нашего соединения старался сделать все для быстрого продвижения своих войск, для сохранения столицы Советской Латвии. В этот день летчики дивизии нанесли бомбовый удар по одному из ближайших к линии фронта аэродромов противника. В воздушном бою, который разыгрался потом над Эргли, старший лейтенант Г. М. Ратушный, капитан В. Н. Бородаевский, старшие лейтенанты К. Г. Матвеев и Тузов сбили по одному вражескому самолету.

Летчики 50-го полка, выполнив полет на разведку и передав по радио необходимые сведения, начали затем штурмовать наземные войска противника. Они уничтожили три автомашины, до взвода пехоты и три железнодорожных состава.

С 18 сентября, когда немцы, понеся большие потери, начали перебрасывать основные силы 1-го воздушного флота в район Бауски, боевое напряжение в полосе действий нашего авиационного соединения несколько ослабло. Характерный случай произошел 22 сентября. Группа ФВ-190, встретившись в районе Вицумниски с небольшой группой "яков", уклонилась от боя, несмотря на численный перевес.

Во второй половине сентября успешно наступали войска всех трех Прибалтийских фронтов. К концу месяца были освобождены латвийские города Валка, Яунелгава и Бауски.

В конце сентября погода стала ухудшаться, но, несмотря на это, дивизия продолжала боевые действия. Она обеспечивала продвижение наших войск на рижском направлении, где противник сумел быстро создать сильную авиационную группировку. Разведчики 50-го полка сфотографировали около 130 самолетов противника на рижских аэродромах и 50 - на ближайших к городу. Метеорологические условия с каждым днем ухудшались. И все-таки боевая работа велась с полным напряжением. 30 сентября, например, наши летчики сбили над Сунтажами и Озолмуйжами шесть вражеских самолетов.

В первых числах октября продвижение войск 2-го Прибалтийского фронта по сравнению с сентябрем значительно ускорилось. Повысилась роль воздушной разведки, которую в нашей дивизии вел в основном 50-й авиационный истребительный полк.

С напряжением работал инженерно-технический состав. Несмотря на то что очень часто самолеты возвращались с серьезными повреждениями, 90 процентов техники всегда находилось в строю.

В первой декаде октября советские войска вышли на побережье Балтийского моря по линии Либава, Клайпеда и окончательно отрезали группу армий "Север" от группы армий "Центр". 30 дивизий были блокированы на территории Латвии. Снабжались они только морским путем.

Сложные метеоусловия и низкая облачность не помешали нам широко применять штурмовку наземных войск противника. Так, 9 октября десять самолетов нашей эскадрильи нанесли бомбовый удар по одному из рижских аэродромов. Подразделения дивизии самостоятельно и совместно со штурмовиками неоднократно бомбили вражеские войска, отходившие из Риги через Юрмалу к Тукумсу.

Один из наиболее сильных налетов на войска противника, отходивших в районе Слоки, был произведен 19 октября. На задание ходило восемь самолетов. Группу водил Ф. Н. Гамалий. Наши летчики уничтожили 16 автомашин, 10 подвод с военными грузами и до взвода пехоты.

11 октября противник был прижат к Рижскому взморью и поспешно отводил свои войска по железной и единственной шоссейной дорогам на Тукумс.

Его авиации в воздухе не наблюдалось. Он оттянул ее в глубь Курляндского полуострова. Дороги на Тукумс, забитые техникой и пехотой, стали основными объектами для наших авиаторов. Технический состав еле успевал подвешивать бомбы и снаряжать самолеты боеприпасами. В день мы производили по три-четыре вылета. На дороге вдоль Рижского взморья сгорела не одна сотня вражеских танков, самоходных орудий и автомашин, погибли тысячи фашистских солдат.

13 октября 1944 года Рига была освобождена. Немецко-фашистским захватчикам не удалось взорвать фугасы, подложенные под исторические памятники и другие сооружения города.

В приказе о салюте в честь освобождения столицы Советской Латвии упоминалась и наша 315-я истребительная авиационная дивизия. Ее личному составу Верховный Главнокомандующий объявил благодарность. А несколько позже - 3 ноября 1944 года - соединению было присвоено наименование Рижского.

В ходе Рижской операции летчики дивизии произвели 3152 боевых вылета, в 61 воздушном бою сбили 63 вражеских самолета ФВ-190. Штурмовыми действиями по наземным целям было уничтожено 74 автомашины, 71 повозка с военными грузами, 9 паровозов, 8 железнодорожных вагонов, 3 склада и до трех рот пехоты.

Глава тринадцатая.

Конец курляндской группировки

Войска немецкой группы армий "Север" были окончательно разобщены с группой "Центр" и отрезаны от Восточной Пруссии по линии городов Тукумс, Ауце и в пятнадцати - двадцати километрах южнее Либавы. Фашистское командование рассчитывало, что, пока 16-я и 18-я немецкие армии находятся на Курляндском полуострове, сюда будут привлечены большие силы советских войск, что задержит наше продвижение на берлинском направлении. Но гитлеровцы просчитались. Советские войска продвигались к Берлину, а положение окруженной немецкой группировки становилось все тяжелее.

Порты Либава и Вентспилс все время находились под мощными ударами нашей авиации и Краснознаменного Балтийского флота. Все реже и реже прорывались туда немецкие суда. Так что, если бы противник попытался эвакуироваться морским путем, ему бы это не удалось. Курляндский котел был крепким и закрыт наглухо. Ведь гитлеровцы не получали подкрепления и воздушным путем.

Почти совсем прекратилось движение по шоссейным и железным дорогам. Немецкие оборонительные позиции казались вымершими. Окопалась с головой пехота, были зарыты в землю танки и артиллерия. На аэродромах насчитывалось не более семи десятков самолетов, которые лишь изредка появлялись над полем боя, да и то небольшими группами.

В этот период мы чаще всего вылетали парами на свободную охоту. Правда, охотиться было почти не за кем. И однажды, заметив на дороге между Сабиле и Стенде два огромных автофургона, мы с Бесчастным расколотили их, что называется, вдребезги.

Во второй половине октября войска 2-го Прибалтийского фронта провели ряд операций, в которых принимала участие и наша дивизия. Выйдя из-под непосредственного подчинения командования 15-й воздушной армии, она вошла в состав 14-го истребительного авиакорпуса, которым командовал Герой Советского Союза генерал-майор авиации С. П. Данилов.

Основными боевыми задачами дивизии стали: разведка на всю глубину вражеской обороны, включая балтийское побережье по линии Либава, Павилоста, Колкасрагс, Энгуре; сопровождение штурмовиков, наносивших удары по наземным целям; прикрытие своих войск и свободная охота. Должен оговориться, что прикрывать свои войска нам приходилось редко, так как после полной блокады курляндский группировки с суши вражеские самолеты почти не перелетали линию фронта. Из 1870 боевых вылетов, произведенных соединением во время боев по ликвидации окруженного противника, на прикрытие приходилось лишь 192.

Все чаще и чаще вражеские летчики, даже имея численное превосходство, избегали воздушных боев. Так, 16 октября четыре наших истребителя во главе с майором К. Ф. Соболевым заметили восьмерку "фоккеров". Когда "лавочкины" стали разворачиваться для атаки, фашисты немедленно ушли на свою территорию.

С 16 по 20 октября войска 2-го Прибалтийского фронта вели наступательные бои на добельском и тукумском направлениях. Осуществляя их поддержку, мы одновременно наносили удары по ближайшему к фронту аэродрому противника. 17 и 18 октября в налетах и штурмовках от нашего полка участвовало 16 самолетов Ла-5. В обоих случаях выход на цель был осуществлен неожиданно для врага. Его зенитная артиллерия открывала огонь с большим запозданием.

В конце октября метеорологические условия резко ухудшились. Они стали неблагоприятными не только для выполнения боевых заданий, но и для полетов вообще. Мы использовали каждое небольшое прояснение, чтобы возобновить штурмовку неприятельских аэродромов и как можно лучше помочь своим войскам, наступающим на салдусском направлении.

В октябрьских и ноябрьских налетах высокое умение и смелость проявили А. И. Халутин, Ф. Н. Гамалий, В. И. Григорьев, В. Ф. Марченко, Л. И. Кропотин, В. А. Зорин, П. Г. Сузик, Е. Д. Чечулин, Л. И. Ткачев, С. Т. Ивлев, М. В. Голик, В. И. Кораблев и другие. Они уничтожили немало самолетов, танков, орудий и другой боевой техники и живой силы врага.

Не менее ценным оказался результат боевой деятельности летчиков-разведчиков 50-го авиаполка. В районе Скрунды они обнаружили большое скопление танков и автомашин. Своевременно переданные ими сведения имели важное значение для командования 61-й и 2-й гвардейских армий, наступавших на север от Вайнёде.

На аэродромах Курляндии противник усиленно накапливал авиацию. В начале декабря здесь уже насчитывалось 132 истребителя и 41 бомбардировщик, а к 1 января 1945 года общее количество самолетов составило 196. Хотя вражеские летчики, как правило, не пересекали линию фронта, их действия над полем боя заметно замедлили темп наступления советских войск. Поэтому уничтожение немецкой авиационной группировки стало для наших истребителей важнейшей задачей.

Поскольку фашистские летчики по-прежнему уклонялись от поединков в воздухе, мы основной упор делали на штурмовку неприятельских аэродромов. Авиационные соединения стали практиковать совместные боевые вылеты. 14 декабря десять Ла-5 нашей дивизии совместно с шестью Як-9 185-й истребительной и девятью Пе-2 188-й бомбардировочной авиадивизий нанесли мощный удар по одному из прифронтовых аэродромов противника, уничтожив несколько самолетов. 15 декабря был произведен повторный налет, в результате которого восемь "фоккеров" и "юнкерсов" сгорело. 21 и 22 декабря противник потерял еще пять машин.

Учитывая затянувшуюся непогоду (низкая облачность, ограниченная видимость, частые снегопады и туманы), мы усилили внимание к теоретической учебе авиаторов. С руководящим составом полков и всеми летчиками было проведено занятие на тему "Влияние метеорологических факторов на выполнение боевых задач в условиях Курляндии". Этому вопросу посвятили и полковые конференции, на которых летчики и штурманы обменивались опытом.

Тяжелые метеоусловия зимы 1944/45 года серьезно мешали и своевременной подготовке самолетов к полетам. Снегопад был настолько интенсивным, что наши люди даже при наличии специальной техники порой не успевали привести в порядок взлетно-посадочную полосу. Большую помощь в очистке аэродрома оказывали нам жители города Ауце и окрестных сел.

23 декабря полки дивизии нанесли чувствительные удары по огневым позициям вражеской артиллерии и уничтожили пять артиллерийских батарей. В тот же день наши истребители в воздушных боях уничтожили семь ФВ-190. Вечером командование получило следующую телеграмму; "Передайте всему летному и техническому составу мою благодарность за мужественные и умелые действия в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, зажатыми в Прибалтике. Это является прямым выполнением приказа Верховного Главнокомандующего. Желаю дальнейших боевых успехов. Командир 14-го авиакорпуса генерал-майор авиации Данилов".

Делом отвечая на эту телеграмму, летчики за два последующих дня - 27 и 29 декабря - сбили еще три самолета противника и нанесли несколько ударов по его аэродромам. За время, прошедшее со дня освобождения Риги, до первого января 1945 года дивизия произвела 1471 вылет. Одновременно с выполнением боевых задач у нас велась большая работа по повышению идейного уровня личного состава. В системе политических занятий изучались труды В. И. Ленина, читались лекции, проводились теоретические конференции.

В январе 1945 года советские войска перешли в наступление. Вскоре были освобождены от гитлеровцев города Варшава, Ченстохов, Краков, Лодзь и Тильзит. Находившиеся в Восточной Пруссии гитлеровцы оказались в катастрофическом положении. Командование курляндской группировки решило использовать частые снегопады для эвакуации части своих войск через Либаву. Но эта попытка фашистам не удалась: и в очень плохую погоду наша авиация постоянно контролировала порт.

С присвоением дивизии наименования Рижской дружба ее личного состава с рабочими города вошла в традицию. Особенно запомнилась мне встреча с делегацией резиновой фабрики "Варонее". В наш полк она прибыла в ночь на 23 февраля. Гостей встретили тепло и радушно. Был организован товарищеский ужин. Рабочие вручили нам памятные подарки. Затем состоялся концерт художественной самодеятельности.

...В феврале обстановка на фронте, особенно в воздухе, резко обострилась. Это в значительной мере обусловливалось тем, что 1-й Прибалтийский фронт объединился со 2-м, а 3-я воздушная армия 1-го Прибалтийского фронта была переброшена на другое направление. Таким образом, территория, над которой раньше действовали две воздушные армии, теперь стала полностью под контролем одной 15-й воздушной армии. Нагрузка на каждую авиационную дивизию, в том числе и на пашу 315-ю, соответственно возросла.

К тому времени мы получили новые самолеты Ла-7, которые являлись модификацией Ла-5, но обладали лучшими боевыми качествами. На этом истребителе вместо двух были установлены три пушки.

Утром 23 февраля командиры эскадрилий были вызваны на командный пункт полка. Здесь нам поставили боевую задачу - вылететь на прикрытие своих войск западнее города Вайнёде.

В состав моей группы вошли Бесчастный, Чечулин, Ткачев, Ишанов и Перескоков. Когда мы прибыли в заданный район, там уже действовали наши штурмовики. "Илы" волнами накатывались на вражеские позиции, поливая их пушечным и пулеметным огнем. Самолеты противника в воздухе не появлялись. Да, слишком рискованно было сунуться в этот район, окаймленный тремя ярусами наших "лавочкиных", по шесть - двенадцать в каждом. Эшелонирование на высоте увеличивало обзор, создавало благоприятные условия для взаимодействия.

Я со своей группой из шести Ла-7 находился в нижнем ярусе на одной высоте со штурмовиками, прикрывая их атаки. "Илы" производили последний, четвертый, заход. Когда они уже выходили из атаки, мы вдруг заметили четыре "фоккера", которые на бреющем устремились к штурмовикам. К счастью, дистанция была слишком большая, они не успели сделать ни одного выстрела.

Мы с пикирования настигли гитлеровцев и атаковали сразу всю четверку. От огня моих пушек ведущий "фокке-вульф" вспыхнул и врезался в лес. Остальные бросились врассыпную. Это был двадцать третий по счету, и последний самолет противника, сбитый мною за период Великой Отечественной войны. Летчики других эскадрилий уничтожили еще два ФВ-190.

Возвратились с победой. На аэродроме нас встречали с полковым Знаменем и духовым оркестром. Однополчане и гости приветствовали нас взмахами рук, возгласами. Мы тоже радовались: хорошо ознаменовали сегодняшний праздник День Советской Армии.

Во второй половине февраля нам редко приходилось встречаться с вражескими самолетами, но боевая работа продолжалась. Требовалось постоянно держать противника в напряжении и всячески принуждать его к капитуляции. С этой целью наша авиация тщательно контролировала неприятельские порты, шоссейные и железные дороги. Это полностью сковало маневры врага.

Однако плохие метеорологические условия по-прежнему серьезно осложняли нашу боевую деятельность. Особенно большой помехой стали для нас апрельские дожди и грозы, которые в Курляндии считаются в это время обычным явлением.

В конце апреля командование решило нанести бомбовый удар по аэродрому Карклес. Для выполнения задачи подготовили шестнадцать самолетов Ла-5, под крыльями которых подвесили бомбы, а двенадцать истребителей Як-9у выделили для прикрытия. Ведущим смешанной группы назначили меня.

С двух аэродромов, расположенных в районе Вайнёде, одновременно взлетели шестнадцать Ла-7 и дюжина Як-9у. В воздухе построились в боевой порядок и легли на заданный курс.

В нашем районе стояла сравнительно хорошая погода. Но уже при подходе к Ауце, где мы должны были сделать разворот на цель, она вдруг резко изменилась. Небо заволокло густыми темными облаками, высота нижней кромки которых не превышала 100 метров. Начал накрапывать дождь. Видимость сократилась до двух-трех километров. Надвигалась гроза. Вдали уже изредка вспыхивали молнии.

Я немедленно доложил обо всем на командный пункт полка, но ответа из-за плохой слышимости и треска в эфире не разобрал. Что делать? Повернуть обратно? Но какое я имею на это право? Однако и впереди ничего хорошего нас не ожидало...

Когда повернули от Ауце на Карклес, дождь усилился. Он так заливал переднее стекло фонаря, что впереди все затянулось серой мутью. А через некоторое время мы вышли в полосу ливня. Я видел теперь только самолеты своего звена? слева Бесчастного, справа - Чечулина и Ткачева.

- Командир, что делать? - с заметной тревогой спрашивали у меня командиры других звеньев Ла-7 и ведущий группы Як-9у. - Мы не видим впереди идущих самолетов.

Я снова запросил командный пункт и опять в наушниках услышал только треск. Взяв всю ответственность на себя, я приказал ведущему истребителей Як-9у возвращаться, а трем звеньям самолетов Ла-7 прежде, чем повернуть обратно, выбрать цель и сбросить бомбовый груз. Все ответили, что меня поняли, приказ выполняют.

Мое звено продолжало идти курсом на Карклес, да и лететь-то уже осталось всего пять-шесть минут. Подойдя к цели, мы с горизонтального полета сбросили бомбы и взяли курс на Ауце. Обстреливать аэродром из-за ливневого дождя и плохой видимости не стали.

Лечу домой и думаю: "Как плохо все получилось! Ведь должен же кто-то ответить за то, что не разведал погоду на маршруте и ввел нас в заблуждение! Шутка ли: прогонять впустую двадцать восемь самолетов. К тому же из-за плохой видимости мы могли столкнуться друг с другом..."

К счастью, все обошлось благополучно. Все самолеты возвратились на базу. Только два Як-9у, потеряв ориентировку и израсходовав горючее, совершили вынужденную посадку на нашей территории.

"Кто же виноват во всем этом?" - подумал я, вылезая из кабины. Как ни странно, обвинили меня. Кто-то неправильно информировал вышестоящее командование. На второй день я был снят с должности и назначен с понижением - командиром звена той же эскадрильи. Находясь на этой должности, я и провел завершающие бои по ликвидации курляндский группировки.

Наша дивизия продолжала поддерживать наземные войска, нанося удары по тылам и коммуникациям врага, который все еще на что-то надеялся и отказывался сложить оружие. В ночь на 6 мая командование советских войск в Курляндии вновь предъявило ультиматум противнику, требуя немедленной капитуляции. Однако враг но-прежнему молчал.

7 мая разведка установила, что большие скопления немецко-фашистских войск двинулись от линии фронта в направлении Либавы и Вентспилса, в порты которых прорвался неприятельский морской транспорт. На колонны вражеской пехоты, артиллерии и танков обрушились наши бомбардировщики, штурмовики и истребители. Вместе с бомбами и снарядами на землю сбрасывались также листовки, призывающие немецких солдат и офицеров сложить оружие. На дорогах, заваленных исковерканными машинами и орудиями, образовались пробки. Враг метался, как мышь в мышеловке, и все-таки до Либавы и Вептспилса ему дойти не удалось.

8 мая противник по-прежнему сопротивлялся, неся большие потери в живой силе и технике. Пришлось нашей авиации снова поработать, чтобы доказать ему всю бессмыслицу этой затеи. В тот день мы нанесли завершающий удар по остаткам самолетов, находившихся на аэродромах Виндавы, Серавы и Карклеса. Действовали как над полигоном, почти не встречая помех. За день уничтожили не один десяток вражеских самолетов. Планы противника по эвакуации войск рухнули окончательно.

Поздней ночью, когда все спали глубоким сном после напряженного дня, раздался вдруг грохот орудий, поднялась стрельба из автоматов и пистолетов. Выскочил на улицу, вокруг слышу ликующие возгласы; "Победа! Ура-а! Фашистская Германия капитулировала!"

Я вбежал в помещение, где спали летчики, и поднял всех на ноги. Мы обнимались, плясали от радости. Никто не мог уснуть в эту чудесную ночь великого всенародного торжества.

Утром 9 мая длинные колонны пленных немецко-фашистских солдат, офицеров и генералов курляндской группировки, сложив оружие и знамена, потянулись на сборные пункты. Они двигались медленно, с поникшими головами, как бы каясь в своей вине перед нами. Жалкие остатки от тридцати с лишним дивизий. Так бесславно закончила свое существование курляндская группировка противника, состоявшая из отборных частей 16-й и 18-й армий.

Победа! Как громогласно и впечатляюще звучит это слово! Однако победа досталась нам очень нелегко. Многих верных друзей не оказалось на торжествах. Честно и храбро сражались они против озверелых фашистских орд за свою любимую Родину, за освобождение порабощенных народов Европы. Память о них навечно сохранится в наших сердцах. Им будут всегда отдавать должное благодарные потомки.

Весомый вклад в дело победы над врагом внесла 315-я Рижская истребительная авиационная дивизия. За два года войны ее летчики совершили 16 913 боевых вылетов, провели 93 одиночных и 286 групповых воздушных боев, в которых сбили 387 самолетов противника (83 бомбардировщика, 216 истребителей-бомбардировщиков и 33 разведчика). Штурмовыми ударами по аэродромам наши истребители уничтожили 66 и вывели из строя 45 самолетов врага. На их счету также 449 автомашин, 37 паровозов, 86 железнодорожных вагонов, 283 повозки с военными грузами, 7 складов, 70 зенитных и полевых орудий, до 10 рот живой силы противника...

За период Великой Отечественной войны летчики нашей эскадрильи сбили 86 немецких самолетов в воздушных боях и 19 сожгли на аэродромах. Кроме того, они уничтожили 5 паровозов, 75 железнодорожных вагонов, 64 автомашины с грузом и живой силой, радиостанцию и аэростат, 15 огневых зенитных точек.

В боевых успехах подразделения - заслуга не только летного состава. Каждая победа в воздухе готовилась и обеспечивалась на земле. Она венчала героический и самоотверженный труд всего коллектива - техников и механиков, оружейников и прибористов, командиров и политработников.

Сотни воинов нашего соединения награждены орденами и медалями, а Константин Федорович Соболев и Александр Григорьевич Шевцов удостоены звания Героя Советского Союза. Шесть раз приказами Верховного Главнокомандующего личному составу дивизии объявлялась благодарность.

Осенью 1969 года в Риге состоялся слет ветеранов дивизии, посвященный 25-летию со дня присвоения ей наименования Рижской. Трогательной и волнующей была встреча боевых товарищей, многие из которых ни разу не виделись со времени окончания войны. Встретились те, кто своими подвигами, своей преданностью Коммунистической партии, верным служением Родине и советскому народу ковали победу, завоевывали ратную славу. Пусть же всегда живут в памяти народной боевые подвиги воинов 315-й Рижской авиационной истребительной дивизии, совершенные в борьбе за свободу земли советской, за ее прекрасное будущее.

Глава четырнадцатая.

С войны на войну

В конце июня 1945 года в нашем 171-м авиаполку все чаще стали поговаривать о том, что часть наших летчиков якобы в скором времени направят на Дальний Восток. Ничего неожиданного в этом не было: в Европе мы установили мир, а у берегов Великого океана все еще продолжалась война. Советская граница на востоке и юго-востоке находилась в опасности. "Почему бы и не усилить там войска. Ведь от такого беспокойного и коварного соседа, каким является империалистическая Япония, можно всего ожидать", - рассуждали мы в товарищеских беседах.

Разумеется, никто из нас тогда не знал решений Ялтинской конференции (февраль 1945 года), согласно которым наша страна по истечении двух-трех месяцев после победы над гитлеровской Германией обязывалась оказать помощь союзникам в разгроме милитаристской Японии. Но все мы более или менее хорошо знали историю и помнили об агрессивных акциях японской военщины. Вопрос об отправке некоторой части наших летчиков на восток вскоре прояснился окончательно. Стало известно, что откомандировывается 1-я эскадрилья во главе с капитаном Гуркиным, усиленная четырьмя лучшими экипажами.

"Как поступят со мной, бывшим командиром этого подразделения?" беспокоило меня. Я не хотел, не мог расстаться с ребятами, с которыми столько прожил и пережил. Пошел в штаб части и напрямик спросил, есть ли в списках отъезжающих моя фамилия.

- Нет, - ответили мне, - вы остаетесь здесь.

Тогда я направился к самому комдиву. Теперь уже точно не помню, какие доводы приводил полковнику Литвинову, но своего все-таки добился.

- Хорошо, - согласился командир дивизии, - поедете на восток. - Крепко пожав мне руку, он добавил: - Желаю всего доброго!

6 июля 1945 года двухмоторный самолет Ли-2, стартовав с аэродрома, взял курс на Москву. Прощайте, дорогие соратники, живые и павшие в боях за освобождение исконно русской земли!..

Через несколько часов под крылом зазеленели лесные массивы Подмосковья. И вот мы в столице, голос которой слышали все фронты, волю, заботу и поддержку которой ощущали все воины Советской Армии, все труженики огромного и могучего тыла.

Нам предоставили шестнадцатидневный отпуск - отдохнуть перед дальней дорогой, повидаться с родными и знакомыми. Времени было достаточно, и я побывал не только у родителей, которые жили в Москве, но и на родине Требунские Выселки, где провел детство и отрочество, начинал трудовую жизнь. Сколько было воспоминаний в разговоров за праздничным столом! Четыре с лишним года жестоких боев и напряженного труда изменили характер и внешний облик людей. Выстоявшим в лихолетье отцам и сыновьям, матерям и дочерям старшему и младшему поколениям советского народа было что вспомнить, было о чем помечтать.

...А воины оставались воинами: одним предстояло охранять мир, труд и счастье соотечественников, другим продолжать тушить все еще не погасшее пламя второй мировой войны.

24 июля, собравшись после кратковременного отпуска снова в Москве, десять летчиков-фронтовиков отправились на восток.

Вагоны скорого поезда были, что называется, битком набиты. Мы кое-как разместились в одном купе. Верхние и средние полки отвели для сна - на них отдыхали поочередно. Постелей, разумеется, нам не дали: клади летную куртку под голову - и блаженствуй!

Из-за перегруженности железной дороги нашему скорому приходилось часто останавливаться на полустанках. Это заметно удлиняло срок нашей поездки, и мы решили устроить себе максимальный уют: кто-то предложил сшить из байковых одеял матрацы и набить их сеном, копны которого мы видели почти у каждого полустанка. Так и сделали. Две постели получились добротные.

Для нас, привыкших к напряженной и беспокойной фронтовой жизни, вынужденное безделье было на первых порах приятным, и мы вволю наслаждались им.

За окнами проплывали сибирские пейзажи. Может ли человек оставаться равнодушным, глядя на безбрежный океан вековых лесов, на могучие величавые реки. Дух захватывало при виде такого простора, такой щедрости и силы земли. Диву даешься, до чего же велика и обильна наша Россия!

Теперь, когда после войны прошло более четверти века, мы привыкли к тому, что у гигантских бетонных плотин на укрощенных волей советского человека сибирских реках грохочет разъяренная вода, от обилия электрических огней встает над новыми городами яркое зарево, тогда мы могли лишь мечтать об этом.

Чем дальше уходил поезд от европейской части Союза, тем чаще заводили мы разговор о военных действиях на Тихом океане, о японских вооруженных силах. Нам было уже известно, что 26 июля 1945 года Японии был предъявлен ультиматум о капитуляции, но император отклонил его. Это говорило, конечно, не только о самурайской самоуверенности. Восточная союзница поверженной фашистской Германии, видимо, еще рассчитывала на свою военную мощь.

Оценивая военные возможности Японии, мы вспомнили, разумеется, о боях у озера Хасан и о Халхин-Голе, где Красная Армия преподала милитаристам памятный урок, о победах знаменитых асов Кравченко, Грицевца и других советских авиаторов. Не забывали мы, конечно, и о Пирл-Харборе, где хитрость и коварство помогли японскому командованию одержать значительную победу над американским флотом.

Но больше всего нас, летчиков, интересовала, конечно, японская авиация. Мы обсуждали достоинства и недостатки ее самолетов, тактику ведения воздушного боя. Было известно, что японские истребители И-97 и И-00 уступают нашим самолетам Як-9 и Ла-7 в горизонтальной скорости, скороподъемности и вооружении. Это, бесспорно, радовало нас.

В соответствии с официальным приказом мы ехали в новую авиационную часть для дальнейшего прохождения службы и, разумеется, не ведали о том, что на Дальневосточном театре уже идет сосредоточение наших войск. Только значительно позже нам стало известно истинное положение дел.

Группировка, против которой нам предстояло вести боевые действия на Дальнем Востоке, насчитывала 8 полевых армий. В ее состав входили 42 пехотные и 7 кавалерийских дивизий, 23 пехотные, 2 танковые, 2 кавалерийские бригады и несколько отдельных полков, а также 2 воздушные армии. Общая численность войск превышала 1,2 млн. человек. Наши фронты - Забайкальский, 1-й и 2-й Дальневосточные - включали в себя 11 общевойсковых, 3 воздушные армии и оперативную группу - всего более 1,5 млн. человек.

Итак, мы ехали навстречу войне, хотя не знали, как скоро горнисты затрубят "В поход!". Внутренне все были готовы к этому.

Поезд между тем приближался к овеянному легендами Байкалу. А вот и знаменитое своей уникальностью море-озеро. Всем хочется подышать его воздухом, полюбоваться зеркальной гладью Байкала. Мои нетерпеливые спутники дружно осаждают единственное окно. Я отодвигаюсь подальше - пусть смотрят! Конечно, и мне хотелось бы еще разок поглядеть на чудо природы, но ведь я проезжаю эти места уже в третий раз, так что можно и потерпеть.

За разговорами о Байкале и его красотах незаметно доехали до Читы. Потом остались позади Благовещенск и Хабаровск. Наконец наша станция.

Вышли из вагона, с любопытством оглядываемся вокруг. Слышим,, на перроне кто-то зовет капитана Гуркина. Оказывается, разыскивают нашу команду. Гуркин подводит нас к молодцеватому офицеру, представляется. Через несколько минут мы все уже в кузове ожидавшей нас автомашины...

Отправляясь на Дальний Восток, мы думали, что все будем служить в одном авиаполку, на прежних должностях. Иной мысли не допускали. Но получилось несколько иначе: как только прибыли на место, капитана Гуркина с восемью летчиками пригласили к заместителю командующего 9-й воздушной армией, а мне было приказано явиться к командующему. Это удивило меня и насторожило.

Вхожу в кабинет генерала И. М. Соколова. Рядом с командующим вижу начальника штаба армии генерал-майора авиации А. В. Степанова. Докладываю:

- Товарищ генерал-полковник, командир звена Вишняков прибыл по вашему приказанию!

Командующий и начальник штаба, пожав мне руку, предлагают сесть. И. М. Соколов спрашивает меня:

- Товарищ Вишняков, не догадываетесь, зачем мы пригласили вас?

- Догадываюсь, - отвечаю. - Должен получить новое назначение.

- Правильно. Мы решили назначить вас заместителем командира полка. Видя мое недоумение, Соколов поясняет: - В полку довольно сильный летный состав, но нет ни одного фронтовика. Вот вы и пойдете туда для передачи боевого опыта. Мы знаем, что вы воевали на машинах Ла-5 и Ла-7, а полк, в котором предстоит вам служить, вооружен самолетами Як-9. Значит, нужно срочно освоить и этот самолет. За пять-шесть дней управитесь?

- Есть, освоить новую машину за пять-шесть дней! - отвечаю командующему, а сам думаю: "Самолет-то я изучу, а когда же передавать боевой опыт?"

- Надо успеть, товарищ Вишняков, - будто угадав мои мысли, говорит начальник штаба. - Ведь вы были командиром эскадрильи, значит, и командный опыт у вас есть. А то, что вы были сняты с должности комэска, пусть не смущает вас. Мы разобрались в этой истории и не имеем к вам претензий. Надеемся, что справитесь с новыми обязанностями.

- Разрешите спросить, товарищ командующий?

- Спрашивайте.

- Каков характер предстоящих полетов?

Генерал-полковник перевел взгляд на начальника штаба, и оба рассмеялись.

- Характер полетов, говорите? - переспросил Соколов и, взяв со стола длинную указку, показал на большую карту, висевшую на стене. - Не исключена возможность, что придется помочь союзникам в борьбе с Японией. И если такое случится, то воевать придется всерьез.

В разговор включился генерал Степанова.

- Да, майор, всерьез. Противная сторона располагает довольно мощной авиационной группировкой - двумя воздушными армиями. Бригады и отряды базируются в Маньчжурии и Корее. Две тысячи самолетов, в том числе шестьсот бомбардировщиков, тысяча двести истребителей, более сотни разведчиков и до ста машин вспомогательной авиации, - это большая сила. Что придется на долю нашей армии - покажет будущее.

- Во всяком случае, - заметил командующий, - жаловаться на недостаточную боевую нагрузку не придется. Вот почему надо немедленно включаться в работу - осваивать новый самолет и обучать однополчан фронтовому опыту.

- Ясно. Но я не воевал на Як-9, поэтому, думаю, полезнее оставить меня в той группе, с которой приехал. Ведь мы слетались, изучили друг друга. В новом полку надо начинать все заново, а времени в обрез...

Командующий встал и, подводя итоги разговора, сказал:

- Доводы, может быть, и правильные, но удовлетворить вашу просьбу мы все-таки не можем; обстановка не позволяет. А фронтовые ваши товарищи хотя и будут служить в другой части, но останутся в той же тридцать первой дивизии. Так что вам не раз придется вместе выполнять боевые задачи.

Генерал Соколов вызвал дежурного офицера и приказал отправить меня самолетом завтра утром в 147-й истребительный авиационный полк.

...Командир полка подполковник Гольцев встретил меня хорошо. После представления личному составу он до самого ужина рассказывал мне о летчиках. Среди них оказались мои бывшие однокашники по военной школе Рубцов и Красинский. Оба уже стали командирами эскадрилий. Эта встреча обрадовала меня - начинать службу в новой части вместе со старыми товарищами все-таки приятнее.

На следующий же день на самолете Як-9 я сделал два вылета в зону для отработки техники пилотирования, а в третьем полете провел тренировочный бой со своим новым напарником Тимошенко. "Дрался" лейтенант смело, действовал в воздухе грамотно, и я похвалил его. Похвала окрылила молодого летчика.

Кстати, позже я узнал, что Тимошенко получал взыскания за недисциплинированность и ухарство. Теперь он стал строже относиться к себе. Этому способствовало не только мое доверие к нему. На Востоке сама обстановка вынуждала летчика быть до предела собранным и аккуратным местность здесь резко пересеченная, обилие сопок, похожих одна на другую, крайне затрудняет выбор ориентиров, а если случится вынужденная посадка, она может кончиться катастрофой. Перемена в поведении лейтенанта объяснялась также и тем, что полку в скором времени предстояло вести боевые действия.

В последующие дни подполковник Гольцев организовывал воздушные бои, взлет и посадку звеньями, стрельбы по конусу и по наземным целям. Результаты были отличными. Командующий армией не зря так похвально отзывался о летном составе полка. Наряду с другими безукоризненно взлетал и мой ведомый Тимошенко, в точности соблюдая требования документов, регламентирующих летную работу.

Между прочим, лейтенант чем-то напоминал Сашу Стоянова - отважного летчика и прекрасного командира эскадрильи, погибшего при нанесении штурмового удара по вражескому аэродрому в районе Орла. Напоминал не только крепкой физической закалкой, но и отличной летной выучкой.

Усиленно занимались боевой подготовкой и другие части 31-й авиадивизии. Однажды я встретил командира соседнего полка Семечева и поинтересовался, как идут дела у товарищей, с которыми приехал сюда.

- Отличные ребята: и живут дружно, и летают замечательно, - не задумываясь ответил Семечев...

Я был рад, что командир части, в которой служат мои фронтовые друзья, так хорошо отзывается о них. И вместе с тем это лестное для меня сообщение как-то больно кольнуло сердце: почему я не с ними?.. Теперь я служил с людьми, которых еще очень мало знал. Характеры летчиков только начинал изучать. А в предстоящих боях будет многое зависеть от поведения каждого из них.

Но служба есть служба; как бы я ни сетовал на недостаток времени, надо было применяться к новым условиям и делать все для того, чтобы в предстоящих воздушных схватках мои новые подчиненные чувствовали себя уверенно и действовали как настоящие мастера своего дела.

8 августа 1945 года Советское правительство передало правительству Японии заявление, в котором говорилось: "Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились к Советскому правительству с предложением включиться в войну против японской агрессии и тем сократить сроки окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира.

Верное своему союзническому долгу, Советское правительство считает, что такая политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить пароды от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции.

Ввиду изложенного Советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией"{13}.

10 августа войну Японии объявила и Монгольская Народная Республика.

Как известно, для решения задач, намеченных Ставкой Верховного Главнокомандования, были созданы три фронта - Забайкальский, 1-й и 2-й Дальневосточные. 9-я воздушная армия входила в состав 1-го Дальневосточного фронта, которому предстояло выполнить две задачи: нанести главный удар силами двух армий на муданьцзянском направлении, выйти в район Чаньчуня и во взаимодействии с Забайкальским фронтом окружить основные силы Квантунской армии; во взаимодействии с Тихоокеанским флотом овладеть портами Кореи, изолировать Квантунскую армию, лишить ее связи с метрополией.

Исходя из задач фронта, генерал-полковник авиации И. М. Соколов и его штаб спланировали боевые действия 9-й воздушной армии. Кстати, в ее состав входили: двухдивизионный корпус дальних бомбардировщиков, одна отдельная бомбардировочная, две штурмовые, три истребительные авиадивизии, разведывательный, корректировочный, связи и транспортный авиаполк, шесть отдельных эскадрилий. Всего в армии насчитывалось 1196 самолетов.

В соответствии с планом применения авиации (обеспечение успешных действий ударной группировки при прорыве укрепленных районов противника и его преследование) наше командование распределило дивизии для непосредственной поддержки общевойсковых армий, а соответствующие штабы разработали плановые таблицы взаимодействия, в которых боевые действия были спланированы детально - по целям и времени, с указанием исполнителей и количества самолето-вылетов.

Накануне наступления в подразделениях прошли партийные и комсомольские собрания, митинги, агитаторы провели беседы. В нашем полку партийно-политическая работа била ключом. Перед летчиками и техниками выступали пропагандисты из числа наиболее подготовленных коммунистов и комсомольцев. Они рассказывали однополчанам о захватнических устремлениях милитаристской Японии, о злодеяниях самураев на советской земле, разжигали в сердцах авиаторов священную ненависть к врагу, призывали сослуживцев к ратным подвигам во имя безопасности дальневосточных границ Родины.

Помнится, на митинге, где было немало горячих и страстных выступлений, мы приняли решение: "Настала пора устранить угрозу опасности, созданной японскими империалистами на наших исконных границах. Мы заверяем родную Коммунистическую партию, наше Советское правительство, что будем биться с японскими самураями до тех пор, пока руки держат штурвал, а глаза видят землю, сражаться до полной победы над разбойной империалистической армией".

Мы были хорошо вооружены идейно, в нашем распоряжении имелась замечательная боевая техника, нами руководили прославленные военачальники. Мы имели все для успешного выполнения боевых задач.

Накануне намеченной операции части нашего соединения перебазировались на передовые аэродромы, ближе к границе. В интересах скрытности перелеты осуществлялись небольшими группами (в нашем полку поэскадрильно) и на малых высотах. Использование радиосвязи было строго ограничено. На новой точке мы рассредоточили самолеты, хорошо замаскировали их. Как и другие части, мы имели неподалеку от основного аэродрома ложную площадку, на которой находились макеты авиационной техники и имитировалась боевая подготовка.

Боевые действия против милитаристской Японии начались в ночь на 9 августа 1945 года. В полночь 76 самолетов 19-го бомбардировочного корпуса генерала Н. А. Волкова вылетели для нанесения бомбовых ударов по основным военным объектам в Маньчжурии - в городах Чаньчунь и Харбин. А на рассвете 9 августа, чтобы парализовать работу коммуникаций, нарушить управление войсками, посеять панику в тылу противника и уничтожить его авиацию на земле, были нанесены удары с воздуха по железнодорожным станциям, морским портам и аэродромам.

Летчики нашей части вылетели на разведку в район Боли, Линькоу, Муданьцзянь. Отправился и я со своим напарником Тимошенко. Мой ведомый очень удачно сфотографировал два японских аэродрома. Самолетов противника в воздухе не было.

В последующие дни мы сопровождали группы бомбардировщиков, насчитывающие до 40-60 самолетов, а также штурмовиков, которые действовали по коммуникациям противника, не давая ему возможности подтянуть резервы.

Укрепленные районы японцев у советской границы, готовившиеся многие годы, были прорваны нашими войсками. Началось преследование и уничтожение Квантунской армии.

На важнейших направлениях в то время действовали тысячи наших самолетов. У противника их было значительно меньше. При таком соотношении сил, естественно, нечасто можно было встретиться с врагом в воздушном поединке. По этому поводу, кстати, очень досадовал мой ведомый Тимошенко. Так хотелось ему сразиться с неприятелем!

Ошеломленное мощными внезапными ударами советских наземных частей и авиации, японское командование стало поспешно отводить свои войска в глубь Маньчжурии, оказывая сопротивление главным образом в укрепленных районах. Оно старалось сохранить военно-воздушные силы для обороны территории самой Японии и свои лучшие авиасоединения спешно перебазировало на аэродромы метрополии. Наша авиация безраздельно господствовала в воздухе.

Помимо разведки летчики части подполковника Гольцева сопровождали бомбардировщиков и штурмовиков, прикрывали наземные войска, а также ходили на штурмовку живой силы и техники противника. На задания эскадрильи водили сам командир полка, Рубцов и Красинский. С большой нагрузкой приходилось летать и мне.

- У тебя большой фронтовой опыт, Иван Алексеевич, - говорил подполковник Гольцев. - Веди ребят, они берут с тебя пример.

Как-то в наш полк прибыли командир дивизии полковник А. В. Федоренко и начальник штаба армии генерал-майор авиации А. В. Степанов. Они отметили, что наши летчики хорошо справляются с поставленными задачами, поощрили отличившихся. Затем проинформировали об успехах других частей и соединений 9-й воздушной армии.

Нам стала известна общая картина боевых действий. Начальник штаба рассказал, что началу операции предшествовала авиационная подготовка, в ходе которой совершено около 4000 самолето-вылетов.

- За пять - семь дней, - говорил генерал, - нам удалось нанести мощный удар по вражеской группировке, находившейся перед войсками фронта, разрушить оборонительные сооружения, подавить огневые точки, уничтожить значительную часть живой силы и техники врага в Волынском пограничном узле сопротивления, то есть на направлении главного удара.

Затем он сообщил, что в первый день боев воздушная армия сосредоточила свои главные усилия в полосе наступления 5-й армии - 2200 самолето-вылетов из 3514. При выполнении войсками фронта ближайшей задачи летчики 9-й воздушной армии совершили более 4300 вылетов.

- В дальнейшем мы будем вести не менее напряженную боевую работу; так что готовьтесь, товарищи, к новым подвигам во имя окончательного разгрома японских милитаристов, - сказал в заключение генерал.

Бои продолжались. Несмотря на сложные метеорологические условия, мои однополчане на великолепных истребителях конструктора А. С. Яковлева изо дня в день усиливали удары по врагу. По отзывам командования, смело дрались с самураями мои друзья по эскадрилье имени Олега Кошевого - Ишанов, Бесчастный, Григорьев, Перескоков.

На моем счету было уже 17 боевых вылетов. За три дня до окончания войны я получил новое задание - возглавить группу истребителей в составе 18 экипажей.

- Командир дивизии приказал нанести удар по колонне противника, идущей между вот этой рекой и склоном горы, - уточнил задачу подполковник Гольцев, показывая на карте объект штурмовки. - Надеюсь, задание будет выполнено.

- Постараемся, товарищ командир!

- Счастливого пути!

Мы взлетели, собрались над аэродромом и взяли курс на цель. Под крылом проплыли таежные заросли, крутые гололобые сопки, впереди сверкнула синевой извилистая лента реки Мулинхэ. Вот и колонна противника. Длинная, как змея. Она зажата между берегом реки и горным уступом. Некуда ей уйти, негде рассредоточиться. Отличная цель!

Принимаю решение атаковать цепочкой вдоль колонны. Каждый наш снаряд достигал цели. Было видно, как японские солдаты бросались в реку, чтобы избежать губительного огня наших истребителей. На дороге пылало до двух десятков автомашин, валялись десятки трупов вражеских солдат и офицеров. Даю команду прекратить атаки. Всего мы провели их пять. Вполне достаточно; колонна уничтожена. Самолеты развернулись на свой аэродром. Три звена совершили посадку, я со своими ведомыми иду пока по большому кругу. Вдруг Тимошенко передает по радио, что за моим самолетом тянется дымный шлейф.

Доворачиваю машину и убеждаюсь, что так оно и есть. Тут же почувствовал запах бензина. Двигатель остановился, кабина наполнилась дымом, под ногами появились огненные языки. Закрываю пожарный кран, отодвигаю фонарь, а пламя становится еще больше. Пришлось закрыть фонарь...

Высота не больше 200 метров, о выброске с парашютом и думать нечего. Выпускаю шасси - самолет проваливается. Убираю снова и планирую через овраг. Чтобы увеличить скорость, чуть-чуть отдаю ручку от себя, а затем плавно тяну ее на себя во избежание лобового удара о скат оврага.

Впереди, у границы аэродрома, проволочное заграждение в три ряда. Сбив несколько кольев и потеряв левую плоскость, горящий самолет плюхнулся на землю, чуть прополз по земле и остановился, окутанный пылью и дымом. Превозмогая боль от ожогов и ударов, я с трудом вылез из кабины и побежал в сторону от горящего самолета. Тут начали рваться оставшиеся снаряды...

Меня отправили в госпиталь. Результат вынужденной посадки оказался печальным: обжег лицо, вывихнул ключицу, расшиб нос. В госпитале я пролежал 30 дней.

При расследовании причин случившегося установили, что во время штурмовки вражеская пуля повредила бензосистему истребителя. Пары горючего вспыхнули. Так возник пожар.

Находясь в госпитале, я внимательно следил за событиями на фронтах, особенно на своем - 1-м Дальневосточном. Войска главной его группировки полностью разгромили 5-ю японскую армию и, овладев Муданьцзяном, продвигались в направлении Харбина и Гирина. Соединения левого крыла фронта, овладев горным перевалом через хребет Лаоэлин и районом Ванцин, разрезали войска 3-й японской армии и оказались в тылу ее основной группировки. Части, наступавшие вдоль побережья Японского моря, во взаимодействии с Тихоокеанским флотом овладели Сейсином и, выйдя на коммуникации 3-й японской армии, отсекли ее от побережья.

Было ясно, что Квантунская армия потерпела полное поражение. С какой радостью слушали мы сообщение о том, что японское командование отдало приказ о капитуляции войск в Маньчжурии, Северной Корее, на Сахалине и Курильских островах. Черные силы реакции потерпели жестокое поражение. Общие потери противника составили около 700 тысяч человек, из них 83 737 убитыми. Была разоружена и распущена почти двухсоттысячная армия Маньчжоу-Го. Советские войска захватили большие трофеи.

23 августа 1945 года столица нашей Родины Москва салютовала в честь победы, одержанной на Дальнем Востоке. Она была достигнута в очень короткий срок.

Большая группа летчиков, участвовавших в разгроме Квантунской армии, была отмечена правительственными наградами. Меня наградили четвертым орденом Красной Звезды, а моего ведомого Тимошенко - орденом Отечественной войны II степени.

Через полтора месяца я получил новое назначение.

Начиналось мирное время, а перед нами встала новая, не менее важная и ответственная задача - бдительно охранять завоеванный мир, надежно защищать воздушные рубежи Родины.

Примечания

{1} В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 36, стр. 171.

{2} Сообщения Советского информбюро, т. 1, стр. 50-51.

{3} С. С. Бирюзов. Суровые годы, М., "Наука", 1966, стр. 381.

{4} Сообщения Советского информбюро, т. 2, стр. 204.

{5} Там же, стр. 210.

{6} Газета "Коммунар", 8 декабря 1966 г.

{7} СССР в Великой Отечественной войне 1941-1945. Краткая хроника. М., Воениздат, 1970, стр. 234.

{8} Сообщения Советского информбюро, т. 2, стр. 364.

{9} Сообщения Советского информбюро, т. 3, стр. 97.

{10} Сообщения Советского информбюро, т. 3, стр. 135.

{11} П. М. Стефановский. Триста неизвестных. М., Воениздат, 1968, стр. 161.

{12} Великая Отечественная война. Краткий научно-популярный очерк. М., Политиздат, 1970, стр. 226.

{13} Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 3. М., Госполитиздат, 1947, стр. 362-363.