На севере Ладоги

Зима грозно вступила в свои права. Она занесла толстым слоем снега дороги и лесные тропы, сковала льдом озера и реки. Порой поднималась пурга, ветер крутил снежную пыль, протяжно завывал в лощинах, между крутыми гранитными скалами, налетал на вершины гор.

С огромными трудностями, по непроходимым дорогам, в сорокаградусные морозы упорно продвигалась с боями Красная Армия в глубь Финляндии.

Отступая, финская военщина сжигала все на своем пути, била скот и, угрожая оружием, угоняла с собой все население.

По ночам над густыми лесами вспыхивали яркие зарева, окрашивая кровавым отсветом верхушки заснеженных деревьев. Удушливый дым медленно стелился по низинам.

В редко попадающихся селениях и хуторах, как мусульманские памятники, возвышались широкие кирпичные трубы печей, уцелевшие от огня. На дворах валялись куры и гуси с оторванными головами, туши рогатого скота, в спешке брошенные вещи. В распахнутых погребах грудой возвышалась битая посуда из-под масла, наливок, смешанная с землей крупа и мука, промерзший картофель и разбитые бочки с соленой капустой и огурцами.

Отступая, враг надеялся на то, что Красная Армия замерзнет без жилищ в глухих, занесенных снегом лесах, ослабнет и погибнет от голода. Но армия строила теплые землянки, над деревьями поднимался дым из самодельных труб, а по дорогам ночью и днем, в пургу и ветры мчались машины, подвозя для частей продовольствие, горючее, боеприпасы из дальних складов в тылу, за сотню километров от границы.

Машины ломались, застревали на узких дорогах; водители, выбиваясь из сил, с трудом вытягивали грузовики из глубоких сугробов. По обочинам дорог в густом молочном тумане горели костры, и в их свете, около заглохших моторов, суетились люди.

Объехать стоящую на пути машину было очень трудно: с обеих сторон к дороге близко подступал густой темный лес; за обочины старались не выезжать, потому что местность еще не была очищена от финских мин. И все же тысячи машин непрерывно мчались по дорогам из тыла к фронту, с фронта — в тыл.

Тыл работал, как фронт, тыл и фронт жили одним стремлением — победить врага.

В конце декабря, когда дивизия с большими боями уже заняла город Сальми, местечко Уксу и вошла в Питкяранту — очень важный стратегический центр, который финны называли «Ключи к Ладоге», в первой половине дня связист доставил в автобат срочный пакет.

Комбат Ионычев, недавно вернувшийся из Лодейного Поля, крепко спал за низкой перегородкой в помещение штаба.

Начальник штаба нерешительно потряс комбата за плечо.

— Что? Какого чорта? — сердито спросил комбат, потягиваясь и зевая.

— Срочный пакет от командира дивизии полковника Бондарева.

Продолжая зевать, комбат распечатал пакет.

— Тысяча и одна ночь! — выкрикнул он свою любимую поговорку так громко, что сидящие в штабе с удивлением переглянулись. — Вот это — да! Комиссара ко мне, живо! Карту!

Слышно было, как комбат грузно ходил за перегородкой, что-то отрывисто напевая; в штабе оживленно зашептались. Подвижный, черноволосый секретарь комсомола политрук Чарухин подошел к перегородке и молча, с таинственным видом остановился около нее.

Комиссар — старший политрук Альтшуллер стремительно вошел в штаб. Склонившийся над картой комбат, улыбаясь, протянул ему приказ.

— Дождались, — торжественно сказал он.

— Значит, двигаемся, — улыбнулся ему в ответ комиссар. — А то засиделись. Дивизия впереди, а мы где-то сзади, у чорта на куличках.

— Совершенно точно. Выехать придется ночью. Давай, посмотрим путь.

— Кстати, у меня интересная открытка. Сегодня утром в доме у хозяина нашел. Фотография города Питкяранты.

— А ну-ка, покажи, посмотрим, куда едем, — заинтересовался комбат. — Городок недурной, чорт возьми. Значит дивизия подтягивает к себе свои тылы, — говорил он, измеряя расстояние по карте. — Так. До Погран-Кондуша около двадцати километров, а оттуда уже по бывшей финской территории до Питкяранты — сто с хвостиком. Сейчас все уточним, наметим место стоянок. Ты собирай политруков и партийцев, а я поговорю с командирами. Время не терпит. В нашем распоряжении шесть часов, не больше.

Чарухин на цыпочках отошел от перегородки и выбежал из штаба.

Автобат расположился недалеко от границы, в небольшой карельской деревушке. Маленькие избы были окружены густым, темным лесом.

Чарухин бежал, забыв даже застегнуть полушубок, боясь, как бы кто-нибудь раньше его не рассказал товарищам о полученном приказе.

Одним прыжком он вскочил на крыльцо, спотыкаясь, пробежал по темному коридору и распахнул дверь в помещение, где жил комиссар с политработниками.

— Едем… На фронт… К дивизии… В город… — запыхавшись, выкрикивал он, оглядывая обедающих у стола товарищей.

Все побросали ложки и окружили Чарухина.

— Ты что, Анатолий, шутишь? — высоким голосом закричал юркий худощавый Покровский, неутомимый балагур и гармонист, лучший художник автобата. — Какой город? Зачем? Куда?

— Да подожди ты! — одернул его всегда степенный и спокойный секретарь партбюро Бодров, и вдруг и сам не выдержал: — В чем дело? Приказ, что ли, получен?

Чарухин начал рассказывать, стараясь не пропустить ни одной детали.

Из коридора донесся громкий голос:

— Политруков и коммунистов к комиссару, командиров роты — к комбату!

Все стали поспешно одеваться.

А через полчаса, после летучих митингов в ротах, по улицам забегали бойцы, водители проверяли машины, в каждом доме торопливо складывали имущество. Около высоких сараев, где находились склады боеприпасов и продуктов, бойцы грузили ящики и мешки, в машины вкатывали по деревянным настилам большие металлические бочки с горючим, доверху нагружали кузова теплым обмундированием и валенками. В морозном воздухе далеко разносился громкий густой голос комбата. Комиссар обходил помещения, и его небольшая худощавая фигура была видна то в одном, то в другом конце деревушки.

Спускались уже густые сумерки, когда погрузка закончилась.

Когда комиссар возвращался в штаб, его кто-то окликнул.

— У нас все собрано, товарищ комиссар, — быстро подходя, сказала Шилова, врач автобата. — Только надо помочь с погрузкой.

— Хорошо. Я сейчас пришлю бойцов, — кивнул головой комиссар и пристально посмотрел на молодое слегка скуластое лицо. — Ну, вы довольны?

— Еще как! — радостно вздохнула женщина. — Ведь, право же, обидно: все ушли вперед, а мы все сидим и сидим в тылу. Я уже решила, что войны не увижу.

— Больно уж вы быстры, — улыбнулся комиссар. — Увидим, не волнуйтесь.

Он зашел в штаб, приказал послать в санчасть бойцов и снова вышел на площадь. Не хотелось оставаться в душном, накуренном помещении.

На темном небе уже горели яркие, огромные звезды.

От непрерывной беготни гудели ноги. Комиссар присел на скамейку у забора и оглянул площадь.

Он вспомнил свои переживания в тот момент, когда он впервые прочел о провокации финнов на Карельском перешейке. Там снарядами били бойцов, мирно охраняющих у границы город Ленина.

Тут же, на этой площади, он недавно читал бойцам приказ правительства о переходе границы.

Он вспомнил со всеми мелочами этот замечательный вечер.

Тогда шел мелкий пушистый снежок. Толпа бойцов стояла так тихо, что было слышно, как снежинки шуршат о ветви деревьев. На белом фоне заснеженных елей еще более массивной и грузной казалась фигура комбата, который говорил, стоя в машине. И эти крики «ура», и радостные лица бойцов…

Вот здесь, совсем рядом с машиной, стоял Чарухин. К нему поворачивались со всех сторон, он говорил что-то громко и возбужденно, но его слова заглушали взволнованные крики. Бодрова тоже окружили со всех сторон, ему передавали наскоро написанные заявления о приеме в партию. Один за другим водители взбирались на машину. Они говорили о родине, о партии, о Сталине.

Но в словах многих бойцов проскальзывала обида оттого, что они не в передовой части.

Теперь площадь была тихой и пустынной. Закончив погрузку, бойцы разошлись по избам. По дороге кто-то поспешно шел. Комиссар пригляделся и узнал комбата.

— Значит в двадцать два ноль-ноль выезжаем. Пойдем, комиссар, закусим. А то с утра во рту маковой росинки не было. Я приказал сюда всем собираться.

Издали заблестели фары грузовых машин, подъезжающих к штабу.

Машины растянулись длинной ровной цепочкой. Комиссар ехал в начале колонны, комбат в середине, начштаба — сзади.

Хотя двигались очень медленно, боясь застрять в глубоких сугробах, двадцать километров до границы прошли незаметно.

И вот уже позади остался пограничный пост, высокая арка со свежими гирляндами из хвои, перевитыми красными полотнищами, двухцветный финский шлагбаум.

С обеих сторон раскинулось пустое селение Мансила, которое, спешно отступая, не успели поджечь пограничные финские части.

Комиссар много раз уже ездил по этой дороге с автоколоннами в ДОП[1], которые были расположены в местечке Уксу, но сейчас, ночью, дорога казалась новой, незнакомой. Она смутно белела впереди, делая бесконечные повороты. Густой темный лес подступал к самым обочинам. В свете фар блестел снег на широких опускающихся до самой земли густых еловых ветвях. Ветер намел на дорогу высокие сугробы.

Машины часто останавливались, и тогда все бежали с лопатами расчищать путь.

Ночь стояла яркая, лунная, светлая.

Кое-где на полянках виднелись хутора, с уцелевшими домиками, и неприятна была темная пустота окон и дворов. Не слышно было даже лая собак.

Навстречу бежали подъемы, спуски, крутые повороты, белые верстовые столбы.

Мороз становился жгучим. Водитель Тестов набрал в небольшую мисочку снега и поставил ее у себя в ногах. Иногда он как-то странно помахивал вверх и вниз головой. Комиссар украдкой наблюдал за ним и никак не мог понять — в чем дело.

— Зачем ты это делаешь? — наконец, не выдержал он.

— Чтобы сон отогнать, — сказал водитель. — Плохо, когда заснешь в машине. Беды не миновать. Вот и приходится махать головой. А уж если и это не помогает — есть еще одно верное средство.

— Какое же? — удивился комиссар.

— Снег за воротник класть, — серьезным тоном сказал Тестов. — Вот уж тогда никакой сон не возьмет. Течет вода холодная по спине — благодать. А когда согреется — снова снежок надо подкладывать.

Комиссар понимал, что люди бесконечно устали. Все последнее время водители без отдыха находились в рейсах, и он обдумывал, как бы получше устроить людей в Питкяранте и дать им хоть немного отдохнуть.

Иногда у мостов дозоры задерживали колонну, кто-то громко спрашивал.

— Чьи машины?

Местечко Уксу проехали на рассеете и, когда стало уже совсем светло, остановились, чтобы пропустить встречную колонну. Ее головная машина застряла в снегу и загородила дорогу. Водители бросились на помощь. Мотор напряженно гудел, грузовик тяжело буксовал, сзади его подталкивали бойцы, и в морозном воздухе гулко раздавались ритмичные выкрики:

— Эх, раз! Еще раз! Взяли!

Комиссар вышел из кабинки. От небольшого домика, стоящего у дороги, к нему подбежал водитель-комсомолец Бобров, красивый парень с нежным девичьим румянцем на щеках.

— Посмотрите, товарищ комиссар, что пишет белогвардейская сволочь, — сказал он и протянул листовки.

— А где ты их взял? — спросил комиссар.

— Вон у того дома на снегу целая пачка лежит.

Кто-то рядом уже громко читал листовку.

— «Красноармейцы, большевики в семнадцатом году отняли у вас землю».

Громкий хохот заглушил слова.

— Дальше читать не буду — тут одна ругань, — сказал державший листовку.

— Ну, вот еще. Читай. Надо ведь знать, что офицерье сочиняет.

— Постой, — перебил его другой. — Тут нас в гости зовут. Вы только послушайте: «Переходите к нам. У нас много чаю с сахаром».

Комиссар двинулся к группе, но в это время к читавшему бойцу подскочил Бобров.

— Бросьте, ребята. Разве эту гадость стоит читать? Кто писал? Бандиты, офицерская шваль, — с возмущением закричал он. — Идиоты, даже не знают, кто нам землю дал. Чего они могут понять, гады белогвардейские.

Он стал с ожесточением рвать листовки, и клочки синих бумажек медленно зареяли в воздухе.

— Так их, не жалей! — приговаривали водители, и громкий хохот разнесся по лесу.

Сбоку у дороги кто-то развел костер. Около него грелся народ. Высокий незнакомый боец, присев на корточки, отогревал замерзшие пальцы.

Комиссар подошел поближе и, вытащив уголек, прикурил папиросу.

— У нас это бывает, — продолжал разговор незнакомый боец. — Не сильно, но все же. Бродят иногда бандочки у города и постреливают. Да их немного. А то вот дело было. Как-то в сумерках часовой увидел по дороге бойца и крикнул: «Кто идет? Стой! Пропуск!» Боец потоптался на месте, затем и говорит: «Свояк». Учуял часовой, что дело неладное, и приказал бойцу подойти поближе. А он — бежать к лесу. Часовой вслед выстрелил, а из лесу тоже в ответ стрельба. Тут наши ребята погнались за «свояком», ну, и забрали. Оказался финский разведчик.

— А что, он в нашей форме был? — с любопытством спросил кто-то.

— Точно. Снял, видно, с убитого и вырядился, — степенно объяснил приезжий, чувствуя всеобщее внимание. — А то еще, бывало, начнут финны откуда-то с озера по белому мосту из артиллерии шпарить. Только уж народ привык к этим выстрелам.

— Значит, весело живете, — вмешался в разговор Покровский, но в это время донесся голос комбата:

— По местам!

Все бросились к грузовикам. Встречный транспорт уже медленно двигался, осторожно обходя машины, чтобы не зацепить их.

— А что, ребята, до Питкяранты далеко? — крикнул комиссар проезжавшим бойцам.

— Да нет, километров пять.

По этой дороге комиссар еще не ездил, но она ничем не отличалась от той, по которой двигались все время. Опять навстречу бежали подъемы, спуски, крутые повороты, белые верстовые столбы. Откуда-то издалека изредка доносился орудийный гул.

Машина, буксуя, с трудом взяла крутой подъем и остановилась на горке. Справа у самой дороги стоял небольшой красный домик. Около него несколько бойцов из машины выгружали кипы бумаги.

— Тут что? — спросил комиссар.

— Дивизионная газета.

— А до Питкяранты далеко?

— Да ведь это и есть Питкяранта.

Комиссар соскочил с машины и с удивлением оглядывал местность.

— Да тут города и не осталось. Все посожгли финны, — сказал боец. — Вот эта, говорят, улица главная была. Теперь камня на камне нет.

Несколько домиков уцелело на склонах горки, кругом одиноко поднимались высокие кирпичные трубы, а справа у дороги, на самом верху стояла небольшая белая церковь с высокой колокольней.

Внизу расстилалась широкая пелена Ладожского озера. С трех сторон к городу близко подступал темный лес.

— Вот тебе и «культурная обстановка», — усмехнулся комиссар и стал расспрашивать бойца — как проехать к коменданту города.

— А вот по той дороге спуститесь, — там длинный белый мост через залив. Как его проедете, на острове справа завод, а чуток подальше больничный городок. Вот там и узнаете. Да обождите, я тоже туда сейчас двинусь, вот только бумагу снесу. Вместе поедем.

— Ну, и прохвосты, чего понаделали, — раздался за спиной голос комбата. — Прямо удивительно, до чего цивилизация доходит. Даже ни одного деревца на улицах не оставили. Точно мамаево полчище прошло. Церковь-то небось пожалели, а может быть, оставили как наблюдательный пункт. Варвары…

— А ты чего ждал? — спросил комиссар.

От красного домика бежал боец.

— Ну, поехали, — сказал комиссар и, вместе с бойцом, залез в кузов машины. Отсюда было лучше наблюдать, а он сразу хотел познакомиться с местностью.

Машина медленно двигалась по скользкому крутому спуску. У самой Ладоги, около белого деревянного моста через залив, задержал дозор и потребовал документы.

«Тут у них не так, как в тылу», — подумал комиссар и, когда машина снова двинулась, обернулся к бойцу:

— А где дивизия расположилась?

— Она вперед ушла. Вон туда, — махнул он рукой направо в сторону удаляющегося к горам конца залива. — Бьются наши там сейчас с финнами. Оттуда вот и слышна артиллерийская стрельба.

— А в городе что ж, только тыловые части? — спросил комиссар, когда машина, пройдя по деревянному мосту, выехала на остров.

— Тыловые. Тут спокойно, — сказал боец.

Справа на острове показались высокие серые здания завода. Около них стояли груженые машины только что прибывшего транспорта; в одном из цехов был устроен гараж.

— А вот же завод не тронули, — сказал комиссар. — Только попортили немного стены да стекла кое-где выбили.

— А как же? — усмехнулся боец. — Завод-то немецкий. Разве же финны добро своих хозяев будут портить? Им тогда немцы помогать перестанут. Они его до последнего времени хранили, да вот позавчера снарядами с озера немного поразбили. А больничный городок, где раньше жило все немецкое начальство да служащие, совсем не тронули при отступлении.

Узнав у коменданта, где должен расположиться автобат, комиссар направил машины в больничный городок. Там в небольших беленьких домиках, неожиданно покинутых хозяевами, устроились водители. Комнаты были светлые, чистые, в кухнях — аккуратно сложенные печки с вытяжными навесами.

Поздно ночью комиссар обошел дома. Усталые водители крепко спали. Дозорные окликали каждого проходившего.

Комиссар постоял во дворе, прислушиваясь к тишине. Слева за заводом полыхало яркое зарево. Это горел подожженный финнами при отступлении из города уголь. Его старательно и долго заливали, но огонь снова прорывался, и его нельзя было потушить.

«Прекрасный ориентир для финнов», — подумал комиссар.

Он еще долго думал о дивизии, об автобате и о том, что здесь теперь у них начнется иная жизнь.

Рано утром противник с Ладоги обстрелял из орудий остров Пусун-саари, на котором расположился больничный городок и завод. Снаряды ложились по обеим сторонам длинного белого моста.

Три снаряда попали в помещение завода, перебили все стекла и повредили какой-то бак, из которого потекла вонючая, густая жидкость.

К заводу со всех сторон побежали бойцы.

— Во, братцы, гляди, гляди, дыра какая, — с интересом говорил молодой боец, осматривая пробитую стену. — И откуда это финны шпарят? Все утро глядел, никак не пойму.

— Да с Ладоги, — объяснил другой. — Видал, мысок вперед выдается, вода около него не замерзла? Так там все канонерка ходит. Оттуда и бьют.

Комиссар с редактором Поступаевым все утро намечали план ближайших номеров стенгазеты.

— Правильно, — говорил комиссар, — и передовицы нужны и сводки, все это правильно. Только людей не надо забывать. Вот Бобров недавно в рейсе на финскую банду наскочил. Не растерялся парень… Ребят организовал. Целых два часа на снегу лежали за машинами и отстреливались. Пробились, машины вывезли… Это ведь не так-то все просто. А мы даже в стенгазету написать об этом не можем. Показать, как комсомольцы работают, надо. На этом другие учиться будут… Привлеките людей к газете, закажите им заметки. Иначе дело не выйдет.

Поступаев молча слушал и что-то записывал в тетрадку. За дверью послышались громкие голоса. В комнату стремительно вбежал Чарухин, за ним Покровский; увидя комиссара, они сразу замолчали.

— В чем дело? — удивленно посмотрел на них комиссар. — Что случилось?

— Да вот мы с артиллеристами вскрыли неразорвавшийся финский снаряд, — возбужденно начал Чарухин.

— А там внутри письмо, — перебил Покровский и протянул листок бумаги. — Вы только прочтите.

Комиссар взял записку и, с трудом разбирая выведенные по печатному каракули, прочел вслух:

— «Чем можем — поможем».

— А ведь это, товарищ комиссар, кто-нибудь из наших, — обрадовался Чарухин.

— Кто из наших? — приподнялся Поступаев.

— А ты что же думаешь, — подхватил Покровский. — Там, что ли, рабочих нет? В восемнадцатом году у финнов — замечательная красная гвардия была, только задавили ее маннергеймы.

— Эх, братва, «поможем, чем можем»! — крикнул, смеясь, кто-то в соседней комнате.

Видимо, уже весь автобат знал о найденной записке.

В коридоре раздались торопливые шаги. Бобров остановился в двери и, с трудом переводя дыхание, быстро сказал:

— Чей-то самолет. Может быть, финский?

Все бросились наружу. Комиссар поднялся на пригорок и пристально следил за реющей в небе машиной. Она сделала несколько кругов над белой высокой церковью и направилась в сторону острова.

— Чей, товарищ комиссар, чей?

— Должно быть, наш, — сказал комиссар, чувствуя беспокойство. Было очень странно, что летел только один самолет, свои обычно вылетали по-двое.

Люди группами стояли на дворе, закинув головы и не спуская взглядов с приближающейся машины.

— Наш! Наш! Точно! — убеждал кого-то старшина Садков.

— Какой же наш? Хвост-то какой, а крылья? — не соглашался с ним порученец комиссара Соснин.

Самолет снижался и уже пролетал над самым домом. От соседних строений по нему началась беспорядочная ружейная стрельба.

— Не стрелять! Наш! — раздалось со всех сторон.

На крыльях самолета были ясно видны две красные звезды. Самолет пролетел дальше, сбросив большую пачку листовок. Несколько бойцов бросились подбирать их. Машина сделала два круга и, свернув влево, полетела к госпиталю. От оглушительного взрыва вылетели стекла в окнах.

Комиссар увидел, как в разные стороны взметнулись огненные языки и высоко к небу вздыбились темные клубы густого дыма.

За первым взрывом раздался второй, третий. Бойцы заметались по двору.

— Не толпиться! — зычно закричал комбат. — Врассыпную!

Самолет шел обратно, набирая высоту. Люди не спускали с него глаз, каждую минуту ожидая нового взрыва, и беспорядочно стреляли. Но самолет летел так высоко, что пули не могли попасть в него.

Комиссар бросился к госпиталю, навстречу бежали санитары, но от них ничего нельзя было добиться. Он не мог сообразить, что произошло. Может быть, с самолета сорвались бомбы?

Сил нехватало, он задыхался; кто-то обгонял его.

— Сволочи! Перекрасили самолет, да по нашим раненым, — злобно кричал Чарухин, на бегу протягивая белую листовку.

Комиссар выхватил протянутый листок. Это было финское воззвание.

Большой широкий двор госпиталя был переполнен ранеными. У приемного покоя валялась разбитая в щепки грузовая машина. В хирургическом отделении осколком бомбы была пробита стена. Пахло гарью. Люди в белых халатах бегали по двору, таская ведра с водой.

— Сюда, сюда, товарищи! — крикнул комиссар, обернувшись к догонявшим его автобатовцам, и стал цепочкой расставлять людей.

Теперь ведра уже передавались из рук в руки, и над крышей операционной поднялись белые облака пара. По двору от одной группы к другой поспешно переходил начальник госпиталя, успокаивая раненых.

— Все кончено. По местам, ребята!

Увидя комиссара, он кивнул головой и улыбнулся.

— К счастью, ни одной жертвы, но операционную испортили. Весь угол отбили, — тихо сказал он. — Вот, гады. Пронюхали, где госпиталь, и нарочито били по нему. Ведь наши опознавательные знаки достаточно видны.

— Да, спутать невозможно, — согласился комиссар. — Это делается совершенно сознательно. Хотят вызвать панику.

Когда затушили пожар, комиссар с бойцами вернулись к себе. Да, первую бомбежку приняли не вполне организованно, и комиссар тщательно обдумывал, что надо предпринять.

По двору сердито ходил комбат.

— Методы деликатные… — сказал он комиссару. — Накрасили звезды, кинули агитлистовки, а затем сбросили бомбы. Удивительно! А наш народ сразу не понял.

— Надо собрание завтра устроить. Народ-то ведь не обстрелянный, тыловая часть. Что ж ты хочешь — запасники. Это ведь не регулярная часть. С ними еще много поработать надо.

— Точно, — согласился комбат.

— Ходят слухи, по дорогам неспокойно стало. Какие-то банды обстреливают проезжающих. Надо бойцов проинструктировать.

В комнате политработников политрук Разумов о чем-то горячо спорил с Поступаевым.

Комиссар прошел к своей койке и решил соснуть хоть полчаса. Накануне они допоздна сидели с Бодровым, составляя план бесед, которые нужно было провести с бойцами; наметили темы по международному положению, о дисциплине и присяге. Но комиссар чувствовал, что только одними беседами не достигнешь результата: «Надо использовать художественную литературу», — подумал он и вспомнил, что имеющаяся библиотека мала и вся уже зачитана. «Вот если бы достать Шолохова, Фурманова, Пушкина, Салтыкова-Щедрина», — перебирал он в уме своих любимых авторов. Надо в ближайшее время отправить Покровского в Олонец за книгами.

Он с удовольствием вытянулся и, повернувшись лицом к стене, слегка прислушивался к тому, что говорил Разумов.

— Откуда знаю? Жизнь учит. Надо новыми методами работать. Оперативность — это все… В любых условиях газету надо создавать. В окопе сидишь — пиши. В рейс поехал — тоже пиши.

— Что же, ты на машине так и будешь писать?

— А как же? Вот дал я как-то задание редактору организовать в рейсе «Боевой листок». Задание-то дал, а сам думаю, как его ребята выполнят. Ну, поехали. А в дороге пробка. Бегу я к головной машине, чтобы продвинуть ее. Снег сыплет, ничего не видно. Смотрю, водитель на подножке скрючился и сверху голову и плечи брезентом покрыл. «Ну, — думаю, — заболел парень». Я к нему:

— В чем дело, болен?

А у него на коленях фанера, а на ней бумага.

— Да нет, — говорит, — здоров. От машины отойти нельзя — дневалю. Вот пишу заметки в «Боевой листок», как нам с пробками бороться нужно.

Сам снегом весь засыпан, а листок бережет. А ты говоришь — условия. Тут надо приспосабливаться. Вот сейчас пойдем в мою роту, поговорим с ребятами, они тебе кучу заметок насыпят. Прямо мировая газета будет. Потому у каждого есть что сказать.

Комиссар проснулся, когда на столе уже горела лампа; его разбудил громкий знакомый голос начальника артиллерийского ДОПа Гуляева. Он только что пришел вместе с Бодровым, и оба отряхивали с полушубков и валенок снег. В комнате было много народу: «на огонек» зашли политруки и кое-кто из командиров.

— Ой ты, боже мий, ну, и мороз, — нагнувшись к печке и грея красные пальцы, быстро говорил небольшого роста худощавый Гуляев и, улыбаясь, старательно оттирал маленький, слегка приподнятый кверху нос.

Комиссар встал и попросил Соснина принести обед. Он любил, когда сюда приходил народ, любил шум и смех и радушно встречал каждого. Но с Гуляевым он был особо предупредителен. Финны ежедневно посылали в сторону ДОПа солидную порцию снарядов. Гуляев дрожал за свои склады, не спал по ночам, резко похудел за последнее время, нервный тик подергивал его левый глаз. Но он не утратил обычной веселости и без конца шутил, пересыпая русские слова украинскими.

— Да деж вы тои причандалы взялы? — с удивлением спрашивал Гуляев, разглядывая щи с кислой капустой и хорошо поджаренные котлеты.

Лицо комиссара сияло. Обед — это была его гордость. Он уже несколько дней обсуждал с поварами новое меню, посылал бойцов в пустые соседние деревушки «пошукать» капусты, затем долго вместе с доктором Шиловой колдовал над ней, чтобы выяснить, нет ли в капусте отравы, и, наконец-то, сегодня поразил бойцов замечательным обедом.

— Ну, подумаешь, — с деланным равнодушием сказал он, — завтра гуляшом буду угощать.

Все громко засмеялись.

— Ну, нигде этого, кроме как в автобате, не найдешь, — с гордостью сказал Чарухин.

Поступаев наладил радио.

Говорила Москва. Все смолкли. Комиссар быстро оглядел сидящих. Люди с волнением ловили каждое слово. Оно шло с родины. На севере гремели орудия, а вся страна в это время работала и жила кипучей, полнокровной жизнью.

Зазвучали торжественные звуки Интернационала. Покровский тихо подхватил мотив. Его поддержали новые голоса.

Комиссар видел кругом взволнованные лица, возбужденные глаза. Каждый пел вместе со своей страной. Каждый чувствовал ее близость, никогда еще «Интернационал» не казался таким мощным и торжественным, как в эту ночь. Родина была далека, но ею был полон каждый.

Поздно ночью из штаба дивизии был получен приказ о том, что автобат должен разместиться в лощине у дороги, в трех километрах севернее Питкяранты.

Этот приказ был принят всеми с радостью. Каждый стремился быть поближе к дивизии, к тем местам, откуда изредка доносилась орудийная стрельба.

На рассвете комбат, захватив с собой несколько человек, поехал осматривать указанное для батальона место, а через несколько часов по дороге потянулись машины, и лес зазвенел громкими голосами, стуком топоров и тонким визгом пил.

Комиссара можно было видеть всюду. Надо было устроить людей как можно лучше. Похваливая одних, подтягивая других, он добивался быстрой и спорой работы. Роты соревновались между собою.

К вечеру лес был взрыхлен, близко одна от другой выросли землянки с потолками, обитыми картоном, и полами, выложенными досками. В каждой землянке врыли в землю пустые бочки из-под бензина, вставили в них самодельные трубы, кое-где смастерили настоящие окна со стеклами, и от тепла и света внутри стало уютно.

Люди устраивались по-хозяйски, рассчитывая на продолжительное житье.

К концу дня комиссар пошел осматривать новый городок. Прямо перед лагерем раскинулось широкое заснеженное поле. Землянки прилепились к небольшому пригорку, как кавказские сакли. Со всех сторон поднимался розоватый дымок, окрашенный лучами заходящего солнца, а кругом еще звенели пилы, стучали топоры и перекликались голоса.

Комиссар остановился, оглядывая местность. Невдалеке виднелись два покривившихся небольших домика и сарай с плотно прикрытыми дверями.

Здесь все казалось иным, чем в Питкяранте. Лес был уже не такой густой и темный. Кругом подымались небольшие высотки с хвойными деревьями, среди которых стройными стволами одиноко белели березы.

К самой дороге подступали высокие отвесные скалы. Они были всевозможных оттенков: розовые, лиловые, серо-голубые с елжтыми прожилками. Чаще всего встречался серый гранит.

«Вот притаится за такую враг и может под обстрелом держать большую часть, не давая ей возможности продвинуться вперед», — подумал комиссар. Ему не нравилось и то, что дорога так близко подходит к землянкам. Тут трудно было провести хорошую маскировку. Но он был доволен расположением парка. Его не было заметно с дороги, и только подойдя близко, можно было обнаружить в густом лесу тщательно замаскированные хвоей и снегом, поставленные в ряд грузовые машины.

— Товарищ комиссар! Зайдите посмотреть, как мы устроились, — окликнула его у землянки санчасти доктор Шилова. — Не знаю только — как с госпитальным отделением, не мало ли, — быстро говорила она, пропуская комиссара в землянку.

Санчасть занимала две землянки. В первой была приемная и комната врача и фельдшерицы Веры, пышущей здоровьем румяной хохотушки.

Комиссар рассматривал ящики с медикаментами и инструментами, покрытые белыми свежими простынями, небольшой стол с бутылочками, топчаны у стен, прикрытые цветными одеялами, на которых белели подушки с вышитыми наволочками. На маленьком окне — занавеска из марли, в углу у стены винтовки. В землянке было уютно, тепло, пахло духами.

— Удивительный вы народ — женщины, — вырвалось у комиссара. — Нигде не пропадете. Вот, ведь, рядом этого нет!

— Если хотите, мы и вам так устроим, — предложила Вера.

— Нет, — поспешно поблагодарил комиссар. — Я уж как-нибудь обойдусь.

Госпитальная землянка была меньше. У стены тоже стояли топчаны, накрытые серыми байковыми одеялами. Около небольшого окошечка примостился стол из ящиков. Кругом было чисто, во всем убранстве чувствовалась женская рука.

— Ничего, пока хватит, ведь это только для легких заболеваний, тяжелобольных в госпиталь надо отправлять.

Услышав какой-то шум на дворе, комиссар заглянул в окно.

От сарая шла большая группа бойцов. Они вели какого-то небольшого роста человека в непривычной одежде оливкового цвета и в шапке с длинным широким козырьком.

Комиссар пристально вглядывался, но никак не мог понять, кого вели в санчасть.

— Принимайте гостя! — раздалось за дверью, и землянка сразу заполнилась бойцами.

Впереди всех, боязливо съежившись, стоял незнакомый военный: по форме и по погонам комиссар понял, что это финский солдат.

— Откуда? — спросил он.

— Да мы, товарищ комиссар, его за картошкой нашли, — ответил Садков. — Смотрим, человек к стене прижался, дрожит, руки поморожены. Ну, мы его сюда и забрали. Обыскали, один овес в кармане нашли. Этим только и питался.

Пленный растерянно оглядывал бойцов, никак не понимая, что с ним сделают, и вдруг комиссар увидел его жадный неподвижный взгляд, которым он уставился на тарелку с белым хлебом, стоящую на столе.

— А ну-ка, тащите сюда еду, — коротко приказал он и жестом указал финну, чтобы тот присел на табуретку.

Финн неуверенно сделал шаг вперед. И тут только все заметили, что он ранен в правую руку. Шилова усадила раненого и приказала санитару Сизеву разрезать ножницами рукав куртки. И как раз в этот самый момент принесли еду.

Пленный с изумлением смотрел на миску с горячим дымящимся супом, на тарелку с котлетами, и комиссар снова поймал его нерешительный голодный взгляд.

— Кушай, кушай, это тебе, — сказал он, пододвигая в сторону финна хлеб и миску.

Финн оттолкнул рукой Сизева и дрожащими пальцами взял ложку. Он ел с жадностью голодного человека, который боится, что у него могут отнять еду.

Комиссар послал за бойцом, который немного понимал по-фински, но пленный, наевшись, вдруг сам заговорил на ломаном русском языке. Можно было с трудом понять, что он рабочий, что народ не хочет воевать и его силой заставляют итти на фронт шюцкоровцы и офицеры. Два дня тому назад он перебежал фронт, его ранила догнавшая шюцкоровская пуля, он долго отлеживался в лесу, а сегодня, с трудом добравшись до погреба, спрятался за картофелем.

Все с интересом прислушивались к непонятным словам, а финн все бормотал, изредка останавливаясь и рассматривая рану, которую перевязывала Шилова. От раны шел гнилостный запах, в ней виднелась присохшая вата из куртки, но финн терпеливо переносил боль.

— Проведите его в штаб, — сказал комиссар, когда Шилова окончила перевязку.

Пленный понял, что его куда-то уводят. Он бросился к комиссару и, кланяясь, закричал плачущим голосом:

— Не надо Суоми! Не надо Суоми!

— Ничего, ничего. Не пошлем тебя обратно в твою Суоми, — успокаивал его комиссар. — А ну, Садков, отведи его помыться, да скажи, что я приказал выдать для него какую-нибудь одежду. На нем все завшивело.

Когда через полчаса финна привели в штаб, он был в чистой одежде и, прикладывая руку к сердцу, что-то без конца бормотал, улыбаясь и кланяясь, все время быстро оглядывая свою одежду и серые большие валенки.

Комиссар приказал устроить его на ночь, а наутро под конвоем отправить в Питкяранту.

Два дня в районе дивизии слышалась непрерывная артиллерийская стрельба.

Комиссар только что вернулся из города, и ему сказали, что комбат с транспортом боеприпасов уехал в дивизию. Надо было ждать его возвращения, чтобы узнать последние новости.

Комиссар сильно устал. Он выпил уже несколько кружек горячего чаю, но озноб не проходил, клонило ко сну. Было непонятно, почему так задержался комбат.

Чтобы не заснуть, он взял пачку свеже полученных газет и уселся за низкий деревянный стол.

В землянке слышался равномерный храп Бодрова и легкое посвистывание Чарухина. Комиссар с завистью посмотрел на спящих и подложил в печку дров. Где-то загудела машина. Еще издали был слышен приближающийся громкий голос комбата. Видимо, командир был не в духе и кого-то сердито распекал. Может быть, что-нибудь случилось?

Комбат грузно ввалился в землянку и стоял, слегка расставив ноги и пригнув голову, чтобы не задевать потолок. Лицо у него было сердитое, сдвинулись густые темные брови, лоб прорезали морщины. Щурясь от света, он разглядывал сонное лицо и дыбом торчащие растрепанные жидкие волосы комиссара.

— Дела… — лаконично сказал он и тяжело уселся на скамью.

— Рассказывай, — шопотом торопил комиссар.

— Из штаба получен приказ завтра же переехать обратно в город, — также тихо ответил комбат. — Трудно будет устраиваться. Помещения наши заняты, на дворе зима.

— А как на фронте?

— Я не смог повидать ни комдива, ни комиссара. В штабе говорят, что финны на наш фронт перебросили большие силы. Наши готовятся к наступлению. С часа на час ждут приказа командарма. С тыла к нам движутся подкрепления.

— Какие же тут финские части?

— Говорят, Выборгская офицерская школа, шюцкоровские части.

— Когда же нам приказано двигаться?

— Завтра.

— Значит, надо будет заново рыть землянки? Ну, что ж, придется поработать…

— Ну, ясно, — улыбнулся комбат. — Возьму с собой на рассвете бойцов и поеду место отыскивать. А ты к отъезду готовься. Эх! и комиссар же у меня золотой, — раскатисто засмеялся он и похлопал комиссара по плечу.

На рассвете небольшая колонна машин двинулась к городу и остановилась под горкой, у высокой белой церкви. Отсюда виднелся весь городок, дома на острове и застывшая ширь Ладожского озера.

Водители спешно взялись за работу. Привычка вечно передвигаться с места на место, вечно быть в движении сказалась и на этот раз.

Но работа не спорилась. Земля промерзла, лопаты ударялись о скалистый грунт.

Комбат стоял рядом и ругался про себя.

— Нет, дело так не пойдет. Точно!

Позвав шофера Николая, комбат залез в машину. Хоть лопни, но помещение нужно найти. Он долго и безрезультатно мотался по городу, потом приказал Николаю свернуть на окраину. Машина шла лесом по узкой дороге. Иногда среди деревьев справа мелькала застывшая Ладога. Вот позади остались последние домики. Николай затормозил, но комбат так глянул на него, что он снова дал газ.

Комбат упорно смотрел вперед. Разве в этом проклятом лесу можно что-нибудь найти? Но он не возвратится, пока не объедет всю округу.

Влево отходила небольшая просека. Снег лежал пушистой пеленой, на нем не было никаких следов.

— Сюда! — буркнул комбат.

Машина продвинулась еще немного вперед и застряла в снегу.

— «Не выйдет», — с досадой подумал комбат и выскочил из машины. Ноги по колена завязли в снегу. «А все же это, повидимому, заброшенная дорога», — решил он.

За поворотом сквозь заснеженные ели неожиданно мелькнул красный забор. За ним показался такой же красный большой барский особняк со службами, сараями и многочисленными дворовыми пристройками.

Слева через застывшую речушку перекинулся мост, а за ним среди елей темнела покривившаяся банька.

Дом был пуст. Повидимому, после того, как его бросили хозяева, туда никто не заходил. Только кое-где в окнах были выбиты стекла. Когда комбат открыл дверь, в прихожей зазвенели прозрачные стеклышки люстры. Из длинных коридоров и больших комнат пахнуло холодом и затхлостью. На полу валялись платья, белье, какие-то тряпки, посуда, разбросанные письма и документы. Грудами лежали книги в дорогих золоченых переплетах. В коридоре стояло открытое пианино с густым слоем пыли на клавишах.

— Тысяча и одна ночь! — сказал комбат. — Обоснуемся здесь. Точно! — Закрыв дверь, он вышел на крыльцо, к которому уже успела подъехать машина. — А ну, как тебе нравится? — спросил он Николая и, не дождавшись ответа, громко засмеялся: — Вот здорово! Прямо как из-под земли вытащили. Ну, прямо, тысяча и одна ночь.

А наутро машина за машиной проехали по просеке и разместились недалеко от дома за старым финским кладбищам, в небольшом сосновом лесу. Люди взялись за ремонт машин. Дом ожил. Водители с ведрами воды бегали от реки, мыли, скребли и чистили большие неуютные комнаты.

Комиссар проснулся рано утром и сейчас же посмотрел на кровать Чарухина. Но она опять была пуста. Что могло случиться с колоннами? Одну он послал с лейтенантом Максименко третьего дня в местечко Уомас за боеприпасами, вторая ушла в Лодейное Поле за мукой и горючим. В выпечке хлеба был небольшой перебой. Паховцы[2] слишком поздно сообщили о том, что мука на исходе. С горючим дело обстояло еще хуже. Срочно вызывали в дивизию. Комиссар дивизии Гвоздев приказал быть лично, доложить о количестве подвезенных запасов.

Еще вчера утром комбат выслал навстречу колонне с горючим Чарухина. Но и он куда-то пропал. Если бы не вызов в дивизию, комиссар сам поехал бы проталкивать застрявшие машины.

Захватив приготовленную штабом сводку, он уселся в машину.

За ночь выпал снег, густо запорошил дорогу, и «эмка» медленно шла, сползая из одной обочины в другую. Со стороны дивизии глухо доносился артиллерийский гул.

Когда комиссар подъехал к расположению дивизии, артиллерийский гул смолк. Только где-то впереди время от времени слышался сухой треск финских автоматов и густой стук «максимов».

Дивизия раскинулась большим, широким лагерем в лощине, которую со всех сторон обступили высотки. Около землянок горели костры. Поблизости стояли походные кухни: густой пар валил из-под неплотно привинченных крышек, далеко разнося запах лука и вареного мяса.

Землянки здесь уже были совсем иные, они глубоко ушли в землю, — для того, чтобы попасть в них, надо было прыгать вниз.

Бойцы устраивали накаты над землянками и наваливали на них землю. Торопливо проходили красноармейцы с винтовками за спинами, с кирками и лопатами на плечах. По краям лагеря устанавливали узкие длинноносые минометы, хвойными ветками маскировали орудия и пулеметы.

— Давай, давай, давай! — кричал кто-то издалека, и видно было, как вслед за этим рухнула подрубленная высокая сосна. Строились повсюду. Около походной кузни несколько бойцов мастерили дровни, звенел молот, слышалось конское ржание.

Лагерь напоминал муравейник.

В политотделе сказали, что все срочно выехали в части.

— Комиссар дивизии просил вас подождать, — сказал дежурный.

Комиссар вышел наружу и остановил идущего к высотке знакомого политрука.

— А, какими судьбами? — улыбнулся политрук, останавливаясь и пожимая руку.

— Ты куда? Торопишься? Что у вас тут делается?

— Горы переворачиваем, — засмеялся политрук. — Ты что, к Гвоздеву? Он не скоро вернется. Пошли, покажу тебе наши сооружения.

Они быстро поднялись на крутую высотку.

— Ты понимаешь, — приказа наступать пока еще нет. Повидимому, ждут подкрепления, — говорил политрук, быстро переводя дыхание. — А финнов тут кругом порядочно. Значит, надо быть готовым ко всему. Полковник приказал налаживать оборону. Вот мы и взялись за работу. Таким темпом идет, что, прямо, диву даешься.

— А финны все же постреливают?

— Ну, да. Они вот тут, за высотками. А наши расположились на гребнях. Попробуй, подберись. Сейчас все начальство выехало осматривать сооружения.

Тропинка кончилась. Они поднимались по широким ступеням, вырубленным в плотном снегу. Политрук шел впереди, слегка перегибаясь. Над головой засвистели пули.

— Заметили, черти! — выругался политрук и, пробежав несколько шагов, спрыгнул в глубокий проход, также вырубленный в снегу.

На вершине высотки, тщательно замаскированный ветками и глыбами снега, притаился блиндаж. От него в разные стороны отходили телефонные провода.

— Киев! — кричал кто-то, надрываясь. — Киев! Передайте Ленинграду: на высоте 45 видно скопление противника в белых халатах.

Политрук не зашел в блиндаж, а, свернув в сторону, пошел по проходу вдоль хребта. С обеих сторон в человеческий рост поднимались стены, выложенные из снежных глыб. Они подошли к другому блиндажу.

Несколько бойцов черпали ложками суп из котелков. Пулеметчик стоял у «максима» и сквозь густую зелень хвои смотрел куда-то вниз.

— Ну, как дела? — спросил политрук.

Все вскочили со своих мест.

— Ничего, товарищ политрук, не плохо, — улыбнулся молодой боец, вытирая ладонью губы. — А чего же плохо? Суп хороший, хоромы — тоже.

— Так что живете, не тужите?

Комиссар подошел к «максиму» и заглянул вниз.

— Вон там, товарищ комиссар, вон там, в лощине. Их-то не увидишь сразу. Маскируются больно хорошо, — объяснял пулеметчик. — Мы вот утром видали, вышли они по одному из блиндажа и в лес. Кушать, должно быть. Тут все время следить надо.

Комиссар с интересом рассматривал местность. Когда он смотрел на высотку снизу, она казалась необитаемой, а тут был народ, тут шла напряженная жизнь. И за каждым кустом, за каждой глыбой притаился боец.

Они быстро спустились вниз. Гвоздев еще не вернулся; у политотдела стоял командир дивизии.

— А вы-то мне и нужны, — обратился он к комиссару. — Гвоздева видели? Нет? Ну, тогда я сам с вами поговорю. Пойдемте ко мне.

Землянка была небольшая, на два человека. У стены примостились два топчана, посредине в землю был врыт простой досчатый стол и две скамьи. С потолка на шнуре спускалась маленькая электрическая лампочка.

Командир дивизии закончил разговор с каким-то майором.

— Все должно быть готово в восемь ноль-ноль. Доложите мне об исполнении.

Он говорил по обыкновению медленно, не повышая голоса и не меняя спокойного выражения лица.

Комиссару нравился Бондарев, нравилось его спокойствие, красивое смуглое лицо, умный взгляд.

— Ну, а теперь с вами, — отпустив майора, обернулся Бондарев к комиссару. — Присаживайтесь. Как дела с подвозом? Что у вас там? Задержки?

Комиссар достал сводку.

Он немного волновался.

— За последний месяц не было случая, чтобы не подвезли дивизии всего, что надо, — сдержанно начал он, невольно подражая манере разговора полковника, — Но создавшиеся условия очень тяжелы.

— Вы что же, — перебил его полковник, — собираетесь упирать на объективные условия?

— Нет, — покраснел комиссар. — Я хочу вас поставить в известность о действительном положении дел. Пробки, обстрелы, разбитые дороги, заносы. Но мы все время перевыполняем поставленные перед нами задачи. Бывают и заторы. Вот двадцать четвертого две машины водителей Дряхлицина и Новгородцева налетели на мины и выбыли из строя. Путь из Уомаса становится все более затруднительным. Двадцать седьмого колонна Бодрова попала под сильный огонь. Только с помощью танка и бронемашины они прорвались вперед. Но все необходимое доставлено к сроку.

Комиссар заглянул в сводку.

— Двадцать восьмого колонна лейтенанта Васильева попала под сильный огонь. Появились раненые. Надо было их отправлять в медпункт. Водитель Мохнаткин под пулями разворачивает машину и вывозит раненых. Вот те условия, в которых приходится работать. Я не оправдываюсь, я только хочу объяснить причину возможных задержек, — торопливо закончил он и передал сводку полковнику.

— Да, да, я знаю, — проглядел сводку полковник. — У вас все время перевыполнение заданий. Автобат работает не плохо. Но сейчас обстановка меняется. На Карельском перешейке у нас замечательные победы. Прорвана линия Маннергейма. Наши войска каждый день занимают новые позиции. Вы, кажется, только что были на высотке и видели наши сооружения? По приказу командарма мы сейчас становимся в тактическую оборону, — сказал полковник и заметил недоумевающий взгляд комиссара. — Вам не понятно? Это всего лишь тактический шаг для подготовки к наступлению. Повидимому, желая отвлечь внимание нашего командования от Карельского перешейка, финны перебросили сюда против нас две дивизии, Выборгскую офицерскую школу, а также части пограничной береговой охраны. Они боятся за север Ладоги. Питкяранта — важный стратегический пункт. Отсюда у нас прямой путь на Кексгольм. Вот смотрите по карте, — наклонился он над столом. — Двигаясь по этому направлению, можно отрезать Карельский перешеек. Финны, повидимому, намерены прервать наши коммуникации. Но на этом деле сядут. Мы некоторое время будем сдерживать их натиск, готовясь к наступлению, затем, при подходе из тыла и с правого фланга наших частей — имеются сведения, что они скоро будут здесь, — быстрым ударом со всех сторон зажмем врага в мешок и разгромим. Это в общих чертах наш план. Но к этому нужно основательно подготовиться.

Полковник достал блокнот и медленно перечислял все то, что было необходимо сейчас же доставить в дивизию. Список был большой, детально продуманный.

— В первую очередь горючее и продукты. Затем боеприпасы. Их у нас еще достаточно. Но нужно больше. Нельзя терять ни одной минуты. Если к завтрашнему утру ваши колонны не подъедут к Питкяранте, сами выезжайте к ним навстречу. Все.

Серые сумерки уже спускались на землю. Лагерь все еще шумел и жил работой.

К городу подъехали, когда уже спустилась ночь. Только у завода горел уголь, освещая небо ровным ярким заревом. На улицах небольшими группами стояли бойцы.

«Усиленный патруль», — понял комиссар.

Дозорные подходили к самому окну, внимательно оглядывали машину.

Колонны еще не вернулись из рейса.

Комиссар прошел к командиру и передал ему приказания полковника.

— Финны целый день с Ладоги обстреливали мост, — рассказывал комбат. — А тут еще новость: за церковью какая-то банда. Говорят, там видели финнов в белых халатах. Они спустились на лыжах с горки и вышли на озеро. Их отогнали. С утра со всех сторон стрельба. По всему городу сегодня усиленный патруль.

— Да, дела разворачиваются…

После беспокойного дня красный дом смолк. Комиссар обошел роты. Все спали, кроме дневальных. Он вышел на широкое крыльцо. У двери темнела фигура часового в длинной дохе.

Комиссар подошел к лестнице и долго прислушивался к ночной тишине, надеясь уловить шум приближающихся машин. Но ни одного звука не доносилось с дороги.

«Ну, и холодище», — подумал комиссар и у самых перил заметил небольшую женскую фигуру.

— Вы что, доктор Шилова, не спите? — удивился он, вглядываясь в бледное с немного раскосо поставленными глазами лицо.

— Да так, как-то не спится. Лес тут кругом густой, темный. И шумит, шумит без конца.

— Жутко? — усмехнулся комиссар. — Вы, должно быть, к полям привыкли?

Правда, лес тут давил. Каждый куст казался чужим. За каждым деревом мог притаиться враг. И этот шум, неприятный шум.

— А все же спать надо, — обернулся он к Шиловой.

Когда комиссар подошел к своей койке и сбросил на нее полушубок, откуда-то издалека донеслась перестрелка.

Комиссар быстро вышел в полутемную переднюю. Из всех дверей выскакивали бойцы.

Со свету ночь показалась еще темнее. Перестрелка неслась с острова и перекинулась в город.

По двору бегали люди, кто-то щелкал затвором, и совсем рядом у дома грохнуло несколько выстрелов.

— Прекратить стрельбу! — раздался громкий, зычный голос комбата: — Дежурный по штабу! Отправить людей по местам. Дать знать дозору, чтобы не стреляли!

По распоряжению комбата на двор торопливо выходила первая рота. Бойцы сбегали по лестнице и становились в шеренгу. Кто-то, тарахтя по ступеням, протащил «максим».

— Ленты пулеметные, ленты! — шопотом распорядился рослый белокурый командир роты Захаров и затем также тихо отдал приказ двигаться.

Люди шли один за другим и быстро скрывались в темноте. Комбат выслал для охраны и разведки еще один взвод.

— Ты оставайся здесь, а я проеду к коменданту, — сказал комиссар. — Надо же выяснить все точно.

Комиссар по дороге завернул в третью роту. Маленький живой политрук Алексеев собрал вокруг себя бойцов и рассказывал им что-то. Бойцы сдержанно смеялись, но видно было: каждый чутко прислушивается к тому, что делается за стенами дома.

«Ну, и ладно», — решил комиссар, незаметно прикрывая дверь.

На дворе уже не было лишнего народа. Только медленно прохаживались патрульные, держа винтовку наперевес и вглядываясь в тьму. На перекрестке дорог стоял дозор.

— В чем дело, товарищи? Почему стреляют? — спросил комиссар, задерживая машину.

— Неизвестно, товарищ комиссар. Начали на острове, потом сюда перекинулось…

Комендант тоже выехал на остров и еще не вернулся, но стрельба уже стихла. Только изредка раздавались отдельные выстрелы.

«Надо все же поехать на место», — решил комиссар и позвал Сосвина. У завода тоже было тихо. Ровными рядами стояли машины только что прибывшего армейского транспорта.

Комиссар приказал шоферу ехать к ПАХу. Около одной из его палаток стояла большая группа бойцов и виднелись розвальни с бочкой.

Комиссар услышал спокойный голос начальника ДОПа Гуляева, расспрашивавшего бойцов.

— В чем дело? Почему стреляли? — вмешался комиссар и тронул Гуляева за рукав.

— Поехал их водовоз на озеро за водой. А часовой из ПАХа не заметил, как он мимо его проехал. Водовоз набрал воды и едет обратно. Часовой его и обстрелял. А пекаря выскочили из палаток и ну помогать. Завтра выяснят, кто паникерствовал, — ижицу пропишут. Я все фамилии записал.

Было поздно, когда комиссар подъехал к дому. Комбату уже сообщили о том, что произошло.

— Ну, и отличился же ПАХ. А скажу я тебе, комиссар, наблюдал я сегодня за нашими ребятами — хорошо они держались. Четко, точно, без паники. Вот тебе первая проба людей. Это меня радует. Мало ли что еще впереди будет. Подожди, они себя еще покажут.

Наконец, Чарухин добился того, чего так давно хотел. Он несколько раз просил комиссара послать его в рейс, но комиссар не соглашался. Теперь он сам вызвал Чарухина и предложил ехать навстречу колонне лейтенанта Капустина.

— Добейся, чтобы колонна возможно скорей добралась сюда, — сказал он.

Выезжать надо было на рассвете. Чарухин плохо спал ночь, просыпался, вскакивал. Мигал свет в прикрученной лампе.

Еще только светало, когда он подошел к машине. Около нее стояли старшина Садков, пулеметчик Худяев и Покровский с большим чемоданом. На Покровском был новый дубленый полушубок и огромные валенки.

— Товарищ Чарухин! — издали окликнул его Садков. — Покровский-то у нас за границу путешествовать собрался. Ишь, как вырядился. Даже чемодан новый достал.

— Да ну тебя в болото, — обиделся Покровский. — Комиссар приказал библиотеку из Олонца привезти…

— Будет, ребятки! — оборвал их Чарухин. — По местам!

Худяев с трудом поднял в кузов пулемет. Чарухин сосредоточенно думал. Куда же сесть? Финны обычно бьют по кабине. Они стараются вывести из строя водителя и командира, сидящего рядом. Но как же оставить одного водителя? Нет, он сядет рядом с ним.

Если бы Чарухина спросили, как доехали до Олонца, он неохотно ответил бы: «Все в порядке».

Но в душе он был немного разочарован. Все в поездке шло гладко и не так, как у многих. Он настороженно смотрел вперед и по сторонам, каждую минуту ожидая услышать сухой треск финских автоматов, но километры за километрами убегали назад, и не произошло ничего особенного. Все же по дороге он пережил один момент, который словами трудно описать. Это было у самой границы. По такой узкой дороге им еще не приходилось ездить. Шел густой снег, заметая дорогу. И лес был особый. Широкие ели, с раскинутыми ветвями под пластами снега гнулись к самой земле. Это чужой, ненавистный лес.

Чарухин поминутно смотрел на часы. Хоть бы один человек, хоть бы одна машина навстречу.

Разве не в этом лесу вчера напали на машину? Слева дома. На пухлом снегу одиночные глубокие следы. Кто ночевал в этих домах? Может быть, кто-нибудь притаился и следит сквозь полуоткрытые ставни за проходящей машиной?

Но вот в лощинке показался небольшой дом. Это кордон. Машина остановилась, Чарухин радостно смотрел на пограничников. Он вылез из кабины. Там, за шлагбаумом, родная земля. Он хочет смотреть на нее. Он хочет видеть каждое дерево, каждый куст. Только сейчас он почувствовал, как соскучился по родине.

Он влез в кузов, и машина двинулась. Сзади заскрипел шлагбаум.

Неожиданно Покровский затянул во весь голос:

В лицо дул родной ветер. Такой же лес был кругом. Нет, он теперь уже был другой. Какие красивые, густые, пушистые ели. А дорога? Ну, что ж, что она узкая. По ней радостно ехать. Это своя, родная земля.

Город Олонец показался столицей. На улицах люди в штатском. Особенно умиляли ребятишки. Чарухин с нежностью смотрел на их лица, прислушивался к детским голосам.

Покровский весь день бегал по городу и вернулся с туго набитым чемоданом.

— Ну, и книги! — без конца повторял он. — Есть, что почитать.

Но больше всего его радовало то, что достал акварельные краски.

— Ты понимаешь, Чарухин, что теперь будет? Газету сделаю такую, что прямо пальчики оближешь. Вот уж когда красок не пожалею…

К вечеру из Лодейного Поля подошла колонна Капустина.

— Целые сутки стояли на дороге, — устало говорил он, отогреваясь горячим чаем. — Такие пробки, что нипочем не вылезти. На дороге заносы по пояс. Пришлось дожидаться грейдера, а то ни взад, ни вперед.

Решено было дать водителям отдохнуть часок и двигаться дальше.

Был уже поздний вечер, когда колонна тронулась. Почти каждые полчаса машины останавливались и подолгу стояли с потухшими фарами. Капустин бегал вперед, и издали доносился его уже охрипший голос. Он распоряжался, приказывал, созывал бойцов. То надо было вытаскивать застрявшую машину, то приходилось расчищать занесенную дорогу.

Мороз крепчал. Покровский прикурнул, обняв рукой свой чемодан, Садков то дремал, то бегал за Капустиным, едва поспевая за ним.

Часа через два после выезда Капустин разбудил Чарухина, который должен был вступить в дежурство по колонне. Чарухин с трудом приподнялся. Он только теперь почувствовал сильную усталость. Сон разморил, все тело так замерзло, что трудно было даже пошевельнуть рукой.

Колонна снова стояла.

— Почему задержка?

— Пробка впереди.

— А стакан есть? — пошутил кто-то рядом.

— Братцы, да когда же двинемся? — послышался усталый голос.

Чарухин быстро поднялся и огляделся. С обеих сторон дороги — непроходимая лесная чаща.

— Впереди завал, — доложил ему водитель. — Чорт его знает, может быть, где-нибудь поблизости банда…

«Вот оно — начинается», — подумал Чарухин, чувствуя, как у него забилось сердце. Он обошел колонну и у каждой машины выставил дозорного.

Идя вперед, чтобы выяснить причину задержки, он чутко прислушивался, вглядываясь в лесную темноту. Так же напряженно слушал каждый дозорный.

Впереди бесконечно растянулась колонна армейского транспорта, груженная валенками, полушубками, буханками промерзшего хлеба, тушами мяса.

Чарухин помнил приказ комиссара о быстрейшем продвижении колонны. Надо было что-то срочно предпринять.

Он подошел поближе к завалу. Огромные толстые ели перекрещивались в разных направлениях, на них были наброшены ветви, валежник и толстые поленья.

— А ну-ка, товарищи, давай завал растаскивать! — приказал Чарухин и даже сам удивился — откуда у него взялся и этот тон, и твердость. — Веревки тащите, веревки — руками нельзя. Может быть, под завалом мины.

Группа бойцов бросилась к завалу. Люди привязывали канаты к стволам и, отойдя в сторону, с усилием оттаскивали деревья, каждую минуту ожидая взрыва. В ночной тишине слышались приглушенные, торопливые выкрики.

— Эх, раз, еще раз! Взяли!

Проваливаясь по пояс в снег и обойдя завал, вперед пробрались пулеметчики и залегли с ручником.

Чарухин распоряжался и помогал растаскивать деревья. Еще немного — и дорога освободилась.

Чарухин, запыхавшись, подбежал к машине и помог Худяеву втащить пулемет. Машины медленно двинулись. Слева темнели объезжаемые машины армейского транспорта. Впереди то зажигались, то потухали фары головной машины, на которой находился Капустин.

Наконец проехали по темным пустынным улицам городка Сальми. Хотя была уже глубокая ночь, Чарухин решил не задерживаться и ехать дальше. На выезде из городка задержал патруль.

— Немного проедете и остановитесь. Встречная колонна из Питкяранты идет. Пока ее не пропустите — ехать нельзя. А то по дороге нипочем не разминешься.

У спуска к реке стояли, поджидая отставших, машины из Питкяранты. Около них горели костры, люди грелись у огня. Чарухин подошел к ближайшему костру, около которого уже стоял Капустин.

— Ну, как, ребята, проехали? — спросил он, придвигая к огню замерзшие ноги.

— Ничего, — скупо отозвался артиллерист, с красивым цыганским лицом, и плюнул в огонь. — Будь она проклята, эта Суоми!

— А что? — вмешался Капустин. — Туго?

— Не туго, а весело, — усмехнулся артиллерист, с трудом на морозе заклеивая кручонку. — Как едешь, каждый мускул чувствуешь. Ну, точно в холодную воду попал — все напряжено. Сидят бандиты за деревьями и жарят из автоматов, когда им вздумается.

— А разве не известны места, где они засели? — спросил Чарухин.

— Кое-что известно. Вот проедешь третий, пятый, седьмой, девятый, одиннадцатый километры — на душе легче станет. Да ведь они не всегда на одном месте сидят. А посереди пути плешь одна есть, безлесное место. Так по нему финны жарят с озера из орудий. Постреляют, замолчат, опять постреляют. Так всю дорогу без фар и прешь. Как засветит кто — жди снаряда. Ай, весело! Днем по дороге едешь — все время свежие лыжни в лес уходят. А то еще перед самой машиной из леса собачонка выбежит. Ну, понимаешь, самый настоящий мирный лягаш. Пропустит машину, повиляет хвостом и снова в лес. Значит, ясно — хозяева где-то поблизости. Обнаглели до чортиков…

— По машинам! — донеслась издалека чья-то команда.

Все вскочили на ноги.

— Счастливого пути! — крикнул артиллерист и побежал к своей машине.

— Ты следи за головой колонны, — сказал Чарухин Капустину, — а я — за хвостом. Надо, чтобы все люди были на-чеку. Ждать подхода еще какой-нибудь колонны — невозможно. Придется на себя надеяться.

Он прошел к своей машине, разбудил ребят, приказал зарядить гранаты и, вытащив из кобуры пистолет, засунул его за борт полушубка.

Впереди загудели моторы, и одна за другой медленно двинулись машины, расходясь с идущим навстречу транспортом. Чарухин на ходу вскочил в кабину.

Пока еще сбоку виднелись очертания домов — было спокойно. Но вот позади осталась высокая водокачка. Лес становился все более густым и темным. Можно было разглядеть темнокоричневые стволы сосен, белые заснеженные кусты, только у самой дороги, а дальше — тьма глухого, непроходимого леса.

Чарухин напряженно всматривался вперед, с жадностью ловил взглядом несущиеся навстречу белые верстовые столбы и тревожно отсчитывал километры. Скоро будет пятый, седьмой, одиннадцатый. Водитель неотрывно следил за еле заметными очертаниями идущей впереди машины.

«Лишь бы не попасть в обочину, трудно ехать без свету», — думал Чарухин, представляя длинную часовую остановку для вытаскивания машины.

Он не поверил себе в первую минуту, когда увидел одиннадцатый верстовой столб. «Значит, проскочили», — радостно подумал он.

У небольшой речушки, около подорванного финнами моста, колонна остановилась. Видно было, как передние машины медленно и осторожно двинулись по крутому спуску. На речке под колесами затрещал лед; буксуя, грузовики стали тяжело подниматься на крутой пригорок.

У самой реки стояла брошенная кем-то машина. Передними колесами она глубоко врезалась в снег. По следам было видно, что около нее долго и бесплодно возились.

Чарухин нагнулся к мотору. Машина была новая. Разве такую можно бросить? Он крикнул водителя и приказал принести цепь.

— Да что вы, товарищ Чарухин? — удивился водитель. — Разве в такое время можно колонну задерживать? Пока машину вытащим да на буксир возьмем, нас сзади кто-нибудь обгонит. Вот и будешь в хвосте плестись.

— А мы не будем задерживать колонну, — настойчиво сказал Чарухин. — Пускай едет дальше.

— А если нас финны обстреляют?

— А на что пулемет? Давай, давай, заправляй цепь. Разве такое добро бросать можно?

Худяев, отбросив в сторону чемодан, устраивался с пулеметом между мешками с мукой. Покровский мешал ему, споря из-за места для чемодана с книгами и красками.

— Так же нельзя, — с обидой говорил он. — Надо же учитывать. У меня тоже ценное имущество, а ты его в сторону отбрасываешь.

— Конечно, — поддел его Садков. — За твоими красками финны в первую очередь охотиться будут.

Последняя машина скрылась за бугром.

— А ну, давай нашу! Давай скорей!

Машина осторожно подъехала и остановилась. Садков помогал прилаживать цепь, Покровский подталкивал сзади застрявший грузовик, и только Худяев был неподвижен у пулемета, не спуская напряженного взгляда о дороги и темнеющего на бугре леса. Мотор заревел, и машина рванулась вперед. Цепь натянулась и потащила застрявшую машину.

— Садись в нее за руль! — торопливо крикнул Чарухин Садкову.

Он боялся, что колонна уйдет далеко и они останутся одни на пустынной дороге.

Они догнали колонну у той самой «плеши», о которой рассказывал артиллерист у костра. Дорога спускалась вниз, лес отступил от нее. Слева видно было застывшее Ладожское озеро. Недалеко от берега темнел небольшой островок.

Дорога настолько сливалась с белой целиной, что водители вынуждены были время от времени включать фары. Они вспыхивали на мгновение и снова гасли.

— Туши! Туши! — говорил Чарухин водителю, когда ему казалось, что свет горит слишком долго.

Неожиданно над головой просвистел снаряд. За ним второй, третий. Чарухин вобрал голову в плечи и затаил дыхание — казалось, что снаряды неминуемо попадут в машину. Но они разрывались где-то сзади.

Машины неслись так, что все мелькало перед глазами.

«Разобьемся к чортовой матери, разобьемся!» — думал Чарухин. Но «плешь» неожиданно кончилась, снова подступил лес и скрыл белую пелену озера.

Чарухин с облегчением вздохнул Не сбавляя хода, машины безостановочно мчались вперед. Теперь они уже были в безопасности. До Питкяранты осталось всего лишь несколько километров. Вот скоро за поворотом небольшой мостик и вправо дорога на Уомас. А через километр на горке домик дивизионной газеты.

Сейчас, когда опасность была позади, Чарухин вспомнил о доме.

Сухой продолжительный треск автоматов оборвал его мысли. Машина резко затормозила, Чарухин больно ударился головой о заднюю стенку. Он не помнил, как, схватив винтовку, скатился в снег. В полной темноте колонна остановилась.

Лежа между колесами, Чарухин всматривался в темнеющий лес. Кругом стреляли бойцы, больше всего — у головной машины. Рядом застучал пулемет Худяева.

Чарухин услышал впереди чей-то крик, откатился в обочину и пополз по ней. Кто-то неподвижно лежал на снегу, но издали он не мог разобрать — кто. Ему послышался голос Капустина, кричавшего что-то у головной машины. Непрерывная стрельба мешала разобрать слова.

Теперь пули взрывали снег совсем рядом. Дальше ползти было невозможно. Он припал к снегу. Когда очередь финских автоматов кончилась, пополз дальше.

— Водитель Темноев ранен! — крикнул ему лежащий у машины боец.

— Худяева ко мне, Худяева! — обернулся Чарухин.

Несколько бойцов пытались подползти к раненому. Но как только они начинали двигаться, финны открывали огонь.

Толкая впереди себя пулемет, торопливо полз Худяев.

— Сюда, за куст! — крикнул ему Чарухин, помогая протащить пулемет. — А ну, жарь, а я попытаюсь добраться.

Худяев выпустил длинную очередь.

Чарухин видел, как ему навстречу полз Капустин. Он, слышал, как громко выругался сзади Худяев и снова пронзительно заговорил пулемет. Бойцы открыли ураганную стрельбу по финнам.

Чарухин приподнялся, пробежал несколько шагов и, схватив Темноева за край полушубка, рывком стащил к обочине. Затем, вместе с Капустиным, поспешно потащил раненого к головной машине. Полушубок путался в ногах, валенки скользили по снегу и мешали двигаться.

Худяев полз за ними, по временам останавливаясь и стреляя. Для того, чтобы взвалить раненого в машину, надо было стать на ноги.

— К колесу давай, к колесу! — крикнул Чарухин и, приподнявшись, помог Темноеву залезть в машину.

— Теперь двигай, жарь полным ходом! — обернулся он к Капустину, но тотчас заметил на снегу кровь. Она струйкой стекала с пальцев Капустина.

— Ложись! — снова крикнул Чарухин. — Да ложись же!..

Но Капустин качнул головой и вскочил в кабину. Мотор загудел, и машина рванулась вперед, поднимая за собой облака снежной пыли. Вслед ей из леса полетели пули.

«Проехала», — радостно подумал Чарухин, отдавая приказ второй машине.

Одна за другой срывались машины с места и, гудя моторами, исчезали в предрассветном тумане. Оставшиеся терпеливо ждали и только когда поднималась снежная пыль, бойцы непрерывно стреляли по лесу.

На дороге осталось только две машины; вторая была на буксире.

— Надо бросить ее здесь, — предложил Садков. — С ней не проскочим.

— Нельзя отцеплять! — прикрикнул Чарухин.

— А если она в обочину съедет — всем нам крышка!

— Не съедет, — упрямился Чарухин. — Садись за руль!

Один за другим, пригибаясь, они подползли к машинам. Пока Покровский и Садков взбирались, Худяев беспрерывно стрелял, отвлекая внимание врага. Теперь надо было погрузить пулемет.

— Лезь! — приказал Чарухин Худяеву и громко крякнул: — Ура!

Он кричал отрывисто, все время меняя интонацию голоса. Все дружно поддержали его. Крики все усиливались, становились громче, и создавалось впечатление, что людей много и они приближаются к темному лесу.

Чарухин далеко бросил одну за другой две гранаты. В грохоте взрывов не слышно было, как загудел мотор. Ухватившись за борт машины, Чарухин поднялся на руках.

Кто-то тащил его, помогая взобраться. Над ухом резко и отчетливо работал пулемет Худяева. Виляя из стороны в сторону, за ними мчалась на буксире машина.

Наконец въехали в город.

Только теперь Чарухин понял, что случилось. В этом месте раньше не обстреливали. Повидимому, какая-нибудь финская банда прорвалась к городу.

Красный дом стоял в полной темноте, с тщательно замаскированными окнами.

— Чарухин! — крикнул кто-то, но он не остановился. Надо было скорей увидеть комиссара.

Он вбежал по лестнице, споткнулся в передней о чьи-то ноги и с размаху открыл дверь.

В лицо ударил яркий свет. Он почувствовал теплоту, услышал ровное человеческое дыхание.

У стола спиной к нему стоял комиссар. Он круто повернулся.

— Чарухин! — радостно крикнул он и бросился навстречу.

— Колонна прибыла без потерь, — доложил Чарухин.

С ближайшей койки поднялась всклокоченная голова.

— Чарухин! — с отчаянием сказал Бобров. — У меня отобрали машину для госпиталя. Как же теперь быть?

— Ерунда! — подмигнув Боброву, шутливо сказал Чарухин: — У меня есть новая машина. Я могу ее тебе подарить. Она стоит на дворе.

Все проснулись и столпились около Чарухина. Он поспешно рассказывал, перескакивая с одного на другое, о всем, что было пережито в эту ночь.

— Молодец! — сказал комиссар. — Съездил не даром. Сегодня расскажешь о вашей поездке на партийном собрании. Темноев у Шиловой?..

Уже рассвело. Комиссар подошел к окну и откинул занавеску. На дворе около незнакомой машины взволнованно ходил Бобров.

Улыбаясь, комиссар пошел к комбату. Было решено немедленно послать в дивизию несколько машин с доставленным горючим.

Четыре машины были нагружены бочками с горючим. Пулемет установили на заднем грузовике.

Только что окончилось совещание у комиссара с теми, кто уезжал в рейс. Водитель Горчаков прошел к своей машине. Хотя мотор был в полной исправности, он еще раз проверил его.

Над головой в синеве неба появились два «ястребка». Они медленно парили, держа курс на север, и от ярких солнечных лучей по временам серебряным отливом блестели их крылья.

Горчаков, присев на подножку, закурил папиросу. На совещании Чарухин рассказывал о своей поездке. Чорт возьми, даже завидно стало. Ведь в какой попал переплет и не растерялся. Молодец!

Потом говорил комиссар. Надо было во что бы то ни стало провезти в дивизию горючее. В лесу бродили небольшими группами финские банды. Утром было получено сообщение, что одна из них засела у самой дороги за скалой и обстреливает проезжающие машины. Комиссар не скрывал опасности, но в каждом его слове, в каждом взгляде, в каждом движении чувствовалось, что горючее сегодня же нужно доставить в дивизию. И тогда Горчаков попросил отправить его машину головной.

День был каким-то особенным. Кажется, никогда не было такого голубого неба, никогда так ярко не блестел на солнце снег. Издали, со стороны дивизии непрерывно доносилась артиллерийская стрельба. Пусть будет, что будет, но он доставит горючее в дивизию.

От дома торопливо шли комбат с комиссаром. Горчаков встал и по привычке оправил полушубок.

Он был уже за рулем, когда комбат подошел к машине. И то ли от спокойной шутки командира, то ли от яркого солнечного дня, Горчаков почувствовал уверенность.

— Особо гляди у скалы, — предупредил комбат. — Проскочишь ее, значит, уже в дивизии. — Ну, двигайтесь, — махнул он рукой. — Завтра увидимся.

У белой церкви стояло несколько машин.

«Повидимому, тоже в дивизию», — подумал Горчаков.

Он осторожно объехал машины и из-за поворота у самого леса увидел идущую навстречу танкетку.

— Куда едешь? — крикнул танкист-лейтенант, выскакивая из танкетки.

Горчаков задержал машину и открыл дверцу.

— В дивизию.

— Гляди в оба! Дорога под обстрелом. Тут сейчас трудно проехать.

— Ничего, попробуем, — решительно сказал Горчаков.

Все что угодно, но только не поворачивать назад. Комбат сказал: «В этот рейс посылаем лучших водителей».

Горчаков резко нажал педаль. Машину рвануло. Позади остался обгорелый дом, последние землянки. На берегу Ладоги двухэтажные каменные казармы, с выбитыми окнами и облупленными стенами. В них засели финны, когда дивизия наступала впервые. Говорят, немало трудов стоило выбить оттуда засевших офицеров.

За казармой дорога отошла в сторону от Ладоги.

С обеих сторон подходили к дороге скалистые высотки. До скалы, о которой говорил комбат, оставалось еще километра два. На повороте Горчаков оглянулся. Три машины медленно двигались за ним. Странно, что навстречу никто не попадался. Обычно по этой дороге было большое движение.

Все ближе доносилась орудийная стрельба. Горчаков ехал медленно и осторожно. Где-то недалеко затрещали финские автоматы. Затем послышалась винтовочная стрельба.

«Значит, впереди на дороге наши», — с облегчением вздохнул Горчаков и снова прибавил газу.

За поворотом стояло несколько грузовиков. Горчаков слез и пошел вперед. Люди столпились у головной машины. Съехав в обочину, она зарылась колесами в сугроб. Впереди нее на небольшом расстоянии, прячась за деревьями, залегло несколько бойцов с винтовками и ручным пулеметом. Остальные торопливо вытаскивали машину из обочины.

— Давай, давай своих людей! — обрадованно крикнули ему. — Сейчас вытащим, и назад надо поворачивать. Не проехать тут сегодня.

— Почему же не проехать?

— Да мы уж пытались несколько раз. Только машина за поворот — ее сейчас же с двух сторон из автоматов, — возбужденно объяснял сапер. — Ну, нипочем. Засели они в этих скалах, точно в ДОТах. Ни с одной стороны не подойти.

— А проехать-то сущий пустяк, — сказал молодой боец с гранатой за поясом. — Метров пятьдесят-семьдесят. Тут надо бы броневик вперед пустить, тогда другое дело.

— А если проскочить на полном ходу? — спросил Горчаков и сразу решил, что так и надо сделать.

— В каком месте обстреливают?

— Да тут за поворотом, у самой скалы, — сказал сапер и, увидя, что Горчаков двинулся вперед, крикнул вдогонку: — Ты что, совсем голову потерял? Куда же ты прешь? Беспременно убьют.

Одно мгновение, когда еще на дороге Горчаков услышал треск автоматов, он заколебался. Теперь же, когда он решил пробиться, — им овладела спокойная уверенность в успехе.

Горчаков пополз по обочине, приподняв винтовку, чтобы в дуло не попал снег. Добраться бы до поворота и разглядеть, что делается за ним! А потом двинуть.

Он услышал, что за ним кто-то ползет, и оглянулся. Это был сапер. Горчаков остановился.

— Подожди, — тихо сказал сапер. — Поползем вместе. Я тут всю местность знаю. Ну, куда тебе одному?

У самого поворота стояла ель, с густыми, спускающимися до самой земли ветвями.

Они подползли и, прячась за ней, стали наблюдать. Лыжные следы уходили в лес, но финнов не было видно.

С правой стороны поднималась небольшая лесистая высотка, с левой над самой дорогой нависла массивная скала, поросшая соснами. Только бы доехать до нее, а там второй поворот — и дело сделано.

У самой скалы на дороге лежала сваленная набок машина.

— Миной ее подорвало, — тихо зашептал сапер.

Горчаков старался запомнить каждую мелочь. Вон там надо взять вправо, затем быстрый поворот и гнать, гнать полным ходом. Расчет должен быть совершенно точен.

Он чувствовал, как от волнения ладони покрываются испариной. Но разве можно оставить дивизию без горючего?..

Горчаков кивнул головой саперу и пополз назад.

— Ну, что? — встретили их водители.

Теперь уже все помогали откатывать передние машины в сторону. Надо было в полной тишине приготовить хороший разбег. Наконец, Горчаков влез в кабину.

— Ну, браток, — взволнованно сказал ему сапер. — Держись, браток.

Чтобы заглушить шум мотора, пулеметчик выпустил очередь. Закачались верхушки елей, с них пылью рассеялся снег. Машина рванула. Горчаков пригнулся к рулю. Только дорога стояла перед глазами. Быстрей, еще быстрей.

Скала летела навстречу. Резкий стук автомата прорезал воздух. Казалось, высотка качнулась и снова встала на место. Слышно было, как пули с визгом скользили по крыше кабины. Теперь стреляли с обеих сторон. Только бы еще раз вздохнуть!

Вот он поворот. Еще несколько метров. Еще, еще!

Страшный неожиданный треск, что-то ударило в голову. Резкая боль прошла по всему телу, и сразу наступила темнота.

Над ним повисли какие-то лохматые лапы. А за ними, где-то далеко, — спокойное голубое море. Кругом тихо. Даже страшно от этой тишины. Почему же снег на ладонях?

Он долго лежал, ничего не понимая и видя перед собой только темную морскую даль.

Одиночные выстрелы заставили насторожиться. Что это? Почему стреляют? И вдруг он понял, что над ним не лапы, а мохнатые ветви ели… Он осторожно повернул голову. Перед глазами виднелся взрыхленный снег, мелкая щепа. Совсем рядом запахло горящим бензином. А вокруг на снегу маленькие огненные островки.

Стало ясно все, что случилось. Разве при такой скорости можно было разглядеть мину? А теперь бензин, который нужен дивизии, горит. Да нет же! Три бочки лежат в стороне совсем целые. Как бы их только не подожгли финны…

Онемела правая нога. Около валенка кровь. Он с трудом двинул ногой и почувствовал острую боль. Но оставаться на месте нельзя. Надо пробираться в дивизию. Надо рассказать о горючем. Разве можно так лежать на месте? Финны добивают даже своих раненых. Они, конечно, доберутся и до него. Он собрал все силы и пополз к повороту. Что теперь скажет комбат? Какими глазами он посмотрит? «Что ж, не смог довезти?» Как неприятен бесконечный треск. Отбитый пулей твердый ком снега ударил в щеку. Комки летели со всех сторон. И только теперь он сообразил, что это стреляют по нему, и, прижимаясь всем телом к снегу, зарылся в него лицом. Теперь все кончено — враг где-то рядом. Как же его встретить, когда он подойдет близко? Неподвижно лежа, он уловил какой-то посторонний звук. Но сзади, за поворотом, где стоят машины, было тихо. Повидимому, товарищи решили, что он убит. Нет, звуки приближались совсем с другой стороны. Они уже совсем близко.

Из-за поворота со стороны дивизии показался танк. Теперь финны уже начали бить по нему. Горчаков снова медленно пополз. Или он доберется до своих, или ему придется навсегда остаться тут, на холодном снегу. Но ему снова не давали двигаться. Какой поток пуль…

Танк тяжело дышал. Он продвинулся вперед, медленно подошел к уцелевшим бочкам и загородил их. Значит, горючее будет цело, его доставят в дивизию. По танку беспрерывно стреляли. Но теперь уже заговорил и он, и ветви елей на высотке заколыхались во все стороны. Как приятен звук пулемета. Как же он до сих пор не замечал этого? Горчаков пытался доползти до танка. Но сил уже больше не было. Он сделал последний взмах рукой и опустился в снег. Еще немного — и он был бы в танке. Нет, теперь его уже не подпустят к своим. Разве кто-нибудь решится под таким ураганным огнем вытащить его? У него нехватило сил даже поднять голову.

И вдруг он почувствовал, что кто-то схватил его за руки и с усилием подтягивает вперед. Голова ударилась о что-то твердое. Ледяной металл обжег щеку. Зачем его тащат в какое-то узкое отверстие?.. Теперь уже много рук, чье-то горячее дыхание, знакомый говор. Он не мог открыть глаз, но понимал, что это свои.

Он пришел в себя только в дивизии. Тут сапер, который ходил вместе с ним в разведку, рассказал Горчакову, как танк обстрелял высотку и как они тоже открыли огонь по засевшим за скалой финнам и обратили их в бегство.

— Бочки целы? — морщась от боли в ноге, с трудом спросил Горчаков.

— Целы, браток, все вывезли. А машину твою на буксире притащили. Она не дюже попорчена. Во как! — засмеялся сапер и отодвинулся, пропуская подошедших врача и санитаров с носилками.

Проводив колонну Горчакова в рейс и обойдя роты, комиссар и секретарь партбюро Бодров пошли к парку.

Накануне вечером было комсомольское собрание; обсуждался вопрос о ремонте машин. И неожиданно комсомолец Бобров внес предложение «бронировать машины». Так и было сказано — «бронировать машины». Это, пожалуй, была хорошая мысль. Правда, никто не представлял — как ее можно выполнить. Но комиссар вспомнил, что в одном из сараев он видел толстые железные листы.

Ну, конечно, это оградит водителей от пуль, а кроме того, поднимет настроение в рейсе.

Комиссар не любил откладывать дела. Он ночью вызвал к себе командира парковой роты Писарева и политрука Ненилина и дал им срочное задание.

Теперь они с Бодровым решили проверить, как идет работа.

Впереди из-за горки издалека доносилась раскатистая ружейная стрельба.

Комиссар слышал, что ночью из Сальми пришла какая-то небольшая часть. Повидимому, это стреляла она.

Они прошли мимо старого, заброшенного финского кладбища и свернули с дороги. Замаскированные ветвями елей, стояли грузовики. Комиссар внимательно осмотрел их: ветви сосен были так густы, что сверху нельзя было разглядеть машин. Около одной столпились водители. Оттуда доносился стук молота о железо и возбужденный голос Чарухина.

— Ну, как, товарищи, дела? — спросил комиссар.

— А вот, кончаем броневик, — шутя, ответил Писарев. — Сейчас будем испытывать, тогда увидим.

— Да нет, не возьмет! Нипочем не возьмет, — убежденно сказал Чарухин.

К дверцам кабин изнутри снизу доверху были прибиты железные листы. За ветровым стеклом тоже был поставлен лист с круглым отверстием, сквозь которое водитель мог видеть дорогу.

— Думаете, пуля не пробьет? — спросил Бодров.

— Под прямым углом — возможно и пробьет. Да ведь мало вероятия, что она пойдет таким образом. Машина-то ведь в движении, — сказал Ненилин.

— А мы сейчас попробуем на пятьдесят метров из винтовки, — вставил Писарев.

Все отошли в сторону. Когда грохнул выстрел, люди бросились к машине. На железе остался след, но пуля не пробила его.

— Ну, и комсомол! Недаром башка варит, — с гордостью сказал Чарухин и похлопал по листу железа. — Теперь нам сам чорт нипочем. Все машины оденем. Ну, прямо красота.

— Валяйте, ребята, — одобрительно кивнул комиссар и обернулся к Бодрову. — Пройдем на горку, посмотрим, что там делается.

На горке, там, где кончался лес, о чем-то оживленно спорили несколько бойцов.

— Да там, гляди правей. Видишь, чернеет, — указал пальцем один из бойцов.

— Так, лодчонка какая-то.

— Будет тебе смеяться. Говорю, катер, а ты лодчонка. Он уж который раз тут с утра мотается.

— Да откуда же катер?

— А это ты у финнов спроси…

Комиссар пристально всматривался.

Широко раскинулась на юг застывшая пустынная Ладога. И только справа, у глубоко входящего в озеро мыска, там, где вода до сих пор не замерзла, виднелось что-то темное. От ярких солнечных лучей блестела и переливалась вода.

— Подождите, товарищи, — вмешался он в разговор. — У меня глаза зоркие. Сейчас разберемся.

Действительно, к берегу быстро шел катер. Маленькими точками на нем чернели люди. Теперь уже комиссар не сомневался в том, что это финский десант. Катер подошел к мысу и скрылся за ним.

— А что если финны на берег высадятся? — спросил боец в белом, посеревшем от грязи халате.

— Ну, и что ж? Отгоним, — уверенно ответил комиссар, решив немедленно сообщить о катере коменданту города. А если какая-нибудь финская часть действительно прорвалась к городу? Ведь здесь только тыловые части… Он вглядывался в мыс, и ему казалось, что по белому снежному подъему медленно двигались темные точки. Надо сейчас же к коменданту, — решил он. Спускаясь с пригорка, он услышал шум моторов: в воздухе показались три самолета.

— Наши полетели! — радостно крикнул Бодров. — Катер, должно быть, заметили. Ну, сейчас ему крышка.

Бомбардировщик стремительно несся вперед, набирая высоту и оставляя сзади своих спутников. По сравнению с ним они казались совсем маленькими, точно игрушечными; крылья их ослепительно блестели на солнце.

— Ястребки! — с восторгом закричал боец в белом халате. — Ишь, как играют, шельмы.

«Ястребки» уже догоняли бомбардировщика, как вдруг один из них резко взметнулся вверх, другой скользнул вниз. Затем они с обеих сторон стали стремительно приближаться к бомбардировщику, точно хотели врезаться в него.

— Столкнутся, вот черти! — крикнул с отчаянием молодой паренек. — Лихачи чортовы, играть вздумали!

Около бомбардировщика показались белые прозрачные дымки, такие же дымки появились около «ястребков», и один из них, немного снизившись, стал покачивать крыльями.

— Доигрались! — крикнул боец в белом халате. — Ну, чего же они, братцы! Разве с машиной так можно. Надо бы им холку намылить. Чтоб не безобразили.

— Чего орешь-то? — сердито накинулся на него подбежавший артиллерист с биноклем. — Радоваться должен, а не орать. Впереди-то ведь бомбардировщик — финский. Наши-то его с обеих сторон обходят. А ты — «доигрался».

— Наши! — пронеслось в толпе. — Наши!

— А ну, ребята! Бей его, круши! — в азарте кричал «ястребкам» молодой парень.

Нижний «ястребок» снова взметнулся вверх. Казалось, бомбардировщик всей своей массой обрушится на него и раздавит.

Но «ястребок» невредимо прошел у самого крыла вражеского самолета и взметнулся еще выше. По толпе пронеслись восторженные крики.

Комиссар не мог оторвать взгляда от машин. Он с трудом сдерживал дрожь. Его охватила огромная тревога за товарищей, которые были там, в небе. Как бы помочь им? Он понимал волнение, которое охватило окружающих, и хотя вполне сознавал, что ничем нельзя помочь, но ему так же, как и бойцам, хотелось кричать, давать советы и размахивать руками.

Неожиданно бомбардировщик изменил курс и повернул на юг.

— Уйдет, смывается! — с отчаянием закричал молодой боец.

И в этот самый момент на хвосте вражеского самолета взвилось белое облачко. Оно молниеносно ширилось, из него вырывались темные клубы дыма, и объятая пламенем машина, описывая параболу, ринулась вниз.

Когда она грузно упала на лед и послышался оглушительный взрыв, бойцы закричали и бросились к озеру.

В голубом небе мчались два легких стремительных «ястребка». Покружившись над упавшей машиной, они повернули и полетели к заливу, где недавно курсировал катер.

— Ну, и дадут они сейчас финнам, — смеясь, сказал Бодров, следя за удалявшимися машинами.

— Молодцы! — улыбнулся комиссар и услышал отдаленный стук пулеметов. — Это они по десанту. Здорово! Ну, что, пошли, — обернулся он к Бодрову. — Наши-то бойцы давно, должно быть, на озеро смотались. Разве без них обойдется?

Они спускались по тропинке вниз. Внезапно над головой просвистела пуля. Комиссар оглянулся. Свист повторился. Откуда же стреляли?

— А ну, пригнись и в перебежку — крикнул он Бодрову и побежал вперед. Пришлось на короткое время залечь. Снова стало тихо. А когда они двинулись дальше, пули снова засвистели над головой.

Но спуск кончился, и они вышли на дорогу, защищенную с обеих сторон лесом.

— Вот проклятая кукушка, — сказал комиссар, — засел где-нибудь. Ему оттуда видно хорошо, вот он и щелкает.

У дома к ним подбежало несколько бойцов. Они запыхались и возбужденно рассказывали, перебивая друг Друга.

— На озере были, товарищ комиссар. Финский самолет — вдребезги. Мотор на двести метров отлетел.

— Без вас нигде не обойдутся, — засмеялся комиссар и, узнав, что колонна Максименко еще не пришла, крикнул шоферу, чтобы подготовил «эмку».

Из дома вышел комбат.

— Слышал? — отрывисто спросил он. — Говорят, какая-то финская часть с катера высадилась со стороны острова Валаама. Правда, это не близко отсюда, но все же надо подготовиться. Выставь добавочный караул с пулеметом да пошли по лесу разведку. Мало ли что… Я вот сейчас получил записку. Приехал бригадный комиссар Серюков. Вызывает к себе. Узнаю новости.

За елями одна за другой мелькнули груженые машины.

— Эге! — закричал, вглядываясь в них, комбат. — Смотри, комиссар, ведь это Максименко! Совершенно точно!

Все бросились к машинам. С головной соскочил Максименко, за ним, таща за ручку «максим», медленно, еле держась на ногах, шел пулеметчик Соколов. Он не остановился около бойцов, окруживших Максименко, не заметил комиссара и комбата и прошел с пулеметом прямо в помещение бойцов.

Там было пусто. У дверей мыл пол дневальный.

— Вернулись? — радостно крикнул он. — А мы-то ждали, все глаза проглядели. Да что там с вами случилось?

От тепла или оттого, что он попал в мирную обстановку, Соколов почувствовал страшную усталость.

— Да ничего, — вяло сказал он. — Так, немного постреляли.

Ему казалось, что он не доберется до нар. Но когда улегся и потянулся всем телом, сон пропал. И снова необыкновенно ярко пережил он все, что случилось с ним в последнюю ночь.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Трудно не задремать после двух бессонных ночей. Двое суток они грузили в машины боеприпасы с передовых складов местечка Уомаса. Часть бойцов охраняла склады, другая беспрерывно таскала тяжелые ящики со снарядами, пулеметными лентами, с гранатами и патронами.

Соколов с пулеметом бессменно простоял все это время около колонны. Ну что ж, что он не стрелял? А разве легко двое суток, не смыкая глаз, все время напряженно следить за тем, что делается кругом? Мало ли кто бродит в лесах, вокруг складов?

Наконец, нагруженные машины двинулись обратно. Мерное покачивание машины убаюкивало. Только в этой стране так быстро спускаются сумерки.

Впереди послышалась стрельба. Соколов настороженно прислушался. Застучал и сразу затих пулемет. По звуку — это «максим».

Вот затрещали автоматы, оглушительно разорвалась граната. Потом донеслись дробные и беспорядочные выстрелы.

В густых сумерках на дороге показались люди, торопливо шедшие навстречу машинам, они махали руками и что-то кричали.

— Стой, ребята, стой! — донеслось издали.

Соколов быстрым движением поставил пулемет на ящик. Головная машина остановилась, из кабины выпрыгнул лейтенант Максименко.

Он с каким-то незнакомым командиром поспешно обходили машины, объясняя что случилось.

— Слезай с машин! — быстрым шопотом говорил лейтенант. — Финская банда напала на сторожевой пост. Надо помочь. Как бы они мост не взорвали. А то и нам тогда не проехать. Часть здесь для охраны останется, а часть в лес пойдет. Надо им путь перерезать.

Стало совсем темно. Соколов лежал около пулемета. Группа бойцов прошла мимо него в разведку и скрылась среди деревьев.

С той стороны, куда ушла разведка, послышались выстрелы. Над колонной с визгом я скрежетом пронеслась мина.

— Не стрелять! Ждать приказа! — донеслось издали.

Из темноты снова вынырнула высокая фигура лейтенанта Максименко.

— Тащи пулемет, Соколов. Надо его на горке в лесу поставить. Разведчики говорят: там брошенные финнами окопы. Сейчас двинемся, — торопливо сказал он, не спуская глаз с леса. — У сторожевого поста пулемет испортился. Как бы его финны не отбили. Я тебе в помощь бойца привел.

Рядом поднимались люди и, медленно двигаясь, скрывались за темными елями.

Соколов с бойцом тащили пулемет и ящики с патронами. Снег был глубокий, они проваливались по пояс.

Соколов напряженно смотрел в темноту. Вот показался берег небольшого озера. Вот и сваленные деревья, о которых говорил лейтенант. Тут где-то должны быть окопы, брошенные белофиннами.

Наконец нашли их и установили пулемет.

— Пройди налево и направо, наладь связь, — коротко сказал Соколов бойцу.

Над самым окопом склонилась молодая береза. Она скрипела под ветром, и тогда казалось, что со всех сторон кто-то подползает.

Боец вернулся вместе с лейтенантом.

— Вот там, в лесу слева, пулемет поста. Мы сейчас пойдем к нему на помощь. Чорт его знает, где засели финны. Надо их обнаружить. А ну, дай-ка очередь, да следи, чтобы по озеру к пулемету никто не пробрался.

В ночной тишине особенно четко заработал «максим». В ответ затрещали автоматы, и сейчас же Соколов увидел движущиеся фигуры. Маскируясь, финны перебегали от дерева к дереву и, прячась за ними, непрерывно стреляли. Заговорил вражеский пулемет. В ответ ему из окопов открыли стрельбу.

Соколов напряженно ждал. Нет, он не будет зря тратить патроны.

Все сливалось впереди. Ох, как зорко надо вглядываться в ночную темноту.

Вот от дерева отделилось что-то белое. Оно похоже больше на поднимающийся с земли дым, чем на живое существо. За первым облачком метнулось второе. Или это береза, запорошенная снегом? Но дымки шли через озеро, туда к пулемету. Они медленно равномерно колыхались, и вдруг на темном, широком стволе дерева ясно обозначилась человеческая фигура в белом халате. Финны подбирались к замолкнувшему пулемету.

Тогда Соколов нажал гашетку. Его скупо поддержали товарищи из окопов, и он только теперь понял, что их очень мало.

Но белые облачка пропали. Враг даже не ответил на стрельбу, затаился где-то. Может быть, он пошел в обход?

— Ты смотри сзади, — отрывисто сказал он бойцу. — Из-за озера, оттуда, где темнел лес, по воздуху одна за другой медленно поплыли красные точки. Они сначала летели ровной шеренгой, затем изгибающейся лентой и неожиданно пропадали в темноте.

— Трассирующими, трассирующими бьют! — сказал боец. — Своим сигналы дают.

— Щупают, освещают нас, — чуть слышно сказал Соколов.

От красных точек уже рябило в глазах.

— Ал-ля-ля, аля-ля! — пронеслось по опушке.

— В атаку идут! Ленты давай! — крикнул Соколов и пригнулся к пулемету. Пулемет дрожал и бил бесперебойно. Легкая снежная пыль поднималась над озером. — Сюда, еще сюда!

Он снова переменил ленту. Совсем близко разорвалась мина и обдала лицо холодными снежными брызгами и мерзлыми комками земли. Что-то теплое потекло по лицу. Соколов быстрым движением приложил к щеке снег. «Только поцарапало», — подумал он.

Мины уже рвались у самой дороги, где стояли машины с боеприпасами.

Соколов с опаской оглядел свой запас пулеметных лент. Так их надолго не хватит. Финны снова замолчали.

— Ползи за лентами, тащи их побольше, — обернулся он к бойцу и снова нагнулся к пулемету.

Может быть, рядом уже никого нет. Может быть, нужно отойти к дороге? Но он вспомнил ровную шеренгу машин. Кто же ее будет охранять, если он уйдет с этого места?

Несколько раз финны ходили в атаку. И снова тишину прорезывали дикие непонятные крики.

Но непрерывный пулеметный огонь отбрасывал наступавших назад. Соколов уже потерял счет времени. Ночь казалась бесконечной. Он оглох от выстрелов. Нет, финны не могли даже представить, что здесь, у пулемета, только один человек. Они осыпали его пулями, точно расстреливали целую роту. Пули визжали над головой, и с березы над окопом отскакивали щепки.

Соколов устал от стрельбы, от грохота, от бесконечного напряжения. Наконец вернулся нагруженный боец.

— На левом фланге жара была, — шопотом сказал он. — Ребята говорили, что если бы не твой пулемет — всем крышка с гвоздем. Финны все стараются к пулемету подобраться.

Небо посерело. Грузные расплывчатые очертания кустов у озера изменили свою форму, они уже не казались такими большими.

Почему так странно закачались верхушки ветвей? Казалось, кто-то осторожно и медленно полз, раздвигая руками кусты.

— Гляди, гляди! — вдруг крикнул боец, поднимая винтовку.

Соколов вытащил гранату и замер. Теперь уже шелест шел сзади. Конечно, человек не хотел выползать на открытое место. Он пробирался в обход.

— Да бросай, чего ждать, — торопливо зашептал Соколову боец. — Может, их тут целая рота в обход пошла!

А если это свой? Нет, Соколов решил выждать. Но хруст слышен был все ближе и ближе… Вот низко над землей показалась всклокоченная голова, затем сквозь ели мелькнула что-то серое.

Соколов поднял над головой гранату и громко крикнул:

— Стой! Руки вверх!

— Братцы! — раздался вдруг слабый голос. — Товарищи!

Соколов бросился к лежащему. Тот, схватив его за руку, дрожал всем телом. На снегу неподвижно, как полено, застыла развороченная разрывной пулей нога, покрытая толстой коркой оледеневшей крови.

Соколов нагнулся к бойцу.

— Я оттуда, с поста… У нас пулемет отказал… — поспешно зашептал раненый. — Финны к «максиму» подбираются. Я до последнего патрона… Приемник вытащил… Бей туда… Бей беспрерывно, а то пулемет утащат…

Он ослаб и откинулся навзничь.

Соколов бросился к пулемету… Надо весь лес прочистить. Он не отдаст финнам пулемета.

Между деревьями промелькнула темная фигура на лыжах, за ней другая.

Кожух нагрелся так, что до него было больно дотронуться. Когда Соколов выпустил последнюю ленту, сзади раздались крики «ура».

— Подкрепление пришло, подкрепление! — привскочил боец.

Соколов опустился на снег. Ему казалось, что он больше не может двинуть рукой. Сзади слышались выстрелы, топот ног, справа и слева окопы наполнились людьми. Рядом затарахтел «льюис».

Соколов встал и шагнул к раненому. К нему нагнулся санитар, спешно делая перевязку.

Соколов поднял винтовку и, крикнув бойцу, чтобы тот не отходил от пулемета, пошел туда, куда показывал раненый.

Кругом двигались люди, Соколов молча шел мимо них, стараясь попадать ногами в глубоко вытоптанные следы. Сзади шел Максименко с тремя бойцами, но Соколов только на самой поляне заметил их.

Около пулемета лежало несколько убитых бойцов. Немного поодаль от них, точно окружая пулемет со всех сторон, приникли к снегу семь человек в непривычной для глаз одежде.

Держа над головой гранату, Соколов подошел поближе. Финны были мертвы. В стороне лежали два офицера, в суконных костюмах, в высоких желтых сапогах; на меховых шапках белели небольшие эмалированные значки.

Все солдаты были в летней одежде, в кожаных ботинках, с резиновыми подошвами.

— Ну, и здорово же ты белофиннов нащелкал, — одобрительно сказал Максименко.

Один из бойцов приподнял разорванный вещевой мешок. В нем лежало несколько темных галет и смешанный со снегом, неочищенный овес.

— Богатая жратва, — усмехнулся он, вместе с товарищами подбирая валяющиеся около убитых автоматические винтовки, лыжи и патронташи.

— Берите пулемет, — сказал Максименко. — Надо двигаться. Тут подкрепление останется.

Соколов снова прошел к своему пулемету.

Над окопом склонилась сломанная береза. Она вся была расщеплена финскими пулями.

Соколов поднял вместе с бойцом пулемет и спустился к дороге. Внизу их ждала колонна.

Не дослушав до конца рассказа Максименко, комбат кликнул своего шофера Николая и зашагал к комендантскому дому, куда вызвал его бригадный комиссар Серюков.

С утра шла непрерывная стрельба. Особенно сильно она разгоралась на горке у леса и со стороны белой церкви. Вчера тоже стреляли, но сегодня стрельба была гораздо ближе.

В лесу, вправо от дороги, в ремонтных мастерских стояли тщательно замаскированные бронемашины.

Торопливо шли бойцы с винтовками.

Из небольшого домика поспешно выскочило несколько бойцов в белых халатах. Двое из них тащили за ручку «максим», остальные несли ящики с пулеметными лентами. Впереди группы шел боец без халата, держа винтовку наперевес.

«Боятся ребята в халатах одни ходить, как бы их за финнов не приняли. Не привык народ еще к такой одежде. А так спокойней — рядом в своей форме», — усмехнулся комбат и решил сегодня же засадить всю пошивочную мастерскую за шитье халатов.

У ДОПа выстроилась в сторону Сальми колонна машин.

— Когда выезжаете? — на ходу спросил комбат.

— Да должны были уже выехать, — ответил старшина колонны. — А начальник гарнизона не выпускает. Говорят, на дороге что-то случилось.

У дома коменданта столпились бойцы. Около самой дороги рвались вражеские мины.

Комбат быстро шагнул на крыльцо и открыл дверь. В комнате было много народу.

В печке горели дрова, около нее с котелками и ведром возились двое бойцов.

Комбат протиснулся между стоящими и увидел у стола высокого плечистого бригадного комиссара Серюкова.

— Ну, как жизнь идет? — весело спросил он, протягивая ему руку.

«Нет, комиссар не в курсе дела. Он не мог бы так разговаривать, если бы знал, что творится кругом», — подумал комбат, прислушиваясь к стуку автоматов, доносившемуся откуда-то поблизости.

За окном алым пожаром горело небо. На огненном фоне совсем темными казались ели.

— Товарищ бригадный комиссар, — начал было комбат, решив сейчас же в двух словах рассказать о создавшемся положении, но Серюков перебил его, обратившись к вошедшему Гуляеву:

— Ну, как у тебя дела с гостинцами?

Комбат отошел в сторону и прислонился к стене.

Он удивленно смотрел на спокойное лицо Серюкова, смотревшего в окно.

— Ну, так вот, товарищи, — вдруг сказал бригадный комиссар. — Высланная мной разведка пока еще не вернулась. Ждать ее не будем.

Он прошел к столу и наклонился над картой.

— Прошу садиться, начинаем. Закрыть двери и никого не впускать.

Комбат поспешно обдумывал то, о чем решил сказать. Надо было это сделать тактично.

Серюков больше не улыбался. Он быстро провел широкими ладонями по льняным волосам и деловито откашлялся.

— В общих чертах положение следующее. Дивизия встала в тактическую оборону для подготовки к очень большому и важному наступлению. Это приказ командарма. Финны сосредоточили против нас большие силы: одиннадцатую и двенадцатую дивизии, Выборгскую офицерскую школу и части морской береговой охраны. Наша дивизия героически отбрасывает наседающего на нее врага. В ближайшее время ожидается из тыла подход наших крупных частей всех родов оружия.

Бригадный комиссар замолчал и снова посмотрел в окно.

— По последним данным, к городу прорвались сильные офицерские части. Отдельные финские группы бродят по лесам вокруг города и обстреливают дорогу, ведущую отсюда в расположение дивизии, а также и путь к Сальми. Нам сейчас пришлось задержать выезд колонны в тыл до тех пор, пока не будет проложена нижняя дорога по берегу Ладоги. В городе строевых частей нет. Госпиталь доотказу забит ранеными и больными. Здесь мы имеем только тыловые части. Состав их — молодые, необстрелянные бойцы. Эти части можно перечесть по пальцам: ДОПы, ПАХ, автобат, авторемонтные мастерские, санитарные подразделения; это, пожалуй, все. Сегодня ночью из Сальми пришла стрелковая рота лейтенанта Целовальникова. Это она сейчас сдерживает натиск прорвавшейся финской части, но продержаться долго она не сможет. Наше положение очень серьезно. Это надо учесть.

Он замолчал, постучал карандашом по столу и оглядел сидящих. Его лицо было строго, у уголков губ собрались мелкие морщинки.

— Наша задача следующая: бесперебойно снабжать дивизию всем необходимым и удержать город в своих руках до подхода подкрепления. Каждый человек должен взяться за винтовку. На местах остается только небольшая охрана — все остальные должны выйти в оборону. Таков приказ опергруппы, которая назначена командармом.

«Да ведь он в курсе всех дел. А как спокоен и уверен», — с одобрением подумал комбат.

— Во главе опергруппы комбриг Коротеев — он ночью приехал сюда. Я назначен его заместителем. Все приказы идут только от опергруппы. Комбриг Коротеев сейчас на острове, в больничном городке — организует людей. Вся оборона разделена на участки. Надо хорошенько уяснить следующее: рассчитывать сейчас на помощь дивизии мы не можем. Она выполняет в данный момент чрезвычайно важное задание. Значит, тыловым частям нужно стать боеспособными. Учтите, что наиболее важное место — это горка с белой церковью. Оттуда все — как на ладони. Прекрасный плацдарм и наиболее выгодное место для обстрела города. Финны, конечно, учтут это дело, и поэтому на этой горке мы сосредоточим главные силы. Теперь все ясно? — спросил он и пристально оглядел командиров.

— Разрешите спросить? — встал Гуляев.

— Пожалуйста.

— Я попросил бы показать дислокацию наших и финских частей.

— Что ж, можно, — согласился Серюков и, развернув карту, укрепил ее на стене.

Все сгрудились около нее.

— Вот смотрите: здесь, на берегу Ладоги, Питкяранта, — показывал бригадный комиссар, — часть на материке, часть на острове Пусун-саари. Вот это белый мост, по которому мы обычно проезжаем к госпиталю и на завод. От него дорога на север в дивизию. Этот путь сейчас финнами в одном месте простреливается. Они засели у полуразрушенной старой казармы. Опергруппа уже отдала приказ сегодня же прокладывать новую дорогу.

— А где же ее проложат? — снова спросил Гуляев.

— По озеру. Это, конечно, не так просто. Если двигаться по льду, то придется проходить между вот этими двумя небольшими островками — Петяя-саари и Максиман-саари. Сегодня их заняли офицерские части. Островки лесистые — финнов оттуда не видно, а обоз должен итти по открытой местности. В этом вся загвоздка.

— А для чего финнам нужен город? — спросил начальник ПАХа.

— Ну, это же совершенно ясно. Питкяранта очень важный стратегический пункт. Это ворота Ладоги и ворота к Кексгольму. Заняв город, финны смогут наступать на дивизию и с юга. А кроме того, они пытаются перерезать коммуникации для того, чтобы прекратить подвоз боеприпасов и продовольствия для дивизии и частей, находящихся в городе, а также затруднить продвижение наших подходящих частей. Все. У нас очень ограниченное время. Теперь я попрошу командиров подойти ко мне по очереди. Я покажу каждому его участок. Надо немедленно выводить людей в оборону. Начнем с автобата.

На карте красным карандашом были резко очерчены границы.

— Ваш участок — южный, — обращаясь к комбату, сказал Серюков, указывая границы на карте. — Запомните следующее: в ближайшее время на вашем участке можно ожидать вылазки финнов. Мы будем нажимать с левого фланга, стараясь сдвинуть их к юго-востоку, откуда будут подходить наши главные подкрепления. Таким образом неприятеля легче будет охватить со всех сторон. Кроме того, этот нажим даст возможность быстрее проложить дорогу по озеру. Следовательно, когда финнам будет туго, они станут просачиваться на наш правый фланг, то есть через ваш участок.

— Куда просачиваться?

— На озеро. Только по этому пути они отсюда смогут соединиться со своими частями, которые находятся на острове Валаам. Вам понятно?

— Совершенно точно, — сказал комбат, поспешно делая пометки в своем блокноте.

— Все. Идите. Да не забудьте выделить связистов. Надо наладить крепкую связь с соседними подразделениями.

На улице все было как час тому назад. Также двигались в разных направлениях бойцы, также доносился сухой треск автоматов. Но изменилось настроение. Теперь всей жизнью городка и частей руководила твердая рука, и комбат почувствовал уверенность и спокойствие.

Когда лейтенанта Захарова вызвали на совещание к комбату, он только что закончил читать бойцам напечатанный в газете отрывок из последней части романа Шолохова. Надо было его обязательно связать с текущими событиями. Еще вчера вечером говорил об этом комиссар. Лейтенант говорил о людях, боровшихся на фронтах гражданской войны, о их любви к родине и партии. Он говорил о присяге. Ее принимали там, на Красной площади, перед мавзолеем вождя, ее произносили красноармейцы во всех уголках страны, она была в сердце каждого.

Когда Захаров вошел в комнату комиссара, он сразу заметил серьезные, сосредоточенные лица собравшихся Повидимому, произошло что-то необычайное.

Комбат сидел у стола, тихо совещаясь с комиссаром.

— Да, ты прав, все оружие в оборону, — донесся до Захарова голос комбата. — И относительно распределения людей — точно.

Все поспешно рассаживались по местам. У печки, заложив руки за спину, стояла Шилова.

— Товарищи командиры и политработники, — медленно начал комбат. — Сегодня наступил такой момент, когда мы — тыловая часть — должны стать боевой. В восемнадцать ноль-ноль автобат займет линию обороны вверенного нам участка для защиты его от белофиннов.

Пристально глядя на сидящих, комбат кратко рассказал о создавшейся обстановке и о задачах батальона.

Захаров быстро оглядел всех. Люди сидели неподвижно. У всех были сосредоточенные лица, крепко сжатые губы. Все, как и он, понимали важность наступающих событий.

— Две роты сейчас же высылаются на линию обороны, — продолжал комбат, — одна остается в резерве на случай, если финны будут действительно просачиваться через лес южного участка. Парковая рота и мастерские прекращают обычную работу и будут бессменно нести охрану автобата. Здесь мы оставляем только два пулемета — все остальное оружие бросается в оборону. Ясно?