На севере Ладоги

Все напряженно молчали, ожидая, что будет дальше.

Комиссар встал и вытер со лба пот. Он еще никак не мог отдышаться. Он с помкомбата только что вернулись с линии обороны, обежав ее и наметив размещение бойцов. Теперь наступал самый ответственный момент. Надо было собрать все силы, все умение для того, чтобы организовать людей.

— Так вот, товарищи, наша задача — с честью выполнить боевое задание, — сказал он. — Враг серьезен, и об этом надо хорошенько помнить.

Казалось, комиссар подыскивал слова, но в действительности он настороженно прислушивался к усиливающейся у леса стрельбе. Хотя они с комбатом и выслали уже вперед взвод, но совещание надо было проводить быстро, чтобы не задерживать людей.

— Может быть, нам долго придется находиться в окопах, дни и ночи лежать в снегу, но мы не оставим обороны, пока не уничтожим врага. Надо немедленно довести боевое задание до каждого бойца и еще раз напомнить всем о присяге. От состояния дисциплины зависит наша победа. Это, товарищи, — основное. Надо помнить, что мы защищаем не только наш участок, но участвуем в защите всей страны. И потому все должны быть готовы к борьбе, все должны быть мужественны. Нужно не только требовать от бойца, нужно всегда воспитывать его и проявлять максимальную заботу о нем. Каждый должен знать, что в этот трудный, ответственный момент он не забыт, что с нами вся страна, наша партия, товарищ Сталин.

Комиссар оглядел сидящих и деловито добавил:

— Через пять минут мы закончим совещание с коммунистами и комсомольцами. Затем — все по ротам, к бойцам.

Комната сразу опустела и так же быстро наполнилась новыми людьми. Теперь комиссар говорил о роли коммунистов и комсомольцев. Захаров понимал, что на нем лежит огромная ответственность. Он, коммунист, так же, как комиссар, отвечает за людей, за все, что может произойти. Он обязан сплотить боевой коллектив, он обязан вести его за собой. Нужно, чтобы каждый почувствовал у своего плеча близкого и родного человека, с которым у него одни мысли и одно стремление к победе. Вместе с политруком Смирновым он добьется этого в своей роте. Комиссар кончил говорить и взял со стола какую-то бумагу.

— Я предлагаю от имени автобата послать приветствие на родину. Вот его текст.

Казалось, что стены задрожали от громкого крика.

Совещание кончилось.

Захаров провел короткую беседу в своей роте.

Все бойцы хотели говорить, все просили слова. Он никак не мог вспомнить, кто же сказал первый:

— Пусть знает страна, партия и товарищ Сталин, что мы выполним любую боевую задачу. Вместо руля мы возьмем винтовки и разгромим врага.

Люди спешно проверяли оружие.

— Потеплей, ребята, одевайтесь, мороз сильный, — говорил политрук Смирнов, раздавая бойцам старые газеты. — На портянки наверните — ноги не замерзнут.

Один взвод за другим поспешно выстраивался в полутемном коридоре. Было приказано перед уходом всем зайти в санчасть.

Наконец, все было готово, и бойцы вышли на двор.

Мороз был так силен, что стягивал губы.

— Спирту для пулеметов, спирту не забудьте! — кричал кто-то во дворе.

Захаров смотрел на ровную шеренгу людей и взволнованно прислушивался к четкому пулеметному стуку. Он только что получил приказ расположиться со своей ротой на правом фланге для обороны высоты пятьдесят два и выслал вперед разведку.

Из-за высоких темных елей медленно показалась луна. По снегу побежали синеватые тени.

Рядом выстраивалась вторая рота; поспешно сновали бойцы, по лестнице загрохотал колесиками пулемет.

У двери стоял комбат. Он подошел к Захарову.

— Ну, счастливого пути!

Захаров вышел вперед, и рота двинулась.

Спустились к речке, перешли мост и вышли на узкую тропинку. Она, извиваясь, тянулась по лощине, потом свернула в сторону и пошла лесом в гору.

Бойцы шли медленно, стараясь ступать по вытоптанным следам. Иногда Захаров останавливался и долго прислушивался. За ним останавливались все. И затем снова под ногами скрипел твердый, промерзший снег.

У второй небольшой лощины над головами засвистели пули. Люди бросились в снег. Один за другим они медленно ползли вперед, прислушиваясь к команде, которая топотом передавалась по цепи:

— Не стрелять!

Когда лес становился более густым, бойцы вскакивали и делали короткие перебежки.

В лесу была тишина, и люди ползли, стараясь не шуметь, сдерживая дыхание… Через полчаса вся линия обороны южного участка была занята.

Тщательно маскируясь ветками елей, прячась за буграми и кустами, бойцы лопатами и кирками рыли твердую промерзшую землю, устраивая окопы и блиндажи. По всей линии обороны потянулась невысокая стена, сложенная из толстых глыб снега. Ее обсаживали елками и кустами. Люди работали спешно, все хорошо знали: впереди в ста метрах была небольшая поляна, а на опушке леса засел враг.

Сейчас же после совещания Шилова поспешно пошла в санчасть. Надо было приготовить все для приема раненых.

Уходя от комиссара, она спросила комбата, какие будут распоряжения санчасти.

— Приготовить все необходимое. Сейчас выделим несколько бойцов. Надо их обеспечить носилками. На линию обороны направить вашего санитара.

— Я прошу послать меня в оборону, товарищ комбат, — волнуясь, настойчиво сказала Шилова. — Там, на месте, я буду полезнее.

— А кто здесь будет оказывать помощь? — вмешался в разговор комиссар. — Фельдшер — одно дело, а врач другое… Нет, товарищ Шилова, вы останетесь здесь… Там справится и санитар Сизев. Оборона ведь рядом, в двухстах метрах… Если нужно — всегда успеют принести раненого… Мы не можем так рисковать специалистами. А если вас убьют, тогда что?

В санчасти Вера и Сизев торопливо открывали сундуки и вытаскивали оттуда перевязочный материал и медикаменты. Шилова, вздыхая, раскладывала на столе инструменты. Ей казалось огромной несправедливостью то, что ее не пустили на линию обороны. Ну, что такое Сизев? Правда, она научила его делать перевязки, но разве он сможет сделать их так, как она? Хотя санитар он исполнительный… Сейчас, глядя, как он укладывает все необходимое в медицинскую сумку, Шилова чувствовала глухое раздражение. Но что же делать? Надо без разговоров выполнять приказ.

Все было готово. На примусе кипятились инструменты. Теперь оставалось только ждать.

Она присела у стола и, прислушиваясь к стрельбе, не отрываясь смотрела в окно. У мостика столпились разведчики на лыжах, в белых халатах. Это были бойцы из соседней части. Командир что-то растолковывал людям, махая рукой в сторону леса. Медленно, один за другим разведчики тронулись по тропинке, и видно было, как, плавно покачиваясь на ходу, они пропадали среди темных стволов.

— Лес пошли прочищать, — сказал Сизев, по-хозяйски закладывая в сумку продукты.

Шилова тщательно занавесила окно одеялами и приказала Вере зажечь лампу.

Следующие полчаса прошли в спешке. Один за другим входили бойцы и, становясь в очередь, получали индивидуальные пакеты. Вера и Сизев смазывали лица бойцов вазелином.

— А вы куда? — с удивлением спросила Шилова молодого худощавого бойца. — У вас же утром температура была. Давайте, поставим термометр.

— Да что вы, товарищ доктор. Все прошло. Никакой температуры. Задержите — все равно сбегу… Ну, если хуже будет — вернусь. Непременно вернусь. А сейчас — в оборону. Как же, товарищи идут, а я что?

— Пусть идет, — вмешался Захаров. — Если плохо себя будет чувствовать, я верну.

Снова в санчасти стало пусто. Стрельба совсем где-то рядом все усиливалась.

Носилки давай! — крикнул кто-то за дверью.

Шилова бросилась в прихожую. Около комбата стояло несколько бойцов.

— Это вот из той разведки, что в лес ушла, — торопливо говорил разведчик Сорвачев. — Один боец прибежал, у него палец отшибло. Пустяки — сам перевязал. Командира их тяжело ранило, а вытащить его не могут. Говорят, обстрел такой идет — не подступишься.

— Разрешите, товарищ комбат. Мы уж как-нибудь подлезем. А то либо замерзнет, либо его финны порешат, — перебил его разведчик Юркин. — Мы осторожно. В рейсах уже были в переделках. Нельзя же бросить?

— Ну, что ж, попробуйте!

Люди бросились наружу. Где-то недалеко глухо разорвалась мина, за ней вторая, третья.

Вера торопливо выносила из комнаты лишнюю мебель, Шилова тщательно мыла руки. Смогут ли вытащить раненого?

Вот послышались грузные шаги.

Лейтенант лежал на носилках. Вся одежда была в крови.

— Ножницы! Скорей! — сказала Шилова.

Вера наклонилась к раненому и стала торопливо разрезать одежду. Бойцы помотали стаскивать ее. Из кармана гимнастерки выпали какие-то документы, партбилет и вырезка из газеты.

Комиссар нагнулся и заглянул в газету. Это была вырезка из дивизионной газеты «Боевой удар», заметка о боевой работе лейтенанта.

Шилова осторожно вынимала куски материи, забившиеся вместе с ватой в раны, и пинцетом вытаскивала застрявшие темные осколки.

Раненого напоили горячим вином. Он пил с жадностью, с трудом переводя дыхание. Затем долго с недоумением оглядывал комнату, повидимому, не понимая, где он находится, и вдруг хрипло сказал:

— Найдите Сидорова… там… в разведке. Он скажет… где враг…

Лейтенант закинул голову и потерял сознание.

Комиссар выбежал из перевязочной. Вера торопливо впрыскивала камфору. Бойцы тащили горячую воду, наливали ее в грелки и обкладывали ими раненого.

— Надо в госпиталь. Сейчас пройду, договорюсь с комбатом о машине, — укрывая раненого своим полушубком, сказала Шилова и тут только услыхала за окном ураганную стрельбу.

Из прихожей донесся зычный приказ комбата:

— В ружье!

Бойцы бросились из перевязочной. Через открытую дверь видно было, как в прихожей забегали люди. Из всех дверей выскакивали бойцы, тащили пулемет. Со двора доносились громкие крики; послышалась пулеметная стрельба. Ясно было, что финны окружали дом.

Шилова тяжело перевела дыхание.

— Ты пойдешь с бойцами, — глухо сказала она Вере, — а я останусь здесь. Я не могу бросить раненого.

Быстрым шагом она подошла к кровати и, сняв со спинки пояс с револьвером, дрожащими пальцами стала затягивать ремень.

Все это произошло совершенно неожиданно. Проводив роты в оборону, комбат с комиссаром прошли в штаб. Надо было решить, куда еще выставить добавочные ночные дозоры. Комиссар вызвал повара.

— Режим дня менять не будем. Чтобы все было готово в установленные часы!

Вошел оперативный дежурный и сказал, что принесли раненого лейтенанта.

— Пройду узнаю, в чем дело, — сказал комиссар.

Он сейчас же вернулся, но не успел ничего рассказать комбату. За дверью кто-то громко закричал:

— Срочно… Комбата… Комиссара…

Дверь резко отворилась. На пороге стоял весь покрытый снегом лейтенант из штаба опергруппы. Он опустил ворот шубы и шагнул вперед.

— Финны прорвались в город, — с трудом переводя дыхание, доложил он. — Они уже заняли белую церковь… подходят к штабу… необходимо подкрепление…

Комбат, не дослушав, выскочил в прихожую и зычно крикнул:

— В ружье!

Оперативный дежурный беспрерывно накручивал ручку телефона, но из штаба не отвечали.

— Повидимому, перерезаны провода, — доложил он вошедшему комбату.

— Ты останешься здесь, я возьму охрану и двину к штабу, — быстро сказал комбат комиссару и вышел.

Комиссар выбежал на двор и приказал парковой роте залечь вокруг дома.

Стрельба слышалась уже совсем близко.

Спешно заканчивалось совещание опергруппы.

Комбриг Коротеев дал коротко высказаться нескольким командирам и взял слово сам. Он говорил торопливо, отчеканивая каждое слово:

— Финны прорвались к белой церкви и пытаются стянуть петлю у города. У них огромное превосходство сил — в основном офицерские части. Я и бригадный комиссар Серюков отдали уже приказ о том, чтобы все наши силы в восемнадцать ноль-ноль заняли линию обороны. О создавшемся положении сообщено командарму и полковнику Бондареву.

Он нахмурил брови и о чем-то сосредоточенно думал.

— У нас следующее распределение сил: рота майора Мочалова, в которую входят ПАХ, ремонтные мастерские и команда выздоравливающих, — брошены к церкви. Здесь, на острове, в больничном городке, временно остается только что сформированная рота медсостава. Она выйдет тогда, когда финны начнут угрожать госпиталю. На южном участке оборону держит автобат. Будем биться до конца. Все.

— Я поеду к церкви, на передовые, — сказал Серюков. — Так будет лучше.

— Добре, — согласился комбриг. — Только возьми броневик. Зря рисковать не нужно. Держи со мной непрерывную связь. Если понадобится, сниму людей с южного участка и брошу к вам на помощь.

Когда все вышли из комнаты, комбриг устало присел в кресло. За последние трое суток он спал всего лишь несколько часов.

«Кажется, сделано все возможное. Надо дождаться подкрепления».

Все шло необычайно стремительно. Ведь если бы ему две недели тому назад сказали, что он попадет в такой переплет, он, пожалуй бы, не поверил.

Он вспомнил свою квартиру, телефонный звонок поздно ночью. Его вызывали в штаб округа. Что ж! Это было очень лестное предложение. Целую группу командного состава направляли на финский фронт, для накопления опыта современной войны. Это было очень интересно. Жалел, что посылали только на две недели.

Но по приезде в Сальми все планы пошли на смарку. Командарм назначил комбрига в Питкяранту возглавлять опергруппу.

Адъютант принес много раз разогревавшийся обед. И тут только комбриг вспомнил, что он с утра еще не ел.

— Добре, сынок, добре! — радостно сказал комбриг, вдруг почувствовав сильный голод, и потянулся за аппетитной корочкой белого хлеба. Но в это время в комнату поспешно вошел начальник штаба опергруппы капитан Казанцев. У него было молодое лицо и густо посеребренные волосы.

— Товарищ комбриг, сейчас звонил Мочалов, — устало сказал он. — Финны сильно наступают на церковь. Мочалов просит помощи.

— Позвоните Мочалову, чтоб пока держался сам, Ободрите — помощь пришлем попозже. Серюков еще не звонил?

— Пока нет.

— Разведка не вернулась?

— Должна прибыть с минуты на минуту.

Комбриг долго молчал.

— Как с орудиями в районе штаба и автобата? Людей нашли?

— Только что послал туда несколько артиллеристов. Не знаю, когда доберутся. Они в обход двинули.

Комбриг что-то обдумывал, не выпуская изо рта папиросу и щурясь от синеватого дыма.

— Добре, — наконец сказал он. — Людей подбросить с южного участка мы еще успеем. Созвонитесь с Серюковым, что у них там? Проверьте, чтобы броневик был наготове. Когда нужно будет, я сам проеду на южный участок.

Казанцев пошел к двери.

— Как с подводами в дивизию? — остановил его комбриг.

— Готовятся. Сейчас выслали вперед разведку. Сегодня погружено сто двадцать саней.

— Добре, — снова сказал комбриг. — Доложите мне немедленно, когда вернется разведка.

«Позавчера пробилось в дивизию тридцать пять подвод. Вчера ни одной не удалось. Как пройдут сегодня?»

Эта мысль занимала его больше всего.

Он на минуту представил себе заснеженную гладь озера, по которому пробирается обоз. Острова с двух сторон заняты финнами. Ночь, стрельба, финские прожекторы, мины, проволочные заграждения на льду.

Кто-то торопливо бежал по лестнице.

Комбриг быстро отодвинул тарелку и встал.

— Товарищ комбриг, разрешите?

Замерзшими пальцами связист с трудом доставал из грудного кармана письмо.

— От бригадного комиссара товарища Серюкова.

Коротеев поспешно развернул смятый листок.

— Так, — медленно сказал комбриг, передавая листок Казанцеву, стоящему около связиста, и снимая с вешалки шинель.

— Ну, пошли, — сказал он адъютанту и двинулся к двери. — Вы, товарищ Казанцев, оставайтесь здесь. Я позвоню вам из штаба. Передайте начальнику санчасти мои распоряжения.

Комбриг шел медленно, не торопясь, на ходу застегивая шинель и вправляя шелковое цветное кашне. За ним шел адъютант с ручным пулеметом.

В первый момент показалось, что на дворе полная тьма. Комбриг задержался на ступеньках крыльца, вглядываясь в темноту.

Но вот вырисовались стены домов, и он уже ясно различил весь двор.

Надо было зайти в санчасть, проверить выполнение приказа.

Пронзительно гудя, из-за угла вынырнула грузовая машина и остановилась около приемного покоя. Сейчас же с крыльца к ней навстречу ринулись люди с носилками. Слышно было, как грохнул спущенный борт. Санитары суетились около машины. Кто-то громко и протяжно стонал. Это привезли раненых из района церкви.

«Здорово палят», — подумал комбриг, прислушиваясь к стрельбе.

Неумолчно били пулеметы. В их густой стук врывался сухой треск финских автоматов. Равномерно ухали вражеские минометы. То стихая, то приближаясь, раскатывалась ружейная перестрелка. Почему же молчала артиллерия?

Со всех сторон к центру двора бежали люди с винтовками.

«Куда это их несет? — удивленно подумал комбриг. — Неужели растерялись?»

Но, добежав до середины двора, люди выстраивались в шеренги. Около них суетился начальник госпиталя.

«Ну, значит все в порядке. Повидимому, сейчас выступят», — подумал комбриг и тронул за рукав начальника госпиталя.

— Надо к церкви. Там дожидается бригадный комиссар, — тихо сказал он и обернулся к выстроившейся шеренге.

— Ну, как жизнь?

Присматриваясь к ближайшим в строю, комбриг заметил знакомые лица. Вчера, делая в госпитале доклад о международном положении, он видел этих людей, сидящих в белых халатах. В строю были и врачи, и фельдшера, и сестры.

— Сменили скальпель на винтовку, — поспешно сказал начальник госпиталя. — У нас за спиной раненые. Мы должны их защищать.

Раздалась команда. Отряд уже двинулся, когда со стороны хирургического отделения госпиталя послышались голоса.

Шла еще какая-то новая группа людей. Они двигались медленно. Комбриг напряженно вглядывался. У одного была перевязана рука, у другого голова, третий прихрамывал, осторожно ступая на залитый кровью надрезанный валенок. Но все были вооружены.

— Откуда? От церкви? — шагнул к ним навстречу комбриг.

Шедший впереди младший командир с забинтованной левой рукой остановился и, вглядевшись в петлицы на шинели, увидел ромб.

— Да нет, товарищ комбриг, туда идем.

— Куда?

— В оборону.

— Да как же вы, товарищ, стрелять будете? Рука же у вас ранена?

— Ранена, — согласился командир и поспешно добавил: — Правая-то цела. Мы таких ребят подобрали, что не сомневайтесь. Разрешите итти? Шагом — марш! — громко скомандовал он.

За госпиталем, огненными брызгами вздымая землю и песок, разорвалась мина. Комбриг услышал гул артиллерийской канонады. «Наши заработали», — с радостью подумал он.

Отовсюду, из всех дверей, выбегали раненые. Санитары и сестры в белых халатах носились по двору, уговаривали, за руки тащили бойцов в госпиталь. Все, кто мог двигаться, стремились в оборону.

Из склада на розвальни грузили боеприпасы. Те из раненых, кто не имел винтовок, перемогаясь, помогали грузить ящики. «Золотой народ», — подумал комбриг, направляясь к подъехавшему броневику.

— Надо в штаб, — сказал он адъютанту. — Здесь все в порядке.

Броневик с потушенными фарами медленно двигался по глубоким, засыпанным снегом колеям.

Слева показался завод с темными окнами. Около него виднелись залегшие на снегу бойцы. Но сейчас надо было двинуть людей к церкви.

Комбриг приоткрыл дверцу и отдал приказ подбежавшему лейтенанту. Цепь поднялась и двинулась вперед.

С Ладоги подул обжигающий кожу ветер.

Впереди в слегка туманной синеве ночи белел длинный деревянный мост.

Из караульной будочки навстречу выбежали двое дозорных.

— Что за мостом делается, товарищ комбриг, прямо не поймешь! — тревожно сказал боец.

Все долго прислушивались к ураганной стрельбе. В дробную, шквалом налетающую винтовочную перестрелку врывался густой стук пулеметов. С воем проносились мины, и по ярким вспышкам видно было, что они делали перелет и разрывались на льду в широком заливе Ладоги. Непрерывно била наша артиллерия.

За мостом в гору поднималась широкая белая дорога. Надо было немного проехать по ней, у перекрестка свернуть направо и двигаться по открытому месту, мимо стоящей на верхушке горы белой церкви. Дальше шел спуск, у конца которого находился штаб опергруппы.

— Поехали! — решительно сказал комбриг и захлопнул дверцу.

Машина, подскакивая, пошла по бревенчатому мосту.

На подъеме в гору, среди стволов сосен мелькнули темные очертания лошадей стоявшей здесь конной разведки. По обочинам дороги, на темном фоне елей, двигались белые фигуры.

Вот показалась церковь, темные окна и высокая стройная колокольня. В лесу вспыхивали и мгновенно погасали синеватые огоньки.

Машина рванула и у перекрестка свернула направо. По ней резнула пулеметная очередь, недалеко завизжала и разорвалась мина.

От резкого тормоза комбриг откинулся назад.

— Приехали, — обернулся водитель и нажал на ручку двери. Комбриг выпрыгнул на снег.

— Аля-ля, аля-ля! — слышалось со стороны церкви. Крики разрастались, ширились, перекрывая гул стрельбы.

— Аля-ля! — неслось все ближе и ближе.

— В атаку пошли! — крикнул адъютант.

Комбриг поспешно обошел дом и свернул к крыльцу.

И в этот момент, перекрывая однотонный крик, донеслось раскатистое «ура».

В штабе было пусто. Куда же девался дежурный лейтенант? Комбриг распахнул дверь комнаты телефонистов.

У стола сидели два телефониста. Они растерянно посмотрели на вошедшего.

Комбриг сразу понял состояние людей, охватившую их тревогу и то, что эти два бойца не покинули своего поста и продолжали работать. По их взглядам он понял, что люди ждут от него помощи, шагнул вперед и весело сказал:

— Люблю военную службу!

Телефонисты улыбнулись.

— Ну, здорово! Куда весь народ подевался? — спокойно спросил комбриг. — Где оперативный дежурный?

— Народ к церкви побежал. А лейтенант в автобат за помощью, — повеселев, ответил телефонист.

— Добре! А ну, берись за телефон! Будем названивать. Сначала автобату, потом в ДОП.

Телефонисты поспешно закрутили ручки.

Комбриг прислушивался к приближающемуся гулу боя.

В соседней комнате послышались торопливые шаги, затем в дверях показался командир автобата. Он, видимо, бежал всю дорогу и теперь с трудом переводил дыхание.

— Вот вас-то мне и нужно, — обрадовался комбриг. — Ну, как там дела, на участке?

— Теснят, товарищ комбриг. Перестрелка кругом. Сейчас прибежал лейтенант, — сказал, что нужно подкрепление. Я вот и пришел, чтобы выяснить.

Резко запищал телефон.

Звонил бригадный комиссар. Комбат не мог разобрать, о чем идет разговор, но по тону комбрига понял, что случилось что-то серьезное.

— Сейчас вышлю к вам все, что возможно. Надо восстановить прежнее положение, — торопливо сказал комбриг и повернулся к комбату.

— Взять роту из автобата и немедленно двинуть ее на церковь. Финны заняли ее. Будем отбивать. Южный участок не оголять. А то как бы финны со стороны церкви не бросились. Понятно? В два счета. Забери грузовик и поезжай. Бойцов перебросить на машинах.

За окном загудел мотор. Комбриг созвонился с Казанцевым и вызвал его в штаб. Связался с Гуляевым и приказал непрерывно высылать к линии обороны боеприпасы. В батарею дозвониться было трудно. Наконец, оттуда ответили.

«Беспрерывно бить по району к северу от церкви», — приказал комбриг.

Положение было крайне серьезным. До автобата близко. Значит, помощь оттуда будет немедленно. Вот, если бы и Целовальников пришел во-время. Он вышел из дому и, пройдя мимо дозорных, хотел подняться на бугорок. Несколько пуль просвистело над головой.

— Туда нельзя. Убьют вас! — встревоженно крикнул лейтенант — начальник караула. — Тут сейчас двух ранило. Все равно не видать ничего.

У дома остановилась машина. С нее спрыгнули бойцы, сразу начавшие выгружать ящики и мешки с патронами. Затем, подняв их на плечи, бойцы двинулись по дороге к церкви.

Там с новой силой вспыхнула перестрелка.

Комбриг пошел навстречу приближающейся машине, набитой бойцами, за первой показалась другая, третья.

— Откуда?

— Из автобата, — отрапортовал комроты.

— Ну, добре, добре! Дальше машина не пройдет — ногами надо. Быстро прибыли — хвалю! — громко говорил он, стараясь, чтобы все окружающие слышали. — А ну, покажите себя, сынки. Я слышал, вы народ боевой. Надо отсюда выкинуть финскую нечисть. Только по тропинке идите, — крикнул он вдогонку комроты, — дорогу обстреливают.

Он отошел в сторону, пропуская роту. Бойцы торопливо шли цепочкой, таща за собой на небольших деревянных санках станковые пулеметы и привязанные на веревках металлические ящики с пулеметными лентами.

— Товарищ Коваль, товарищ Коваль! — закричал кто-то приглушенно, и сейчас же, обходя стороной цепочку, по обочине дороги пробежал вперед высокий санитар с перевязкой Красного Креста на рукаве, с плотно набитой медицинской сумкой.

Комбриг заметил молодое, совсем еще юношеское лицо.

Уже гораздо позже, когда комбриг вспоминал эту тревожную ночь, он всегда думал об этом коротком времени, когда скрылись бойцы, а он остался у помещения штаба. Как всегда бывает в такие моменты, время тянулось бесконечно медленно. Нервы были напряжены, казалось, до последнего предела… Он медленно ходил перед домом, прислушиваясь к перестрелке.

Снова по озеру начали бить финские минометы. У самой горки затрещали автоматы, по двору забегали и засуетились бойцы. Торопливо подбежал начальник караула и в нерешительности остановился. Комбриг отчетливо услышал крики на незнакомом языке: финны снова пошли в атаку.

— В ружье! — тихо сказал он начальнику караула.

Приказ мгновенно разнесся по всему двору, проник во все помещения, отовсюду бежали бойцы с винтовками, засовывая за пояс гранаты, таща станковые пулеметы.

Броневик двинулся к дороге, выбирая удобную позицию.

Пробежав вперед, цепь залегла у начала спуска.

— Товарищ комбриг, прошу вас уйти отсюда, — взволнованно попросил начальник караула. — Стреляют ведь совсем рядом.

— Я буду в цепи, — сказал комбриг, выбрал место и улегся в снегу. Он решил подпустить финнов к перекрестку дорог, а затем ударить в тыл. Иного выхода не было. Повидимому, финские силы были велики, их не удержишь таким небольшим заслоном.

Было трудно определить, что делается впереди, но стрельба разгоралась, превращаясь в ураганный шквал.

— Аля-ля-аля-ля! — закричали близко, казалось, уже совсем рядом, за вершиной бугра.

Он видел, как поворачивали головы бойцы и как кто-то в белом халате напряженно припал к пулемету. Новые громкие крики неслись снизу, у перекрестка дорог, а потом уже послышались на гребне горы, за белой церковью.

Комбриг привстал. Что там кричали? Это не было привычное «ура». Что там наверху с людьми? Он вскочил. Крики усиливались, и вдруг он услышал призывное имя.

— За Сталина! За Сталина! — кричали на горе в могучем порыве. Рота автобата пошла в контратаку.

Комбриг вернулся в помещение штаба. Надо было во что бы то ни стало добиться связи.

Он сидел у телефонного аппарата и смотрел, как дрожащими руками телефонист вертел ручку, пытаясь соединиться с командным пунктом, на котором находился бригадный комиссар. Но оттуда не отвечали.

— Выслать связистов на командный пункт! — приказал комбриг начальнику караула. Но в это время дверь с шумом распахнулась, и в комнату вбежал молодой лейтенант.

— Товарищ комбриг, разрешите, — сказал он и, не дожидаясь ответа, не в силах удержать улыбку, скороговоркой отрапортовал:

— Финны отброшены за церковь. Только что закончена контратака.

— Ага! — радостно вскрикнул комбриг и, быстро подойдя к лейтенанту, тряхнул его за плечи. — От это да! Люблю военную службу!

Это было настоящее торжество… Серюков видел радостные, возбужденные лица.

— Обогнули мы церковь — глядим, с северо-восточной стороны бьют в нас прямо из-под земли, — рассказывал кто-то. — Ну, ничего не поймем. Потом разведка донесла — штаб финнов в землянке. Забросали землянку гранатами. Финны по одному выползают и в лес. Не вышло. Всех перебили. Одного взяли живым. Говорит: «Как церковь заняли, не решились дальше двигаться, — у вас тут силы большие стоят».

«Знали бы они, какие у нас силы», — усмехнулся про себя Серюков.

Отдав распоряжение об эвакуации раненых, он разыскал за сараем дежурную машину. Надо было срочно ехать в штаб опергруппы и вернуться с подкреплением.

Стрельба слышалась в отдалении, — повидимому, финнов преследовали уже в лесу.

Он влез в машину и, с удовольствием откинувшись на мягкую спинку, терпеливо ждал, пока шофер возился с мотором.

Как приятна тишина! Но мысли снова возвращались к бою. Да, если бы в последний момент не подошли с севера Целовальников, а с юга автобат, пожалуй, не удержали бы врага. И в тот момент, когда, казалось, все пропало и люди навсегда останутся на этой горке, — прозвучало имя вождя. Откуда вдруг появилось столько сил? Казалось, замерзшие пальцы не могли уже держать винтовку, тело сковал мороз, но это имя дало бойцам новую силу, бодрость и упорство. Люди рванулись вперед, нагоняли врага, беспощадно уничтожали его. Серюков вспомнил совещание в Кремле, на котором он участвовал, беседу с Ворошиловым и тот огромный подъем, с каким люди приветствовали Сталина. Теперь его имя вело людей в бой.

Замечательный народ! Команда выздоравливающих, тыловые части, санитарная рота, ездовые, пекаря, водители — они противостояли отборным частям финнов и отразили их, помогая главным силам дивизии добиться победы. Замечательный народ!

Комиссар автобата обошел линию обороны и усталой походкой возвращался к себе.

Уже трое суток — день и ночь — шли непрерывные бои. Люди изнемогали от усталости, но никто не хотел уходить из обороны. Все же он небольшими группами отводил бойцов на часок из окопов, в наскоро сделанные землянки и блиндажи.

Да, много пришлось пережить за эти дни.

В комнате комиссара было шумно и людно. Комиссар уже привык к тому, что в свободную минуту из штаба опергруппы и из соседних частей сюда заходили политработники и командиры обогреться, услышать последние сообщения по радио… Ему нравился этот шум и говор, и он старался накормить каждого и дать возможность хоть немного передохнуть.

Но сейчас было не до гостей. Через час было назначено совещание редакторов боевых листков. Надо было подготовиться к нему, а также написать передовую для стенгазеты.

Покровский, полулежа на столе, с измазанным краской лицом, кончал оформление стенгазеты. Ему хотелось нарисовать линию обороны. Лес вышел замечательно густой и пушистый, но не удавались окопы.

Постулаев возился с доской для радиограмм. Он выбрал место на дворе у крыльца, где собирался ее установить. Теперь каждый боец, всякий, приходящий в автобат, может быть всегда в курсе международных событий, знакомиться с оперативными сводками штаба ЛВО.

У другого конца стола, обложившись боевыми листками, сидел Бодров.

— Ну, как дела? — нагнулся к нему комиссар.

— Кончаю свои предложения, — сказал Бодров. — Да вы совсем замерзли, товарищ комиссар. Покормить вас надо.

Он засуетился, убирая боевые листки.

Суп был такой горячий, что обжигал губы. Комиссар ел с жадностью.

— Можно, товарищ комиссар? — нерешительно спросил, открывая дверь, высокий, рослый санитар с перевязкой Красного Креста на рукаве.

— А, Коваль! — радостно обернулся к нему комиссар. — Жив? Мне уж про тебя рассказывали.

Он с большой нежностью относился к этому рослому, широкоплечему застенчивому парню, с еще совсем детским лицом и голубыми глазами.

— Жив, жив… остався, — медленно, путая украинские слова с русскими, сказал Коваль. — А сейчас вот зашев в вашу санчасть — медикаментов нэ осталось. Так мне доктор ваш дала.

Лицо его побледнело от усталости, он едва держался на ногах, но крепился и, радуясь теплу и домашней обстановке, смущенно улыбался.

— Да ты садись, садись. Поди, голодный.

Ковалю освободили место, и он с удовольствием принялся за еду.

— Еле-еле дошев — упарился. Все по снигу биг, — говорил он, улыбаясь.

— Вот о нем я тебе и говорил, — сказал комиссар Поступаеву. — Сейчас поест, ты и бери его в работу. Он тебе много интересного расскажет. Вот и статья для газеты готова. Тут рядом и садитесь. А ты, Коваль, расскажи о себе. В газету про тебя написать хотят.

— Да я нэ можу, — краснея, смущенно улыбался Коваль.

— Как так не можешь? — удивился комиссар. — Это ведь наш воспитанник, он к нам каждый день заходил, — объяснял он товарищам из опергруппы. — У них в ремонтной роте нет врача, так Коваль остался за главного. — Как чего не знает, к нашей Шиловой бежит. Она его и учит, и медикаментами снабжает, а мы тут с ним беседуем. Ну, давай, давай.

— Ну, хай будэ так…

В комнате стало тихо, слышно было только похрапывание Чарухина. Он двое суток находился в обороне, и комиссар заставил его выспаться.

— Ты расскажи, как раньше жил, а потом, как сейчас на фронте, — подсказал комиссар.

— Ну, чего ж казать?

— Ладно, ладно, не прибедняйся. — Ну, как с батькой жил — расскажи.

— Ну, жилы раньше бидно, — нерешительно начал Коваль. — Было у батькови коняка, хатка, дитэй семь чоловик… Школу я нэ кончил — нэ в чем было ходыть. С двадцать седьмого года батька пишев в колхоз. Там далы тэлэнка, выросла у нас корова. А хлиба мало. Когда було мине годов тринадцать — пишев я в совхоз работать: воду возил, людэй обслугивал. Вот тамочки поработав, батька́ мне и написал: «Приезжай, корова отэлилась». Поихав. А брат мий бригадиром работал. Я на него налегал. Был любитель трахтора. Как увидю его, цельный день просю, чтобы дали попробовать. Как дадут — бежу до матери: далы. Так и нэ сплю всю ночь от радости.

Коваль громко засмеялся. Комиссар, улыбаясь, неотрывно смотрел на парня.

— Ну, что ж, — ободрился Коваль. — С тридцать третьего году взял меня брат до себя прахтихантом. Я пишев до его бригады. Заправлял трахтор, перемувал части карасином, а потим сталы меня понемногу сажать за руль и приказывают:

— Езжай! Тилько не останавливайся!

А я еду и все боюсь: а вдруг как остановится. А как его дальше пустить — и нэ знаю.

Бобров громко захохотал. Комиссар сердито посмотрел на него.

— Ну, понял я трахтор. Вин в меня вошел враз. Помощником поставилы. Сам стал работать. А в тридцать восьмом году в армию. Зачалы нас разбивать. Кто куда, — кого хымиком, кого водителем, кого писарем. Мне и говорят: «Ты санитаром пойдешь? Доволен?» — «Доволен». В лагерях був лазарет, в нем больные. Нравится мине это дило. Я дежурив, чтобы у больных вода була, пол мыл. Налегал я, чтоб мене училы. Восимь мисяцев я учився грамоте и санитарное дило по книжке наизусть изучив. В комсомол туточки и вступил. Був у нас помполит. Вин меня и подготовлял. Вот и все.

— Ишь, как легко думаешь отделаться, — засмеялся комиссар: — Не выйдет. А про фронт тебе рассказать нечего?

— Про фронт? — переспросил Коваль. — Да, ну, — приехав до нас воентехник, зачитав приказ. Потим мы вышли в оборону. Впереди нас еще часть стояла. Нарыли в снигу окопы и залеглы на всю ночь. Утром завтрак привезлы горячий. По очереди ползалы до кухни. Финны кругом обстреливают, головы нэ пиднять. А мне без внимания. Нэ боявся я ничого. Политрук и говорит: «Убьют тебя, некому будет перевязывать раненых». — «Ни, я буду остэрегаться». Пришев с завтрака, залиг в окоп, а уж вторая смена идет обратно. Дивлюсь — упал боец Морозов. Я до его побиг.

— Ты жив? — спрашиваю.

— Жив.

— Где поранен?

— А у его разрывная пуля кость в плече побила. Я ему ножницами одежду разризав и зачал перевязывать. Растерялся маленько, но держусь. Морозов спрашивает:

— Как там?

А доктор ваш навсегда учил — ободрять людей надо.

— Ничего — говорю.

— А по нас финны как зачалы сыпать из автоматов. А Морозов-то говорит: «Ой, добьют меня завсим». Я его оттянул в балочку. Под всю руку пидложил тампончики, чтоб дрожания нэ було, а рукав, чтобы ему нэ холодно, бинтом перетянул. Ползком подтяг его до церкви и у госпиталь отправил.

На другой день пехота впереди нас наступала. У их пулемэт перестал строчить. Командир роты побиг до пулемэта. А финны его и ранилы в колено. Он как закричит. А у их санитар в окопе лежит — не выжмешь. Я глянул, думаю — «Треба взаимопомощь» — ваш комиссар завсигда так говорит… Ведь не чужой же.

Из окопа ползком полиз. Скилько полз — не помню. Сниг кругом от пуль копошется. Дополз, хвать командира за рукав, да и протяг снижком до наших окопов. Как хирург, зачал бинтувать. А тут еще ранетый подбегае: шкуру у его с руки сняло.

— Детка, — говорит, — поможи мне.

Сам стоит, а пули летят. Положил я его и тоже помощь дал.

— А сегодня куда бегал? — спросил комиссар.

— Сегодня поранило двух. Дило так було. Дывлюсь — выстрела нэ слыхать, а упал боец Маленкин. Старшина и кричит: «Бегом, сюда!» А пули лопотят над головой. Перебежками подлиз я к Маленкину, а финны опять зачалы строчить. Я уж не знаю, что и робыть. Попросил я старшину, он и дал мне Васильева на помощь. Взялы мы Маленкина пид руки и поползлы, а вин кричит: «Ноги померзлы!» Я валенки ему скинул и зачал ноги растирать, а Васильев и говорит: «Брось ты это дило. Все мы через тебя тут погибнем». Ну я его лечь заставил, кончил оттирать и говорю: «Бери ране-того». А тут самого Васильева ранило. Перебинтувал я его, говорю:

— Лежи. Побегу за лодочкой.

Бигу, а мине как засыпае, я в сниг. Опять бигу, опять в сниг. Так метров сто. Ну, принес лодочку, положил поперва в нее Васильева и отвез. А потим и Маленкина отправил.

— Ну и что ж, живы? — спросил Чарухин, приподнимаясь с койки.

— Старался, чтобы живы булы.

— Молодец Коваль, — сказал комиссар. — Вот кончится война, домой приедешь, опять за трактор возьмешься.

— Ни, боже мий, — улыбнулся Коваль. — Какой там трахтор. Кончим воевать, пиду учиться. Голову разобью, а главным хирургом буду. — Он нахлобучил ушанку и перекинул через плечо медицинскую сумку. — Надо до своих итти.

— А ты заходи, Коваль, заходи почаще, — сказал комиссар. — Да осторожней будь. Не лезь зря под пули.

— Ни, я буду остэрэгаться, — улыбнулся Коваль.

— Вот тебе и «детка», — усмехнулся комиссар. — Все у него просто да незаметно, а ведь дела большие делает. За людей-то как болеет.

Сергея Ивановича Сухарева знал весь автобат.

Небольшого роста, худощавый, с деловым видом, он всегда был чем-то занят. Три раза в день он закидывал за плечо винтовку и поспешной деловитой походкой уходил за несколько километров на полевую почтовую станцию. Возвращался с мешком, туго набитым письмами и газетами, с перекинутыми на веревках через плечи посылками.

— Вот идет наш Наркомпочтель, — завидя в окно Сухарева, говорил Садков и, выбегая навстречу, с почтительным видом широко распахивал двери.

Сухарев принимал это, как должное, быстро проходил к своей койке и молча разбирал газеты и письма.

— У вас, товарищ Сухарев, такой вид, точно вы государственной важности дело делаете, — поддевал его Садков.

— А как же, — невозмутимо отвечал Сухарев. — Ты вот на бойцов погляди после того, как они письма получат. У каждого своя забота о семье. А как ему из дому пришлют весточку, он совсем другим человеком становится… С него забота спадает. Дело свое лучше делает. Вот как…

Потом он шел по ротам и с торжественным видом, точно это были ордена, раздавал письма и посылки.

В свободное время он усаживался на своей койке, чистил винтовку или что-нибудь зашивал, а то просто прислушивался к разговору товарищей.

Сухарев всегда и всем был доволен. И тем, что он был на фронте, что у него нужная и почетная обязанность, и письмами, которые получал из дома. Он не любил много говорить, но однажды рассказал товарищам, что о его семье хорошо заботятся на родине, жена от правления колхоза получила четыреста рублей и обеспечена дровами на всю зиму… Все было в порядке.

Иногда он вспоминал свой отъезд из колхоза. Его вызвали в военкомат и предложили ночью явиться с вещами на вокзал.

Разве можно в несколько часов передать все делопроизводство колхоза? Было уже поздно, когда он закончил дела и собрался домой. Как бы тут не затеряли без него нужных бумаг. Он не любил беспорядка.

В свежем, чуть влажном воздухе пахло прелой листвой, над головой в прозрачном голубом свете плыла луна, а по земле ползли темные, отчетливые тени.

Когда он шел из правления колхоза, в окнах райкома партии горел свет. Сухарев знал, что дома его ждут родные, но вдруг решил зайти к секретарю райкома. Ведь не каждый день посылают на фронт.

Он был возбужден и горд. Ему необходимо было рассказать о своих мыслях и чувствах. Ну, что из того, что он беспартийный. Разве беспартийный не может зайти в райком партии?

Он даже приготовил длинную речь, но, пройдя в комнату секретаря, сразу забыл ее. Но он все-таки сказал, что надо. Он обещал быть мужественным и храбрым, обещал защищать родину до последней капли крови.

Сухарев шел из райкома партии, и в ушах его звенел горячий взволнованный голос секретаря.

И снова в свежем, чуть влажном воздухе пахло прелой листвой и над головой плыла луна.

Родине надо служить всюду. Разве плохо быть почтальоном? Нужное, большое дело. Вот, хотя бы, его первый рейс. Надо было отнести почту и газеты на границу в штаб дивизии. Но когда он добрался до Погран-Кондуша, дивизия уже ушла с боями вперед, и никто не знал точно, где она теперь.

Как же вернуться назад, ничего не сделав? Это было совершенно невозможно. Сумка с письмами и газетами оттягивала плечо, на груди были спрятаны пакеты с донесениями. Нет, дивизию надо было найти. Значит, придется итти одному. Но ведь ходил же он один по ночам в прошлые годы в деревне, когда еще были кулаки. Они не могли простить Сухареву то, что он разыскивал спрятанный ими хлеб.

У шлагбаума его предупредили, что по прямой дороге пройти нельзя, она еще заминирована. За финским селением Мансила влево отходит тропинка к хутору. За ним старая дорога — по ней и надо итти.

Он шел по дороге ровным, быстрым шагом. За серыми изгородями стояли пустые дома с распахнутыми дверями.

Наконец он заметил отходящую влево тропинку. Она была узкая. Спускались сумерки. Он пересек широкую поляну и очутился около редкого леска. Вот мелькнули крыши домов. Сухарев остановился и долго прислушивался. Кругом было тихо.

Стараясь приглушать шаги, он настороженно оглядывал дома, дворы, сараи с распахнутыми дверями.

Все гуще становились сумерки. Сухареву стало не по себе. Хотелось остановиться где-нибудь у дерева, прижаться к стволу и простоять до утра, пока не засветит солнце.

Но он вспомнил ночь у себя на родине, и луну, и свою взволнованную речь у секретаря.

— Эх ты! — чуть слышно сказал он себе с укором. — Тоже оратор…

Звуки собственного голоса ободрили его.

Дорога вилась среди густого темного леса. Хоть бы один человек, хоть бы одна машина навстречу. Вот сбоку небольшой белый домик. Может быть, лучше заночевать? Мало ли кто бродит по лесу? Нападут, отнимут письма и пакеты…

У дома гладкий, нетронутый снег. Видимо, тут никого нет. Он тихо прошел к сараю и чиркнул спичкой. До самого потолка сарай был набит соломой. Он пролез поглубже и зарылся в солому.

До утра он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к малейшему шороху. Его давило одиночество, — казалось, что он навсегда затерялся в этих непроходимых, чужих лесах.

Утро было яркое, солнечное. Он шел по дороге, но теперь навстречу изредка попадались машины.

Селение Каркку финны не успели сжечь, они не успели даже выгнать из него жителей.

Штаба дивизии здесь уже не было. Надо было итти дальше, в город Сальми. Как туда пройти? У кого узнать дорогу?

Сухарев настороженно оглядывал проходивших финнов, прислушиваясь к незнакомому говору.

У порога красного домика стоял высокий финн. Он о чем-то разговаривал с ребятишками, не выпуская изо рта толстую неуклюжую трубку. Помогая жестами, Сухарев спросил, где дорога на Сальми. Может быть, человек, услышав знакомое название местности, поймет, чего от него хотят?

Но финн понимал по-русски. Он вынул изо рта трубку и пригласил зайти в дом.

Нет, с казенной почтой Сухарев не зайдет к нему. Но зачем зря обижать человека? Сухарев сказал, что торопится, и угостил финна папиросой.

— Вы таких хороших, небось, не курите? — спросил он улыбаясь. — А у нас их сколько хочешь.

Они стояли у порога и мирно разговаривали.

Какая у человека бывает гордость, когда он говорит о своей стране! И обычно скупой на слова, Сухарев рассказывал о своей родине так много, как никогда в своей жизни.

Но надо итти дальше. Теперь он знал дорогу.

В этот день он догнал штаб дивизии и передал почту.

Как все удивились, когда узнали, что он пришел один! В лесах ведь действительно бродят финские банды. И почему его так благодарили товарищи?

Он ничего не рассказал о себе в автобате. Но за него это сделали приехавшие вместе с ним бойцы.

А на другой день в стенгазете появилась о нем статья, написанная комиссаром.

Сухарев старательно переписал ее и, вместе с письмом, послал домой.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Как темны ночи в финских лесах! Только в нескольких шагах от себя можно еще что-либо разглядеть, а дальше стволы деревьев и кусты сливаются с темной мглой. Каждую минуту теряется вытоптанная тропинка, и ноги по колено проваливаются в хрустящий, с тонкой ледяной корочкой снег. До боли напряжены глаза.

И много можно вспомнить, когда с винтовкой стоишь в дозоре, а там, у темной полоски леса, враг. В особенности тогда, когда только что пришел из дальнего пути.

Может быть, Сухарев и остался бы отдыхать в доме, если бы не встретился с комиссаром. Всю жизнь он будет помнить первую фразу комиссара. Кругом стояли товарищи и слышали эти слова. Потом комиссар сказал, что утром в одной из землянок на линии обороны назначено заседание партбюро. На нем будет рассмотрено заявление Сухарева о приеме его в кандидаты партии.

— А сейчас надо отдохнуть, — посоветовал комиссар. — Идите в роту, выспитесь.

Но он не мог оставаться в помещении и, захватив винтовку, пошел в оборону. Он хотел в эту ночь быть вместе с товарищами.

Несколько раз его окликали дозорные. Пройдя к небольшой землянке, одетой со всех сторон хвоей, Сухарев доложил о своем приходе командиру роты.

И вот он уже около невысокой заснеженной ели. Прячась за густые ветви, он неподвижно стоит и смотрит туда, за белое поле, на темную, узкую полосу леса.

Что он завтра расскажет товарищам на партбюро, когда его спросят о том, что он делал за последнее время? Его жизнь похожа на жизнь множества людей. Так же, как и они, он стоит в ночной темноте и смотрит, и слушает, крепко прижав к себе винтовку.

Заскрипел снег под чьими-то ногами. Сухарев тихо окликнул подходящего и по голосу узнал Бодрова.

— Ну, как дела? — тихо спросил тот. — Ничего не видать?

— Ничего, товарищ Бодров. А вы что ж, обход делаете?

— Да, сегодня финны что-то притихли. Надо в оба глядеть… Молодец, Сухарев. Комиссар мне все рассказал. Так не забудь, завтра в девять партбюро.

Вот и Бодров говорит то же, что и комиссар.

Сухарев вспомнил вчерашнюю ночь. Вчера днем на почте ему сказали, что имеются срочные пакеты в штаб дивизии.

Он вернулся в автобат и прошел к командиру и комиссару.

— По дороге ведь нельзя пройти, она под обстрелом. Ничего не выйдет, — сказал комиссар.

Сухарев настойчиво просил. Он пойдет не по дороге. Ведь, ему знакомы здесь все тропы. Ночь будет темна, и можно пробраться незаметно. Наконец, комбат согласился.

Сухарев знал начинавшуюся за казармами чуть заметную тропочку вдоль берега Ладоги. Если только ее не засыпало снегом. А если ее засыпало? Ну, что же! Он ползком будет пробираться по лесу, пока не доберется до дивизии.

Когда совсем стемнело, он торопливо добрался до казармы. Только бы не нарваться на финскую разведку…

Тропу сильно замело снегом. Почти у самого начала ее перерезала свежая лыжня. Кто-то был тут недавно.

Сухарев опустился на колени и пополз, ощупывая сквозь снег твердую накатанную поверхность. Ползти приходилось медленно. Здесь, на открытом месте, его легко заметить. Снег набивался за ворот, в рукава, холодил колени. Иногда Сухарев останавливался, чтобы передохнуть, и напряженно слушал.

В лесу тропу замело меньше. Он прижался к дереву и долго смотрел туда, где виднелось зарево горящего на острове угля. Там были свои.

В темноте много раз терял тропу. Он пробовал твердость снега ногой, иногда руками ощупывал тропинку.

Только бы не сбиться… Сколько троп отходит в стороны. Но стрельба у дороги помогла ориентироваться и не отклоняться от берега Ладоги.

У прогалины пули засвистели над самой головой. Стреляли где-то рядом. По нему? Он вынул пакеты из сумки и заложил за борт полушубка. Когда надо — он уничтожит все и будет отстреливаться до последнего патрона. Нет, последний патрон оставит для себя. Финны не возьмут его живым.

Пули стали долетать реже, и он опять пополз. Как бесконечен путь, когда его надо проползти!

Несколько раз совсем близко слышались людские голоса, незнакомый говор. Тогда он скатывался с тропы в снежные сугробы, застывал под ветвями елей, пока не смолкали голоса.

Он уже потерял счет времени и чувствовал, что силы иссякают. Снова отдыхал, прикурнув у ствола дерева. Вдруг послышались чьи-то осторожные шаги. Лежа в снегу, Сухарев сквозь ветки наблюдал за подходящим.

Человек шел медленно, часто останавливался и оглядывался. Он был уже совсем рядом, когда луна вышла из-за туч. Сухарев узнал дивизионного почтальона.

Эх, как хорошо сидеть под елкой, слушая о том, что делается в дивизии, смотреть в знакомое лицо!

Но сидеть было нельзя. Сухарев отдал свои пакеты и заложил полученные за борт полушубка.

И опять он один в лесу, опять чуть заметная тропинка и бесконечен путь.

Он с трудом дошел обратно. И только теперь, уже стоя перед комиссаром, чувствовал, как дрожат ноги и пальцы с трудом держат пакет.

Может быть, он ослышался? Нет, комиссар так и сказал:

— Буду ходатайствовать перед командованием о представлении вас к правительственной награде.

Было еще совсем темно, когда в дверь санчасти громко постучали.

— Пробу берите!

Шилова соскочила с кровати и стала поспешно одеваться. В комнате было холодно и очень не хотелось вставать. Они накануне долго засиделись с Верой. Начхоз притащил старые шинели, из них надо было шить рукавицы. Прямо непостижимо, до чего бойцы быстро их рвали.

Старшина Садков, юркий молодой парень, никогда не унывающий, весь вечер просидел у двери, балагуря и смеясь. Покровский притащил патефон и завел его.

тихо подпевал Покровский, а Шилова думала о доме и о письме, которое она получила недавно. Секретарь райкома партии справлялся о ее здоровье и сообщал о том, что Шилову избрали членом районного совета.

В печке трещали дрова, было тихо и уютно, и казалось, что и там, за стенами дома, также тихо и спокойно.

Только поздно ночью они кончили шитье рукавиц. И потому теперь особенно трудно было вставать. Но пробу надо было взять. Сейчас же после перехода границы они с комиссаром установили этот порядок. Мало ли что могло случиться в чужой стороне? Пусть лучше погибнет один человек, чем отравятся все бойцы. Перед каждой раздачей пищи она или Вера ходили в кухню и брали из котла пробу.

В прихожей вповалку, прямо на полу, прижавшись друг к другу и держа в руках винтовки, спали связисты. Тускло светил фитилек из марли, вставленный в небольшую бутылку с бензином. Перед выходной дверью на террасу у стены темнел «максим», рядом стояли ящики с пулеметными лентами. В комнате политчасти слышались голоса, и сквозь неплотно прикрытую дверь виднелся свет.

На дворе стояла мгла, морозный воздух обжигал лицо. Плотно прижавшись к стене, закутанный в доху, стоял часовой.

— Всю ночь молчат, — с тревогой сказал он. — Может, что затевают? Как бы в обход не пошли… А ночка-то темная, ни зги не видать.

— Не пропустят. Тут кругом достаточно народу, — тихо ответила Шилова.

Обогнув дом, она пошла к сараю, где находилась кухня.

У плиты с деловым видом стоял главный повар Харитонов и большим черпаком помешивал в котле. Глаза у него были красные, лицо землистого цвета: он зевал, с трудом перемогая сон. Рядом бойцы чистили термоса и ведра. В них отправляли пищу на линию обороны. Люди работали медленно.

Суп был густой и наваристый. Шилова вытащила пакет с витаминами и отсыпала повару нужное количество таблеток.

— Перед самой раздачей опустить в суп и хорошенько перемешать. Только с таблетками не кипятите.

Затем вышла наружу. Надо было еще зайти в роту и осмотреть больных.

Ночью с пакетами из штаба дивизии Сухарев принес комиссару короткую записку от Горчакова. Он описывал все, что с ним случилось. Рана заживает, скоро его выпишут из дивизионного госпиталя, и тогда он проберется в автобат.

«Не знаю, как уж и показаться вам на глаза. Все, что можно, сделал, а все же бочку бензина потерял. Как вспомню, что не смог довезти — кровью сердце обливается», — писал он в своей записке.

Комиссар громко прочитал письмо вслух, и его слушали с неослабевающим вниманием.

— Ну, что же делать, — с сокрушением сказал Чарухин. — Главное человек сбережен.

— Ты философ, — засмеялся комиссар и подозвал к себе Бодрова. — Ну, что у тебя, много заявлений?

Бодров вытащил папку и, открыв ее, стал перебирать анкеты.

— Больше всего заявлений подано в партию, когда выходили в оборону. И сейчас ежедневно присылают.

— Ты только не затягивай — быстрей оформляй. Если не у всех есть рекомендации — надо помочь в этом деле. Ведь каждого человека мы знаем.

Рано утром комиссара разбудил громкий крик. Поступаев вертелся по комнате, размахивая листам бумаги. Комиссар с удивлением смотрел на него и ничего не мог понять.

— Товарищ комиссар, оперативная сводка Ленинградского округа! Только что принял, — сказал Поступаев.

— «На Карельском перешейке в результате успешных действий наших войск», — начал читать комиссар, — «захвачено тридцать два оборонительных укрепленных пункта, из них двенадцать железобетонных артиллерийских сооружений. Захвачено двести тридцать пулеметов, восемьдесят два орудия. Противник, не выдержав натиска наших частей, отходит, неся большие потери».

Чем дальше он читал, тем сильнее охватывало его волнение. Ему самому захотелось громко разговаривать, смеяться. С особым удовольствием выговаривал он цифры и каждый раз, делая паузу, победоносно оглядывал радостно улыбающихся товарищей.

— Двести тридцать пулеметов! — возбужденно кричал Покровский. — Вот это — да!

— А восемьдесят два орудия? — подхватил Чарухин.

Все говорили, не слушая друг друга, и утихомирились только, когда кто-то из прихожей удивленно приоткрыл дверь.

— Побегу, вывешу на доску, — решил Поступаев, — пусть все читают.

— Надо дать знать в оборону, — сказал комиссар Бодрову. — Наладь это дело. Разошли ребят, дай знать политрукам.

— А сегодня веселый день, — сказал Покровский одевавшемуся комиссару. — Ишь, как с утра шпарят. Под такую музыку да вступать в партию — не всякому дано.

День действительно был звонкий. Предутренний туман разошелся, и на голубом, чистом небе виднелись летевшие на север самолеты.

— Как медленно двигаются — перегружены, — сказал Бодров. — А «Мария Ивановна» что делает? Вот разрезвилась, без перерыву ухает.

«Марией Ивановной» бойцы прозвали пушку, стоящую у перекрестка дорог.

С линии обороны доносился гул и перекатная стрельба. Только у церкви и в стороне высотки, где стояла рота Захарова, было тихо.

Чтобы сократить путь, комиссар с Бодровым пошли по тропке за баньку, но как только вышли на ровную прогалину, над ними засвистели пули… Бодров пригнулся и прямо по целине побежал к лесу.

— Сюда! — звал он комиссара и, когда тот догнал его, взволнованно сказал: — Вчера тут еще не простреливали, а сегодня где-то кукушка, видно, засела.

Они вышли на обычную дорогу и пошли по ней. У конца, в небольшом перелеске, стояла тщательно замаскированная батарея. От нее во все стороны шли прорытые в снегу хода.

— Вы как за батарею зайдете — полегче, — сказал дозорный артиллерист. — А то финны заметят — сейчас же стрелять начнут.

Батарея молчала, видимо, не желая раньше времени обнаруживать себя.

Комиссар и Бодров быстро пробежали небольшую открытую лощинку, одним концом упирающуюся в занятую финнами дорогу. На опушке леса стояла покривившаяся старая банька.

Комиссар зашел внутрь. Со свету в темноте сначала ничего не было видно, потом он рассмотрел нары со спящими на них людьми и затухшую печку с котлом.

— Кто дневальный? Почему печь не горит? А ну, затапливай в два счета. Разве тут заснешь? Какой же это отдых?

По приказанию комбата сюда через определенные промежутки времени приходили бойцы отдохнуть и согреться. Кто-то спросонья стонал, кто-то бормотал что-то неразборчиво, прикрыв голову поднятым воротником.

С нар соскочил боец и начал разжигать печь.

— Трое суток не спал, товарищ комиссар, — оправдывался он. — Печка все время горела. А тут вот не заметил, как уснул.

Комиссар с Бодровым заглядывали во все землянки. В одной из них, прямо в вырытой ямке, горел небольшой костер. Вокруг огня в дыму сидели бойцы.

— Ну, и устроились, — кашляя и щуря глаза, сказал комиссар, — Да разве так можно?

— Ничего, мы уж привыкать начали, товарищ комиссар, — ответил боец.

Все встали.

— Привыкать, привыкать… А кому это нужно? Скажите старшине, чтобы послал кого-нибудь в батальон за печкой с трубой. Надо жилище по-хозяйски устраивать, — и вдруг заметил измазанное копотью лицо бойца: — Что ж, не моетесь? А ну-ка, товарищ, в два счета в баню! Только чтобы через тридцать минут назад вернуться.

Комиссар вышел из землянки.

— Надо посылать людей в баню. Ну, хоть маленькими группами. Они там и помоются и обогреются. Ведь от таких морозов можно совсем окоченеть, — сказал он Бодрову и, увидя командира роты Капустина, махнул ему рукой.

— Почему ночью не пошел домой отдохнуть?

— Я не устал, товарищ комиссар, — вытянулся лейтенант.

— То есть как не устал? — сердитым тоном перебил его комиссар. — Три дня без сна и не устал?

— Да и бойцов было боязно оставлять одних. Уж очень подозрительно сегодня финны молчали, — оправдывался Капустин.

— Чтобы больше этого не было. Я тебе разрешил отдыхать. А нужно будет, и пять суток без отдыха просидишь здесь. Отправляйся сейчас же спать. Ты хороший командир, товарищ Капустин, и нужно беречь таких, — добавил комиссар мягче. У комроты заблестели глаза. — Слыхал, что на Карельском?

— Слыхал, товарищ комиссар. Здорово. Нам бы так надо!

Чтобы пробраться к первой линии окопов, надо было пробежать через поредевший лесок.

— Иди, приготовь все к заседанию, — приказал комиссар Бодрову.

Делая перебежки и не спуская глаз с темнеющего леска, где находились финны, он добрался до передовой линии.

У двух сросшихся деревьев, в снежном, тщательно замаскированном окопе примостился Худяев со своим «максимом». На пулеметчике был белый халат, на голове такого же цвета полукруглая каска.

— Как дела? — издали крикнул комиссар.

— Все в порядке. Вы пригнитесь, пригнитесь побольше.

Когда комиссар подошел к нему, Худяев указал на финскую сторону:

— Вот смотрю, смотрю и никак не пойму: то ли финны, то ли нет…

Прямо перед глазами, за ровной снежной целиной, у леска проходила перерезанная финнами дорога на Сальми. На ней чернело несколько машин, наскочивших на мины.

— За машины смотрите, там у деревьев — бугорки. Это их землянки. — Так вон у крайней — куст ли шевелится, или кто-то прячется в белом халате. Никак не пойму. Может быть, кукушка, а может, разведчик.

— А оттуда стреляют?

— Нет, притаились. Слева вот постреливают: пустят очередь из автомата и замолчат.

Недалеко за леском начали рваться бомбы, над верхушками деревьев поднялись темные, густые клубы дыма.

— Это наши самолеты бомбят, — с облегчением сказал Худяев. — Я за утро их штук сто насчитал.

Вслед за «Марией Ивановной» забила и молчавшая до сих пор батарея, стоящая у самой линии обороны, и снаряды начали рваться на опушке леска, где находились финны.

Видно было, как высоко вздымались снежные столбы, комья взорванной земли, и, падая вниз, сбивали верхушки деревьев. Несколько снарядов разорвалось под соснами. Деревья рухнули на землю.

— Здорово! — с восторгом крикнул Худяев.

По всему фронту загремела торопливая, гулкая стрельба. Она шла с финской стороны и мгновенно перекинулась на линию обороны. Из блиндажей, пригибаясь, бежали в окопы бойцы.

Комиссар пошел по снежному ходу к землянке, в которой должно было состояться заседание партбюро.

Вход в землянку был очень узок. Надо спрыгнуть вниз, затем нагнуть голову, чтобы не удариться о бревно, и только тогда залезать внутрь.

Еще сверху комиссар слышал голос Бодрова. Он рассказывал о победах на Карельском перешейке.

Люди сидели вплотную на земле около круглой железной печурки. Все потеснились и дали место комиссару.

— Холодно, товарищи, — сказал кто-то. — Надо бы еще дров подложить.

Бодров быстрым движением вытащил трубу из печки и в открывшуюся небольшую круглую дыру стал бросать тонкие поленца дров. Дым разошелся по землянке, щипал глаза и вызывал кашель.

— Прямо по последнему слову техники, — иронически сказал комиссар, вытирая слезящиеся глаза.

Бодров водворил трубу на место. Все вытащили кисеты и закурили, продолжая слушать Бодрова.

А в небе над землянкой гудели самолеты, сюда доносился беспрестанный стук пулеметов. Совсем близко завизжала мина, и, сдерживая дыхание, люди застыли в тревожном ожидании. Мина разорвалась в глубине леса за землянкой.

— Ну, что ж, начнем, — сказал молчаливый, замкнутый политрук Разумов, искоса взглянув на комиссара.

— Давай, давай, Бодров. Нельзя сейчас людей надолго отрывать.

— Вот и Сухарев, — сказал Бодров. — Ну, что ж, начнем с него.

— Садись, товарищ, — сказал Чарухин и потеснился, чтобы дать Сухареву место.

Но Сухарев не сел, он остался стоять, вытянувшись, как в строю, и приставив винтовку к ноге. Он взволнованно смотрел на Бодрова, и его худощавое обветренное лицо было торжественным и строгим.

Заседание началось.

Сухарев отрывисто, точно рапортуя, скупо и сдержанно рассказал свою биографию.

— Ты нам расскажи, что в армии делал, — задал ему вопрос Бодров.

— В армии?

Это был самый трудный для Сухарева вопрос. Ведь он не участвовал в боях, не ходил в атаки, не забрасывал врага гранатами. Он только относил письма и пакеты.

Он стоял, переступая с ноги на ногу, и не находил слов.

— Чего ж его о работе спрашивать? — сказал комиссар. — Вчера все читали заметку о Сухареве в стенгазете. Простой советский человек, — честный и преданный. Предлагаю принять его в кандидаты. Я уверен, он оправдает наше доверие.

Сухарев видел, как поднялись все руки.

— Ну, товарищ Сухарев, поздравляю, — обернулся к нему Бодров и крепко пожал его руку.

— А теперь иди. Слышишь, как там разыгралось.

Сухарев двинулся к двери, но неожиданно снова обернулся к сидящим.

— Братцы, — сказал он хриплым голосом и сейчас же поправился, — товарищи… Ну… теперь я…

И не докончив, поспешно полез наверх. На смену ему в землянку спускался другой товарищ.

В этот день была успешно отбита атака финнов. Под вечер комиссар возвращался с линии обороны.

Надо было собрать прачек, поговорить с ними о лучшей и быстрой стирке белья. Бойцов отправлять в баню — дело не трудное, но ведь надо было обеспечить их чистым бельем. Он вспомнил приказ комбата об организации парикмахерской. Надо было проверить, как это выполнено.

«Прачки» быстро собрались к комиссару. Рослые и плечистые, они вытянулись у двери, держа в руках выстиранные рубашки и кальсоны.

— Что ж вы, товарищи, садитесь, — обернулся к ним комиссар и, оглядывая стоящих, подумал: «Ну, и колоссы же подобрались! При большом усердии не только хорошо выстирают белье, но и в клочья могут разорвать».

Он вспомнил, как после переезда в этот дом комбат вызвал нескольких бойцов и назначил их «прачками». Бойцы стояли молча, но на лицах их застыла обида.

В течение нескольких дней комиссар заходил в баню поговорить с «прачками». С распахнутыми воротами сорочек, с закатанными до локтей рукавами, они, не разгибаясь, стояли у лоханок. Пахло мылом, грязным бельем, которое отмокало в широких чанах.

— Ну, как? — спрашивал комиссар и опять ловил недовольные, обиженные взгляды.

— Ничего, — отвечал кто-нибудь угрюмо. — Только все руки постерты.

— Привыкнете, — успокаивал комиссар.

— Куда уж там не привыкнуть. На улицу ли выйдешь, в роту ли прийдешь, — всюду товарищи смеются.

— А чего смеются?

— Говорят: по бабскому делу работаете. Мы вас скоро еще ребятишек заставим рожать. Сначала тоже не сможете, а потом выйдет.

Комиссар не выдержал и засмеялся.

— Ерунда! Сейчас они смеются, а как в баню придут, выпарятся, грязь смоют да чистое белье наденут, не то запоют.

«Прачки» угрюмо молчали.

Но через несколько дней случилось то, о чем говорил комиссар, и настроение у «прачек» поднялось. Они теперь были не только хозяевами прачечной, но понемногу завладели и баней. Иногда в часы, предназначенные для стирки, к ним забегал кто-нибудь из бойцов и умильным тоном просил «допустить попариться».

О «бабьих» делах больше никто не заикался.

Теперь комиссар созвал «прачек» к себе для того, чтобы обсудить вопрос о лучшей стирке белья.

Бойцы уселись около стола, и все находящиеся в комнате вместе с ними тщательно просматривали белье, придираясь к каждому пятнышку.

— Конечно, не плохо, да все не то, — сказал комиссар. — Вот в мирное время не интересовались этим делом, а как бы сейчас пригодилось.

— Может, жинке написать? — спросил кто-то. — Пришлет она рецепт.

— Нет, куда уж. Пока ответ получишь — война кончится… Лучше уж самим додуматься, — возразил другой. — Вот пусть все вспоминают, что их жены делали, когда стирку проводили.

— У нас китайцы жавель всегда клали, — сказал Покровский. — И уж такое белье было — как снег.

— Жавелем нельзя, — деловито вмешался Чарухин. — От него дыры получаются. А нам белье беречь надо.

— Ну, а что же делать? — спросил боец, работающий в прачечной. — В двух водах стираем, мыла не жалеем, в речке полощем, а все же пятна остаются, да потный дух не выветривается.

Каждый напряженно вспоминал, как это делалось дома. Все казалось тогда таким простым. Жена с утра стирала белье, а к вечеру на столе лежала выглаженная стопка, и от нее доносился свежий, влажный запах.

— Стойте, товарищи, стойте! — вдруг крикнул Чарухин. — Да как же это мы забыли? Кипятить его надо, обязательно кипятить. А сушить прямо на снегу. У меня жинка всегда говорила: «снег белью белизну придает».

— Верно! — одобрил комиссар.

— А в чем же его кипятить? Котла ведь нет?

— Есть, — перебил комиссар. — В баньке у линии обороны. Его только вытащить надо. Поставим около речки, за водой ходить недалеко. И будет он целый день кипеть. Вот вам и выход.

— Да, — сказал Чарухин. — Прийдешь с войны, тебя жинка собственная не узнает. Тут всему научишься.

— Ну, уже теперь такое белье в автобате будет — другим частям на зависть.

— Это только у нас может быть, — с гордостью сказал Чарухин.

— Это хорошо, когда боец любит свою часть и считает ее лучше других, — вмешался комиссар. — Но думаю, что таких, как мы, много. Да и получше найдутся.

— Нет, — снова убежденно сказал Чарухин, и все засмеялись.

В дверь кто-то громко стукнул, показался дежурный по штабу.

— Товарищ комиссар, — сказал он. — Вы приказали доложить, когда парикмахерская будет готова.

— Да, да, пойдем посмотрим.

В широкой прихожей у стены стояла причудливая шифоньерка, с большим овальным зеркалом. На шифоньерке, покрытой свежей простыней, были расставлены хрустальные флаконы, найденные на чердаке. Около них лежали щеточки, гребенки и пудреницы с мохнатыми пуховками.

С обеих сторон зеркала горели вставленные в бутылки толстые свечи, и пламя, отражаясь в зеркале, играло на граненом хрустале. Около шифоньерки торжественно застыл парикмахер в белом халате, который он выпросил в санчасти.

— Ох, и здорово! — воскликнул Покровский.

— Да, не плохо! — поддакнул комиссар. — Только надо и на линию обороны с инструментом выходить.

— Я уж приспособил все для этого, — доложил парикмахер. — Вот тут чемодан с инструментами. Ежедневно будут ходить.

— Значит, и стрижка, и бритье, — сказал Чарухин. — Вот это дело! Вот только без одеколона…

— Почему без одеколона? — усмехнулся комиссар. — Одеколоном нас военторг еще в Олонце снабдил.

В этот вечер ужинали позднее обычного. Около двенадцати часов зашел комбат. Ему сейчас же подали ужин и налили чаю.

— Только что пришли разведчики Юркин и Сорвачев, — рассказывал он. — Вот странная история. Набрели на какую-то широкую просеку. Она по низу вокруг озера крутит, по направлению к Сальми.

— Может быть, неизвестная нам заброшенная дорога? — спросил комиссар.

— Точно. Завтра с утра поеду, сам проверю. Если так — живем. Прочистим ее, прогладим, и тогда дело пойдет на лад. Сами себе дорогу в тыл откроем. Уверяю вас.

Все с интересом прислушивались к словам комбата. И в наступившей тишине вдруг послышался приближающийся гул мотора.

— Самолет? — спросил комбат.

Где-то недалеко оглушительно разорвалась бомба.

Комбат хлебнул глоток чая и бросил Соснину:

— А ну-ка сбегайте, узнайте — где разорвалась.

В открытую дверь были видны сидящие в прихожей связисты, никто из них не встал с места. Никто не встал и в помещении комиссара. Все молча прислушивались, ожидая следующего взрыва. Но его не последовало.

«Молодцы ребята, привыкли. Будто ничего и не случилось, — подумал комиссар, оглядывая сидящих и вспоминая первую бомбежку. — Тогда было иначе».

— За забором, у разрушенного дома, разорвалась бомба, товарищ комбат. Никто не пострадал. Финский самолет улетел, — переводя дыхание от быстрого бега, доложил Соснин.

— Ну и ладно! А ну-ка, товарищ Поступаев, заведите радио.

Поступаев возился у аппарата, в репродукторе что-то трещало и повизгивало. Потом по комнате разнесся высокий, женский голос:

Казалось, пропали бревенчатые стены, смолк треск автоматов. А голос звенел, и перед глазами вставали родные и близкие лица.

Люди смолкли, и каждый думал о своем, о близких и родных.

И только когда издалека чуть слышно донесся разрыв бомбы, голос пропал, и перед глазами снова появились бревенчатые стены.

Уже три дня по приказу комбрига Коротеева бойцы расчищали старую, заброшенную финнами, дорогу. Автобат снял часть людей с линии обороны и организовал заслон для защиты перекрестка, на котором сходились старая и новая дороги. Теперь безопасный путь в тыл, на родину будет открыт, и по нему снова пойдут машины с продуктами и боеприпасами.

Каждую минуту неприятель мог узнать о производившихся работах и попытаться отрезать дорогу. По лесу группами день и ночь бродили дозорные. Сорвачев и Юркин на лыжах исходили в эти дни весь лес вдоль и поперек. Они несколько раз заходили в тыл к финнам, их обстреливали, но разведчики упорно наблюдали за тем, что делается у врага.

К концу третьего дня, когда от лучей заходящего солнца весь лес казался объятым пламенем, разведчики вышли на перекресток дорог.

Здесь уже заканчивались последние работы, и снег высокими буграми возвышался по обочинам дороги.

Остался только маленький кусок целины, его скоро расчистят и дороги соединятся.

Разведчики присели на сваленное дерево и следили за каждой лопатой отбрасываемого снега. Казалось, только эта узкая полоса отделяла всех от родины, она исчезала, уменьшалась на глазах, и это рождало радость. Приятно было и то, что враг обойден, его перехитрили и он не знает об этом.

Высокий, плотный боец в ватнике, скинув винтовку и отбросив лопату, стал ногами утаптывать последние рыхлые комья снега. Все молча смотрели на него, точно он делал большое, государственной важности дело. Длинной вьющейся лентой убегала о обе стороны широкая снежная дорога.

— Эх, и здорово! — проникновенно сказал боец в ватнике и вдруг мгновенно схватился за винтовку.

Впереди, из-за поворота, среди мелкого кустарника, показались, то пропадая, то снова появляясь, люди в белых халатах. Они шли цепочкой по обеим сторонам дороги, и уже слышен был шорох лыж и стук палок о промерзший снег. Увидя стоящих у перекрестка бойцов, они мгновенно остановились. Может быть, их испугали серые и черные ушанки, похожие на финские?

Движущийся поток пропал, исчез, видимо, перестраиваясь в боевой порядок.

Юркин сразу же заметил на головах идущих привычные белые каски. Чувствуя огромную радость, он бросился вперед, выкрикивая бессвязные, восторженные слова; за ним бросились остальные бойцы.

Навстречу, тоже крича и махая руками, бежали люди в белых халатах.

— Братцы! Свои, братцы!

— А мы уж вас ждали! — обхватив высокого лыжника и заглядывая в его улыбающееся лицо, кричал Сорвачев. — Много ли вас двигается?

— Это только разведка. А там не перечесть, — захлебываясь и тоже похлопывая Сорвачева по плечу, возбужденно улыбался лыжник.

— В Олонце-то войск прямо не счесть, — торопливо говорил рябоватый боец. — Артиллерия, пулеметы! Вся дорога от людей черна…

— А вас по дороге не трогали? — спросил кто-то.

— Нет, там сейчас лес пограничники прочищают.

Сорвачев и Юркин шли впереди колонны. Они представляли себе, как доведут ее до Питкяранты, как расскажут обо всем товарищам и как уже завтра с утра, а может быть, и сегодня ночью по дороге помчатся машины, загрохочет артиллерия, прицепленная к гусеничным тягачам.

И лес оживет человеческими голосами, чуть заметными дымками, и небольшие обложенные хвоей бугорки — землянки взроют целину.

Все утро автобатовцы выбегали из дома посмотреть на новую, рядом проходящую дорогу. Длинная ровная колонна войск подолгу задерживалась на одном месте. Казалось, что нет ее конца, нет ее начала.

Вновь прибывшие толпились около своих машин, а кругом по лесу слышался треск. Бойцы собирали дрова и хворост и разжигали костры, приглушая свежей хвоей высоко вздымающийся кверху огонь.

Весть о том, что проложена новая дорога и прибыло подкрепление, разнеслась по городу и линии обороны.

Комбат с комиссаром с утра находились в парке, осматривали машины, отбирая те, которые можно было послать в первый рейс. Бойцы быстро делали необходимый ремонт — все хотели поскорей снова сесть за руль.

По приказу комбрига Коротеева с первым рейсом должен был выехать в тыл и комбат за боеприпасами и запасными частями для машин. Они нужны были для автобата и для опергруппы.

— Будешь на совещании в политотделе опергруппы, — говорил комбат комиссару, — поставь вопрос, чтобы пополнение сменило в обороне наших бойцов. Водителям нужно быть за рулем. Ведь в ДОПах скоро пусто будет. Надо сделать запасы.

Проводив колонну в путь, комиссар уже под вечер собрался ехать в политотдел. На совещании стоял его отчет о политической работе в автобате.

До него отчитывался какой-то политрук. Он путался, без конца повторялся и не мог ответить на многие вопросы бригадного комиссара.

У него же все прошло гораздо лучше, чем он ожидал. Казалось, что сначала бригадный комиссар слушал его со скучающим видом, потом он повернул голову и с интересом слушал докладчика.

Все говорили о том, что работа в автобате поставлена хорошо, и комиссар чувствовал себя на седьмом небе. Ему было обещано освободить автобатцев из обороны, когда это будет возможно.

Бригадный комиссар рассказал о том, как бойцы расчистили новую дорогу; по ней уже начало подходить пополнение из тыла. Теперь нужно было разгромить финнов у города и продвигаться вперед, к дивизии.

— Сегодня будем провожать обоз и подошедшее пополнение в дивизию, — закончил бригадный комиссар. — Всем инструкторам быть на острове для бесед с бойцами. Надо двигаться сейчас же.

Закончив совещание, бригадный комиссар выехал к заводу.

Уже несколько дней финны не пропускали обоза в расположение дивизии. Это особенно тревожило потому, что утром из расположения дивизии прибыл связист, сообщивший о необходимости подвоза новых запасов продовольствия.

Третью ночь Серюков провожал с острова Пусун-саари обоз в дивизию, и каждый раз обоз вынужден был возвращаться обратно.

Труднее всего было пробраться между островами, занятыми финнами. Врага не было видно, он прятался на высоких скалистых, берегах, а обоз шел по замерзшему заливу Ладоги.

Каждую ночь финны устанавливали на пути проволочные заграждения с минами, каждую ночь обоз должен был рубить проволоку, под градом пуль пробивая себе дорогу. Темноту ночи прорезывали тонкие голубые лучи прожекторов, нащупывали обоз, с глухим скрежетом летели мины и, вздымая лед и воду, на мгновенье ярко освещали ровную гладь льда.

Лошади с трудом тащили груженые розвальни, падали, поднимались, скользили на льду и все же двигались вперед, к двум сходящимся горам, за которыми находилась дивизия.

Да, повозочные — это был удивительный, геройский народ. На-днях под вечер Серюков зашел в дом, где отдыхали повозочные. Кое-кто крепко спал после бессонной ночи, другие готовились к походу, некоторые перед осколками зеркала тщательно выскабливали заросшие щеки.

Серюкову бросилось в глаза необычайное спокойствие этих людей. Среди них были бойцы, добровольно ходившие в дивизию не менее пятнадцати раз.

Машина въехала на деревянный мост. Из-за дальних темных верхушек леса медленно выплывала полная луна. В слегка туманном морозном воздухе раскинулись дали Ладоги, где-то над озером медленно поплыли красные огоньки трассирующих пуль. Со стороны островов долетали отдельные выстрелы.

«Надо сейчас же проверить, вернулась ли разведка», — подумал Серюков.

Машина свернула направо и, объезжая темные строения завода, двинулась к северной части острова Пусун-саари. Дорогу заполнило пришедшее подкрепление. У каждого бойца за спиной висел туго набитый мешок с сухим пайком и хлебом. Бойцы стояли молча.

«Сейчас же пошлю сюда инструкторов и всех политработников. Надо разъяснить людям обстановку», — решил он.

Под навесом у стены завода стояли груженые розвальни, — по видимому, обоз уже готов был к выходу.

Серюков торопливо пошел к дому, где находился отправочный пункт. Дом стоял у самой окраины города, за ним по заливу Ладоги шла вновь проложенная дорога в дивизию.

В комнате дежурного на маленьком столе горела коптилка. У стола на скамьях сидели только что приехавшие инструктора и политработники. Все встали при появлении бригадного комиссара.

— Разведка вернулась? — спросил он у дежурного.

— Пока еще нет.

— Обоз готов?

— Нагружено сто тридцать пять саней. Ожидают приказа о выезде. Когда их пропустить?

— После того, как пройдет пополнение, — сказал Серюков и обернулся к инструкторам. — А вы, товарищи, отправляйтесь к пополнению. Надо побеседовать с людьми.

Комната сразу опустела.

— От комбрига не было никаких приказаний?

— Нет, пока еще ничего не получали.

— Как только вернется разведка, немедленно доложите мне. Я буду у пополненцев, — приказал, выходя, Серюков.

Со стороны островов слышалась пулеметная стрельба.

«Может быть, наши нарвались», — с тревогой подумал он, подходя к бойцам. Они стояли рядами, и не было видно конца темных извивающихся шеренг.

Серюков быстро подошел к молчаливым рядам и, взяв одного из бойцов за плечи, повернул лицом к себе.

— Как жизнь идет?

Боец с недоумением смотрел на высокого плечистого военного, в ватнике, на его улыбающееся лицо и не мог понять, кто с ним говорит.

— Да чего ты? — засмеялся Серюков. — Чего не отвечаешь?

Серюков видел, как подходили бойцы, ловил их пристальные взгляды и чувствовал, что люди ждут от него чего-то очень важного.

Он видел вокруг себя большую толпу и начал рассказывать об окружающей обстановке, о тыловых частях, ставших фронтовыми, о дивизии там, в горах. Все смолкло кругом, и чувствовалось только горячее дыхание плотно сгрудившейся массы людей.

— Скажу прямо, скрывать нечего. Финских войск нагнали сюда немало. И офицерские части есть. Но разве не таких же мы в свое время скинули в Черное море? А разве не таких разгромили под Ростовом и в Крыму? Сила-то у Красной Армии огромная, товарищи.

— На Карельском наши бьют финнов — пух от них летит, — вмешался кто-то из толпы. — А мы что ж, хуже?

— Верно! — подхватил Серюков. — Мы разве тут одни? О нас заботятся, помнят!

— Небось, и товарищ Сталин о нас знает! — прозвучал чей-то взволнованный голос.

— А как же? Знает товарищ Сталин, все знает, — подхватил Серюков. — А кто же вас сюда прислал? Кто послал тех, кто идет за вами? Кто сюда направил орудия и пулеметы? Сами, небось, по пути видели. Дивизия с севера нажмет, а мы отсюда. Посмотрим тогда, что финны запоют. В мешок их возьмем и раздавим.

Серюков двинулся дальше. Он проходил среди бойцов, останавливался и прислушивался к разговорам.

— Уж больно нас нагрузили, — говорил кто-то. — И к чему столько хлеба?

— Не горюй, не горюй, — обернулся Серюков. — Когда хлеба нет — это плохо. А когда много — жить можно. Ты посмотри, что у финнов убитых в карманах находят. Сухой овес! Может быть, это им подходит, а мы не лошади.

Кто-то засмеялся.

— Ну как? — снова остановился Серюков.

— Эх, и охота же до них добраться, — громко говорил молодой парень. — Прямо руки чешутся. До сих пор ни одного финна не видели. Вот теперь встретимся!

— Товарищ бригадный комиссар, — сказал кто-то сзади. — Разведка пришла, вы приказывали доложить.

— Ага, иду.

В помещении у печки обогревалась группа бойцов. От огня халаты оттаяли и на них выделялись темные пятна грязи.

Серюков вызвал к себе начальника разведки майора Мочалова.

Он доложил о том, что разведка дошла до проволочного заграждения и перерезала его. Финны около подорванного танка открыли стрельбу, но после нашего ответа из станкового пулемета замолкли. У проволоки оставлено сорок бойцов, которые встретят обоз и проведут его через самые опасные места.

Повидимому, обстановка складывалась так, что обоз в эту ночь сможет добраться до дивизии.

— Командарм приехал, командарм! — послышалось в соседней комнате, и Серюков выбежал на крыльцо.

За домом, на берегу Ладоги он увидел командарма. Серюков доложил о результатах разведки.

— Так, так, — медленно сказал командарм. — Прикажите готовиться к выходу. Сначала пропустим пополнение, затем обоз.

Серюков передал приказ и неотступно двигался за командармом. Командарм медленно прошел вперед. За ним шел его адъютант с ручным пулеметом.

Здесь, на озере, от белого снега ночь казалась еще светлей. В туманной дымке чуть вырисовывались синеватые очертания островов.

«Куда идет? Зачем? — думал Серюков, чувствуя тревогу за командарма. — А вдруг шальная пуля, мина?»

С левой стороны на правую, пересекая залив, поплыли, как искры, трассирующие пули.

— Щупают, — не оборачиваясь, сказал командарм.

Все остановились. По дороге навстречу им двигалось какое-то темное пятно.

В тумане стала медленно вырисовываться лошадь, затем легко катящиеся дровни, рядом с ними человеческая фигура.

— Повозочный, — отрывисто бросил командарм. — Выясните, откуда, — и медленно пошел назад, к приближающейся колонне пополнения. Адъютант двинулся за ним, и Серюков услышал громкий голос командарма, приказывающий кому-то остановить колонну и подтянуть отставших.

Серюков шагнул вперед.

— Откуда? — спросил он подходившего повозочного.

— Из дивизии, — с трудом переводя дыхание, ответил боец и придержал лошадь. — Нас тут несколько подвод пробились. Сзади еще народ.

Серюков смотрел на бойца, на пустые дровни, на дрожащую лошадь. Ему хотелось броситься к этому человеку, пришедшему оттуда, от своих, но в это время лошадь замотала головой, качнулась из стороны в сторону и рухнула на снег.

— Сережка! Сережка! Не выдержал! — крикнул боец, наклоняясь над тяжело дышавшей лошадью.

Он ощупывал ее дрожащими пальцами, стараясь ослабить повод, но от волнения не мог справиться. Серюков нагнулся помочь. — Ранена, что ли? — спросил он.

— Ранена… Через силу всю дорогу шел. А как добрались до дому — сил не стало. Эх, Сережка, коняшка ты мой. Сколько вместе ходили. Что же я без тебя теперь делать буду?

Слыша знакомый ласковый голос, лошадь напрягла последние силы, приподнимаясь на передние ноги, и снова падала и в бессилии билась мордой о снег и жадно лизала его длинным серым языком.

— Ну, вставай, милый, вставай, — подбадривали ее в оба голоса Серюков и боец, но лошадь снова повалилась на снег.

К ним уже подходила группа из пополнения, — по видимому, это был дозор.

Дозор прошел. За ним шел командарм о несколькими командирами.

— Что такое? — спросил он, заметив на снегу около лошади красное пятно. — Надо немедленно убрать, кровь засыпать снегом. А всех пришедших повозочных прислать ко мне. Я с ними поговорю.

Повозочный и несколько командиров оттащили лошадь в сторону.

Медленно подошло пополнение. Люди шли длинной цепочкой, в затылок друг другу, впереди в белом халате шагал рослый командир.

Когда он был уже совсем близко, командарм шагнул навстречу и, протянув руку, громко сказал:

— Ну, счастливо, товарищ. Надеюсь на успех. На-днях увидимся.

Командир крепко пожал протянутую руку и взволнованно ответил:

— Приложим все силы, товарищ командарм, для того, чтобы оправдать ваше доверие.

— Командарм, командарм, — пронеслось по цепи, и Серюков увидел, как это слово, подхваченное сотнями бойцов, сразу повысило настроение и уверенность и победе. Сам командарм провожал уходящих.

Люди шли быстро, поворачивая головы в сторону небольшой группы, впереди которой стоял человек в черном кожаном пальто.

— Желаю удачи, товарищи, — по временам выкрикивал командарм, приветственно подымая руку.

Бойцы на небольших санках тащили пулеметы и ящики с лентами. Кое-кто, привязав к ящику веревку, тянули его по льду за собой.

Тогда командарм, наклоняясь к бойцу, быстро говорил:

— Не надо, чтобы тарахтел. Возьмите в руки. Итти возможно бесшумней.

Колонна шла непрерывно. Вот прошел последний боец, и уже еле заметной стала двигающаяся извивающаяся лента, а Серюков все стоял и смотрел туда, где в тумане исчезали люди.

Сейчас же за пополнением двинулся обоз. Повозочные быстро шли рядом с санями и понукали лошадей.

Сани были нагружены тушами мяса, мешками с мукой и крупами, ящиками с боеприпасами. Все это было мастерски уложено, и в каждых санях было оставлено место, в котором можно было укрыться в случае обстрела.

Командарм уехал к себе, а Серюков остался на пункте, чтобы дождаться разведки и узнать, как прошло пополнение и обоз.

Он долго сидел у печки. Сухие дрова горели с треском, и иногда казалось, что это стреляют там, где-то далеко на озере.

— Ну, что? Слышно? — поднимая голову, устало спрашивал он.

— Ничего, все тихо.

Иногда он выходил наружу. Там, где еще недавно толпился народ, было пусто. И только притоптанный снег напоминал о том, что здесь прошло множество ног.

Он заходил за дом и подолгу стоял, прислонясь к стене, глядя в мутную даль.

Сейчас, наверно, люди уже у подорванного танка. А может быть, подходят к проволочному заграждению. Нет, голова колонны должна была уже пройти его.

Он с тревогой прислушивался, но стрельбы нигде не было слышно.

Никогда так медленно не шло время, ночь казалась бесконечной.

Выбившись из сил, он задремал, сидя на стуле.

— Товарищ бригадный комиссар! — крикнул кто-то рядом.

Серюков вскочил. Около него в белом халате стоял начальник разведки майор Мочалов. Голубые глаза его блестели и все лицо улыбалось.

— Пополнение и обоз прошли благополучно, — громко отчеканил он. — Финны не решились выступить.

— Ну, спасибо, молодец! — радостно сказал Серюков, крепко пожимая его руку.

На рассвете, когда комбриг Коротеев, после бессонной ночи, поехал отдохнуть на остров в больничный городок, произошел налет финских самолетов на помещение опергруппы.

Чуть брезжил рассвет, когда дозорные услышали гул моторов.

Из домика, стоящего рядом со штабом, где разместилась небольшая группа пришедшего ночью пополнения, выскочили бойцы.

На сером, однотонном небе чуть заметно, медленно двигались, делая круги, два тяжелых самолета.

Два раза ухнула стоящая поблизости зенитка, рядом с парящими самолетами показались небольшие белые облачка. В тот же момент оглушительно, одна за другой, разорвались несколько бомб.

Люди упали на землю, сбитые волной воздуха. В помещении опергруппы были выбиты стекла, яркое пламя охватило небольшой домик рядом.

Бойцы бегали с ведрами воды, заливая горящее строение. На дороге на снегу лежало трое раненых. Из штаба притащили носилки, и санитары осторожно укладывали на них стонущих бойцов.

В запертом сарае громко били копытами и испуганно ржали лошади. Люди бросились выводить их. Лошади испуганно шарахались в стороны, метались, бились, поднимались на дыбы и, вырывая из рук бойцов поводья, выскакивали наружу.

Какой-то молодой политрук скинул полушубок и, оставшись в одном ватнике, громко кричал:

— Поливай меня водой, да так, чтобы все намокло!

Его со всех сторон окатывали из ведер, от него шел густой пар, и в отсвете зарева видно было, как одежда мгновенно застывала колом и на голове слиплись оледеневшие сосульки волос.

Но в тот момент, когда политрук бросился к горящему строению, стены закачались и рухнули, вздымая высокий столб летящих в разные стороны мелких искр. Бойцы еле успели оттащить в сторону политрука; из-под горящих обломков ничего спасти не удалось.

По приказу комбрига штаб опергруппы должен был немедленно переехать в красный дом, где помещался автобат.

Чарухин возвращался из обороны, когда к красному дому стали подъезжать одна за другой нагруженные машины.

Комиссар и помкомбат торопливо ходили по дому, отдавая приказания; сквозь открытые двери было видно, как в комнатах делали вторые ярусы нар; бойцы перетаскивали вещи.

В помещении комиссара было пусто. Кто-то затопил печку, и дружно трещали горящие дрова. Но комната выглядела совсем необычно. В первый момент Чарухин даже не мог понять, в чем дело. Чорт возьми, да ведь за сутки, которые он пробыл в обороне, здесь провели электричество. С потолка спускался шнур, на нем висела яркая лампочка, а за окном слышался непрерывный однотонный стук движка.

— А еще комиссар говорил, что в автобате так же, как в других частях!..

Хотелось есть, согреться и вытянуться на койке… Жаль, что нельзя было раздеться. Комбат с начала обороны не разрешал этого делать.

Чарухин поел и побежал на кухню за кипятком.

Когда он вернулся, прихожая была заполнена народом. Чарухин вглядывался в лица, не находя знакомых.

— Откуда народ? — спросил он дневального.

— Да это повозочные и бойцы из дивизии. Комбриг их к себе вызвал.

Чарухин осторожно пробирался с чайником среди стоящих. У самой двери его кто-то схватил за руку.

— Анатолий? — спросил худощавый политрук, и голос показался необычайно знакомым.

Чарухин в темноте с любопытством вглядывался в лицо стоящего и никак не мог разобрать, кто же это стоит.

— Колька? — с удивлением спросил он, все еще не доверяя себе. — Колька! Да неужто это ты?

— Ну, а кто же другой? — засмеялся парень и крепко обнял Чарухина.

— Вот это встреча! — заволновался Чарухин и потащил друга в комнату.

Да, такой встречи он никак не ожидал. Колька, с которым еще в детстве бегали на речку ловить раков, стоял рядом и смеялся так весело, как и в детстве.

— Да откуда ты? Что с тобой? — забрасывал его вопросами Чарухин, торопливо разливая в кружки чай. — Небось, замерз?

— Я из дивизии. Сегодня ночью пробрался с пустым обозом. Комбригу донесение привез.

— А где же ты обгорел? — спросил Чарухин, оглядывая сожженные брови и волосы.

Колька торопливо рассказывал о налете финских самолетов, о том, как бомба попала в дом, зажгла его и как все бросились спасать оставшееся в помещении имущество.

Чарухин слушал молча, не перебивая и не спуская взгляда с худощавого лица приятеля. Он искал на лице Николая следы усталости и тяжелых переживаний, но не мог найти. Колька возмужал, но в глазах был тот же блеск, и так же, как раньше, он любил посмеяться.

— Ну как у вас в дивизии? — спрашивал Чарухин.

— У нас? Как обыкновенно. Стоим в обороне, готовимся к наступлению. Финны войск нагнали уйму. Нагнали, не жалеючи: стоит только наружу показаться, так они такую трескотню поднимают. Но и мы спуску не даем. Они по несколько раз в день идут в атаку — ни черта не получается. Боеприпасов у нас достаточно. Вот с продуктами дело плоховато.

— Подожди, да как же я тебя не накормил! — всполошился Чарухин. — Ну, и балда!

— Да не надо, — успокаивал его Колька. — Меня у комбрига доотвалу накормили. А в дивизии немножко животы пришлось подтянуть. Обоз-то ведь приходит не регулярно. Ну, ничего. Народ держится. Каждый понимает, что надо выждать, что придут свои, что мы раздавим врага. Подумаешь об этом, и кажется, горы свернул бы. Нельзя этого рассказать, увидеть надо.

— Нет, я все представляю, — перебил его Чарухин, — все понимаю. Вот посмотришь тут на наших ребят. У нас днем и ночью непрерывная стрельба. А как держатся! Ну и люди! Такая гордость за своих, такая гордость за армию, что вот словами тебе передать не могу. Кажется, так бы и бросился к вам навстречу!

— Как у вас бой начнется, — усмехнулся Колька, — у нас все слышно. Есть там над Ладогой один обрыв. Вот как загудит у вас артиллерия — все, кто могут, на обрыв. И у каждого мысль: «Наши там». Стоишь, слушаешь, а перед глазами зарево полыхает от горящего в городе угля. И кажется, что уже по озеру свои ползут. Когда же части подойдут?

— Чудак ты. В два счета хочешь? — засмеялся Чарухин. — По дороге подкрепление встретил? А сзади идут — не счесть. Надо выждать, а потом в кольцо возьмем. Ни один не уйдет. Да ты слыхал, что на Карельском делается? За последние два дня двести семь оборонительных укреплений взяли наши да тридцать шесть самолетов финских сбили. Это тебе не шуточки. Рушим всю их твердыню. Погоди, и у нас тут дело будет.

В комнату влетел Бобров и удивленно остановился. В руках у него было кружевное женское платье, соломенная шляпа со страусовым пером и длинные белые лайковые перчатки.

— Ты что это? — сразу подскочил Чарухин. — Откуда барахла набрал?

— На чердаке. А что? Хороши? — поспешно спросил Бобров, посматривая на причудливые воланы и прошивки. — Ты как, Чарухин, думаешь, подойдет? Мне сейчас доктор все по фигуре приладила. Вечер тут устраиваем, — объяснил он незнакомому худощавому парню, с которым сидел Чарухин, — частушки будем петь. Вот тебе и наряд.

Все втроем с интересом разглядывали необычайный наряд с длинным шлейфом и сейчас же стали облачать в него Боброва.

— Ну, как идут дела? Репетиция прошла? — с увлечением расспрашивал Чарухин. — Да ты посмотри, Колька, вот красота, — выкрикивал он.

— Иди на репетицию, а то опоздаешь, — захлебывался смехом Чарухин, подталкивая Боброва.

— Да что ты. Она уже кончилась, — сразу изменял тон Бобров. — Вот завтра будет генеральная, а после завтра… Побегу погляжу, там комиссар репетирует с Захаровым. Ну, и стихотворение же он написал. А ты спи, спи. Через два часа заседание президиума комсомола. Тогда я тебя разбужу.

— Может быть, действительно соснуть? — обернулся Чарухин к Кольке. — Э, да и у тебя глаза слипаются. Давай, ложись рядом со мной. Тебе же сегодня в ночь обратно выходить, да и мне в оборону надо.

Бобров ушел, они расположились рядом на койках и сейчас только почувствовали, как им хочется спать.

Укладываясь поудобнее, Чарухин нащупал под подушкой небольшой пакет. Перед уходом в оборону он второпях положил сюда свою только что полученную от фотографа автобата карточку и совсем забыл об этом. Теперь он ее вытащил и снова стал разглядывать.

— Не спишь? — тихо спросил он Кольку и протянул ему карточку.

— Хорошо, — одобрительно сказал Колька.

Перекинувшись еще несколькими фразами, оба заснули.

Чарухин проснулся от громкого шума. Кольки уже не было, комната была полна народа, и около сидящего в кресле комиссара стоял кто-то в широком белом маскхалате.

— Да ты уж расскажи еще раз всем, с начала, — сказал комиссар.

Чарухин с недоумением разглядывал толстого, неуклюжего человека. «Да ведь это же Садков, — подумал он, с удивлением вслушиваясь в знакомый раскатистый голос. — Только уж больно толст в этом наряде».

— Значит, идем мы втроем в разведку, — рассказывал Садков, — все спокойно. Подошли к самой верхней дороге — из-за перелеска нас не видать… Повстречали дозорного, он и говорит: «Вот на дороге, там, где финны, — наша машина разбитая. Уж сколько дней приглядываюсь: шофера не видать — убили, должно быть. А в машине груз какой-то. Наши ребята пробовали сунуться — финны не подпускают. А как финны туда лезут — мы не допускаем. Но что же тут делать? А ночка темная. Завернулся я в белый халат, лег на снег и с одного бока на другой переворачиваюсь, с одного бока на другой. Подлез к машине. Не помню уж, как на ноги встал и рукой зашарил — что там внутри лежит? Чую, мешки какие-то кожаные. Через силу один вытащил. Гляжу: почта. Мать ты моя родная. Ведь с такими мешками по лесу не попрешь, а по дороге не потащишь — темные они, заметные… А бросить нельзя. Письма-то каждый дожидается… Разве такое добро бросать можно? Подумали, подумали, да скорей обратно.

— Да зачем же обратно?

— Вот попросили комбата, чтобы он дал нам машину. Доехали по новой дороге до развилки, машину остановили, а сами уселись под елкой и давай планы строить. И так, и сяк. Все не хорошо. Если финны огонь по машине откроют, наши с обороны тоже будут по ней стрелять… Не в лоб, так по лбу. Расставил я ребят на бугорке и говорю: «Время от времени в сторону финнов гранаты бросайте. Они по вас стрелять будут, а я низинкой проползу». Так и сделали. Финны по ребятам стреляют, наши по финнам из обороны бьют, а я мешок за мешком из машины выбрасываю. Перевязал их длинной веревкой, да снова отполз к дозорному. Вот тут мы с ним за веревку стали тянуть и рыбку выловили. А мешки-то темные, по снегу видать, что движутся. Ну, финны и начали по ним стрелять. Три мешка прострелили, газеты немного попортили. Ну, это неважно. Потом бойцы помогли их в машину стащить, — закончил он.

Садков улыбался, с гордостью оглядывая свою неуклюжую в белом халате фигуру. Вдруг он опустил руки по швам и отчетливо отрапортовал:

— Товарищ комиссар, мешки с письмами и газетами благополучно доставлены в автобат…

— Смотри, Чарухин, что твои комсомольцы делают, — усмехнулся комиссар. — Надо все это свезти на остров, в полевую почтовую станцию. Хорошо у вас, ребята, головы варят. Доложу по командованию. Спасибо от всех бойцов.

Он встал и крепко пожал руки трем разведчикам.

Заседание президиума комсомола прошло быстро. Чарухин доложил о том, что бойцы, которых комсомольцы взялись обучать лыжному делу, уже ходят на лыжах. Нескольким комсомольцам дали рекомендацию в партию.

Чарухин посмотрел на часы: было уже поздно. Надо еще найти политрука Соколова, с которым сговорились вместе пойти в оборону. Он забрал бумаги и прошел в комнату политработников. Комиссар радостно размахивал газетой.

— Да ведь это же клад! Из одного мешка, что Садков привез, газета на «Страже родины» выпала. Она давнишняя, старая. Тут есть статья интересная Саянова и Тихонова: «Поход русских войск в Финляндию в 1808—1809 годах». Мы это дело обязательно по всем взводам проработаем. А сейчас я вам только выдержки прочту.

Он присел на ручку кресла и развернул газету. Все подошли к столу.

— Ну, в восьмом году по-одному дрались, теперь по-другому, — критически вставил Чарухин.

— А ты подожди, не спеши, — оборвал его комиссар. — Сначала послушай, а потом уже выводы делай, — и начал медленно читать.

— Совсем как у нас, когда от Сальми едешь, — заметил Соснин.

Комиссар замолчал и обвел всех взглядом.

— А у нас как? — спросил он.

Каждый вспоминал пережитое. Удивительно: когда-то давно тут же были свои, также пробивались через пургу и бураны, также боролись с препятствиями, также бились с врагом.

— А вот о 1809 годе, — сказал комиссар.

Он быстро просматривал газету, отыскивая нужные места. Все терпеливо ждали.

— Как похоже всё! — прервал молчание Чарухин, и комиссар снова посмотрел на него. До чего же вырос и похудел за последнее время этот парень. Что-то новое было в его глазах, в каждом движении. Может быть, это уверенность в себе, в товарищах, твердая и хорошая уверенность.

Комиссар быстро оглядел стоящих рядом Соснина и Покровского, Бодрова, облокотившегося на стол, политруков и чуть заметно удовлетворенно улыбнулся.

— А вот замечательные слова, — добавил комиссар. — Их бы на мраморную доску, да золотыми буквами: «Покажем — каковы русские. Не выйдем отсюда живы, не разбивши врага в пух».

Он бережно сложил газету.

— Кто сказал эти слова? — взволнованно спросил Чарухин.

— Генерал Каменский, когда финны окружили его войска под Оранайсом.

— Ну, и что же?

— Финны были разбиты.

— Я так и знал, — коротко сказал Чарухин. — Еще немного, и мы это тоже сделаем. Ничего у них не выйдет!

Ему не хотелось оставаться в помещении. Он поспешно одел полушубок, взял винтовку и, позвав политрука Соколова, вышел на двор.

По небу плыла светлая луна. С нескольких сторон на нее наступали однотонные серые облака. Черные густые тени легли на снег.

Чарухин шел широким, торопливым шагом и с удовольствием вдыхал морозный воздух.

— Ты бы застегнул полушубок, — посоветовал Соколов, — простудишься!

— Нет, мне жарко!..

Лес точно застыл. Снег толстым слоем лежал на ветвях и искрился, переливаясь в голубом отсвете луны. На высокой елке какой-то мелкий зверек, торопливо перепрыгивая с ветки на ветку, столкнул небольшой комочек снега. Он быстро рассыпался, и по воздуху, рея и кружась, замелькали, как искры, снежинки.

Чарухин проследил взглядом за реющими снежинками и неожиданно для себя громко сказал:

— Как хорошо жить! Вот я сейчас впервые, по-настоящему почувствовал, что такое жизнь.

Дальше они шли молча. Чарухину не хотелось говорить. Он чувствовал, что его переполняет возбуждение. Волновало то, что прочитал комиссар, волновала эта странная, таинственная ночь и пушистые снежинки, и равномерное, непрестанное уханье дальней артиллерии. Он прислушался к гулу разрывов, к далекому треску автоматов, но сейчас все это не вызывало, как обычно, тревогу, а наоборот — возбуждало все больше.

«Не выйдем отсюда живы, не разбивши врага», — вдруг вспомнил он слова генерала Каменского.

На высоте, где стояла рота Захарова, вспыхнула сильная стрельба. Она постепенно все приближалась и охватила правый фланг обороны.

Чарухин махнул рукой Соколову и прошел к землянке, где помещался политрук Разумов.

— Почему стрельба? — спросил он, спускаясь в землянку.

Разумов сидел у печки.

— А, это ты, Чарухин? — повернул он голову. — Чорт его знает! Послал сейчас узнать, в чем дело. Пронюхали финны, должно быть, что пополнение к нам движется. Вот и хотят воспользоваться, пока не подойдут части.

— Что? В атаку идут?

— Сейчас — не знаю. А вечером дважды бросались. Только безрезультатно.

На левом фланге вспыхнула стрельба, с ожесточением заговорили станковые пулеметы.

— Что это там? Пойдем, Разумов, проверим, — предложил Чарухин.

Он шагнул к выходу, но снаружи кто-то откинул полость, и сейчас же послышался торопливый шопот:

— Товарищ политрук, на левом фланге финны в атаку пошли. Видно, как ползут.

Чарухин выскочил наружу и бросился к левому флангу. Он слышал за собой поспешный топот: его догонял Разумов.

Навстречу им неслась разгорающаяся стрельба, теперь стук автоматов слышался совсем близко.

Повидимому, финны были уже рядом.

Теперь стреляла вся линия обороны, и Чарухин слышал, как над головой повизгивали финские пули.

— Перебежку делай, ложись, — доносился сзади голос Разумова.

Чарухин упал и прильнул разгоряченным лицом к снегу. Вот снова заговорили станковые пулеметы обороны. Они своим стуком перекрывали гул боя и заставили его стихнуть. Повидимому, налет был отбит.

Чарухин снова поднялся на ноги. Разумов догнал его.

За небольшим перелеском раздались крики. Чарухин увидел бегущих впереди бойцов. Они то падали на снег и ползли, то снова вставали, перебегая от дерева к дереву, и стреляли.

Крики ширились и росли, и Чарухин понял, что это крик победы. Он радостно бросился вперед. Сбоку гулко бил автомат, но Чарухин продолжал бежать.

— Ложись, ложись! — словно откуда-то издали донесся до него голос Разумова.

В этот момент что-то сильно ударило его, ему показалось, что он споткнулся, и, слегка покачнувшись, Чарухин упал на снег.

Разумов прильнул в нескольких шагах от него и лежал, пока не замолчал автомат. Выждал немного и приподнял голову. Чарухин лежал впереди, опираясь на локти и слегка прислонясь к пеньку.

— Отогнали, Анатолий, слышишь, вставай! — радостно крикнул Разумов.

Но Чарухин не повернул головы и продолжал лежать, точно прислушиваясь к чему-то. Разумов тоже прислушался. Кругом было непривычно тихо, и только слышно было, как чуть шелестели о ветви густые падающие снежинки.

— Ну, пошли, Анатолий, — снова повторил Разумов, и вдруг ему стало страшно.

Чарухин не двигался, и страшна была эта неподвижность.

Разумов подскочил к Чарухину и крепко схватил его за плечо. Он увидел бледное лицо и темный клок волос, выбившийся из-под ушанки.

— Санитара, санитара скорей! Чарухин ранен!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В эту ночь Шилова долго не могла уснуть. Она ворочалась на постели и прислушивалась к вспыхивающей и утихающей стрельбе. Как-то особенно тревожно врывались в гул длинные пулеметные очереди; непрестанно, как в набат, гудело стоящее у дома орудие.

Поздно ночью сна испуганно вскочила от громкого стука и открыла дверь.

— Чарухин ранен. Сейчас сообщили. Приготовьте все, что нужно, — торопливо сказал оперативный дежурный.

— Так я туда пройду. На месте окажу помощь. Может быть, сильное кровотечение…

— Нет, комиссар приказал дожидаться здесь. Чарухина уже несут сюда.

Шилова разбудила Веру, и они поспешно приготовили материал. Вера зажгла примус и поставила на него кипятить инструменты.

Шилова думала о Чарухине, вспоминала его лицо с большими улыбающимися глазами и кудрявой прядью волос, упавшей на лоб. Таким она увидела его, когда приехала в автобат. Порой ей бывало тоскливо в новом месте, в незнакомой обстановке. В такой вот момент в санчасть пришел Чарухин. Он застенчиво улыбался, но заговорил просто, дружески, и от его улыбки, от простых слов и участливого взгляда стало легко на душе.