На севере Ладоги

Не раз он заходил в санчасть, и приход его радовал Шилову. Он всегда был чутким и отзывчивым товарищем.

Нет, они выходят Чарухина, они поставят его на ноги.

Комиссар распахнул дверь.

— Шилова, — сказал он взволнованно. — Чарухина привезли. Он без сознания.

Шилова бросилась за комиссаром.

У крыльца стоял грузовик, окруженный молчаливыми бойцами. Кто-то торопливо спустил борт. Шилова не успела двинуться, как ее подняли на руки и поставили в машину. Чарухин лежал на носилках, вытянувшись и слегка закинув голову.

Шилова присела на корточки и напряженно искала пульс, вглядываясь в бледное лицо Чарухина.

«Спокойнее, спокойнее, — уговаривала она себя. — Ведь при глубоких обмороках пульса можно и не прощупать».

Шилова чувствовала вокруг себя напряженно стоящих людей, следящих за каждым ее движением, за выражением лица. Расстегнув ворог полушубка, ватник и рубашку, она старалась услышать хоть малейший трепет сердца, но уловить ничего не могла.

Она медленно поднялась и вдруг увидела множество неподвижных, широко открытых глаз, и в ней снова вспыхнуло, с необычайной силой, желание спасти Чарухина. «А может быть, тяжелый шок? Надо проверить зрачки», — мелькнуло в голове, и она тихо сказала:

— Внесите в помещение. Надо самую светлую лампу… Проверим зрачки.

Когда Чарухина внесли, Шилова, наклонившись над ним, осторожно отвернула веко. Потом приподнялась, растерянно посмотрела на комиссара и чуть заметно покачала головой. Комиссар медленно снял шапку.

Похороны были назначены на два часа дня.

Проходя по прихожей, Шилова слышала, как комбриг Коротеев говорил комиссару:

— Смотрите, чтобы не было скопления. Сегодня день летный. Как бы финские самолеты…

Да, был настоящий летный день. И как это ни странно, но в морозном воздухе чуть заметно чувствовалась ранняя весна… Голубоватый снег искрился в ярких солнечных лучах. Небо было совсем голубым, и между стволами коричневых сосен открылись прозрачные дали.

Шилова медленно шла по широкой дороге к кладбищу. Ее обгоняли бойцы. Сзади шел Бобров, неся красное развернутое знамя.

С линии обороны доносилась обычная стрельба. Оттуда тоже шли бойцы, которым было разрешено быть на похоронах. Вот мелькнула низкая кладбищенская ограда, и около нее — грузовик с красным гробом. У гроба через короткие промежутки времени сменялся почетный караул. Вокруг могилы уже стояли бойцы.

Комиссар нервничал, поглядывая на небо, и разыскивал взглядом Боброва. Еще утром его избрали вместо Чарухина отсекром комсомола, и теперь он должен был сказать несколько прощальных слов.

От волнения Бобров не мог говорить и молча стоял над могилой. Потом заговорил, но совсем не то, что думал сказать ранее.

Он сказал тепло и взволнованно о Чарухине, — таком, какого знали все, — иногда резком, но всегда прямом и искреннем, заботливом, преданном товарище. Он призывал отомстить врагу за смерть товарища, и от его слов вспыхивала еще большая ненависть к врагу, и каждый крепче сжимал винтовку.

Внезапно послышалось гудение моторов. Шли самолеты, они быстро приближались, и Шилова с тревогой посмотрела на комиссара. Он стоял, слегка приподняв голову, и во всей его позе чувствовалась настороженность. Гул все приближался.

Комиссар тихо сказал Боброву, чтобы он заканчивал речь; над верхушками сосен показались большие, темные птицы с неподвижно распластанными крыльями. Заглушая своим рокотом слова Боброва, самолеты с красными звездами медленно летели на север. И Шиловой казалось, что они звали людей за собой, этот призыв она слышала в гудении моторов, в грохоте артиллерийской стрельбы, в гулких перекликах разноголосых пулеметов.

Когда похороны закончились, Шилова медленно пересекла двор и, пройдя по узкой, чуть вытоптанной тропинке в глубь заросшего сада, остановилась около забора и прислонилась к дереву.

Солнце садилось, и косые лучи, прорвав лесную чащу, залили ее кроваво-красным потоком. Казалось, что ярким пламенем объяты высокие рыжие стволы сосен, что пламя зажгло густую темную хвою елей и разметалось по снежной пелене.

Шилова долго, неподвижно смотрела в глубь леса. Эта смерть особенно поразила ее, потому что Чарухин был один из самых молодых в автобате, был таким хорошим и отзывчивым товарищем.

Солнце уже село, и потух лесной пожар, когда она пришла в себя от непонятного шума. Лес ожил от гула моторов, людских голосов, и в чуть мглистом воздухе от дома потянуло дымом.

Шилова перелезла через забор и, разводя в стороны ветви елей, просунула между ними голову. Длинной, извивающейся лентой в глубь потемневшего леса убегала дорога. И далеко, всюду, куда достигал взгляд, на ней видны были люди в белых халатах. Они быстро шли на лыжах, и ритмичный стук палок далеко разносился по лесу. Казалось, лыжникам не было конца. Они проходили уже мимо, и Шилова всматривалась в молодые раскрасневшиеся, возбужденные лица. А за лыжниками, одна за другой, двигались грузовые машины, наполненные бойцами, ящиками и мешками с припасами.

Шилова радостно смотрела на невиданные ею до сих пор огромных размеров орудия, на длинные тонкоствольные зенитки, на множество пулеметов, на круглые пузатые прожектора и широкие трубы звукоуловителей.

Скрежеща гусеничными лентами, медленно передвигались большие танки, и не было конца колонне, не было конца движущемуся потоку.

Шла грозная, неумолимая сила, одетая в броню и сталь, шли те, которых так затаенно и долго ждали, шла армия, которая должна была разгромить врага.

Эти последние два дня были как-то удивительно непохожи на другие.

Шилова проснулась, когда на дворе было еще совсем темно. В печке тихо трещали дрова, и по стенам от вспыхивающего огня бились темные неуклюжие тени. Видимо, Сизев уже вернулся из обороны.

Ей не спалось, и, облокотившись на подушку, она, неотрывно следя за тонкими голубоватыми языками пламени, вспоминала все, что случилось вчера. В красный дом приехал командарм. Вместе с Коротеевым он прошел в помещение штаба опергруппы.

Автобат точно замер. Люди ходили бесшумно и разговаривали шопотом. Все понимали, что там, за закрытыми дверями, решается большое, важное дело.

Командарм уехал так же неожиданно, и опять ничего не было известно. Только комбриг Коротеев вызвал к себе помкомбата и комиссара.

Шилова сидела у себя и через открытую дверь увидела, как из комнаты комбрига вышел комиссар с красным, взволнованным лицом. Торопливо проходя по прихожей и непривычно размахивая руками, он крикнул бойцам:

— Ну, товарищи, готовьтесь! Сейчас начнем концерт.

Это было странно. Еще с утра кое-кто из товарищей просил комиссара в связи со смертью Чарухина отложить назначенный вечер. Тогда комиссар ничего не ответил, а теперь вдруг: «готовьтесь!». Нет, видимо, готовились к чему-то необычайному.

Шилова, пожалуй, и не пошла бы на концерт, если бы не видела лица комиссара, но теперь остаться одной было невозможно.

В большой комнате, где помещалась первая рота, на верхних и нижних нарах, полулежа, тесно прижавшись друг к другу, разместились бойцы. Покровский суетился, расставляя стулья и покрикивая на Садкова, который, взобравшись на верхние нары, налаживал электрические провода для киноаппарата.

Когда Шилова проходила по прихожей, кто-то открыл дверь на террасу, и снаружи донесся стрекот пулеметов и орудийная стрельба. Но сейчас это даже не заставило насторожиться, и она с интересом прислушивалась к гулу голосов в соседней комнате.

Вечер шел так, как обычно шли все вечера. Бойцы пели, декламировали. Бобров в женском кружевном платье, со страусовыми перьями на шляпе, вместе с партнером исполнили сочиненную ими сценку, двое бойцов, наряженных крестьянами, показали раешник, комроты Захаров прочел свои стихи, и каждый номер встречался одобрением и аплодисментами.

Иногда в комнату входил оперативный дежурный и по фамилии вызывал группу бойцов. Расталкивая товарищей, те поспешно поднимались с мест и, захватив лежащие рядом винтовки и полушубки, стараясь не шуметь, скрывались за дверью.

По временам Шилова оглядывалась на комиссара, но он был по-обычному спокоен и, улыбаясь, смотрел на выступавших.

Вот заливчато под ловкими пальцами Покровского заиграла гармошка с переборами, зазвенели колокольчики, и вся комната задвигалась, зашумела, и дробный топот ног смешался со звонким уханьем и выкриками.

Но кинокартину посмотреть не успели. Комиссар приказал разойтись по ротам и вызвал к себе командиров и политруков.

Да, это было то, чего ждал каждый. На утро было назначено наступление.

В бой шло пришедшее подкрепление, тыловые части должны были держать обороту города на случай, если финны прервутся и бросятся в сторону Питкяранты.

Поздно ночью комиссар зашел в санчасть.

— По приказу комбрига Коротеева вы поедете с ним на командный пункт. Надо взять с собой все необходимое, — торжественно сказал он Шиловой. — Ну, смотри, Анна Прокопьевна, крепко держись.

Вот эти-то слова и волновали ее всю ночь и заставляли просыпаться каждую минуту.

Наступление начнется в девять утра.

После взлета трех красных ракет должна была начаться артиллерийская подготовка. Шилова никогда не видела сигнальных ракет и, чтобы не пропустить их, поспешно оделась и вышла на двор. Было уже светло, и около машин опергруппы суетились водители, подготовляя все к выезду. Шилова поглядела в окно комбрига. Там уже проснулись, и было видно, как люди двигались по комнате. По двору торопливо пробегали бойцы. Шилова пристально вглядывалась в небо, ожидая сигнала.

— Ракета! — В ярко-голубое небо стремительно взлетел красный блестящий шарик и, достигнув большой высоты, лопнул, разбрызгивая огненные искры. Одна за другой взлетели еще две ракеты, и сейчас же со всех сторон загрохотали орудия.

«Наконец-то, началось!» — с радостью подумала Шилова и, увидя сходящего по ступенькам крыльца комбрига, бросилась к машинам.

Вслед за «эмкой» комбрига машины медленно двинулись по дороге, заполненной орудиями, танками и бойцами, ожидающими приказа о выступлении.

— Это третий эшелон, — сказал черноусый майор, сидящий рядом с водителем.

И лес, облитый яркими лучами, и переливающийся на солнце снег, и возбужденные лица бойцов, и непрерывная, необычно бодрящая орудийная канонада — все вместе делало этот день особенно радостным, бодрым и праздничным.

Шилова прислушивалась к разговору сидящих в машине военных, вглядывалась в непривычно оживленную дорогу, и, как это бывает только в очень юные годы, все ей казалось радостным и необычным, и каждое движение и слово, на которое она в иное время не обратила бы внимания, сейчас были значительными и радостными.

Финны не отвечали на артиллерийскую стрельбу и затаились, видимо, ожидая ее окончания.

С моста у завода открылись дали, обычно затянутые туманной дымкой, на белой пелене Ладоги виднелись очертания неподвижно стоящего танка, от которого, между темнеющими островками, через все озеро побежали тонкие вешки, переплетенные чуть заметной проволокой.

— Точно сети расставили, — сказал худощавый лейтенант.

— Это наш танк, который еще при первом наступлении на мину налетел, — объяснял майор. — А это проклятое проволочное заграждение. Ну, и стоило оно нам трудов. Только подойдет туда обоз — финны сейчас же по нему шпарят.

Машины свернули с моста и поехали по мягкой, за ночь проложенной по льду дороге.

Шилова не представляла себе, что такое командный пункт, как он расположен, и с интересом прислушивалась к объяснениям майора. Навстречу попадались грузовики, в сторону фронта рядам, по заново проложенным дорогам, ехали машины, шли группами и в одиночку бойцы, тарахтели походные кухни. На льду озера было множество людей, машин, крутом виднелись возбужденные лица бойцов. Несколько бойцов, присев на корточки, проверяли связь.

Проехав двухэтажный домик, примостившийся у самого берега, где расположилась разведрота Мочалова, машины остановились. Перебросив через плечо набитую медикаментами сумку, Шилова спешила за всеми. Впереди широким шагом двигался комбриг Коротеев, легко поднимаясь по вырубленным в снегу ступеням на небольшую отвесную, конусообразную горку. У самой вершины ступеньки окончились, и среди густого ельника потянулась узкая тропинка. Маскируясь за ветвями деревьев, дозорные оглядывали проходящих людей. На вершине была небольшая полянка, тщательно обложенная со всех сторон высокими снежными глыбами, с вставленными в них небольшими пушистыми елками. Посредине поляны был устроен прикрытый ветвями невысокий бревенчатый блиндаж, от которого в разные стороны протянулись провода.

— «Лена»! «Лена»! — надрывался кто-то в блиндаже.

— Ложись! На снег! Вы мне тут всю маскировку вскроете, — крикнул кто-то, и Шилова сейчас же узнала в высоком военном, одетом в длинное кожаное пальто, командарма. Он торопливо шел от блиндажа.

Все бросились на снег.

Шилова подползла к снежному укреплению и, раздвинув ветки, заглянула вниз. Сейчас же под самой горкой раскинулся широкий застывший залив Ладоги. Невдалеке, прямо перед глазами, высился полукруглый, крутой, покрытый густым лесом остров Петяя-саари, а за ним виднелись гористые вершины. Справа, по ту сторону залива, протянулся длинный остров Максиман-саари, а за ним, у конца Ладоги, поднималась высокая гора, с крутым обрывом, — там находилась дивизия.

Прислушиваясь к непрерывному гулу канонады, Шилова представила себе, что переживают сейчас люди в дивизии, слушая артиллерийскую стрельбу, и эта мысль еще больше взволновала ее.

Пехота лежала на льду, под самой горкой, где находился командный пункт. На ровной белой пелене резко выделялись людские фигуры, примостившиеся за широкими щитками, и казалось, что снег был сплошь покрыт темными точками. Слева, ожидая приказа, прильнули ко льду лыжники в белых маскхалатах.

— Часть войск пойдет на острова Петяя-саари и Максиман-саари, большая колонна уже двинулась из города по материку на север, по направлению к дивизии. Это от колонны и дивизии сейчас доносится гул стрельбы. А дивизия со своей стороны ударила к югу. Вот вам и мешок для финнов, — объяснял кто-то сзади.

Шилова, не дослушав, пристально смотрела на командарма, вышедшего из-за блиндажа.

— Танки, танки пошли! — пронеслось по горке, и Шилова схватила лежащий на брошенном в снег полушубке бинокль.

Один за другим танки быстро понеслись по льду, курсируя взад и вперед вдоль острова Петяя-саари. Иногда они замедляли ход, и тогда видно было, как стреляли их орудия.

Командарм бросился к блиндажу. Слышно было, как там запищало несколько телефонов.

— Самый интенсивный огонь по центру и глубинам! — закричал он.

Финны начали бить из минометов. Мины падали на лед впереди пехоты и, вздымая высоко к небу фонтаны воды, образовывали широкие темные лунки.

— Вы что ж там заснули! — разъярясь, кричал кому-то в телефон командарм. — По центру! По глубине!

Снова забегали перед островом казавшиеся игрушечными танки, и сейчас же ураганным огнем забила со всех сторон артиллерия и над островами показались белые облачка.

Командарм поминутно выскакивал из блиндажа, прикладывая к глазам бинокль, и нетерпеливо посматривал на небо, точно что-то выжидая.

Вдруг издали чуть слышно донесся глухой гул.

Все приподнялись и смотрели назад, за лес, на светло-голубое небо. Шум приближался, становился отчетливее, и уже ясно был слышен гул моторов.

Командарм подошел к блиндажу и, закинув голову, смотрел на светлое небо.

— Сегодня меня самолеты разбудили рано — темно еще было, когда они в разведку летели, — сказал он высокому красивому летчику-комбригу, стоящему рядом с ним. — Ну, посмотрим, как ваши орудовать будут.

Комбриг еще не успел ему ответить, когда на небе показались эскадрильи самолетов. Они летели медленно, и уже над самой головой загудели моторы.

— Самолеты — благородные существа, — не спуская глаз с летящих машин, сказал командарм.

Самолеты, разделившись, двумя потоками пошли к островам, и сейчас же раздались оглушительные взрывы бомб, и над верхушками деревьев показался темный дым.

Одна за другой налетели волны быстролетных птиц, и снова раздавались взрывы. Шилова не могла отвести взгляда от темнеющих островов; каждый взрыв необычайно радовал, ей хотелось громко кричать, махать руками уходящим назад самолетам.

Небо стало снова спокойным и пустынным. Непонятно было — почему все еще неподвижно лежала на льду пехота.

Шилова с тревогой оглянулась назад. Но из-за леса, тяжело двигаясь, показались новые большие, массивные машины. Они медленно шли, точно с трудом рассекали воздух, и на голубом небе серебром отливали их широкие, мощные крылья.

— Ну, и красавец летит! — с восхищением сказал командарм, наблюдая за передней машиной.

Около правой машины показалось белое облачко, за ним второе, третье.

— Зениткой финны их, по самолетам зениткой, — крикнул кто-то.

Все, затаив дыхание, следили за машинами и белыми круглыми облачками.

Машины пролетели к островам и мгновенно над ними, до самого неба поднялись темные, густые клубы дыма, и огненными языками взвилось пламя.

Все, забыв о предосторожностях, вскочили со своих мест. Шилова что-то кричала, новые клубы дыма, всплески пламени вызывали ее взволнованные возгласы.

— Лес горит, лес! — закричал кто-то сзади.

А самолеты все летели и летели, и казалось, воздух был напоен несмолкающим гулом; дрожала земля, и от темных клубов дыма потемнело небо.

— Не хотел бы я быть сейчас на острове, — улыбаясь, наклонился к командарму комбриг.

— Да, не очень-то им приятно, — также смеясь и не опуская бинокля, подтвердил командарм. Он к чему-то напряженно прислушивался. Шилова тоже услышала какие-то странные звуки, но решила, что так и должно быть при бомбежке.

Сейчас же, как только стихали разрывы бомб и самолеты отлетали назад, с островов доносились беспорядочные оглушительные взрывы.

— У них что-то рвется там. Повидимому, артиллерийские склады, — сказал комбриг.

— На снег, на снег! Ложитесь! — снова раздался приказ командарма, но сейчас уже в его голосе были слышны новые нотки. Он уже перестал ходить взад и вперед, на лице разгладились морщины, и чувствовалось, что он доволен ходом операции.

Шилова наблюдала за вновь летящими машинами. Каждая эскадрилья выглядела более мощной, и не было конца летящим птицам, и бесконечным казался грохот разрывающихся бомб.

Острова посерели, вздыбленная земля смешалась со снегом, и вместо темного густого леса торчали отдельные расщепленные стволы деревьев.

— Вот, это картина настоящего современного боя, — донеслись до Шиловой слова комбрига.

В это время командарм громко сказал:

— Сейчас донесли, что финны оставляют остров Максиман-саари и группами пытаются перейти на материк. Повидимому, они направляются к городу, — и добавил: — Беглый, интенсивный артиллерийский огонь! Выслать ястребки! Дать знать нашим частям, которые продвигаются по материку!

Остров был весь объят пламенем. Шилова видела, как по льду к материку бежали темными группами люди. Казалось, что они сейчас достигнут берега, и она опасалась, что финны уйдут и скроются среди густого леса. Но небо покрылось темными быстролетными птицами, загудело моторами. Взлетая вверх и стремительно опускаясь вниз, самолеты, пикируя, штурмовали убегающего врага и обливали его из пулеметов потоками пуль.

В это время к острову Петяя-саари двинулась пехота, Бойцы, делая перебежку, падали, поднимались и снова бежали. Их обгоняли лыжники, стараясь поскорее добраться к курсирующим по льду танкам. Видно было, как отдельные бойцы уже достигли танков и залегли под их прикрытием.

Со стороны неприятеля понесся ураганный огонь. Мины рвали лед, по нему от огня вражеских пулеметов белой дымкой вздымался снег.

Снова над островом показались бомбардировщики, за ними быстро летели ястребки, камнем падали к земле и, выровнявшись над ней, снова взлетали вверх, и в гул разрывающихся бомб врывался неумолчный пулеметный стук.

Головная часть, снова делая перебежку, двинулась вперед, и теперь уже было видно, как ползли люди с флангов, обходя остров.

Порой цепь редела, падали отдельные бойцы, и тогда снова по льду катились быстрые круглые шарики, таща за собой длинные санитарные санки.

— После шестнадцати ноль-ноль бомбить северо-западнее, — отдал приказ командарм, и кто-то в блиндаже повторил его слова.

— Что сейчас в дивизии переживают, — наклонился к Шиловой майор. — Ведь от них все видно. Вы вот туда бинокль, на обрыв. Видите?

Шилова долго пристально вглядывалась в темнеющий обрыв и вдруг около деревьев разглядела маленькие, чуть заметные человеческие фигуры. Весь обрыв был заполнен ими, они стояли неподвижно, точно застыли на месте.

— А почему они не стреляют? — с удивлением спросила она.

— Сюда нельзя. Могут попасть по своим. Часть дивизии уже двинулась в обход к финнам и на соединение с подошедшим подкреплением, идущим по материку, — сказал майор. — А затем, разбив у себя финнов, повернут к нам.

Лежащие под прикрытием танков бойцы снова поднялись и бросились к острову. Видно было, как передние уже подобрались к самому берегу и пытались взобраться на него. Но люди окатывались с крутых, отвесных скал и снова лезли на них, втыкая в промерзшую землю штыки. Пулеметчики тащили на плечах пулеметы, подсаживая друг друга. Было ясно, что финны с неприступного гребня осыпали бойцов градом пуль.

И все же люди вновь и вновь штурмовали берег.

— Ястребков сюда, ястребков, — крикнул командарм. — Глубокий артиллерийский огонь! Скорей, немедленно!

Шилова с ужасом смотрела на карабкающихся на скалы бойцов, на падающие темные фигуры. Она видела финнов, скрывавшихся за деревьями на верхушке гребня, и вдруг снизу, с флангов между стволами показались бегущие человеческие фигуры и откуда-то издалека донеслось заглушенное «ура».

— Наши с флангов, наши в тыл к ним заходят! — крикнул лейтенант, и все ринулись вперед, уже не прячась за ветки и снежные глыбы, и молча, взволнованно следили за тем, что происходит на острове.

Финны заметались на гребне, видно было, как бойцы снизу стали подниматься на остров, и крики «ура» все ширились, росли и теперь уже долетали ясно и отчетливо.

Гребень острова мгновенно опустел, резче заговорили длинные пулеметные очереди, и вдруг на белой пелене озера за островами показались бегущие финны. Они неслись густым беспорядочным потоком, пытаясь перебежать на соседний остров, но под непрерывным пулеметным огнем падали, устилая трупами снег.

На острове разгорелась ураганная ружейная перестрелка. Она так же быстро стала стихать, но белая пелена Ладоги потемнела от вражеских трупов.

И в это время с дальнего, высокого обрыва, где находилась дивизия, хлынула темная густая людская масса.

Люди бежали, крича, обгоняя друг друга, и к ним навстречу ринулись наступавшие. Расстояние между бежавшими становилось все меньше и меньше, и уже видно было, как передние бойцы сошлись, обнимали друг друга и вот уже слились все. Далеко к самому лесу неслись громкие восторженные крики.

И такими же криками зазвенели острова, и Ладога, и небольшая горка командного пункта, и казалось, что крик долетал далеко, далеко туда, к самому сердцу родины — к Москве.