На утренней заре

СЕМЬ КИЛОМЕТРОВ

В лесу гулко прокатился выстрел.

«Ага. Вот он», — Василий Горохов свернул с дороги и чуть не бегом направился в сторону выстрела. Ветки деревьев хлестали по лицу, цеплялись за одежду, но он не обращал внимания на это. В редком осиннике Василий заметил спину колхозного конюха Лаптева.

— Стой! — крикнул Горохов. — Сто-о-ой!

Лаптев испуганно метнулся в сторону и побежал в глубь осинника.

— Сто-ой! Не уйдешь! Василий кинулся вдогонку. Споткнулся о поваленное дерево, упал, но живо поднялся и едва не вскрикнул от боли в колене. Острый сучок разорвал штанину, по ноге стекала кровь. Треск веток впереди быстро затих. Ушел… Теперь его, конечно, не найти. Лес огромный.

Морщась от боли, Горохов сделал несколько шагов и остановился. В десяти метрах от него что-то судорожно забилось: темное, большое. Василий, прихрамывая, направился к этому месту. В траве лежала забрызганная кровью дикая коза. Она попыталась подняться и не смогла.

«Так вот в кого стрелял мерзавец!» Ну, сегодня уж он ему не простит, припрет к стенке…

Василий ненавидел этого человека. Есть в нем что-то такое, что сразу вызывает неприязнь. На людей никогда не смотрит, глаза вечно бегают по сторонам, говорит отрывисто, хрипло и обязательно с издевкой.

Как-то Горохов спросил:

— Ты что, Герасим, все с ружьем ходишь?

Лаптев метнул на него острый взгляд и тут же отвел свои маленькие колючие глаза в сторону.

— А тебе что за дело? Ты пока не инспектор.

— Ошибаешься. Меня утвердили общественным инспектором. Охота еще не разрешена, вот я и интересуюсь, для чего ты ружье таскаешь. Смотри — оштрафую тебя.

— Сначала застань, а потом говори. Начальник…

— Застану, — пообещал Василий.

Он был твердо уверен, что Лаптев браконьер, но доказать этого пока не мог. Не будешь же ходить за ним по пятам и подсматривать. Да и Герасим не такой простак. Во-первых, он не станет оповещать, что я-де пошел на охоту, которая сейчас еще не разрешена, а во-вторых, если заметит, что за ним кто-то следит, конечно, стрелять не будет.

И все-таки Герасим попался.

— Вот я и застал тебя, — сказал ему Горохов.

Лаптев, узнав голос Василия, вздрогнул, но тут же выпрямился и едко усмехнулся:

— Ой ли? Какой скорый. Кто-то ловит зайчишек, верно. А я при чем? Я зайца из петли вынимаю, отпустить хочу. Видишь, он еще живой. А может, петлю-то поставил ты?

Он нагнулся к зайцу, бившемуся в петле, и освободил его. Зверек заковылял в кусты.

— Вот так, Васька, — съехидничал Лаптев. — Докажи теперь. Свидетелей у тебя нет, в лесу мы одни.

Он насмешливо посмотрел на растерявшегося парня, вынул кисет и не торопясь принялся свертывать козью ножку. Лицо его помрачнело.

— Ты, Васька, брось за мной шпионить, добром говорю. Я твоих шуток не потерплю.

— Не пугай, не из пугливых. А безобразничать в лесу не дам, так и знай.

Горохов сердито сплюнул и пошел прочь. Ему было досадно: ловко обошелся с ним Лаптев. Да еще и высмеял. Но попадется, все равно попадется.

И Герасим попался во второй раз. Было это на озере. Василий, сам страстный охотник, просидел утреннюю зарю в тростниках, добыл пять уток, и так как птица почти перестала летать, решил выходить на берег. Все другие охотники, сколько их было на озере, тоже не стреляли. Заря кончилась. И только от небольшого островка, почти на середине озера, время от времени доносились выстрелы. Там кто-то устроился очень удачно: утки то и дело кружили над островком и садились на воду вблизи.

«Посмотрю, кто такой удачливый», — решил Василий. Островок лежал на пути. Подъезжая, Горохов увидел среди деревянных чучел десятка два битых уток. Они плавали вверх брюшками. Было тихо, и потому охотник не боялся, что птиц отнесет ветром.

— Эй, кто здесь охотится? — закричал Василий.

Из тростников выглянула ухмыляющаяся физиономия Лаптева.

— Я, паря, я. Аль не признал?

Горохов чуть притормозил лодку.

— Как не признать? Кто же, кроме браконьера, столько дичи истребит? Норму знаешь?

— Знаю, Васька, знаю: десяточек.

— А у тебя сколько? Десятка два, не меньше.

— Да ну? — искренне удивился Лаптев. — А я думал и десятка-то не наберется. Не грамотен, вот, значит, ошибочка и вышла. Больно уж птица хорошо идет. Так и валится к чучелам.

— Ошибочка? Вот на эту ошибочку мы протокольчик и составим. И свидетели найдутся. Придется тебе, Герасим, научиться считать до десяти, а тогда уж на охоту ходить.

Лаптев изобразил на лице сначала тревогу, а потом раскаяние.

— Васенька, голубчик, — запричитал он. — Не губи ты мою душу. Бес попутал. Прости меня грешного. Век буду за тебя бога молить… Пожалей, Васенька.

Горохов сначала удивился, но потом сообразил, что тот просто издевается над ним.

— Ну, довольно. Мы не в цирке. Не разыгрывай из себя шута.

Герасим хихикнул и вдруг заорал:

— Ты чего ко мне привязался, лешак? Сунься только, голову раздроблю. На озере охотничают многие. Кто этих уток настрелял — неизвестно. Да подавись ты ими, окаянный.

Он яростно ударил веслом по воде и выгнал из тростника свой легкий челнок. Не обращая внимания на окрики Василия, Герасим поплыл к берегу. Парень попробовал догнать его, но где там.

Тяжелая лодка сразу же отстала от легкого челнока Лаптева. Так и ушел браконьер во второй раз от ответственности.

И вот третья встреча, опять в лесу. Подстрелил дикую козу. На этот раз он бы не ушел от Василия, не случись дурацкого падения.

Раненая коза билась в траве, пытаясь подняться. Горохов смотрел на нее и думал о том, как поступить. Оставить животное в лесу, наверняка погибнет: прикончат волки или вернется и добьет ее тот же Лаптев. Впрочем, вряд ли: он, кажется, порядком напуган.

Василий склонился над козой. Эх, была не была, надо попробовать. Он поднял ее, прижал к себе и понес. Нести было неудобно да еще мешало разбитое колено. Коза дергалась, хотела освободиться. Горохов сильнее прижимал ее к себе.

— Выйти бы только на дорогу, — сказал он вслух самому себе, — а там уже доберусь.

Вскоре деревья чуть расступились, и Василий вышел на проселочный тракт. Семь километров он прошел бы шутя за час. В армии приходилось делать марши и побыстрее. Но вот колено, кажется, разболелось не на шутку.

Горохов присел на пень, посмотрел на тропинку, убегающую за пригорок. Он хорошо знал здесь каждый кустик. После пригорка будет поляна, за ней снова лес, потом небольшое болото, и опять лес, потом поле. А там и деревня. Значит так: сейчас он спустится с пригорка, передохнет минуту и дальше. У поляны тоже… Василий поднялся и, припадая на больную ногу, зашагал.

Солнце медленно опускалось к лесу. Через час оно скроется совсем. Хорошо бы засветло миновать болото. Это самый трудный и даже опасный участок пути. Дорога там обрывается. Старенькая гать разрушена, теперь здесь не ездят, нашли более удобное место. Горохов пошел быстрее, но через несколько минут был вынужден остановиться: нестерпимо заныла нога. Черт возьми, так далеко не ускачешь. Постояв, Василий побрел дальше. Сколько же будет тянуться этот подъем… Раньше он казался совсем незаметным. Кажется, вот за тем белым камнем начнется спуск. У камня можно передохнуть.

Коза перестала биться. Голова ее покачивалась в такт шагам Василия. Глаза, похожие на крупные влажные сливы, смотрели безучастно, в них даже не было испуга. Какая она все-таки красивая…

Вот и камень. Горохов сел на теплый гранит. Отсюда еще не видно деревни, но она там, за дальней кромкой леса. Опустив козу на траву, Василий достал папиросы, закурил. Долго отдыхать нельзя. Солнце уже коснулось острых верхушек деревьев. Успеть бы до темноты перейти болото.

Сделав несколько затяжек, Горохов притушил окурок о камень, поднял козу и начал спускаться с пригорка.

На широкой поляне, покрытой густой травой, кое-где разбросаны пышные кусты. Вот до того, круглого, как шар, метров сто, не больше. Василий начал считать шаги. Один, второй, третий, десятый… Сто восемь шагов до куста. Определил почти точно. Теперь до второго, с засохшей вершиной, пожалуй, вдвое больше, значит двести шестнадцать. Раз, два, три… А боль в ноге, не проходит, стала только тупой, ноющей. Семьдесят пять, семьдесят шесть… Интересно, где сейчас Лаптев… Вспомнив браконьера, Василий зло сдвинул брови. Этот выстрел по козе ему с рук не сойдет. В кармане гильза от ружья Герасима. Василий подобрал ее там, в лесу. Двенадцатый калибр. Ни у кого другого в деревне ружья с таким калибром нет. Пусть попробует отпереться.

Сто двадцать три, сто двадцать четыре… А солнце уже скрылось за деревьями. От него осталась только сверкающая, ослепительная полоска, и над ней повисло маленькое кудрявое облако. Сто девяносто, сто девяносто один… Голова козы мотается из стороны в сторону. Какие маленькие копытца. Черные, словно полированные. И ноги маленькие, тонкие. Конечно, без козы можно бы идти вдвое быстрее. Двести десять, двести одиннадцать… вот и второй куст. Лес почти рядом. Он тянется километра на полтора и за ним болото. Болото… Успеть бы до темноты. Василий с трудом передвигает больную ногу. Она стала словно деревянная, и боль уже не чувствуется…

Лес встретил парня тишиной и прохладой. Здесь было темнее, чем на поляне, но дорогу хорошо видно. Пахнет грибами. Хорошо бы сейчас чего-нибудь поесть, сразу прибавилось бы сил. Но в карманах пиджака нет ни крошки.

Горохов остановился, опустил козу и закурил. Дым заглушит голод. Покурив, наклонился к животному.

— Пошли, некогда отдыхать.

При звуке его голоса коза испуганно встрепенулась. Василий поднял ее, как ребенка, прижал к себе.

— Ну, чего ты? Я же тебе плохого не сделаю. Поживешь у меня, подлечишься, а потом гуляй по лесу.

И снова Горохов считал шаги. От дерева к дереву, от камня до камня. Наконец деревья расступились. И сразу на парня набросились комары. Их было так много, что, казалось, звенит сам воздух. Маленькие кровопийцы кусали нещадно. Василий не мог даже отгонять их: обе руки у него были заняты. Он только мотал головой.

Под ногами захлюпала вода. Значит, началось болото. Оно небольшое, но топкое. Надо идти осторожно, один неверный шаг и до пояса уйдешь в липкую вонючую жижу. А тогда попробуй выберись без посторонней помощи! И на помощь рассчитывать не придется: кто пойдет на ночь глядя в лес, да еще по старой дороге.

Вот, кажется, гать. Торчат тонкие, почерневшие от времени и воды ветки, гнутся под ногами Василия, потрескивают. Звенят комары, облачком вьются над головой. От их укусов горит лицо. Хлюпает под ногами вода, трещат ветки. Сумерки окутывают болото. Прямо над лесом появилась яркая крупная звезда. Немного в стороне вспыхнула еще одна… Прежде, чем сделать шаг, Василий осматривается, пробует ногой крепость гати и осторожно ступает.

Болото кончилось. Горохов вздохнул свободно. Самое трудное позади. За этим лесом поле, на краю которого раскинулась деревня Светлые Ключи. Сейчас в домах уже зажглись огни. Мать наверное давно приготовила ужин и ждет его. Интересно, что будет на ужин. Вот если бы жареная картошка, залитая яйцом, и холодное молоко из погреба. Если щи, тоже неплохо, но чтобы горячие.

…Когда Василий вышел из леса, где-то неподалеку послышался мягкий перестук колес и ржанье лошади. Горохов остановился. В этом месте старая дорога сходилась с новой. На фоне звездного неба появился размытый силуэт лошади.

— Стой, — негромко сказал Горохов, еще не видя человека, сидевшего в телеге. Лошадь испуганно шарахнулась в сторону.

— Не балуй, дьявол, — сердито крикнул человек в телеге. — Эй, кто там, на дороге?

Василий узнал голос бригадира свинофермы Кирьянова.

— Иван Павлович, подвези.

— Василий? Ты откуда взялся? — Кирьянов придержал вожжи. — Садись. Домой?

— Сначала в сельсовет…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Герасим Лаптев прочитал протокол и хмуро посмотрел на председателя сельсовета Никифорова. — А если не подпишу?

— Обойдемся и без подписи. Есть свидетели, есть вещественные доказательства. Суд разберется.

Лаптев бросил окурок на пол, с силой придавил каблуком тяжелого сапога.

— Допёк-таки, молокосос, — Герасим схватил ручку, подписал бумагу. — Что со мной будете делать?

— Судить, — жестко ответил Никифоров. — По всей строгости советского закона. Попросим показательный суд устроить, и не где-нибудь, а у нас в деревне, чтобы все знали. — Он помолчал и добавил: — И чтобы другим не повадно было.

ВСТРЕЧА НА ОЗЕРЕ

У самой деревни Пивкино, что в Курганской области, есть небольшое озерко без названия. Берега его обрамлены лентой тростников, а середина совершенно чистая, без единой травинки. К озеру спускаются огороды. Я нередко останавливался в Пивкино. Но бывать на этом озерке мне как-то не случалось. Да и неловко охотиться почти в самой деревне, на виду у всех…

В тот год я приурочил свой очередной отпуск к сезону охоты и на неделю приехал в Пивкино. В первый же день побывал на всех известных ближних болотах, но кроме бекасов ничего не встретил. Маленьких куликов без собаки добывать трудно, да и дробь нужна мелкая, а у меня с собой ее не было. Я уже подумывал уехать в другое место или вернуться домой.

— Сходи-ка ты на наше деревенское озеро, — посоветовал мне знакомый местный охотник Григорий. — Там хоть лысух постреляешь.

— Неудобно как-то, — нерешительно возразил я, — да и лысухи не дичь.

— А неудобно, так ходи попом, — рассердился Григорий. — Многие там постреливают. Лысух в этом году — сила. Сейчас они получше косатых, жиром облиты. Зря вы, городские, лысуху за дичь не считаете, птица не хуже других.

«А ведь Григорий правду говорит», — подумал я и на другой день пошел на озерко.

Еще издали услышал выстрелы: кто-то здесь уже охотился и, видимо, небезуспешно. Обошел озерко по берегу и окончательно убедился — Григорий не обманул. Дымчатых, почти черных, похожих и на курицу, и на утку лысух было много, но взять их оказалось не просто. Кто-то плавал на лодке вдоль кромки тростников и время от времени стрелял. У меня лодки не было.

— Вы, дядя, спрячьтесь на берегу да караульте. Они обязательно выплывут, — неожиданно посоветовал мальчуган, вертевшийся возле меня. — У кого лодок нет, всегда так делают.

Я снисходительно оглядел мальчика.

— Спасибо за совет. Пожалуй, попробую.

Было немного досадно, что вот такой малыш наставляет меня, охотника, но ничего не оставалось, как последовать его доброму совету.

Облюбовав широкое плесо, я залез в росший на берегу бурьян и затаился. Мой маленький спутник устроился поблизости. Долго ждать нам не пришлось. Минут через двадцать из тростников на плесо выплыла дымчатая птица с белой лысиной на лбу и тут же скрылась. Я по опыту знал, что сейчас она появится снова, и приготовил ружье.

И вот лысуха показалась опять.

— Бейте, — услышал я горячий шепот. — Ну бейте же, дядя, а то уплывет она.

«Если промажу — позор», — подумал я, тщательно прицелился и выстрелил. На плесе взметнулась фонтанчиком вода, и серая птица перевернулась вверх лапками.

— Сейчас достану, — сказал мой помощник, проворно вскакивая на ноги.

— Не надо. Теперь не лето, вода холодная.

— Мы привычны, холода не боимся.

Мальчуган быстро засучил штаны и зашлепал по воде. Плесо было мелкое, вода едва доходила ему до колен. Подобрав лысуху, он благополучно вернулся.

— Васю-ю-тка! — долетело до нас. — Где ты запропал? Иди в избу.

Мальчик посмотрел на меня и пояснил:

— Мамка зовет. И чего ей надо?

— Если зовет, значит надо. Иди уж, попадет еще.

Он огорченно вздохнул и нехотя пошел.

— Постой-ка! Возьми лысушку себе.

— Зачем? — мальчик удивленно взглянул на меня. — Ведь вы же ее добыли, а не я.

— Нет, брат, вместе добывали. Да без тебя я, может, и не догадался бы, как тут у вас надо охотиться. Так что бери.

— Не надо! — еще решительнее отказался мальчик. — Я на птиц на живых люблю смотреть, они интересные. А убитая мне ни к чему.

Не прибавив более ни слова, он побежал к деревне. «Вот ты какой!» — растерянно думал я, глядя вслед мальчугану.

Солнце коснулось горизонта. Последние лучи заскользили по плесу, разбрасывая всюду сверкающие золотистые полосы. У меня почему-то пропало всякое желание продолжать охоту, несмотря на то, что лысухи словно нарочно то и дело показывались из тростника. Я спрятал свой трофей в рюкзак и пошел домой. Впереди за кустами послышался грохот пустых бочек, а затем показалась и знакомая телега Григория, — он работал водовозом и сейчас ехал к озеру за водой. Придержав лошадей, закричал, стараясь перекрыть грохот пустых бочек:

— Что, с добычей, или опять попом?

— Попом, — ответил я и свернул в сторону.

НА ТЯГЕ

— Хорр! Хорр-р-р!

На сиреневом вечернем небе показался силуэт небольшой птицы. Она летела медленно и невысоко: чуть выше елей и берез, выстроившихся по обеим сторонам лесной просеки. Когда птица пролетала надо мной, хорошо были видны длинный клюв и с мягким округлением крылья.

— Хорр! Хор-р-р! — вальдшнеп протянул вдоль просеки и исчез в сумерках.

А немного погодя в вечерней тишине снова послышалось:

— Хорр! Хоррр!

Летел второй долгоносик.

Вот это и есть тяга вальдшнепов. Бывает она весной, когда лопаются почки на деревьях, когда от земли пахнет старыми листьями и снегом, когда солнце уходит на покой за неровную кромку леса на горизонте и небо расцвечивается дивными вечерними красками. В лесу тишина.

И вдруг:

— Хорр! Хор-р-р!

Вдоль просеки, лесной дороги или опушки тянет лесной кулик-вальдшнеп. Иногда навстречу ему вылетает такой же долгоносик. Они встречаются в воздухе, и начинается бой. Птицы наносят друг другу удары крыльями и длинными носами — оружие мало подходящее для подобных сражений. Наиболее сильный и ловкий боец побеждает противника, и тот оставляет поле боя. А где-то внизу раздается нежный окрик самочки, ради которой и сражались длинноносые дуэлянты.

Тяга вальдшнепов — то же, что и весенние драки тетеревов на лесных полянах и вырубках, токование глухаря или весенние игры иных птиц.

Раньше, когда весенняя охота открывалась ежегодно, были любители ходить на тягу вальдшнепов. Обычно выбиралась просека, лесная дорога или опушка, вдоль которой летели долгоносики. Охотник приходил на место при последних лучах солнца, становился где-нибудь под деревом или кустом и ждал. Угасает солнце, лес наполняют прозрачные весенние сумерки. И вот чуткую тишину засыпающего леса нарушает характерный звук:

— Хоррр!

На темнеющем небе рисуется силуэт птицы. Она приближается, летит над головой охотника. Гремит, раскатываясь по лесу, выстрел. Вальдшнеп обрывает полет и падает. Немного погодя тянет второй кулик. С каждой минутой стрельба затрудняется, сумерки густеют и скоро уже ничего не видно, кроме звезд, щедро усыпавших весеннее небо. За один вечер удавалось брать двух-трех, изредка пять лесных куликов, а вся охота длилась не более получаса. Иногда вальдшнепы не летели совсем. Причины достаточно не ясны, но чаще всего это зависит от погоды.

Теперь охота на тяге почти забыта, по крайней мере, в наших краях. Возможно, не только потому, что перевелись ценители такой охоты, несравнимой с другими, но и потому, что весной охоту разрешают редко и с ограничениями. Я считаю, что это правильно: запасы дичи надо сохранять и умножать.

На тяге вальдшнепов мне приходилось бывать раза три, и я пережил особые, волнующие минуты, какие другая охота дать не может. Вальдшнепы живут не в каждом лесу. Их можно встретить на Урале там, где есть сосна или береза и осина, смешанная с елью. Лесной кулик — птица ночная, днем его увидишь редко. Размером он побольше горлинки, буро-рыжеватой, какой-то ржавой окраски и среди прошлогодних опавших листьев его трудно разглядеть. Вальдшнеп — единственный лесной кулик.

Если весной приходится бывать в таких местах, где встречается эта птица, я иду на просеку, выбираю подходящее место, сажусь на какой нибудь пенек или поваленное дерево и жду. Ружья, разумеется, у меня с собой нет. Да и не нужно оно мне. Варварство стрелять птицу в лучшую пору ее жизни, когда она готовится дать жизнь будущим поколениям.

Просто я сижу и жду. Слушаю лесные шорохи, пью нектар весеннего воздуха, любуюсь красотой пробуждающейся от зимнего сна природы. И вдруг мое ухо улавливает странный, волнующий звук:

— Хорр! Хо-р-р!

Птицы еще не видно, но она где-то здесь, близко. Напряженно всматриваюсь, и вот на фоне заката различаю грациозный силуэт кулика. Потом летит еще один и еще. В воздухе разгорается турнир между двумя лесными бойцами.

Быстро темнеет. Последняя розовая полоса на небе тает, видны только острые вершинки елей да яркие звезды. Я встаю и, счастливый тем, что еще раз побывал на тяге вальдшнепов, шагаю по лесной дороге к мерцающим вдали огонькам селения.

ПЕРВАЯ СТОЙКА

— Нора! Ко мне!

Красивая, белая, в черных пятнах, собака подбежала и остановилась, ожидая дальнейших приказаний.

— Ну-с, пойдем сдавать экзамен.

Сеттер всем своим видом выражает готовность сдавать любой экзамен. Моей воспитаннице нет и года. Она еще ребенок, любит поиграть и пошалить. Но когда дело идет о работе, Нора серьезна. Она усвоила все предыдущие уроки и теперь должна показать свои способности в поле.

Сегодня первый день, как разрешена охота с лягавой собакой. Одет я легко, потому что знаю: придется много ходить, к тому же августовское утро сразу началось жарой. Ружье, патронташ и небольшая сумка через плечо вроде кондукторской — вот и все снаряжение. Мы идем к вокзалу, садимся в электропоезд и через час выходим на тихой маленькой станции. Сразу же за последними домами поселка начинается поле. По нему разбросаны березовые островки, а за полем виднеется лес. Я уже бывал здесь раньше и знаю, что в поле можно встретить перепелок и серых куропаток, а в лесу — тетеревов.

Нора все время натягивает поводок, часто оглядывается на меня, словно просит: ну, отпусти же, хозяин. Ее ноздри жадно втягивают воздух.

— Подожди, — говорю я, — еще рано. Вот отойдем немного, тогда и начнем.

Но у моей воспитанницы терпения явно не хватает. Она возбуждена и стремится вперед. Наконец, отстегиваю поводок. Сеттер, получив свободу, мчится вдаль. Свисток заставляет собаку остановиться.

— Ищи! — строго приказываю я и более мягко добавляю: — И не суетись. Помни — сдаешь экзамен.

Нора снова устремляется вперед, но теперь она бежит правильным челноком: метров пятьдесят вправо, поворачивает, и столько же влево, потом опять вправо. Такой поиск собаки и называется челнок.

Я иду сзади, внимательно наблюдая за сеттером. Немного тревожусь: Нора — собака родовитая, родители у нее имеют и дипломы, и медали. А какова-то она будет здесь, в поле? Вот Нора задержала поиск, остановилась. «Нашла!» — подумал я, но моя воспитанница побежала дальше. Проходя мимо этого места, я увидел мышиную нору.

— Тьфу, черт! — тихонько выругался я.

Мы уже миновали половину поля, а Нора ничего не нашла. Не может быть, чтобы в поле не было дичи.

Наверное, собака просто не чует ее. И словно в ответ на мои невеселые мысли Нора повела. Я это понял сразу, я хорошо изучил ее повадки. Собака продвигалась особенной, какой-то ползущей походкой. Потом она остановилась, вытянула шею, нацелившись в одну точку, поджала переднюю лапу. Сделала осторожный маленький шаг и снова замерла, превратившись в изваяние. Это была стойка. Самая настоящая, можно сказать, классическая.

Я тихо подошел к сеттеру сзади шагов на пятнадцать, поднял ружье. Сколько она так способна простоять?

— Вперед, Нора!

Собака сделала совсем маленький шажок.

— Вперед.

Еще шаг… Из-за куста с треском вылетело штук пять молодых тетеревов. Я выстрелил, и одна из птиц упала. Собака бросилась за ней. Приняв от Норы наш общий первый трофей, я ласково потрепал ее по шелковистой шерсти.

— Молодчина ты, умница.

Трудно сказать, кто из нас был более счастлив. Теперь я уже твердо знал: моя воспитанница экзамен выдержит с честью. И не ошибся. Нора находила перепелок, серых куропаток (этих птиц мы не стреляли), тетеревов и на болотце — бекасов.

Уставшие, мы отдыхали в лесу на берегу небольшого веселого ручья. Хорошо пахло грибами и смородиной. Над венчиками цветов хлопотал толстый мохнатый шмель и грозно жужжал.

ЛАПТАШ

Есть у нас в области озеро с таким непонятным названием: Лапташ. Озеро небольшое, но примечательно тем, что в нем водится хороший окунь и карась. Другой рыбы здесь нет. Причем попадаются окуни до килограмма и даже, говорят, больше. Сюда наведываются рыбаки и зимой и летом, и не только наши челябинские, но и свердловчане.

На Лапташ мы приехали большой компанией на грузовой машине. Взяли с собой резиновые надувные лодки одно- и двухместные. Мне досталась одноместная лодка, и, подготовив спиннинг и удочки, я не мешкая выехал. Не терпелось начать ловлю в ожидании чудес, о которых столько наслышался.

Но вечер этих ожиданий не оправдал. До темноты я хлестал озеро спиннингом во всех направлениях, пробовал ловить на обыкновенную поплавочную удочку и выудил всего двух небольших окуньков. Такие встречались и на других водоемах. Где же знаменитые килограммовые окуни?..

На берегу уже пылал большой костер, и к нему съезжались все наши рыбаки. У товарищей дело обстояло не лучше. Все мы немного приуныли. Но впереди еще утренняя заря. Неужели она не выручит?

Спать почти не пришлось. Ночь была тихая, звездная.

Мы сидели у костра, пили чай, курили, рассказывали разные истории. С озера доносились легкие всплески воды, кряканье уток. (Утка на Лапташе очень редкая гостья).

С первыми признаками рассвета я столкнул в воду свою лодку и тихонько поплыл вдоль кромки тростников, время от времени посылая спиннингом блесну в глубины озера. До пяти часов не было ни одной поклевки. В пять часов я вытянул спиннингом одного за другим двух окуньков, и снова поклевки прекратились.

И вдруг случилось чудо. Вода у кромки тростника словно закипела. Послышались какие-то странные звуки, напоминающие чмоканье. Там и тут расплывались на воде круги. Это вышла на жировку стая окуней. Я немедленно послал туда блесну и тотчас почувствовал удилищем характерный удар. Закрутилась катушка, наматывая леску, и к лодке подошел крупный красавец окунь. В прозрачной воде были хорошо видны поперечные зеленые полосы, растопыренные ярко-красные плавники.

Сняв добычу с якорька, я торопливо взмахнул спиннингом, и едва блесна коснулась воды, как последовал новый рывок. Я еле успевал снимать красивых рыб с крючка. Некоторые срывались у самой лодки или даже когда я брал их в руки. Но жалеть не приходилось. Очередной заброс — и немедленная поклевка.

Окуневая стая двигалась то к средине озера, то к берегу, и я плыл за ними. Вода кипела уже в нескольких местах — это шли все новые стаи. В утренней тишине все громче раздавалось чмоканье. Внезапно все успокоилось. Вода опять стала зеркально гладкой. Окуни ушли. Я взглянул на часы: клев продолжался примерно полчаса.

Выловил я не так-то уж много рыбы: десятка полтора. Больше горячился и потому многих упустил. Было несколько довольно крупных окуней: граммов по триста-четыреста.

Хорошо в это утро порыбачили и товарищи. Каждый вернулся с добычей, и каждый наблюдал примерно такую же картину, что и я. Лапташ еще раз подтвердил свою добрую славу.