На утренней заре

ПЕТРОВИЧ

Герасим Петрович Санников, которого попросту величали в деревне Петровичем, вдоволь пострелял уток на своем веку. Пристрастился к охоте он с детства, да так и не расставался с ружьем вот уже пятьдесят лет. Что и говорить, раньше многие охотники били дичь, стараясь перещеголять друг друга. Добро, и излишки на рынке продать можно.

Выберет, бывало, «воздушную тропу» Петрович, расставит чучела, да за одну утреннюю зо́рю настреляет штук сорок, пятьдесят… Никто с ним тягаться в деревне не мог.

Но отошли те времена. Не та охота стала: и охотников поприбавилось и глухих заповедных мест почти не осталось. Потому-то и введена была норма отстрела дичи.

Не понял сначала Петрович, для чего нужны такие меры.

— Дичи, ведь вон ее сколько, — говорил сожалеючи он при случае.

Но скоро понял, что дичь будто свеча тает. Заметно ее поубавилось.

Заколебался старик, заговорила и у него совесть.

А тут еще как-то и старший сын Николай, что комбайнером работает, упрекнул:

— Пора бы, батя, и совесть знать! Внуки-то кого стрелять будут? Воробьев, что ли?

Задело старика за живое. И Петровича словно подменили. Преобразился он до неузнаваемости. Не наступили сроки охоты — с ружьем его не увидишь. А коль установлена норма — свыше ее ни-ни…

И доверили Петровичу почетное дело: стал он «головой» по охотничьему надзору — общественным охотинспектором в деревне.

Будто помолодел старик. Настолько захватило его это благородное дело охраны родной природы. Не раз отмечала его за старание областная охотничья инспекция. Еще бы: сколько он задержал нарушителей правил охоты, сколько предотвратил случаев браконьерства! С головой ушел Петрович в свою новую работу. Да вот только… жена — Акулина Семеновна частенько вздыхает, зло приговаривает:

— Ведь совсем одурел старый. Хоть глаз не кажи на улице… Будь они прокляты — твои акты. Идешь, а вслед шипят: «гляди, кума, инспекторша-то наша», да тихонько и обзовут… Угораздила тебя нечиста сила! Проходу нет…

Но Петрович не сдавался и твердо вел свою линию. А характер-то был у него крутой: сказал — своего добьется, не отступит.

Затеял организовать «зону покоя» на озере и поехал в райисполком. Три дня прожил в райцентре, но бумагу привез.

— Охоться здесь, вот в этой стороне озера, а сюда нельзя. Тут «зона покоя» и всякая охота запрещена, — говорил деревенским Петрович. — Пусть дичь живет мирно, потомство дает.

Оградил эту зону Петрович приметными знаками и ревностно ее охранял…

Наступила весна. На лугах и полях засеребрились болотца, все чаще появлялись на них кряковые утки. На льду озера все явственнее проступала синь. А когда у берегов засверкали чистые разводья, со знакомым нарастающим свистом крыльев начали будоражить воду стремительные гоголи…

Долго ждали этой чудесной весенней поры охотники. Хоть и невелика норма отстрела селезней — всего десять за полный охотдень и не более двадцати штук за весну — любители утиной охоты с удовольствием отправлялись позоревать.

Весенние дни проходили один за другим. Озеро очистилось от льда, и на нем рассыпались, как головешки, черные лысухи и утки всех пород. Птица начала уже облюбовывать укромные места для гнезд. Но Петрович охотиться не спешил… «Впереди еще четыре дня, — рассуждал он, — успеется. Двадцать-то штук я в два дня настреляю…»

Его захватила другая думка. Охрана озера и «зоны покоя» — само собой. А вот расстановка искусственных гнезд для уток; улучшение кормовых запасов для водоплавающей птицы — разведение в озере завезенных с других водоемов рдестов, особенно гребенчатого, которого обычно называют «просянкой»; отстрел в округе ворон, сорок и других пернатых хищников-вредителей…

Петрович проснулся рано. Ныла спина, и стягивало левую ногу. Сказывались, видно, прошлые охотничьи походы, ночлеги в лодке при тягучих осенних дождях…

Старик покряхтел, поднялся и включил свет. Прошелся по избе, потер поясницу шершавыми пальцами и начал одеваться.

— Сегодня-то рано вернешься? — спросила проснувшаяся Акулина Семеновна.

— Как дела задержат…

— Все у тебя эти скандальные дела, провались они пропадом… Канителишься, а денег-то никто не платит. Хоть бы уток настрелял. Стыд от людей! Хозяин — первейший охотник, а утятины нынче еще и не пробовали, отчитывала его жена.

— Ладно, не ворчи… Сегодня привезу я тебе уток.

Петрович натянул резиновые сапоги, оделся. Наполнил флягу водой, сунул за пазуху краюху хлеба. Забрав в кладовке ружье, патронташи мешок с чучелами, направился к озеру.

…Он привычно работал длинным шестом и гнал плоскодонку к зоне покоя. Над прибрежными тростниками разгоралась заря. Постепенно оживал птичий мир. То и дело со свистом и шумом сновали утки. Завидев человека, ныряли в воду и бесследно исчезали чомги и ушастые поганки. Плескались и цокали в зарослях лысухи…

Вот и зона покоя.

На озере то и дело хлопали выстрелы, а здесь — в зоне — стояла тишина. Старик довольно улыбнулся в рыжую бородку и, прищурив карие глаза, прислушивался к выстрелам. Только вчера составил два акта-протокола на браконьеров, а у одного приезжего охотника даже изъял ружье за охоту без билета.

Вот глухо бухнул дуплет централки. Это — секретарь сельсовета Мухорин. Он стреляет всегда дымным порохом. На Длинном плесе потрескивает, как ситец рвет, двадцатка. Там охотится учитель Сизов. А у Кривой косы «булькает» одноствольная ижевка. Ну конечно же это — тракторист Черепанов. Чужих, «незнакомых» выстрелов что-то не слышно…

Солнце поднялось. Все реже раздавались выстрелы. Петрович отплыл подальше от зоны покоя и остановился у небольшого тростникового островка. Расставил чучела, замаскировался, решив, наконец, поохотиться, чтоб привезти Семеновне на жаркое парочку селезней.

Из зарослей куги появилась лысуха и, покачивая шеей, осторожно направилась к чучелам. А следом почти в центре их вынырнула красноглазка и недоверчиво покосилась на размалеванных гоголей и красноголовиков. «Да разве это дичь?» — рассуждал про себя Петрович.

Но вот справа с шумом вырвался табунок чирков-трескунков и тут же опустился у чучел. Один селезень бросился за соперником по воде, и чучела заходили, закивали головками. Петрович взвел курки, насторожился. Вот сейчас он вспугнет их и ударит в лёт… И вдруг слева, из-за куртинки широколистной тифы вынырнул болотный лунь. Скользнув над водой, он схватил самку чирка и замахал крыльями, набирая высоту…

— Ах ты, бандит! — невольно выкрикнул Петрович и вскинул ружье. Лунь встрепенулся, выпустил из когтей свою жертву и запланировал в заросли. Петрович выстрелил еще, и лунь шлепнулся в воду.

Едва перезарядил старик ружье, как откуда ни возьмись появилась пара серых ворон. Хищницы с громким карканьем кружили над убитым лунем. И опять Петрович поднял централку и раз за разом сбил ворон. А в это время над скрадом шумно взметнулась ввысь стая гоголей, намеревавшихся присесть к чучелам.

— Тьфу ты, досада какая, — огорченно сказал старик. Охота так и не удалась: простояв еще с полчаса, Петрович вздохнул и выплыл из скрада собрать чучела и убитых хищников.

«Вот и опять старухе уток не привезу. Будет воркотни да пересудов. Луня-то с воронами не поджаришь», — рассуждал про себя старик, направляя лодку в сторону берега.

Вдруг Петрович заметил, что впереди за густым тростником у лабз маячит шест. «Кто бы это мог быть вблизи зоны покоя? Уж не браконьер ли какой?» — подумал он и начал бесшумно продвигаться вперед. Вскоре человек в лодке выплыл на чистинку, и Петрович узнал в нем своего свата — Егора Леонтьевича.

«Что он тут шарит? С чего это Егор стал охотником? Правда, лодка у него есть и кое-когда по разрешению он ставит сети вблизи деревни на карасей. Но здесь-то, в этих лабзах что ему делать?» — недоумевал Петрович, наблюдая за сватом. И тут ему вспомнилось, как позавчера маленькая внучка Лена говорила, что была у дяди Егора и ела там яичницу…

— При мне жарили. Яичек у них много-много и все разные, — рассказывала Лена.

Петрович тогда не придал значения болтовне девочки, но вот сейчас… «Неужели Егор яйца уток да лысух из гнезд выбирает?»

Петрович не спускал глаз со свата. А он то заезжал в гущу тростников и терялся, то опять появлялся на чистинках и двигался вдоль лабз. Иногда почти рядом с его лодкой взлетали с криком самки уток или слышалось тревожное цоканье и шлепанье лап разбегавшихся лысух.

Старик продолжал наблюдать и плыть за сватом. И когда оказался на месте, где несколько минут назад был он, увидел плавающее на воде гнездо лысухи, свитое из тростников и листьев тифы… В нем лежало лишь одно яйцо. А рядом с гнездом тростник был собран в пучок и на вершинке завязан в узелок…

«Та-а-ак, сватушка… С опытом работаешь! У гнезд приметные узелки делаешь. Одно яичко для «подклада» оставляешь, чтобы птица не бросала насиженного места, а продолжала для тебя класть яйца, как дворовая хохлатка… Тьфу, паршивец такой!» — выругался Петрович и от волнения, присев в лодке, стал крутить козью ножку.

Покурив и успокоившись, Петрович подплыл к браконьеру.

— Здравствуй, сват! Уж не лягушек ли на лабзах ловишь?

— Здравствуй, дорогой сватушка Герасим Петрович!.. Да нет, какие там лягушки… Хотел вот… куги для циновки нарезать, — растерянно ответил Егор.

— Что ж, не нашел, что ли, подходящей? А вон сколько ее кругом! Отменная! — громко сказал Петрович и тут же перешел к серьезному разговору. — Та-а-ак… Показывай, сколько яиц собрал!

— Каких яиц? Что ты, Герасим Петрович?

— Не виляй хвостом, а то зараз отрублю! — гневно прикрикнул Петрович и подплыл к лодке свата вплотную. В лодке на дне было чисто. Только старая сеть, да пустое ведро валялись в носу. «Где же он прячет добычу?» Петрович еще раз лодку обежал взглядом и… предложил:

— Подними-ка настил!

Егор поднял одну доску настила…

— Собери «добычу» в ведро да не забудь сосчитать, — распорядился Петрович.

Егор не сопротивлялся. Он насчитал девяносто два яйца и поставил ведро в лодку охотника.

— Заплатишь ты за разорение гнезд штраф тридцать рублей да государственный иск по тридцать копеек за яичко… Вот оно как получается, — сказал Петрович. — Поезжай к пристани вперед, а я сзади.

— Да ты что это, Герасим Петрович? Неужто креста на тебе нет? Чужой я тебе али сват? — взмолился Егор.

— Не болтай пустого. Кончились твои даровые яичницы. Совсем совесть потерял. Поезжай! — с гневом сказал Петрович и оттолкнул лодку свата вперед.

До пристани сваты ехали молча. Каждый думал о своем.

На берегу оказался учитель Сизов, только что вернувшийся с озера, две колхозницы и ребятишки, сбежавшиеся посмотреть на добычу охотников.

Петрович составил акт на свата-нарушителя, в котором и расписались бывшие тут свидетели. Затем он отвел Егора в сельпо и заставил сдать собранные утиные яйца по особому акту.

ИКРЯНКА

Два года, как Петр Капитоныч Батин ушел на пенсию. Да и пора. Шестьдесят семь лет стукнуло, сдавать начал.

Капитоныч был завзятым рыболовом. Всегда за удочкой отдыхал, сил набирался. Бывало, когда еще работал, уйдет перед выходным на речку Миасс с ночевкой. Другие, частенько, притащатся туда целой ватагой с водкой и шумными песнями. А уходя с берега обратно, оставят в примятой траве и поломанных кустах пустые бутылки, порожние консервные банки да обрывки газет. Полный разгром в природе учинят, загадят, замусорят берега красавицы речки.

А Капитоныч — не-ет. Он заберется с удочками в укромный уголок, да там и разговаривает со своими рыбами-друзьями…

— Опять, опять насадку сдернуть норовишь? Негодница. Ох, уж эта проказница — серебристая плотвичка! Ага, вот так, так… Тяни смелее! Червячок отборный, специально в саду под малинкой выкопал. Стоп! Ого-о… — скажет рыболов, подсечет и вытащит на траву добренького линя либо тигристого окуня.

Полюбуется на добычу, посадит ее в сетку, что у берега к колышку привязана, и… оглянется. Уж не подсмотрел ли кто его рыбацкого счастья! Нет, тихо в кустах. Только вдали горланит подгулявшая компания…

Наловит так, бывало, хорошей рыбки, принесет домой, скажет жене:

— Сготовь-ка, Анна Степановна, поджарку! Да чтобы на постном масле, с луком и перчиком…

Мечта, мечта… А вот теперь, когда вышел в отставку, время свободного не занимать. Хоть каждый день у речки сиди. Но… прежнего удовольствия не получалось. Перевелась, измельчала рыба в Миассе. Народу стало много, а рыбку-то не каждый бережет и ценит. Сначала здесь ловили ее ряжевыми сетями во время икромета, а потом, когда крупной не стало, понаделали мелкоячейных бредней и начали выцеживать даже мелюзгу. Одним словом, не рыбаки, а хапуги!

Сейчас все чаще получалось, что просидит старый рыболов на любимых местах весь день, заглянет в ведерко, а там только с десяток мелких окуньков, ельцов, плотвичек или пескарей барахтаются.

— Эх-ма-а! — вздохнет Капитоныч, сматывая удочки и собираясь домой. — Ну, что теперь делать? На озера подаваться? Но здесь, на Миассе, я полсотни лет рыбачу, как же менять-то его? Направиться вниз, за ЧГРЭС? Пустое дело. Там разные заводы спускают в речку вредные сточные воды, и рыба совсем перевелась.

От горьких мыслей на душе у рыболова станет смутно, смутно…

Как-то в первой половине июля жена сказала Капитонычу:

— Сходил бы ты, старичок, на речку да порыбачил. Давно пирога из свежей рыбы не ели.

— Какая сейчас там рыба? Одна мелкота для кошки, — хмуро ответил Капитоныч.

— А ты сходи, испытай… Сам же всегда говорил, что рыбацкое счастье изменчиво. Вдруг хорошая и клюнет! Много ли нам надо? Килограмм рыбешки-то поймаешь, — и пирог. Только обязательно рыбу неси, тесто готовить буду, — сказала Анна Степановна.

Постоял рыболов, подумал. Защемило у него под ложечкой, потянуло на Миасс с прежней силой… Авось, добрая рыбка появилась!

— Ладно уж, схожу, — согласился он.

Пришел Петр Капитоныч на место, забросил удочки. Вроде все кругом, как и раньше. Тихо катится речка, играя на солнце серебром мониста. Хрипло надрывается коростель на мокрых лугах. Шуршат крыльями синие стрекозы, гоняясь друг за другом у куртинки осок… А рыбы как не было, так нет! Тормошит и объедает насадку какая-то мелочь. Ловились только пескари сантиметров по десять — двадцать длиной. Вытащит Капитоныч такую добычу и разглядывает, словно первый раз повстречался… Тело брусковатое, песочного оттенка. Глаза с желтинкой, а по верхней части туловища и плавничкам рассыпаны черноватые пятна. В углах рта по усику, а нос толстый, как… у их бывшего кладовщика Семена Васильевича.

— Кому ты нужен и зачем на крючок вешаешься? — сердито спросит старик пескаря, бросая в ведерко.

…Уж солнышко высоко поднялось. Забеспокоился Капитоныч. «Перестоится тесто у старухи, уж лучше сходить в магазин, да купить камбалы либо морского окуня», — лезли в голову мысли.

Вдруг поплавок у правой удочки медленно пошел к прибрежной траве и скрылся в воде… Капитоныч сделал подсечку и почувствовал, что на крючке крупная рыба… Вмиг преобразился. В глазах вспыхнул огонек, рука окрепла. Он начал уверенно вываживать сильно сопротивлявшуюся добычу. То при натянутой снасти отпустит ее подальше, то плавно сдержит и поведет к себе. Капроновая леска булатной сталью резала воду и пела. Вот именно пела! Такую песню не каждый слышит и понимает. Но вот сдалась-таки рыбина, подошла к берегу, где опьяневший от счастья рыболов принял ее подсачком…

— Линь! Ох ты, радость моя! Да как ты меня уважил! А хорош, килограмма на два… Вот и пирог-пирожище! Ну, не бейся, не бейся дружок, дай я на тебя погляжу, — суетился Капитоныч.

А линь растянулся на траве жирной лепешкой и, раздувая яркие жабры, косил рубиновым глазом, топорщил усики. Весь-то он словно отлит из червонного золота с зеленоватой поволокой. Только брюхо серое, а плавники темные…

— Красавец ты мой! — сказал опять Капитоныч и хотел взять драгоценную рыбку, чтобы опустить в сетчатый садок у берега. Линь встрепенулся, и на анальный плавничок у него тонкой цепочкой вышла мелкая желтая икра…

Капитоныч вздрогнул, словно кто толкнул его под бок. Растерянно прошептал:

— Самка… икрянка!

В голове старика зароились, затанцевали разные мысли. Из прочитанных книг он вспомнил, что одна самка линя может иметь от трехсот до шестисот тысяч икринок. Что мечут они свою липкую икру как раз сейчас, при температуре воды восемнадцать-двадцать градусов.

— Как же теперь? Вот ведь задача-то какая…

Он вспомнил также, как браконьеры уничтожали здесь самок линей ряжевыми сетями во время их икромета, отчего и обезрыбел родной Миасс. И сердце у него тревожно сжалось, руки задрожали.

— Может, ты последняя в реке осталась, а я… а я на пирог тебя словил! — сказал опять старик в тяжелом раздумье. Присел перед икрянкой на корточки, для чего-то дотронулся заскорузлым пальцем до ее холодного, липкого тела.

— Нет, не надо мне икряную рыбу. Живи на здоровье, да… линят разводи! — наконец решительно заявил Капитоныч.

Он бережно поднял икрянку, поднес к воде, отпустил. Рыба повернулась вверх спиной, справилась и ушла в темную глубь Миасса…

…Капитоныч больше рыбы не ловил. Направился домой. И хотя он шел без добычи, всю дорогу улыбался, что-то бормотал в сивую бородку. На душе старого рыболова было легко и радостно, как в большой праздник.

БЕЛЫЙ КЛОК

Ивану Федоровичу не сидится дома. Вот и нынче он уже в который раз приходит в Аракульский пионерский лагерь. Этот худенький, подвижный старичок рассказывает то о жизни народа до Октябрьской революции и гражданской войне на Урале, то о природе и ее охране. Ребята любят деда, и в лагере он избран почетным пионером…

Сегодня, отправившись с отрядом за грибами, дед провел ребят по Аракульской горе до скалистой вершины, называемой «шиханом». Детям очень хотелось посмотреть здесь на каменные «Чаши эльфов».

Они долго любовались причудливыми памятниками природы.

— А вон та скала совсем как мохнатый медведь! — сказал кто-то из ребят.

— Иван Федорович, а медведи есть в этих лесах? — задала вопрос одна девочка с русыми косичками.

— Раньше водились… Еще в 1905 году, когда мне было восемнадцать лет, я участвовал в охоте на медведя. Убили мы его во-о-он там, левее, у озера Иткуль…

— Ой, как это интересно! Расскажите, Иван Федорович, расскажите! — дружно запросили ребята.

И почетный пионер рассказал…

— В то время я работал на Воздвиженском стекольном заводе, что на берегу озера Синара, а в свободное время охотился. И вот появился в наших лесах медведь. Хищник был старый, опытный и… с отметинкой. У него на левом плече имелся старый шрам от драк с другими зверями, и в этом месте рос большой пучок седых волос, за что его и прозвали — Белый клок.

Не мало тогда пролили слез воскресенские женщины, оплакивая задранных медведем коров и лошадей!

В ту осень мой дядя недалеко от своего покоса нашел его берлогу. Косолапый лежку-то на зиму изготовил, но где-то еще бродил, не ложился. Дядя не был охотником и о своей находке ни с кем не говорил. А когда выпал снег и установился санный путь, он, поехав за сеном, вспомнил о медведе и решил по простоте своей проверить, залег ли зверь. Остановил лошадей, крикнул сыну:

— Стой, Алешка! Подожди меня здесь, я сейчас…

Поманил за собой дворовую собачонку Катышку и направился в горку. Не доходя до чела[3] берлоги метров пятнадцать, остановился. Достал из-за пазухи кусок хлеба, показал его собаке, крикнул: «Возьми, Катышка!» — и бросил хлеб к берлоге…

Чутко спавший зверь, видимо, заслышал голос человека, насторожился. А потом, видать, учуял и подбежавшую собаку. И вот вывалился из берлоги огромный медведь с белым пятном на плече… Рявкнул и кинулся к лошадям. Перепуганный Катышка с громким визгом бросился наутек…

Дядя остолбенел от страха, присел на месте… Потом опомнился, закричал:

— Алешка, медведь! Алешка, медведь!..

Почуяли лошади хищника, рванули и понеслись в лес без дороги… Поломали оглобли, порвали сбрую, опрокинули воз.

Возвратился дядя домой с сеном поздно ночью. Сразу же прибежал ко мне, разбудил, рассказал о встрече с медведем. «И как только, Иванко, не задрал меня зверь? — говорил он. — Ведь рядом был. Диво дивное… Видно, еще жить буду!»

Захотелось мне испытать счастье, поохотиться на медведя. Раньше приходилось слышать, что зверь, поднятый с берлоги в зимнее время, редко возвращается обратно, а ложится где-нибудь в другом месте. Лежит там чутко и при первой опасности уходит дальше, шатуном становится.

Снег тогда был всего сантиметров десять-пятнадцать, Ходить зверю легко. Чтобы взять его, нужны хорошие собаки, которые смогли бы задержать медведя до прихода охотников. Вот и пригласил я с собой любителей охотников: местного волостного фельдшера Шишкина и лесника Родионова. У обоих были охотничьи собаки. Особенно хвалили собаку Шишкина.

Через день дядя показал нам берлогу. Медведя здесь, конечно, не оказалось. Зверь ушел в сторону Иткуля. Пошли по следу. Собаки убежали вперед. Прошли так километра три, услышали впереди лай и визг собак. Поспешили вперед, а к нам уже во всю прыть неслась рослая собака Шишкина. Поджала хвост, прячется за хозяина… Хваленая охотничья собака перепугалась зверя. Вот так помощник!.. Взглянул Шишкин на нас, опустил глаза, ничего не сказал. А маленькая собачка Родионова оказалась храбрее. Но разве она одна могла задержать хищника? Тявкает где-то впереди, идет за медведем. Дает нам знать, где находится Белый клок. Хоть за это спасибо!

Так подошли к новой лежке стервятника, с которой подняли его собаки. Оказалось, что косолапый разрыл старый муравейник возле толстой валежины и лежал в этой яме.

Зверь на выстрел нас так и не подпустил. В километре от деревни Ключи нас захватили сумерки и, бросив погоню, мы ушли ночевать к башкирам. Зашли в избу приятеля-охотника Байгазы. Поужинав, Шишкин и Родионов отказались от дальнейшей охоты и, наняв лошадь, уехали домой. Я остался один…

— А-яй!.. Зачем пошел домой, какой это охотник? Кончать надо зверя! Моя Сайфулла Давлетшин позовем, ева собака больно хорош. Вместе пойдем! — решительно заявил старый Байгаза и вышел из избы.

…Старый Байгаза, Сайфулла, которого русские звали Савкой, и я рано утром вышли в лес. У Байгазы была его знаменитая по округу лайка Караклок, а у Савки — Оклай. Обе собаки отлично работали по медведю и лосю. Байгаза и Савка жили в большой нужде, ружья у них были шомпольные. Для зарядки таких ружей требовалось немало дорогого на охоте времени. Но оба башкирина были честными и надежными товарищами, смелыми и опытными охотниками.

Пришли на вчерашний медвежий след. Натасканные по зверю собаки вначале особой активности не проявляли, но через полкилометра вдруг бросились вперед и скрылись в лесу. Вскоре раздался их яростный лай. Мы поспешили на шум — и вот перед нами открылась незабываемая картина…

На лесной полянке сидел крупный медведь с белым пятном на левом плече и передними лапами отбивался от наседавших собак. Иногда он делал броски, но опытные лайки увертывались от зубов и лап хищника, стараясь заскочить сзади и схватить врага за «штаны»… Порой то Караклок, то Оклай, задетые когтями стервятника, пронзительно взвизгивали, и нам уже казалось, что погибла собака, зацепил и смял ее хищник. Но… нет! Секунда, вторая — и обе лайки, как пушистые мячи, вновь атакуют великана. Белый клок грозно фукает, рычит, а они кружат и кружат его в яростной, ревущей свистопляске, раскидывая снег…

— Э-э-эх! Хороша… Злой собака, шайтан[4] собака, — восхищенно сказал Савка.

— Айда, Иван! — крикнул мне Байгаза, направляясь вперед.

Мы подошли к медведю всего метров на пятнадцать — двадцать, но стрелять нельзя. Лайки, завидев нас, совсем ожесточились, и была опасность при выстрелах ранить и их. Но вот и Белый клок заметил нас, метнулся в сторону, оторвался от собак…

Грянули выстрелы…

Зверь бросился в сторону Байгазы. Тот хотел отскочить, но запнулся о куст таволожника и упал. В тот же момент смертельно раненный медведь грохнулся на снег и придавил старика. Раздался приглушенный крик:

— Алла-а-а!..[5]

Савка охнул, отбросил в сторону разряженную шомполку, выхватил из-за опояски топор. А я трясущимися руками перезаряжал централку.

Прошли какие-то секунды, и мы с Савкой уже у медведя. Но что это? Караклок и Оклай ожесточенно вцепились в мохнатое чудище, рвут его так, что клочья летят, а оно и не шелохнется! Голова Белого клока запрокинулась в сторону, на снегу все шире расползается алое пятно крови… Мелькает догадка — да он же мертв! Ну, конечно! Вон и уши у него ослабли и торчат, а не прижаты злобно к голове…

— Кончал!.. Бери давай, тащи! — крикнул Савка и уцепился обеими руками за заднюю лапу зверя.

Мы опрокинули тушу Белого клока и освободили Байгазу.

Товарищ лежал, уткнувшись лицом в снег. Рядом валялась его шомполка. Охотник шевельнулся, поднял голову, вздохнул.

— А, ба-а-а!.. — сказал он, поглядывая на хищника. — Моя думал, совсем кончат бедный Байгаза! — и засмеялся долгим, счастливым смехом.

Тогда так же радостно рассмеялся и я с Савкой…

…Закончив рассказ, Иван Федорович взглянул на ребят. Разные чувства прочел он на их лицах: охотничий азарт, страх, сожаление, радость победы. Кто-то захлопал в ладошки и крикнул:

— Ура!.. Так его и надо, хищника!

Иван Федорович улыбнулся и продолжал:

— Да, Белый клок был вредным хищником. Он превратился в стервятника, пристрастился к мясу домашних животных. Но не все медведи такие. Их главное-то питание растительное: стебли многоцветников, разные коренья, ягоды и так далее. Сейчас, ребята, косолапых мишек осталось мало в уральских лесах. Чтобы их сохранить в нашей области, охота на медведей запрещена. Только по особым разрешениям охотничьей инспекции истребляют тех из них, которые, как Белый клок, становятся вредными и опасными хищниками.

ЧАЙКА

Едва стемнело, как на полевом стане колхоза «Путь Ленина» вспыхнул яркий костер. Вокруг него собрались колхозники и механизаторы. Раскрасневшись у огня, бойкая колхозница Оля Пруткова готовила артельную уху из только что привезенной с озера рыбы.

Помахивая пушистым хвостом, вблизи костра крутилась собака бригадира Ежова и умильно посматривала на нарезанный к ужину хлеб.

— Что, Тузик, проголодался? Потерпи немного, меня Оля тоже еще не кормит, — пробасил хозяин и потрепал собаку по спине.

Вдруг Тузик вскочил, навострил уши и с лаем бросился в темноту ночи.

— Нельзя, Тузик, назад! — строго прикрикнул Ежов.

К костру тяжело подошел худенький, белокурый парень с ружьем за плечом. Поздоровавшись, он спросил, можно ли переночевать на стане, и, не дожидаясь ответа, присел у костра.

— Что, упарился? — участливо спросил тучный Ежов. — По всему видать, на охоте был?

— Чуть тепленький… За день-то километров тридцать исколесил, — ответил охотник, положив на землю ружье и стал снимать рюкзак и сетку с дичью.

— Откуда будешь-то? — спросил Ежов.

— Троицкий я, с жиркомбината, Степан Котлованов… Отпуск у меня, вот и решил побаловаться — с ружьем побродить, — ответил парень.

— А у тебя с документами в порядке, охотничий билет есть? — уже строго спросил бригадир, всматриваясь в сетку с дичью.

Котлованов полез рукой в боковой карман.

— Ну ладно. Верю. Вот только… зачем ты чайку-то подшиб? — пробасил Ежов, показывая на сетку охотника, в которой лежали две утки и обыкновенная чайка.

— Чайку? Да так… она же вредная, рыбу ловит, — ответил Котлованов.

— Откуда это вы узнали, молодой человек, что чайка — вредитель? — вступил в беседу агроном Борисов. — А известно ли вам, что чайки не только питаются рыбой, но и собирают на пашне массу разных червей, жуков и их личинок, ловят на лугах кузнечиков? Даже мышей и сусликов промышляют? В специальных прудовых хозяйствах, где в мелких прудиках выращивают малоподвижного карпа, чайки, конечно, вылавливают мальков, а на озерах им больше достается больная рыба.

— Вот уж не думал… — с сомнением пробормотал Степан.

— Василий Яковлевич, — обратилась к Борисову Оля, — у нас же разные чайки, может, эта вредная…

— Насколько не изменяет мне память, у нас в области бывают на пролете или гнездуют одиннадцать видов из отряда чаек, — ответил агроном и продолжал: — Чайка сизая, малая, обыкновенная, белокрылая, хохотунья, черная крачка, речная крачка, малая крачка, белощекая, поморник длиннохвостый и поморник короткохвостый… И я не знаю такой чайки, которая бы приносила только вред. А особенно эта — обыкновенная чайка.

— А вот давайте проверим, что сегодня ела эта чайка! — неожиданно предложила Оля, отрываясь от котла с кипящей ухой.

Чайку быстро вскрыли. В желудке у птицы оказались две мыши-полевки… Незадачливый охотник был пристыжен и больше не оправдывался. Разговор как-то сам собой пошел о чайках и вообще об охране природы.

— Когда работаешь на пахоте, так эти чайки, вместе с грачами и галками, стаями вьются над свежими пластами опрокинутой земли, разных червей и личинок собирают, — сказал тракторист Баруздин.

— Да, а какая исключительно коллективная, дружная и смелая эта птица, — перебил его Борисов. — И глаз у чаек острый. Как только завидят хищника, поднимут такой крик, что за несколько километров слышно… Всех предупредят об опасности и не угомонятся, пока не прогонят из своих владений вредного зверя или птицу. Помню один случай… Удил я как-то рыбу на озере Чебаркуль. Впереди на маленький, каменистый, голый островок опустился, вероятно, отдохнуть орел-беркут. Страшного хищника не могли не заметить летавшие вблизи чайки. Они подняли тревожный гвалт. А вскоре уже целая туча белокрылых чаек смело атаковала царя птиц — орла. Они кружили над ним, налетали и ударяли крыльями… Не выдержал орел такого дружного напора, взмахнул крыльями, да и поспешил удрать. А чайки с победным криком проводили его до самого берега. Словом, себя чайки в обиду не дадут. Да и не только себя. Ведь не случайно возле колоний чаек любят гнездиться разные утки. Чайки всегда предупредят их об опасности, прогонят хищника.

— Я как-то на озере подъехал к колонии чаек, так еле-еле выбрался, не рад был… Оглушили, негодницы, криком, всю лодку и меня самого забросали пометом, — под общий смех сказал Баруздин.

— Вот они, чайки-то, какие! — воскликнул Ежов. — Ты, Степан, — охотник, а не знаешь, видать, закона, по которому за отстрел чайки на тебя надо акт составить. Охотничья инспекция оштрафует за это, да еще взыщет за ущерб природе. Еще говорил, что у тебя отпуск, и ты решил побродить с ружьем да «побаловаться». Вот оно, баловство-то, к чему может привести. Ладно, уж на первый случай пусть будет тебе предупреждение…

— Охотник всегда должен помнить, что в его руках не ухват, а огнестрельное оружие. И если применять его он будет, не зная охотничьих законов, то натворит больших бед в природе, — вмешался в разговор Борисов.

Степан молчал… Ему было стыдно.

— Уха поспела, товарищи! Присаживайтесь! Ну что вы на охотника-то все навалились? Сказали, поругали и хватит, — пришла ему на помощь Оля и, обращаясь к парню, ласково добавила: — Садись, похлебай ушки горяченькой. Вот ложка, хлеб… Устал ведь!

— Давай скорее! Караси остынут!.. — похлопал его по плечу Ежов.

НЕ ВСЕ ХИЩНИКИ ВРЕДНЫ

Хищный канюк съел пойманную полевую мышь и уселся на телеграфный столб, чтобы отдохнуть. В это время из кустов просунулся ствол ружья и раздался выстрел… Дробь щелкнула по столбу, но птицу не задела. Испуганный канюк улетел. Из зарослей вышел охотник Яблочкин. Он с досадой плюнул и посмотрел вслед хищнику.

— Ты в кого стрелял? — строго спросил пожилой лесник Сизов, подойдя к нему.

— В ястреба… У нас в коллективе охотников объявлен конкурс по истреблению хищников. Кто больше их настреляет, тот и премию получит, — ответил Яблочкин. — Вот мой охотничий билет.

Сизов взял охотничий билет, положил в карман, сказал:

— Я передам охотбилет председателю вашего коллектива и расскажу, в кого ты стреляешь. Пусть тебе там сделают экзамен.

— Почему так?

— Потому что не все хищники вредны. Вот этот канюк (сарыч) или, скажем, сова приносят большую пользу, истребляя мышей, сусликов и прочих вредителей сельского хозяйства.

— Кого же тогда стрелять? — растерянно спросил охотник.

— Болотных луней, так как они нападают на водоплавающую птицу. Очень вредны ястреб-тетеревятник и ястреб-перепелятник. Мало пользы и от ворон с сороками, которые разоряют гнезда других птиц, нападают на птичий молодняк.

— Не знал я этого, — сознался Яблочкин.

— Не знал? Вот это и плохо. Какой же ты охотник? С ружьем в руках ты можешь натворить много вреда в природе, — заявил лесник и, повернувшись, ушел своей дорогой.

Яблочкину стало стыдно… Он вышел на тракт и направился домой.

ПУШИСТЫЕ «ТАПИРЫ»

Егерь Федосей Ефимыч за обедом весело сказал:

— Ну вот, в Челябинск хохули прилетели. Телеграмму получил.

— Какие еще хохули? — спросила жена, наливая суп в миску.

— Выхухоль… Драгоценные зверьки. Развести их хотят в нашей речке.

— Папка, а они большие? — спросил сынишка Игорь. — Да нет, с котенка… Весом меньше полкило. А длиной с четверть да голый хвостик такой же. Вот и вся хохуля…

— И чего тогда в них нашли хорошего? Лучше уж разводили бы чернобурых лисиц. Из одной шкурки — воротник, а тут… вся-то хохуля с ребячью рукавичку, — со смехом заявила жена.

— Мал золотник, да дорог. Выхухоль-то только в нашей стране и водится. Первейший пушной зверек. Это понимать надо, — возразил Федосей Ефимыч.

— Папка, мне их покажешь? А где они жить будут? Чем питаться? — засыпал вопросами Игорь.

Мальчик так увлекся новостью, что перестал есть и не спускал карих глаз с отца.

— А ты ешь, Игорек. Все увидишь и мне первым помощником будешь. Позовешь и своего дружка Кирю. Работы вам хватит, — успокоил сына Федосей Ефимыч.

Речка Уй спокойно несет воды по лесостепной полосе области. Местами, на поймах, она разливалась в тихие заводи. Здесь в воде отражались задумчивый ракитник, осока-резун, пушистоголовый тростник.

Осень позолотила пойму. Большинство деревьев оголилось, травы поникли. Многие птицы сбивались в стаи для отлета на юг.

На берегу речки шла необычная работа. Федосей Ефимыч с помощником Проней готовили искусственные норы для расселения выхухоли.

Через каждые двадцать метров, в мягком илистом грунте, от уреза воды прокапывали траншейки до двух метров длиной. В конце траншеек на сухом месте делали гнездовые расширения размером тридцать на тридцать сантиметров. Затем вся траншейка закрывалась сверху дерном. Только над гнездом временно оставлялось отверстие.

Старшим помогали и ребята. Вооружившись сачками и ведрами, они собирали для зверьков корм: моллюсков-прудовиков, беззубок, катушек, пиявок, личинок, водных насекомых, раков и даже дождевых червей. Срывали такие водные растения, как стрелолист, хвощ, ежеголовка, которые встречались в заводях. Все это приносили к шалашу-базе, помещали в бочонки с водой…

— Надо больше ракушек собирать! — сказал Игорь, помогавшему другу Кире.

Он весь вечер говорил с отцом и все знает.

— А хлеб они едят? — спросил Киря, выбирая из ведра катушек.

— Плохо… Только если в молоке смочить. Вот к выпуску привезут еще свежей рыбы. Это лучше хлеба.

— Хохули рыбу ловят?

— Сами-то не ловят, а если готовая лежит, то лакомятся, — объяснил Игорь.

— Да куда им столько разной пищи? — удивился Киря.

— Все подберут… Папка говорит, что они едят через каждые три-четыре часа. А одному зверьку за сутки требуется пищи столько, сколько он сам весит. Понял? — спросил Игорь.

— Понял, а сколько их привезут?

— Семьдесят.

— Так, где же для них корма такого насобираешь? — растерянно спросил Киря.

— Стараться надо! Пошли.

Ребята побежали к заводям собирать ракушки…

…Выхухолей привезли к вечеру. Автомашину сопровождал пожилой мужчина-охотовед в стеганой куртке и шапке. Зверьки сидели в транспортных фанерных клетках. Им дали разной пищи и хорошо накормили перед выпуском. Потом охотовед распорядился, и клетки перенесли к искусственным норам.

Все торопились с последними приготовлениями. Ребята сгорали от любопытства, Игорь нетерпеливо спросил отца:

— Когда же выпускать? Уж вечер…

— А вот когда солнышко зайдет, тогда и выпустим.

— Почему?

— Чтобы зверьков ненароком не схватили ястреба или другие хищники.

Вечерняя заря зажгла румянцем речные заводи.

— Начнем, товарищи! — распорядился охотовед.

Он приоткрывал крышку ящика и доставал горсть сухой подстилки, которую Федосей Ефимыч переносил в гнездо искусственной норы. Отверстие над гнездом закрывалось дерном.

Потом охотовед брал зверька за длинный хвост и садил у входа в нору возле речки. Зверек убегал в нору.

У каждой норы ребята раскладывали запас кормов, в который входили и куски свежей рыбы…

Игорь и Киря ахнули, увидев первого зверька.

— С хоботом, как… тапир! — вскрикнул Киря.

— Ага… Но у хохули лапы с перепонками, — заметил Игорь.

— А хвост! Как у змеи с роговыми чешуйками… Только плоский. И слепой!..

— Безухий!.. Вот так чудо-зверь, пушистый тапир!..

— Пушистые тапиры, говорите? — с улыбкой переспросил ребят охотовед. — Меткое сравнение, но только по хоботку… Да, Федосей Ефимыч, запретите на пойме пастьбу скота. Животные ногами могут отоптать и разрушить норы, и зверьки погибнут. По решению исполкома заказник по выхухоли здесь на два километра. Остолбите его. Оповестите население, что здесь запрещается ловля рыбы сетями, вентерями, мордами. Да и с хищниками борьбу организуйте. Отстреливайте ястребов, ворон. А зверьков регулярно подкармливайте, пока не освоятся.

— Понятно. Инструкция у меня имеется, — сказал егерь.

Работы по выпуску были закончены уже в темноте. Все уехали на автомашине в поселок. В шалаше на пойме остался только сторож.

Прошло десять дней. На месте шалаша сторож уже устроил теплую землянку с нарами и железной печкой. Ребята часто бегали к нему, чтобы понаблюдать за жизнью «пушистых тапиров», подкормить их.

Переселенцы с далекой Оки уже устроили себе постоянные норы. Вечерними сумерками Игорек и Киря встречали хохуль на отмели, где те разгрызали добытую из воды ракушку, или прямо на воде заводей. Для отдыха зверьки всплывали здесь на поверхность, часто выставив наружу только удивительно подвижный хоботок. И каждый разу ребят появлялось на душе радостное чувство от сознания, что и они помогли здесь обжиться зверькам-переселенцам.

ХАТКИ НА ОЗЕРЕ

Интересный зверек ондатра! Весом всего на килограмм, а когда густую темно-рыжую шерсть распушит, то с большого кота покажется. Хвост у нее длиной сантиметров двадцать пять, широкий, ребристый, как сабля, с чешуйчатой кожей. Сидит ондатра где-нибудь на лабзе, пыжится, усатой мордочкой поводит, а рядом хвостище, словно змея. Думаешь другой раз: для чего такому милому зверьку безобразный, противный хвост?

Но без хвоста, оказывается, не ныряла и не плавала бы она так проворно, что тебе бобер…

Ондатра — грызун. Питается тростниками, осокой и другими водными растениями и их корневищами. Сколько пищи-то надо?

Но жить этот ценный пушной зверек может не в каждом водоеме. Зимой он обитает в береговых норах или в искусно сооруженных хатках из водной растительности, высотой более метра. На поверхность совсем не выходит. Скрытно живет, с опаской. Из своего жилья сразу под лед уходит, где и добывает пищу. А если водоем мелкий, зимой промерзает до дна, то и ондатре конец. Такое озеро или болото кладбищем ей становится… Хоть и много корма, да с голода помрет! Потом так: если у озера берега низкие, болотистые или с песчано-галечным грунтом, который осыпается и заплывает, то и норы не сделаешь. А если на водоеме нет лабз — плавучих камышовых остатков, высоких кочек и других опор для устройства хаток, то и их не построишь. Затонут хатки…

Обо всем этом хорошо знал рыбак Егор Болонин. Приехал он на Южный Урал с Балхаша, где не только рыбу ловил, но промышлял и зверьков.

Каждый раз, когда Болонин выезжал на озеро Песчаное выбирать сети, вспоминал Балхаш, ондатру. Ему казалось, что вот сейчас появятся зверьки и начнут волочить за собой по воде пучок тростника для хатки, фыркая усатой мордочкой. Но на озере Песчаном ондатры не было.

«Пустой водоем, только для карасей и пригоден, — думал Егор. — Берега низкие, песчаные — норы не сделаешь. На озере только большие заросли тростников, рогоза и камыша. Лабз нет, кочек тоже — хатки не построишь»…

— Нет, видно, навсегда распрощался я с ондатрой, — с грустью сказал вслух рыбак, прогоняя лодку по тростниковым редникам.

Вечером, собравшись на стане, Болонин завел разговор об ондатре.

— Водится на Урале ондатра, кто знает? — спросил он.

— Ондатра? — удивился его напарник, пожилой рыбак Лука Максимыч. — Полно, особенно в восточных и северных районах.

— Я читал как-то в газете, что ондатра у нас в заготовке пушнины третье место занимает. Только кроту да красной лисице уступает. Каждый год десятки тысяч ее добывают, — сказал другой рыбак — молодой паренек по имени Кирилл.

— Что, по ондатре соскучился, что ли? — спросил Лука Максимыч.

— Да, соскучился, Максимыч. Не плохо бы развести ее здесь, да, кроме карасей, и пушнину сдавать, — ответил Болонин.

— Ну ее к монаху, — возразил старик. — Она рыбу жрет и сети рвет.

— Здорово живем! — горячо заговорил Болонин. — Балхаш, какое озеро? Море! Так там и ондатры полно, и рыбы не счесть. Но рыбу она не ест и за ней не гоняется. А что сети рвет, так близко к ее жилью не ставь. Каждый зверушка жить хочет. Вот и она дырку проделает, из ловушки вырываясь.

— А часто дырки-то бывали? — со смехом спросил Кирилл.

— Редко. Мы к тростникам с сетями не лезли. Вот наше Песчаное для жизни ондатры не пригодно. Но… если бы зверьки появились здесь, я бы помог им устроиться! — заявил Болонин.

— Не горюй, скоро и сюда ондатра перекочует. В соседних-то озерах она есть. Везде эта нечисть расходится, — безразлично сказал Лука Максимыч.

Болонин улыбнулся и, чтобы подзадорить старика, заметил:

— А какое у ондатры мясо чистое, вкусное, жирное.

На Балхаше мы частенько его жарили!

— Тьфу, басурманы, крыс со змеиным хвостом лопали! — сердито отплюнулся Лука Максимыч и вышел из балагана.

…Наступила весенняя пора. Лед на Песчаном озере растаял. Караси увидели солнце, зачуяли свежую воду, поднялись со дна, в поисках корма стали бродить по водоему. Начался промысел рыбы.

Болонин сложил в лодку сети и поехал вдоль старых, желтых тростников.

Кругом кипела жизнь… На разные голоса кричали утки и лысухи. Чибис, кувыркаясь в воздухе, с шумом налетал на ворону, что-то долбившую у воды. В поле гудели тракторы.

Вдруг внимание Егора привлекли толстые корни тростника. «Чем же они выворочены со дна? Льдом? Не может быть», — подумал он и подъехал ближе. Старая «закваска» охотника-ондатролова сохранилась у него. Он привык видеть на водоеме следы, которых не замечали другие. Болонин наклонился и схватил за корни рукой.

— Ондатра! — обрадованно вскрикнул Егор. На корнях была явная погрызь зверька.

— Значит, появились и здесь, милые… Где же вы? — оглядывал заросли Егор. Но тростники тихо покачивали пушистыми метелками и не выдавали тайны.

«Потом поищу», — решил он и, проехав до мыса, начал раскидывать сети.

Управившись с сетями, Болонин возвратился к зарослям и бесшумно поплыл вдоль кромки. Еще одна куча корневищ… От нее расходились волны. Темно-рыжая усатая головка показалась рядом с ней. Ондатра!

«Но почему она такая темная? Ведь на Балхаше рыжая», — удивился Болонин и тут же вспомнил семинар ондатроловов и слова охотоведа о том, что чем севернее живет зверек, тем мех его темнее. В Карелии, например, мех ондатры почти черный…

— Ах ты, любезная, где-нибудь близко и подружка есть? А где жить-то будете? Ладно, помогу я вам, переселенцам, — радостно сказал старый ондатролов и быстро погнал лодку к стану.

Весь день рыбак работал с топором и лопатой. Ему помогал Кирилл. На ближнем выпасе для скота они выкорчевывали березовые пни с корнями и переносили их к лодкам. К корягам привязали камни. Положив их в лодки по пять штук, выехали к месту, где встретились зверьки. Болонин тщательно подбирал такие участки, где кормов было много и глубина не менее полутора метров. Тогда любая суровая зима не проморозит тут воду до дна и не будет голодной для зверьков.

— Давай сюда одну, Кирилл, — сказал Болонин, помогая парню.

Пробираясь вдоль берега метрах в ста друг от друга, они установили в зарослях коряги — опоры для будущих хаток. На обратном пути разговорились.

— А найдут их зверьки? — спросил Кирилл, думая об опорах.

— Найдут! Ондатра очень любопытна. Везде пролезет, все посмотрит… Надо и в твоем участке их понаставить. Разведем зверьков, окажем природе помощь и в долгу не останемся. Вот осенью мы заканчиваем ловлю карасей и уезжаем до весны. А можно будет почти до конца февраля ондатру промышлять.

— Да, это хорошая работа, завлекательная, — соглашался Кирилл.

— Но коряги — это еще не все. Здесь для ондатры очень мал выбор хороших кормов. Вот нет, например, кувшинки и кубышки. Ты знаешь их?

— Это с широкими листьями-то? — спросил парень.

— Да. У кувшинки листья шире, корешок их круглый, цветы белые. Ее еще лилией называют. А у кубышки листья меньше, корешок трехгранный, цветы желтые. Их корневища самые питательные для зверьков. Они толще и мучнистее тростниковых. Эти растения обычно приживаются за поясом тростников, заходят в большую глубину. Если развести здесь, то для ондатры Песчаное станет первейшим водоемом.

— А как их разводить? — поинтересовался Кирилл.

— Совсем просто. В мае у них на корневищах образуются ростки новых листьев. Надо их выкорчевать в соседних озерах и посадить здесь. А потом они размножатся.

— Как, семенами?

— Да. Плод у кувшинки к осени созревает и лопается, а семена, окруженные воздушным слоем, всплывают и разносятся по водоему ветром, волной. Потом они опускаются на дно, и весной следующего года прорастают на новом участке. А у кубышки семена липкие и плавают на воде комочками. Они пристают к лапкам водоплавающих птиц и растаскиваются ими по озеру. Потом отрываются, тоже опускаются на дно, а весной прорастают.

— Значит, потом и утки нам помогут? — обрадовался Кирилл. — Интересно все это… Я буду помогать вам, Егор Федорович. Разведем ондатру и новые растения…

Через несколько дней рыбаки заготовили на соседнем озере корневища кувшинок и кубышек с ростками свежих листьев. Они посадили их за тростниками, опустив на дно с грузиками из камней.

Десять дней ушло на установку новых коряг — опор для хаток. А спустя неделю зверьки уже начали устраивать на них хатки. Укрывшись где-нибудь в сторонке. Болонин и Кирилл часто наблюдали за работой трудолюбивых зверьков. Ондатры то плавали, держа в зубах стебли и листья тростника, то ныряли и доставали со дна мох. Потом они деловито укладывали свою ношу на корягу, умывались передними лапками и снова опускались в воду.

Весной поселилось на озере четыре семьи. Одна на участке Кирилла и три у Болонина. Все конусные хатки имели высоту около метра. Издали они походили на маленькую копешку болотного сена. И Кирилл называл их «индийскими вигвамами».

В конце мая у самок появился первый приплод. Молодняк рос быстро. Молодых ондатр можно было встретить на хатках, на кормовых «столиках» — наносах тростника на воде.

— А сколько за лето детенышей выкармливает одна семья? — поинтересовался как-то Кирилл.

— На Балхаше, например, до шестнадцати штук, — ответил Болонин. — А здесь на Урале, говорят, ондатры котятся от двух до трех раз, но за лето молодняка бывает не меньше, чем на Балхаше. За каждый окот самка приносит детенышей больше, чем на юге.

Осенью началось расселение ондатр. Молодежь уходила из родных гнезд и строилась самостоятельно. К ледоставу на Песчаном красовалось двадцать шесть хаток!

…Прошел год. На озере выросли уже целые поселения «индийских вигвамов». Хатки появились во всех крупных зарослях водоема. Поздно осенью рыболовы закончили добычу карася, убрали сети. К Болонину пришел Кирилл. Старый ондатролов подвел его к большому ящику и сказал:

— Не думал, что мне еще придется ондатру промышлять. Но все снаряжение с Балхаша привез. Вот и пришло время. С первого ноября и начнем с тобой промысел. Сегодня я покажу тебе, как ловить зверьков и обрабатывать шкурки.

СВЕЖАЯ ВОДА

Озеро Чебачье — не большое и не глубокое — раскинулось среди лесистых холмов. Кроме карася — завсегдатая почти любой лужи, в нем водились чебак и окунь. Летом и зимой рыбаки ловили здесь рыбу.

Зима выдалась суровая. Толстый лед сковал озеро. У берегов, из-под глубокого снега, виднелись только пушистые метелки тростников. Весь январь и февраль на озере не было видно рыболовов. И лишь в конце марта Гриша пришел с отцом на Чебачье рыбачить удочкой.

С большим трудом пробил отец прорубку, и вода с шумом ринулась вверх. Она была мутной, с тухловатым запахом. В лунке заметались жуки-плавунцы, а за ними появились и окуни с чебаками. Рыба лезла в прорубку, хватала ртом воздух, перевертывалась вверх брюшком.

— Замор в озере! — крикнул отец. — Вот несчастье-то!

— Какой замор? — спросил Гриша, ничего еще не понимая.

— Рыба задыхается… Вода-то испортилась. Не хватает в ней кислорода, рыбе дышать нечем. Видишь, в прорубку сама лезет?

— Что же теперь будет? — растерянно спросил Гриша.

— Надо больше прорубок сделать, спасать рыбу… Ты, Гриша, сачком подхватывай слабую-то, выбрасывай на снег. Все равно ей погибать. Очищай прорубку, шевели в ней воду… А я пойду в деревню народ собирать.

Скоро сбежались люди с пешнями, сачками, санками, мешками… Везде появились прорубки, возле которых росли горки рыбы. Озеро превратилось в какой-то шумный, пестрый базар. Люди отвозили домой задохнувшуюся добычу и бежали обратно.

— Теперь вся деревня рыбой завалится. Фарт! — радостно кричал дядька, сгребая чебаков и окуней в мешок.

— Дурень ты, Осип. Чему радуешься? Потом и на ушицу не словишь! — отвечали ему от другой лунки.

— Да… Вот если бы всей деревней пораньше столько работы сделать, отдохнула бы рыба, — сказал молодой парень.

— Нет, Петро, проруби тут не помогут… Свежую воду надо в озеро пустить! — возразил кто-то в стороне.

…Весной рыбаки сетями и катцами ловили только карасей. Им замор оказался не страшен. А вот чебаки и окуни погибли…

— Пропала теперь для нас рыбалка! — с сожалением говорили деревенские ребятишки.

Но у Гриши были свои планы. Когда закончились школьные экзамены, он со своими сверстниками принялся обследовать берега озера.

И вот на западном берегу, метрах в тридцати от воды, ребята обнаружили ключ. Мокрая полоса тянулась к озеру. Ключ был затоптан скотом, бездействовал.

Вооружившись лопатами, ребята раскопали и расчистили головку. Вода сначала наполнила воронку, потом перелилась через край и, журча, побежала к озеру.

— Ура! Пошла! Свежая вода! — кричали наперебой школьники. На следующий день у ключа появился председатель колхоза.

Правление колхоза выделило рабочую силу, отпустило материалы. На месте ключа появился сруб, от которого к озеру по деревянному желобу устремился жемчужный поток ключевой воды. Для лучшего насыщения кислородом устроили несколько перепадов воды.

А в августе колхоз купил по несколько тысяч мальков карпа и линя. Их выпустили в озеро для развода.

— Теперь замор не страшен, — сказал председатель колхоза. — Озеро очистилось, стало глубже, наполняется свежей водой!

Увидев Гришу, он подозвал его:

— Правление колхоза решило тебя с товарищами премировать, а чем — пока секрет!

— А как же окуни с чебаками? — спросил Гриша, волнуясь.

— Они же тугорослые, а карпы и лини ценные рыбы, быстро растут, — пояснил председатель.

— И на удочку ловятся?

— Конечно. Все лето, — с улыбкой сказал председатель и ласково похлопал Гришу по плечу.