Начало истории (СИ)

У торца раздачи возвышалась касса – массивная фанерная тумба с расшатанным стулом, деревянными счётами и громоздким кассовым аппаратом. Если не ошибаюсь, он назывался «Ока». Огромный такой серый аппаратище, с приделанной сбоку, словно у шарманки, ручкой-рычагом. Этой ручкой выкручивались кассовые чеки, если в электросети пропадало напряжение.

На расхлябанном стуле с десяти утра и до полудня, помню, восседала вечно чем-то недовольная, весьма плотная женщина – главный и единственный повар Галина Павловна. Приходила она на работу чуть ли не с рассветом – часам к четырём-пяти утра. С пяти и до десяти утра Павловна муштровала простенькое, состоящее из пяти-шести наименований, меню. После этого она живенько мчалась в подсобку, меняла заляпанный клеёнчатый китель на свежий белый халатик и бежала обратно – за раздачу, нахваливать и продавать проголодавшимся клиентам парующие супы и котлеты.

По правую сторону от раздачи простиралась широкая комната с огромными окнами, завешенными недорогим белым тюлем. Это был обеденный зал. В зале по-барски стояли восемь полутораметровых дубовых столов, по шесть массивных стульев за каждым. В проходах между столами то и дело курсировала тётя Тамара – пожилая женщина, прибирающая грязную порционную посуду. Кухонных работников время от времени увольняли за пьянки, прогулы, склоки с посетителями и мелкое воровство. Следом за ними вакантную должность занимали новые претенденты. Однако, фактура постсоветской посудомойки оставалась неизменной. Обычно, это была грузная женщина, лет пятидесяти пяти – шестидесяти, с растрёпанными волосами, в съехавшей набок марлевой косынке, с отёкшим лицом и предательским фиолетовым фингалом под глазом. Лицо, то ли от бесконечных возлияний, то ли на погоду, то ли просто так отекло – тут можно было только догадываться. А с фингалом попроще. Ветка случайно в глаз попала. Чего ж тут непонятного? Образ дополняли засаленный фартук-клеёнка, не первой свежести серые рабочие брюки и батник, из которого торчали опухшие от горячей воды розовые ручищи с прилипшими пёрышками лука и свежей капусты. Таков был дресс-код рядового общепитовца…

И вот, друзья, представляем картину. В тот час, когда полный зал людей вовсю сёрбал солянку, наматывал вермишель и лопал котлеты, подпитая тётя Тамара шустро бралась за грязную посуду. Изливая очаровательную ненормативщину и удивляя своей филологией видавших виды матерщинников, она резво носилась между столами и хаотично сгребала на поднос грязные вилки, тарелки, стаканы, использованные салфетки и зубочистки. При этом, прилипшие к её рукам кубики лука и морковки феерично разлетались в разные стороны. Иногда эти обрезки попадали на одежду посетителей. Иногда в закуску. Или в компот из сухофруктов за шесть копеек. Но тётя Тамара напрочь игнорировала сей прискорбный нюанс и продолжала натирать вонючей марлей клеёнчатые узоры столов. Летящие от тряпки хлебные крошки и яичная скорлупа устремлялись вслед за морковкой и луком – на соседние столы, в гуляши, борщи и компоты. То, что её появление в зале никому не прибавляло аппетита, было совершенно очевидно.

Незамысловатый интерьер зала дополнял висящий на стене метровый лист ватмана с голубоватым, обгаженным мухами, корявеньким лозунгом: «Когда я ем – я глух и нем!» В конце зала висел ещё один, поменьше: «У нас порядок такой: поел – убери за собой!» Кстати, такие призывы ешё ничего. В столовых подобного ранга иногда можно было встретить и более животрепещущие плакаты. В одной из студенческих закусочных я лично видел объявление: «В солонки с солью пальцы и яйца не совать!» Причём, написано было совершенно серьёзно, назидательно, без юмора.

Не хочу очернять липкими столовскими пейзажами советский общепит. Ни в коем случае! На деревянных счётах держалась вся послевоенная экономика нашей Родины, а калькуляционных сбоев было на порядок меньше, чем в сегодняшний век продвинутых технологий. И люди, вытаскивающие страну из великой разрухи, питались в подобных столовых, а то и в ещё более посредственных. И, снова-таки, недовольных не было. Причём, случаи кишечного отравления в то время считались исключительными. Просто нужно отметить, что на фоне разрастающегося капитализма наша столовая выглядела бедненько и неопрятно.

Но, как говорится, имели то, что имели. Что осилили, то нашим и стало…

***

Слишком уж обветшалым наше приобретение тоже не назовёшь. Побитое жизнью, поношенное, со стенами из старого облупившегося кирпича, но довольно-таки крепкое, размером двадцать пять на тридцать метров, оно выглядело вполне фундаментально. Что ни говори, а советская власть в своём необъятном многонациональном доме справлялась по-совести. Колкое мнение о том, что за годы правления коммунисты научились строить только лишь тюрьмы, в корне несправедливое. С тюрьмами, да, постарались. Но возводились также и порты, и вокзалы, и стадионы, и Дома культуры, и кинотеатры, и хоккейные арены. Целинные земли Урала, Поволжья, Сибири и Северо-Восточного Казахстана покоряли сотни колхозов-миллионеров. В безлюдных степях вырастали тысячи заводов и фабрик (причём, не только в СССР, но и в странах социалистического лагеря). Прокладывались судоходные и оросительные каналы, железнодорожные и автомобильные магистрали. Много чего делалось с толком. Не менее душевно советская власть возводила и объекты общепита. Они обустраивались скромно, но добротно. На века. В этом я убедился воочию.

Фундаментальный объект требовал и фундаментальных вложений. Толстые полуметровые кирпичные стены, железобетонные балки перекрытия и цементная канализация держались молодцом. А вот ржавые оконные решётки, дырявая кровля, электрокоммуникация, оборудование и обширная прилегающая территория настоятельно требовали немалых денег, которых у нас, естественно, не было. На саму покупку еле-еле в долг наскребли. После аукциона в кармане – вошь на аркане, да блоха на цепи. Какие там капиталы! Тем не менее, одна зацепка для раскрутки бизнеса у нас имелась. Рядом с обеденным залом, огороженным тонкой фанерной стенкой, располагалось уютное помещеньице небольшого кафетерия. Вот оно-то и навевало вдохновенные мысли о развитии и скором обогащении нашего Коза Ностра.

***

Что ни говори, но по сравнению со столовой, в кафе царила решительно иная атмосфера. Обеденный зал кафетерия – пятьдесят квадратов клубного интерьера – был таинственен и роскошен. В зале красовались дорогие полированные столы, фигурная барная стойка, сияющие никелем стулья-банкетки, несколько стареньких, уютных кресел для особо дорогих гостей. Шикарные вишнёвые гардины надёжно укрывали зал от посторонних трезвых глаз (разврат и пьянство по протоколу требовали интимности). Да и аура здесь чувствовалась совершенно отличная от пресных столовских борщей. Из кафешки ароматно веяло украинскими горшочками с тушеной картошкой, толстыми шкварчащими отбивными, густым сливочным мороженым и баснословно дорогим шампанским. Столы были тщательно натёрты, а стойка отполирована до зеркального блеска. Эх! Чего там говорить! Кафе и столовая – как небо и земля под одной крышей.

Стойка бара отсекала четвёртую часть помещения. Ещё четверть занимали кабинки для посетителей. Остальное пространство отводилось под танцевальную площадку или, как сейчас модно говорить, данспол. Кабинки считались особым шиком нашего кафетерия. Они представляли собой пять резных столиков, огороженных панельными листами фанеры, обитой кожзаменителем. В каждом таком импровизированном кабинетике на стенах висели светильники с жёлтыми пластмассовыми абажурами и красочные глянцевые календари с непобедимыми Терминатором, Джоном Рембо, Чаком Норрисом и Ван Даммом. Ну не роскошь ли!

За барной стойкой располагалась нарядная квадратная витрина, подсвечиваемая двумя врезными лампочками. В витрине бармены расставляли бутылки с пивом, водкой, ликёрами и шампанским. Кричащие этикетки импортного алкоголя разительно отличались от простеньких советских этикеток, используемых в отечественном винно-водочном производстве. Оно и понятно. Капитализм! В один момент, резко, вдруг, без оглядки, хвалёная демократия сдёрнула политические и экономические занавесы, открыла границы, захлестнула Русский мир грязным потоком чужих принципов, чужих ценностей, чужой идеологии, чужой жрачки и выпивки. Свобода ведь! Ускорение! Новая жизнь! Казалось бы, совсем недавно газеты, журналы, телепрограммы и радиопередачи большим дружным хором клеймили проклятых западных империалистов, эксплуатирующих обездоленных рабочих. Романы, баллады и очерки сокрушались по поводу угнетённых Соединёнными Штатами негров. (Пардон, афроамериканцев). Фельетоны высмеивали частную собственность, а плановая экономика считалась суперэффективной. Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС) распевало дифирамбы строгой, но справедливой коммунистической системе (естественно, в пропагандистских рамках пролетарской идеологии). А тут, вдруг – на тебе! Оказывается, всё не так! Наоборот. Берите свободы сколько хотите! Пожалуйста, обогащайтесь! Торгуйте себе чем хочешь, почём хочешь. Ввозите в страну что угодно и как угодно. Не забывайте разве что таможенников умасливать, чтобы подмазанные колёса бизнеса как нужно и куда нужно покатились.

Несмотря на стремление либерализировать свой рынок, постсоветская экономическая система оказалась абсолютно не готовой к кардинальным изменениям. Зато западный плутоватый мирок в лице Германии, Голландии, Польши и Бельгии сориентировался очень даже быстро, оборотисто напихав в бывший Союз всяческого суррогата. Причём, вонючая буженина, мерзкая пятидолларовая выпивка, одноразовые зонтики, виниловые чемоданы и клеёнчатые плащи экспортировались капстранами исключительно под маркой «элит» и задвигались нашим людям за бешеные деньги. Многие, думаю, помнят хиты продаж 90-х годов прошлого века – забугорные паштеты из поросячьих хвостов, порошковые напитки «Юпи», маргарин «Раму» и спирт «Рояль» в литровой круглой бутылке. Когда в расцвете девяностых страждущий мужичок, взалкав, приглашал своего приятеля «ударить по клавишам», дружбан прекрасно понимал, о чём идёт речь. В хмельную обнимку они направлялись в ларёк, покупали «Рояль», банку кабачковой икры, два плавленых сырка и удалялись музицировать – глушить из литрового фугаса голландскую спиртяру. Иногда некоторые ценители бадяжили «Рояль» с тем же «Юпи». Получался удвоенный химический ужас. Помнится, полнации глушило этот «Рояль», вперемешку с «Юпи», «Зуко» или «Инвайтом», и он считался достаточно респектабельным напитком.

Это потом уже, спустя несколько лет, потихонечку начала всплывать пикантная правда о буржуйской выпивке и закуске. Помню, мама моего университетского приятеля, Лёхи, как-то вечером смотрела телик. Сериал закончился, и началась авторская телепрограмма «Записки путешественника», в которой приводили забавные факты из заграничного уклада жизни. В этих «Записках» Лёхина мама впервые и услышала кое-что про «Рояль». А точнее – увидела на экране знакомую бутылку, которая красовалась на прилавке… промтоварной лавки! Оказывается, жители Амстердама, Гааги и Эйндховена использовали горючий «Рояль» для разжигания дров и угля в каминах и мангалах. Ну и хохотала же Лёхина мама! У нас, видите ли, он в продуктовых ларьках и в комка́х (комиссионных магазинах) выставлен, а там… ох!

Заметим, в отличие от мамы, Лёхе было совсем не смешно. Как не смешно было и всем нам – его друзьям, когда он поведал эту отвратительную подробность. У нас вообще весь курс в универе, включая доцентов, профессоров и заведующих кафедрами, на этом «Рояле» сидел. По клавишам бил. Ввиду его исключительной дешевизны. Такая вот у нас светилась барная витрина…

***

Столовая и кафе не пустовали. В расположенном невдалеке автобусном парке работали до полутора тысяч сотрудников – водителей, слесарей, кондукторов, инженеров, конторских работников. Война войной, а обед по расписанию. Собравшись в компании по три – пять человек, рабочие автобазы были нашими постоянными клиентами. Кафе вообще оказалось чуть ли не единственным заведением, куда могла податься молодёжь близлежащего посёлка, подрыгать ногами и попить пивка с солёными орешками.

Потихонечку выбираясь из экономического кризиса, автопарк делал свои первые самостоятельные шаги. Бухгалтерия восстанавливала отчётность и порядок выплат. Отдел кадров ответственно подбирал специалистов. Плановая служба определяла первостепенные задачи и цели. Отдел эксплуатации щадяще использовал рабочую силу и транспорт. Слесари в ремзоне оперативно и основательно ремонтировали вышедшую со строя автотехнику. Руководили автопарком толковые хозяйственники, обладающие стальной административной закалкой. Парк возрождался, незаметно перестраивался на капиталистические рельсы, а вместе с ним мужала и наша столовая.

С такими соседями жилось нам совсем неплохо. В обед мы кормили рабочих парка, а вечером к нам наведывались посетители рангом повыше – начальники автоколонн, руководители отделов, бухгалтерия либо заезжие посетители – бизнесмены средней руки, рыночные торгаши, местные бандиты. Бывало, займут они шумной компанией отдельную кабинку или даже две, а тут и девчонки с микрорайона подтянутся – потанцевать, посплетничать, с симпатичными пацанами пококетничать. Глядишь – и познакомились! Посетителям хорошо, нам тоже ничего. Выручка. А тут ещё и шампанское, пенно играя, пробочкой бабахнет! Не успеют разлить игристое по бокалам, в кафетерии запахнут глиняные горшочки с картошкой, курятиной, сыром и грибами. Покупайте, недорого ведь, вкусно! А если ещё у нас гуляли щедрые водители-дальнобойщики, или, как мы их называли – «икарусники», тогда вообще реки спиртного выходили из шоколадно-конфетных берегов!

Это была категория водителей, особо приближенных к нашему бару. Белые брючки, свежие кремовые рубашки, чёрные остроносые туфли, дорогие наручные часы, тугой бумажник, зеркальные капли солнцезащитных очков – таков крутой образ «икарусника» бурных постсоветских 90-х. «Икарусники» не тратили своих сил на пыльные городские маршруты. Работы много, головной боли тоже с горкой, отдачи мало. Оседлав новенькие венгерские лайнеры с бордовыми занавесками и телевизорами внутри, подмазав начальников автоколонн и отдел эксплуатации, «икарусники» выезжали на богатый дальнобойный промысел. Львов, Киев, Москва, Таганрог, Ростов-на-Дону, Чернигов, Тула, Тамбов. Дальнобой ведь, сами понимаете, это неучтённые пассажиры и билеты не по пять копеек. На фига им все эти заморочки «уважаемые пассажиры, компостируем проездные талоны, следующая остановка площадь Ленина»?!

«Икарусники» считались элитой водительской автопарковской братии. Таких водителей мы знали не только в лицо, но и по фамилии, имени-отчеству, и даже по прозвищу. Знали мы о них всё, вплоть до интимных подробностей – кто как живёт, с кем спит, что ест и какой водке предпочтение выражает. Что делать! Капитализм входил в страну твёрдой размашистой поступью и резиново-елейное «чего желаити-и-и?» становилось всё более актуальным. Искренние улыбки, подобострастные комплименты, восклицания «о-о-о, какие люди!» теперь были частью нашей работы, инструментом, вынужденным соблюдением некоего протокола Системы, но никак не лицемерием. Хотя… а что тогда называется лицемерием?

***

Будучи салагой-студентом, в нашей столовой я числился вольнонаёмной рабочей полуединицей. Выходил помощником бармена (должность «принеси, подай, быра сдёрнул, не мешай!»), помогал по снабжению, грузил ящики с пивом и соками, тягал мешки с картошкой и мукой. Внеурочная подработка приносила хотя и небольшие деньги, но мне их вполне хватало на мелкие расходы и студенческие посиделки со своими лепшими друзьяками. Даже на ухаживания за девчонками иногда оставалось.

Как типичный представитель студенческой шатии-братии, я был весел и жизнерадостен, полон сил, энергии, дерзких коммерческих проектов и задумок. Как и у всякого энтузиаста, душа моя требовала романтики, динамики и карьерного роста. Драйва, в общем. А какой драйв, скажите, в закупке куриных лапок и мешков сахара на оптовых точках? Какая романтика в разгрузке машины с пивом? Грузчик – дело нужное, никто не спорит. И кому, как не студенту, тягать громоздкие тарахтящие ящики с лимонадом и «Пепси-колой». Тоже согласен. Но, поведаю вам на ушко, друзья, по маленькому секрету, помимо заработка хотелось чуточку важности и лоска. Чтобы как у водителей-икарусников! Ведь для знакомства с девчонками мои грязные руки с чёрными копытами и пыльные усы под носом явно не годились. Шансы на амурный успех катастрофически убывали. Поэтому, как бы хорошо ни оплачивалась подработка грузчиком или снабженцем, но тянуло меня, прежде всего, к нему, родимому. К нашему барчику! Тусоваться там я не слишком любил, а вот усиливать собой барменский фронт во благо предприятия, щедрых чаевых и личного статуса, никогда не отказывался.

Малый я был, в принципе, среднестатистический. Как все. В работе не тупил, но и ничем особенным не выделялся. Я понимал, коль хочется подрасти до главного бармена, нужно меньше мечтать и больше стараться. Очень скоро я вызубрил цены на водку, коньяк, шампанское, кофе, сигареты, мороженое. Освоил порядок выписки накладных, расходных отписок, схему оформления калькуляционных отчётов. Уяснил, где «правильная» мензурка для разлива спиртного, а где гостированная («правильная» отличается от ГОСТа на десять грамм в меньшую сторону). Выучил наизусть наиболее ходовые рецепты коктейлей. Набил руку в запуске бокалов по стойке (используется широкий бокал с толстым донышком и тонкими стенками, заполняется напитком не более чем на три четверти). Научился распознавать, кто из клиентов – «стояк», а кто – «семечник» (или «лушпаечник»). Сейчас и вам расскажу.

Стояк – это щедрый денежный завсегдатай, от которого заведению и самому бармену – сплошная польза и материальные блага. Такой посетитель всегда курит дорогие сигареты (или даже сигары), любит выдержанный армянский коньяк, ценит хорошую компанию и умный разговор. Стояк никогда не торгуется и выбирает в баре самые вкусные блюда и напитки. Ещё больше он любит познакомиться с красивыми девчонками и оставить на глазах у всех чаевые величиной в треть счёта. Стояки – самые лучшие и уважаемые люди для барменского брата!

Семечники или лушпаечники – это антиподы стояков. Полная противоположность щедрым посетителям. Эти вечно шляются по развлекательным заведениям с карманами, полными ветра. Наведавшись в какую-нибудь закусочную или кафе, семечник пафосно покупает самую дешёвую пачку сигарет (блин, старик, бумажник дома забыл, дай чего подешевле, уши пухнут) и просит у бармена пепельницу, коробку спичек и стакан бесплатного кипятка (горло першит, не в службу, а в дружбу, брат). Затем лушпаечник присаживается за дальний столик и, потягивая кипяток, начинает мелко пакостить. Он обкуривает помещение едким дешёвым табаком, втихаря плюёт на пол тягучие сморчки, втыкает в пепельницу (а иногда и в скатерть) скрюченные вонючие бычки и с азартом щёлкает семечки. После визита лушпаечника пол под столом на сантиметр покрывается шуршащей шелухой. Если лушпаечнику повезёт, в кафе зайдёт кто-нибудь из знакомых, авось и угостит рюмочкой совсем не чая. Если не повезёт – добьёт свои семечки, додавит кипяток, докурит дешёвое курево и побредёт домой.

Выявив лушпаечника, следующий раз мы его уже не обслуживали. Никаких сигарет и кипятка. Но дело в том, что по плотности посетителей, на одного нашего районного стояка приходился где-то с десяток лушпаечников. Выявить всех семечников и выпроводить их из бара было просто невозможно. К чему веду. Веник и лопатку бармены всегда держали под рукой и умели обращаться с ними прямо-таки виртуозно. Я тоже выучил эту немудрую науку. Ведь когда-нибудь и мне повезёт выйти за стойку главным барменом!

На смене такое умение будет совсем не лишним.

Прибитые к полу ботинки

После аукциона прошло чуть более года. Наша семейная лавочка постепенно оживала, наращивала обороты, увеличивала товарные остатки, копила на банковском счёте деньги, рассчитывалась с кредиторами. Да тут ещё и денежная реформа 1996 года помогла укрепиться. Народ поменял свои купоно-карбованцевые заначки на более твёрдые гривны по курсу 1:100 000 фантикам, слегка задобрел. Спад украинской промышленности и производства приостановился, у людей появились кое-какие зарплаты. Слегка задобрели и мы тоже.

Конечно, столовка, это не скважина с нефтью и не золотой прииск. Борщи и капустные салаты тут выше 30 копеек за порцию не продашь. Но есть один секрет. По калькуляционной карте себестоимость таких блюд – всего 5–6 копеек. То есть, при разумном подходе, столовая способна показывать прибыль 400–500% с каждой вложенной копеечки. В баре ещё круче. Наценка – те же 400%, но из-за более высоких цен на блюда прибыль получается гораздо выше. Закладка картофеля, лука, куриного филе и сыра в глиняный горшочек обходится в 1 гривну 17 копеек. А со стойки ароматные горшки отлетают по десять штук кряду, по 5 гривен за один горшок. Четыре рублика навара с одного горшочка, полтинник – с подноса из дюжины порций. С фруктовыми и овощными соками – такая же польза. В Советском Союзе отродясь не водилось турецких томатов, польских яблок, марокканских мандарин, испанских персиков или египетского картофеля. Даже смешно было в те времена о таком подумать. Овощи и фрукты выращивались свои, родные, экологически чистые. Всего было навалом. Поэтому свежевыжатые соки без консервантов и красителей стоили копейки. (После развала СССР не пройдёт и года, как эти соки начнут бадяжить водой, пичкать химически активным сахарозаменителем аспартамом E-951, разливать в красочные тетрапаки и продавать по десятикратной цене). Трёхлитровую бутыль томатного сока мы покупали на оптовой базе за 1 гривну 60 копеек, а на разлив он продавался у нас в баре по 75 копеек за 200-граммовый стаканчик. В бутыли 15 стаканов, с одной бутыли почти десятка прибыли.

Как же хорошо, что мы выбрали общепит!

***

За год подработки я попробовал себя везде – в грузчиках, снабженцах, калькуляторах пищевых карт, в кухонных работниках – помогал на кухне чистить картошку и лук, перемалывал фарш. В свободные минуты толкался у кладовщиков в подсобке, почитывал приходные накладные и сертификаты качества. В общем, за стойку бара я вышел вполне себе подкованный. К тому времени я осилил курс специальной подготовки, разобрался с барным инвентарём, постиг секреты миксологии и декора коктейлей, вызубрил кассовую дисциплину, познакомился с постоянными клиентами бара (и они со мной тоже), пообтёрся и набил руку. Меня уже не пугали неразборчивые накладные, акцизные марки и непредсказуемый кассовый аппарат. Прогнав меня по всем пунктам теории и практики, наконец-то наш главный бармен Юрий Константиныч – стреляный воробей кафешных сражений, вскинул руки и воскликнул заветное: «Готов, студент!»

– Неужто готов, Константиныч? – ощущая под горлом приятный холодок волнения, переспрашивал я у Юрика.

– Ну!

– Смогу ли? – всё ещё не верилось мне. А у самого в мыслях уже складывалась картинка, что и как я буду делать за стойкой.

– Точняк, Вита́с, гото-о-ов! – лыбился Юра. – Кудыть ты денешься, сможешь!

И вот, в ближайшую субботу, в свободную от учёбы смену, я впервые пошёл за стойку один! Без учителя-дублёра! Сам!

Бежевая сорочка. Тёмные наутюженные брюки. Стрелки на брюках – того и гляди, чтобы не порезаться. Белые носочки и чёрные напомаженные туфли. Узенький фирменный галстук. На матовом бейджике строчным узором красовалась броская надпись «бармен Виталий». Блин, как же это было для меня круто! Всё складывалось, как в настоящей, пока ещё неизведанной и неисследованной мною взрослой жизни. Официальное оформление, трудовая книжка, приходные и расходные документы, заработная плата, коллектив, служебная ответственность, работа с посетителями. Даже дух захватывало!

Всякое бывало на смене. Встречались щедрые клиенты, а иногда и очень даже жадные. Бывали и семечники, и стояки. Когда густо, когда пусто. Бывали и спокойные вечера. Бывали и скандалы в зале, бывали и драки. Чаще всего подвыпившие задиры опасались лезть в рукопашную, и тогда закручивались долгие словесные народно-уличные баталии:

– А ты кого знаешь?

– А чо такое?

– Ну, так, если борзый такой, назовись…

– Ну и назовусь…

– Вот и назовись!

– А чо, думаешь, типа, трухнул?

– Да по-любасу!

– Да вот хрендель ты угадал!

– Ну?

– Кабана знаю! А ты?

– Хм, Кабана?.. Ну, ничо так…

– А ты?

– А я с Гвоздём давеча тусил!

– Хм… с Гвоздём? Гвоздь – это нехило. Но и Кабан ведь тоже нехило, да?

– Гэх! В натуре, Кабан тоже нехило.

– Ну так и чо?

– Ну так и ничо!..

Подобные расклады могли продолжаться и полчаса, и час, и даже целый вечер. В конце концов, противоборствующие стороны бодаться уставали, спор терял градус, переходил в разговор по душам, следом шло признание каких-то своих нечаянных косяков и распитие «мировой» чекушки…

С посетителями и посетительницами бара перезнакомился я довольно-таки скоро. Сарафанное радио сработало, как всегда, исправно и молниеносно. «На смене новый пацан! Простенький, мутноватый, зато вменяемый, – шептались шустрые девчонки во дворах. – Даже если денег нет, в долг записывает!» «Новый чел за стойкой, – басило пузатое начальство автопарка, неоднократно замеченное в разнузданных пьянках и потере административного имиджа. – Ничего так, шефу про нас вроде бы не сеет. Свой пацан будет!» «Наметили вначале пробить типка́, чёй-то он лажевый какой-то, – хмуро размышляла поселковая блатота, – а опосля он как-то отговорил нас от палёнки, предложил другой фунфырик опрокинуть, покрепше, почище. Вроде, халдей своячный оказался, покатит!» О том, что я был сыном хозяев, я скромно помалкивал. Так было спокойнее.

Очень быстро стало заметно, как моя выручка от продажи коктейлей, коньяка и хорошей водки бьёт самые дерзкие рекорды бывалого Константиныча. План по коктейлям выполняло и перевыполняло женское народонаселение планеты. Коньяк предпочитали «икарусники» и начальство автопарка. Под коктейли и коньяк улетали шоколадные плитки, фрукты, конфеты. Водку последовательно и в огромных количествах уничтожала блатота. А много водки – это плюс пару подносов украинских горшочков в кассу. В общении с автопарковскими мужиками и поселковыми пацанами смена моя протекала просто, без напряга. Общались, смеялись, рассказывали друг другу анекдоты, я подливал в рюмки заказанное спиртное, подавал нарезанный лимончик, щёлкал зажигалкой, разливал по бокалам пиво и напитки. Если что-то не получалось, подкреплял свои неумелые действия взрослым крепким матючком (для солидности). Перед девчонками, опытными и настырными завсегдатайками, я по-честному краснел, робел и заикался. Что поделать – студентик! Молодо-зелено…

Летели дни, недели, месяцы. В работе, в спортивных тренировках, в больших и малых студенческих хлопотах, проносились они перед глазами одной сплошной лентой. Чаще – в учёбе, в книжках, чертежах и методичках, реже – в выходных, с друзьями в спортзале или в компании с хорошей книгой. Кафе и столовая работали, приносили прибыль. Мужики, крякая, поглощали спиртное, закусывали его бутербродами с ветчиной и сыром, угощались горшочками с картошкой и мясом, полней зачёрпывали вилками оливье. Девчонки смаковали шампанское, заедали его шоколадной «Алёнкой», лакомились сливочным мороженым в креманках, пили сок, танцевали. Парни цедили вечернюю выпивку, хвастались в компаниях огромными, размером с кирпич, первыми своими мобильными телефонами. Недели бежали вслед за неделями. Ничего нового, одно и то же…

Вплоть до того дня, как…

***

В этот рабочий вечер моя жизнь разделилась на две части: до и после. Знаете, такие моменты очень напоминают прыжок с крутого обрыва в бездну, когда со свистом летишь навстречу глубине, а всё что было до этого стремительно удаляется, становится прошлым и совсем неважным…

Помнится, однажды отправились мы с приятелями на Крымское побережье, в Феодосию. Так, сгоняли на несколько денёчков дикарями, отпраздновать начало каникул. Летнюю сессию сдали, учебники отволокли в библиотеку, деканат утвердил в зачётке баллы. Гуляй, душа студенческая, беззаботная, веселись, ликуй! Выклянчили у родителей на поездку по сто долларов. Отдохнули в Крыму просто отлично, нигде ещё так не отдыхали! Черноморская волна, разноцветная прибрежная галька, сказочные песчаные пляжи, скалы, лесочки, речушки. И вся эта красота в одном месте. Загорали на пляже, плескались в набегающих волнах, играли в волейбол. Развалившись на подстилках, зарывали ступни в золотистый южный песок. Обжигая под палящим солнцем плечи и носы, резались в карточного дурака и в покер, жарили на углях сосиски и картошку (на шашлыки денег не хватало). А когда волейбол, купание и карты нам надоели, подыскали небольшой утёс и, как в детстве, устроили «нырялки» в ледяную черноморскую воду. Ныряли на спор, кто красивее зайдёт в волну и дольше всех просидит на глубине без воздуха.

И вот, созерцая крутой обрыв, робко подходишь к самому краю пропасти… Где-то под тобой, далеко внизу, сизой рябью подрагивают волны… И уже как-то опасливо, что ли, прыгать… Переминаешься, нерешительно потираешь плечи… Для понятия боевого духа хлопаешь себя по бокам, погромче шмыгаешь носом… Но прыгать нужно… Не трус ведь?.. Не трус!.. Друзья засмеют!.. Пора… Секунда… вдох… толчок… прыжок! Отрешённость от происходящего… Свист в ушах. Мелькание в глазах, какие-то обрывки реальности. И ничего не различимо. Резкое погружение в воду! Обжигающий холод и выдох облегчения. Глубина сковывает тело, замедляет мысли. А ещё как-то так хорошо становится на душе, умиротворённо, тихо…

***

В этот вечер я испытал совершенно похожие ощущения. Нечаянный момент, распахнутая дверь кафе, случайный взгляд, прекрасный образ… и больше ничего не помню, ничего не мыслю! И так приятно бьётся сердце!

В зал вошла девушка. Её невозможно было не заметить. Она рассеянно поискала кого-то глазами и, видимо, намереваясь о чём-то спросить, направилась в мою сторону, к стойке. А мне хватило всего лишь одного взгляда. Такой взгляд называют роковым. Страсть, переживание, ревность, по венам вместо крови – колючий электрический ток, в груди – вакуум, шальные мысли на грани фола… Закружив, они швырнули меня в доселе неведомый океан чувств. Ребята, девчонки, верьте! Есть Любовь с первого взгляда. Есть!

Если вы ещё не встретили свою вторую половинку – ничего страшного. Будущее впереди, вы только верьте! Заела рутина, и в жизни всё как-то не так, как вам хотелось бы – верьте! Друзья, подруги, карьера, успех, благополучие, но сыро на душе, зябко от одиночества – нисколечко не сомневайтесь, обязательно верьте! Сильнее огня воспылает однажды и ваше счастливое мгновение! Ослеплённые трепетным порывом, каждой клеточкой лаская вспыхнувшее Божественное чувство, однажды и вы прикоснётесь к великой, всепоглощающей и обжигающей энергии Любви! А добрый и безопасный мир нежно обнимет вас двоих. И утонув в мечтах своих блаженных, вы броситесь навстречу этому волшебному, неистовому пламени и сгорите в нём без остатка, до последней искринки, до самой малой частички.

И чтобы никого не видеть. Никого не слышать. Никого не замечать. Только вы и ваша Любовь. Верьте, будет так!..

***

Моя Олюшка. Она была прекраснее всех девушек этого удивительного мира. Ещё не моя, но уже только моя! Красивая, добрая, искренняя, яркая. Белокурая голубоглазая незнакомка, возникшая из ниоткуда и затмившая собой и стойку бара, и столовку, и тёмные городские проспекты, и всю планету. Природное явление, обратившее меня в онемевшего истукана с дурацкими глазами и разинутым ртом.

К слову вспомнить, друзья, именно такая мина была у нашего деревенского соседа, деда Игната, когда в один из майских праздников, подобревший от нескольких стакашек «Портвейна», он засобирался по-маленькому на двор и угодил в коварную ловушку. А за полчаса до этого мы с Тёмычем – мужем Славуни, нарыли в сарае у бабули стомиллиметровые шиферные гвозди, увесистый молоток и провели диверсию. Улучив подходящий момент, мы просочились к соседскому дому и прибили резиновые калоши соседа к порогу веранды. Приехали, как говорят, на деревню к деду, вот и развлекались на каждом шагу, в меру своих студенческих сил и возможностей.

И вот, ситуация: выходит пьяненький дед Игнат в сени, ступает на порог, ныряет толстыми ногами в калоши. Шаг… ещё попытка… рывок… не получается! Снова рывок… а ноги-то не идут! Тщетно дрыгаясь, дед Игнат всё же попытался преодолеть взбунтовавшуюся силу притяжения. Безрезультатно. Дюжее дёрнул ляжками. Не идут! Пьяненько потеряв равновесие, дед взмахнул руками. Устоял. Снова дёрнул пузом. Калоши как приклеенные!

Сосед неловко ухватился за стену. Упёрся. С оштукатуренных саманных стен щедро посыпалась побелка и солома – прямиком на голову захмелевшему деду. Но присыпанному известью и соломой, белёсому, похожему на сибирский пельмешек деду Игнату было совсем не до побелки! Снова дёрнул ногами. Не идут! Беззлобно рыкнув, дед попытался подпрыгнуть на месте. Не может подпрыгнуть! Ещё попытка. Опять неудача.

Покатываясь в кустах со смеху, мы с Тёмой увидели, как пришибленный «Портвейном» дед Игнат замер в дверном проёме, задумался и, покачиваясь, попытался рассудить удивительное волшебство калош. Было заметно, что он по-честному старался разобраться в непонятной проблеме. Однако, чудодейственная сила стакана так и не дала ему найти объяснения происходящему. Может быть, пришла горячая пора подвязывать с «Портвейном»? Что, в конце концов, творится?

Так и стовбычил дед Игнат в волшебных калошах, раз за разом пытаясь пойти уже куда-нибудь, лишь бы только ноги переставить. Но вы же сами понимаете, что такое стомиллиметровые гвозди. Вросли калоши на добрую ладонь в пол веранды. Как заговорённые…

Да уж, прибила меня Олюшка к полу! И ботинком не двинешь, и ногою не пошевелишь. Попытался утихомирить сбивчивое дыхание. Без толку! Онемел. Молчу. Ноги налились невидимой свинчаткой. Руки подрагивают мелкой предательской дрожью. А Олюшка всё ближе ко мне, и ближе, и ближе. Подходит к стойке. Что-то спрашивает, улыбается. А у меня язык, словно незрелой хурмы натрескался. Пытаюсь что-то дурацкое слепить, но на ответ оно совсем не похоже. Э-э-э, бэ, пэ, мэ… такой идиот!

Чувствую, кровь закипела в жилах, взбурлила, заклокотала! А следом вдруг застыла, словно прозрачный арктический лёд. А после, растопленная неимоверно жарким, неизведанным доселе порывом, взбурлила ещё сильнее, ещё отчаяннее! Непонятное, но такое блаженное и ласковое чувство заполонило душу, опьянило голову, сжало сердце так, что не было сил дышать. Пытаюсь совладать с собой и… не могу. Гляжу на Олюшку, и не могу! Она улыбается, что-то переспрашивает. А я опять – бэ, пэ, мэ… И вновь упиваюсь парящим неземным образом! Красивая такая, ладная, хорошенькая. Белое воздушное платье. Голубые ленты в волосах. Пшеничные косички. Неудержимо захотелось выскочить из-за стойки, подбежать к ней, обнять и защитить… Нет, снова дурак! Как-то слишком пошло пожелал, невозвышенно. Вот как нужно: медленно подойти, движением покорённого тамплиера встать на левое колено, по-рыцарски взять эту неземную красоту за кисть и припасть к ней губами. Если позволит, конечно.

***

А ещё она была той девушкой, которая по прошествии нескольких лет подарит мне сыночка Мишутку, а чуть позже – дочурку Оленьку-младшую. И рядышком, безропотно и смело, пройдет со мною сквозь жизненные испытания и неурядицы. Весь путь пройдёт. До конца. Из рядового бармена я вырасту в солидного директора большого торгового комплекса. В колючем терновнике бизнеса по левую руку от меня встанет Ярославушка, по правую – Олюшка. В прочном тылу – родители. Моя суперкоманда. Мой любимый и надёжный спецназ. Преодолев невероятные препятствия и покорив самые заоблачные вершины, мы сказочно разбогатеем. И наш торговый комплекс по сравнению с обретёнными активами окажется игрушечным домиком. А после этого случится… даже не знаю, какими словами такое описать. Но это будет потом…

А пока, не торопя событий, местами разбавляя нашу интересную историю отвлечёнными философскими рассуждениями, поведаю вам всё по порядку…

Рождество

Светлое Рождество Христово – величайший христианский праздник, самое крупное после Пасхи событие в православном литургическом календаре. Празднование Рождества установлено Церковью во славу рождения Сына Божьего Иисуса Христа от Пречистой Девы Марии. Грандиозное событие это произошло более двух тысяч лет назад в одной из Вифлеемских пещер – Святом Вертепе (Гроте Рождества), и до сих пор, как и Светлое Воскресение Христово, оно будоражит умы миллионов священнослужителей и мирян. Православные автокефальные Церкви (Русская, Иерусалимская, Сербская, Грузинская, монастыри Афона) празднуют Рождество по юлианскому календарю с 6 на 7 января. Протестанты и католики чествуют Рождество согласно григорианской системе летоисчисления – 25 декабря.

Почему Рождество празднуется именно 7 января (25 декабря), об этом историки и религиоведы спорят доныне. Существует две основные версии. По одной из них, устанавливая дату Рождества, древние христиане отталкивались от даты Благовещения. О предстоящем явлении в мир Иисуса Христа Деве Марии поведал снизошедший с небес архангел Гавриил. Благую весть Гавриил принёс Марии 25 марта. Древние христиане прибавили к дате Благовещения девять месяцев беременности Пречистой, вот и получилось 25 декабря по старому исчислению. По другой версии, праздник Рождества христианская Церковь намеренно установила 25 декабря, чтобы упразднить древнеримский языческий ритуал Непобедимого Солнца. Время проведения этого культа приходилось как раз на период зимнего солнцестояния – 21–25 декабря.

Помимо этих версий, существует ещё, по крайней мере, десяток других, более смелых разночтений, но они признаны специалистами не слишком убедительными, а порой и фантастическими.

По православным канонам, празднованию прихода в мир человека, обладающего единосущной с Богом природой, предшествует 40-дневный духовный Пост – строгая самоподготовка мирян к Первому появлению Спасителя. Она представляет собой не только добровольное воздержание от спиртного, табака и продуктов животного происхождения, но и осознанное преодоление злых мыслей, устремлений, решений, прочих «наркотиков души и сердца». У католиков и некоторых протестантских независимых деноминаций Рождественский пост называется Адвент – День радостного ожидания Мессии. Вне зависимости от названия предрождественского периода, суть покаянного поста во всех христианских конфессиях одинакова и неизменна – усиленная молитвенная практика, воздержание от животной пищи и злых помыслов.

В отличие от Великого и Петрова постов, Рождественский пост из года в год начинается в один и тот же день – 28 ноября по новому стилю. По старому стилю (до 1 февраля 1918 года) заговенье на Рождественский пост приходилось на день памяти святого апостола Филиппа – 14 ноября, поэтому Рождественский пост на Руси повелось называть ещё Филипповым или Филипповками. И это тоже правильно.

Рождественский пост – финальная духовно-аскетическая практика в календарном году. Он хранит воспоминания о благих деяниях допотопных патриархов и ветхозаветных святых (неделя праотцев), почитает родителей и прародителей Иисуса (неделя святых отец), благодарит Создателя за терпение к людским прегрешениям и слабостям. Поклонно признателен он и матушке Природе за щедрый осенний урожай. Но первоочерёдно Рождественский пост служит сорокадневным духовным приготовлением к великому Рождеству Спасителя.

Любой пост, начиная с молитв, исключения из рациона определённых продуктов, «обуздания лживого и злого языка», и заканчивая абсолютно строгим его проведением – молитвами и сухим голоданием (полным воздержанием от пищи и воды), являет собой людской подвиг, победу сынов и дочерей Господних над страстями и слабостями. Поскольку любое мало мальское постничество – вещь весьма серьёзная, волевая и суровая, светлый день Рождества Спасителя постящиеся сподвижники ждут с великой радостью, трепетом и любовью. Сорок дней Человек побеждал свою плоть, гордыню, похоть и лицемерие. Сорок дней в тяжком бою с нечистью Человек преумножал Божественную славу. И Человек победил! Выстоял пред тёмными искушениями. Да здравствует Человек! Славься, Рождество Сына Божьего!

***

К празднованию Рождества Христова верующий деревенский люд готовился ответственно и очень торжественно. Играя в сумерках Сочельника цветными витражами, статные величественные храмы распахивали для мирян свои объятия. В вечерние часы начиналась рождественская служба. Народу – не протолкнуться. Но не чужая, безликая и пьяненькая по паперти текла толпа, коей славятся в дни праздников великих приходы мегаполисов смердящих, а сплошь знакомые всё лица. Вот дедушка Омелька к алтарю спешит. Хоть и с клюкой старик, всё одно пришкандыбал в храм, радость православную излить. А вот и Алёнка Гузенчиха, свежа, красна молодушечка с румяными щёчками-яблочками. Нарядно, но строго её одеяние. Блаженно и чуть-чуть задумчиво лицо. Рядом с Алёнкой – бабуля Параска, славная на всю округу травница, с подругой Хиврей знаменный крест перстами налагает. И тётка Дарья тут. И Федька, с мельницы силач. А вот Парасюки́ – тётушка Ганна и дядько Микола, за руки взялись, готовятся к службе.

А народ прибывает. Кто-то задерживается у крыльца и мирно беседует с соседом или кумом. Иной прихожанин, размашисто перекрестившись, проходит внутрь службы. Старики, молодёжь, зрелые женщины, подростки, пузатые бородачи, плечисты молодцы – людей в храме не счесть. Хрустят тулупчики и расписные зипуны, шуршат пальто и кафтаны. Мужики торопливо сминают ушанки, комкают треухи. Женщины вяжут батистовые платки. Скрипят валенки и сапоги. Равнодушных или скучающих глаз не увидишь.

Ма́лую детвору взрослые обычно оставляли дома, караулить ранние ночные светила. Вспыхнувшая в ночном небе первая красавица-звёздочка напоминала о своей древней прародительнице, Вифлеемской звезде, возвестившей миру о рождении Спасителя.

Они (волхвы, прим. автора), выслушав царя, пошли. И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец. Увидев же звезду, они возрадовались радостью весьма великою, и, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну. (Мф. 2: 9–11)

Разномастен люд в храме, праздничен, смире́н, почётен. Светлы и несуетливы лица, чисты души, воздержанны помыслы. Покаянный сорокадневный пост позади. Прихожане готовы благоговейно встречать пришествие в мир сына Божьего Иисуса Христа.

Торжественное всенощное бдение начиналось…

***

Селяне, отслужившие утреннюю рождественскую литургию, в Сочельник оставались дома. Каждый из семьи наряжался в праздничные одеяния, примеряя самое лучшее, что имелось в гардеробе. Стол покрывался толстой белоснежной скатертью, сервировался расписной деревянной посудой и приборами. Блюд старались готовить не менее двенадцати, а то и тринадцати – в память о первых апостолах и Учителе. Иногда на столе раскладывали небольшие пучки сена. Зачем? Это было символичным действом. Новорожденный Иисус возлежал в яслях, которые покоились в небольшом стожке сена.

Семья погружалась в домашнюю приятную суету. Взрослые накрывали праздничный стол, разливали в пиалы и мисочки рождественское кушанье – кутью, ставили её в красный (красивый, праздничный) угол под образа. Детвора нетерпеливыми воробушками тёрлась у темнеющих окон. Уж очень им хотелось первыми встретить древнюю Вифлеемскую звезду. Для детишек увидеть в Рождество первую звёздочку было особым удовольствием и радостью.

Толкутся детишки по лавкам, любопытные носики расплющив об оконное стекло. Идёт негласный спор: кто же первым обнаружит сокровенную звёздочку, ту самую, которая Вифлеемская? Заметно, как от святого детского дыхания на стекло ложатся смешные запотевшие пятнышки. Вот! Теперь на них можно ещё и рожицы кругленькие, дурашливые, пальцем накалякать.

Веселится вовсю детвора, щебечет, балуется! Покуда кто-то один, самый пронырливый и шустрый, не завопит радостно: «Таточко! Маманя! Вон же она, звезда взошла! Я первый увидел её, заветную мою! Ура! Христос народился!»

Коль взошла Вифлеемская звёздочка – пора трапезничать. Семья без толкотни, с достоинством, с честью, рассаживалась по лавкам за богатый стол. Блюда все были постными, их разнообразие и аппетитный вид радовали взор. Обязательно к столу подавался рождественский каравай. Ах, какой он был душистый и вкусный! Свежий парной хлебушек источал аромат изюма, свежемолотого зерна, молока и тмина. Казалось, он один способен был заменить самые изысканные яства, присутствующие на трапезе. А рядом с караваем – царём стола, ему под стать, как королевская прислуга пред королём, лежали на подносах сладкие маковники, ватрушки с мёдом, пирожки с грибами, капустой, картофелем. Отдельно выставлялись подносы с яблоками, грушами, черносливом. Помимо овощей, фруктов и мучных блюд, хозяйка ставила посреди стола пузатый каганец (чугунок) с грибным супом или наваристым постным борщом. Святое дело!

Вечернее кушанье начиналось с благодарственной молитвы. Взрослые молились долго, степенно и чинно. У детворы молитвенный обряд проходил гораздо быстрее. Неумело и забавно перекрестившись, малышня шептала Боженьке, как другу лучшему, что-то своё, сокровенное, детское, тайное. И, управившись в делах молитвенных живее взрослых всех, нетерпеливо косилась на кутью и пирожки с грибами.

Помолившись, глава семейства брал пышный каравай и щедрою рукою отрывал добрый кусок хлеба. Первый хлебный ломоть хозяин дома преподносил милой жёнушке. Следующий ломоть – старшему сыну. После этого кусочек каравая передавался среднему сыну, а затем и младшему. После младшего сына очередной ломоть отправлялся старшей дочери, потом средней и, наконец, самой младшей малявке. При этом все желали друг другу счастливого Рождества, плодородного будущего года, с теплотой благодарили Божий год ушедший, даровавший им такой вкусный и щедрый стол.

Следом за караваем шла кутья. Семья бралась за липовые ложки и аккуратно зачерпывала кутью из общей миски, вразнобой нахваливая кулинарный талант хозяюшки дома. После кутьи вкушающие обязательно должны были попробовать от всех яств, представленных на трапезе. И в этом тоже жил великий смысл. За столом не принято было: пирожок не хочу, съем-ка лучше маковник и сахарную баранку. Или: кашу не буду, грибы не люблю, дайте мёда. Трапеза представляла собой мудрый воспитательный момент, прививающий молодому поколению терпимость и обуздание личных предпочтений.

За столом велись спокойные тихие беседы о Боженьке, о славных предках, о добрых и нужных делах, коими порадовала семья Пространство в минувшем году. Если детишки хотели в чём-то повиниться, они делали это смиренно и твёрдо. А затем, потупив глазёнки, обещались исправиться. С великой радостью семья принимала такое рождественское очищение. Этот ритуал весьма походил на преддверие Пасхального поста – Прощёное Воскресение, когда друзья и близкие просят друг у друга прощения. Семейка объединялась и прощала друг другу вспыхнувшие в злой час обиды и ссоры.

Рождество – исконно семейный праздник. Тем не менее, хозяева часто приглашали к столу соседей добрых и друзей. Праздновали широко, сытно, но и в то же время неброско, тихо, без буйных возлияний и горланящей возни. Традиции рождественского застолья исключали употребление алкогольных напитков. Коль проходил в святой и тёплый вечер странник мимо, убогий иль богатый – совсем неважно, его с радостью приглашали на трапезу. По древним обычаям, для случайных гостей при столе держали одно-два незанятых места. Существовало стародавнее поверье, что в Рождество Боженька перевоплощается в нищего и обездоленным прохожим наведывается на вечерю в добрые дружные семьи. Кому не хотелось принять такого Гостя?!

Отведав вкуснейших яств, семья не забывала и о своих домашних животных. Сыто покряхтев, глава семейства одевал толстенный тулуп и направлялся в конюшню, проведать верную лошадку. По пути заглядывал он и к коровке-кормилице Зорьке. Лошадка получала двойную меру отборного овса, а коровке полагалась душистая охапка сена. Послаще, разнотравнее, посытнее собирал хозяин в стогу эту охапочку! Праздник ведь!

Детишки, ненадолго отпросившись от стола, натягивали смешные зипунчики и бежали в сарай к своей подружке – козочке Машке. Про верного своего четвероногого друга – пса Лапчика, тоже не забывали. И собачке с козочкой полагалась вкусная рождественская вечеря!

Кота Котофеича искать было не нужно. Этот вечно ленивый, толстый и сыто урчащий укротитель печных лежанок, будь то праздник иль обыденная трапеза, неизменно находился на своём боевом дежурстве – караулил под столом, в ногах у детей.

***

После ужина начиналась вечерняя развлекательная программа – вручение подарков. Детишки ждали этой минуты с радостным нетерпением. Под довольное похохатывание родителей улюлюкающая мелюзга бросалась носить из сеней небольшие охапки сухой травы. Наносив крутой стожок, детишки тащили его под кровать, сооружали там миниатюрное уютное гнёздышко, зарывались в сено и, смешно бурча какие-то сказочные заклинания, загадывали исполнения самых сокровенных желаний. Так наивен и трогателен был этот детский обряд, что сердца взрослых переполнялись нежностью и любовью.

Сидит себе ребятня в гнёздышке под кроватью, только сопение носиков и невнятный шёпот молитвы слышатся оттуда. Да глазки детские, святые пятачки, так ласково в гнезде блестят, счастливо!

Для укрепления заклинания детишкам надобно было прочитать следующий заговор: «Коляда, Коляда! Иисус пришёл, счастье в мир принёс! Славься, имя Божие, всем на радость! Как Христос даровал нам свет, так пускай этот год дарует нам много-много урожая!» По преданиям, такой заговор способствовал летнему созреванию пшеницы, ржи, овса, а также увеличивал выводок цыпляток и утят по весне.

Пока детишки читали заговор, взрослые не мешкали и живенько доставали заранее припасённые подарки и угощения. Расторопно, крадучись, на цыпочках, они раскладывали гостинцы под ветвями сосен и ёлочек, которыми украшались стены жилища.

Совершив таинство, ребятня, вся в стерне и сухих стебельках, порядком запревшая, но при этом и жутко счастливая, показывалась из гнезда на свет Божий. А тут их уже ждали подарки! И желание каждого малыша, каким-то немыслимым для него образом, обязательно свершалось в этот светлый, наполненный любовью и счастьем, свят вечер.

***

Отдельно в детских игрищах стоял поход с песнями и колядками по соседям. Для детишек этот поход был не обязанностью, а особенным развлечением. Тут нужно приостановиться и подробнее описать происходящее. Было всё так.

Глубже к ночи, где-то, может быть, часикам к семи-восьми вечера, детвора, собравшись в компании по пять – десять человек, отправлялась колядовать. Колядование – это праздничный обход соседей с чтением обрядовых стишат и постановками сюжетов о Рождестве Спасителя. Для колядования нужно было запастись двумя важными вещами: стихом-колядкой и кутьёй. Кутья, о которой я уже упоминал выше – это главное рождественское блюдо. Без этого угощения не обходится ни один Сочельник, ни одно Рождество. В давние времена у православных христиан был обычай: в ночь перед Рождеством они замачивали в ключевой воде сушёные хлебные зёрна, а когда ядрышки разбухали, их приправляли мёдом, цветочной пыльцой и подавали к праздничному столу. Пищу эту прозвали сочивом, ну а вечер, соответственно, Сочельником. Именно сочиво стало прообразом кутьи.

Кутья – рождественское блюдо из замоченных пшеничных зёрен (или отваренного риса), мёда и фруктов. Насыщенность кутьи зависела от благосостояния семьи. Зажиточные хозяева готовили шикарную кутью из отборной пшеницы, в которую добавляли мёд, грецкие орехи, лещину (фундук), маковые семена, чернослив, грушу, изюм и яблоки. Кашу заливали ягодным компотом. Менее обеспеченные хозяева готовили проще: отваренный рис заливался теплой медовой водичкой или компотом, а затем заправлялся маковыми семенами и орешками. Так тоже было вкусно.

К условленному времени детишки собирались в каком-нибудь проулке. У каждого в руках – плотный узелок с кутьёй. Сборы длились минут двадцать. Кто-то толкался между товарищей, гыгыкал, баловался, бросался снежками, стукал друзей по шапкам. Иной, более ответственный хлопец, про себя повторял стихи волшебной колядки, чтобы не сбиться в самый ответственный момент. Кто-то ещё не подошёл – хата окраинная, дверь снегом замело, никак не выйти. Еле-еле откопавшись и торопливо поскрипывая валеночками, хлопцы с конца деревни припаздывали на сборы. Наконец, все собирались. Замолкали. И вокруг вдруг замирала тишина.

Господи, как же прекрасна рождественская зимняя ночь! Прекрасна, от земли до неба! Развернув бескрайние полы небесного плаща, над деревенькой парит синевато-хрустальная мгла. Серебряным бисером рассыпаны по небу звёзды. Каких только нет! Тут тебе и огромные, манящие, молочно-белые, яркие. Алые, сияющие, совсем с малюсенькую козявочку. И фиолетовые, и рубиново-красные, и изумрудно-зелёные точечки светятся. Мороз крепчает, и уже за минус двадцать идёт дело. А ты стоишь, очарованный сказочным небосводом, от изумления не можешь и глаз отвесть. Светила настолько призывны и соблазнительны, а тёмная бездна так нежна и заманчива, что, кажется, привстань на носочки, оттолкнись немножко от земли, и взмоешь ввысь к прекрасным звёздам!

А небо, почуяв тотчас светлые порывы детских душ, старается вовсю и угодить желает. И вот уж звёзды затевают дружный хоровод. Мигают снизу, сверху, по горизонту россыпью, и снова сверху! Их лёгкий грациозный танец вдруг озарить стремится заблудший путник-метеор. Нещадно тьму звенящую, морозную, собою прорезая, он звёздочек прелестных ясный лик свечением Творца в излёте освещает. Довольны звёздочки, игривы, милы. Бурлить всей гаммой световой прекрасное ночное небо начинает! А ты застыл, безмолвный, онемевший, красоты Мироздания созерцая. И, кажется, песчинка маленькая ты в таком Вселенском хороводе. Иль не песчинка, а наоборот, хозяин и воитель всех галактик! И так прекрасно на душе.

Сизые размывы небосвода разрезает сталь полнолуния. Безмолвная бледнолицая луна, царица бездонной высоты, властно овладевает небом. Её холодный равнодушный свет ложится на пушистые сугробы. И белый бархат вдруг вспыхивает синевато-серебристыми искорками! Ну, точно волшебство!

Путаясь в дальних огнях, рассыпаясь мириадами прозрачных снежинок, в звенящей морозной мгле гудит батюшка зимний ветер. То всемогущий он, то еле уловимый. То с ног сбивающий, всю ярость бурь собою поднимая, то нежный, ласковый, морозный, томный. И сеет батюшка кругом снежинки, сеет, сеет, как сеятель от всех щедрот душевных парные земли крепким хлебом засевает…

Господи, как же прекрасна рождественская зимняя ночь! Прекрасна, от земли до неба!

***

Топает детвора гуськом сквозь толщу снега, по деревенским улицам тихим, праздничным. Корявые сугробы-великаны выше головы тянутся, нависают, стремятся шантрапу поймать, запутать, со стежки сбить. Но гигикающая, восторженно повизгивающая ребятня, как взвод бойцов отчаянных и смелых, не отступает и дружно продирается к месту своего назначения.

Православная стужа давит не на шутку. Всё норовит под тулупчики детские забраться, дыханием морозным пощекотать. Но нет, не получается. Закутанная в тулупчики заботливыми руками мамочек, детвора отважно и весело противостоит Зиме. Вот и ворчит недовольно стужа, пыхтит, ругается. И покусывает за носики детские, да за щёчки румяные.

Где-то во мгле соседней улицы звонко щебечут девчата. Слышно – засмеялись. Эхом им откликнулся собачий лай. И снова прыскает девичий смех в ответ! Понятно. На колядки выдвинулась компания из девчонок постарше.

Шустрая ватага малышни покоряет очередной заснеженный поворот. Санька да Мишка, Прохор, Виталька, Егор. Над всеми верховодит Петька Рябой. Он самый старший, самый серьёзный. Ему достанется чуть больше наколядованных богатств. За ответственность.

Вот он на пути и первый двор, тётушки Марьи и дядька Василя Охри́пенков! Закутавшись в сумерки рождественской стужи, их заснеженная хатка сладко подрёмывает в сугробах. Из печной трубы витиевато завинчивается во мглу терпкий сизый дымок. Покрывая сугробы золотистым переливом жаркой обители, под окнами разливается мягкий свет, согревающий взор заблудшего вночи путника. Теперь понятно, что хозяева дома и с нетерпением поджидают пана Коляду и его последователей.

Торопливо втянувшись в глубину двора, толкаясь и хихикая, детвора толпится у крыльца. Затихает. Навостряет ушки. Прислушивается. За дверью льётся нежная, в несколько голосов песня. Пора!

Продравшись сквозь компанию и оббив с валеночек снег, Петька Рябой тянет рот до ушей и гулко стучит в дверь. Малышня как по команде грудится за его спиной.

– Кто тама? – откликнулся на стук весёлый хозяйский голос. И задорно добавил:

– Кому в такую сказочную ночь дома не сидится?

– Добрые хозяева, – живо ответил Петька, – отворяйте! Коляда пришёл, шутки-смех принёс! Кому пряника в лукошко, кому дулю в нос!

– Охо-хо, – притворно-торопливо заохали за дверью, – идём-идём, пан Коляда!

За дверью загремело и затарахтело. Что-то тяжёлое, улучив тёмный момент, ухнуло хозяину под ноги. Тишина. Беззлобно ругнулось. Ещё мгновение тишины. Бухнув, гулко зарокотало пустое ведро. Наконец, взвизгнула щеколда, дверь сеней распахнулась и в проёме явилось довольное лицо дядька Василя.

– А кто тута к нам пожаловал? – расплылся в улыбке хозяин. – Залетай-ка, ребятня, до дому, до хаты! Маруся, ну-ка встречай гостей!

Суетясь и толкаясь, детишки по одному прошмыгнули в тёплую, пахнущую овчинной шерстью, широкую залу. Первым по рангу затевал почин Петька. Потерев замёрзшей варежкой красный конопатый носик, он браво вытянулся и засеменил стихотворным речитативом:

– Щедрик-ведрик, добра вам, славные хозяева дома! Рождественский мороз, дай вареников поднос! Ну а к ним – кольцо ковбаски, шобы было всё, как в сказке! Взрослым селянам – святаго кагору, хлеба впору, счастья кучу, мало вздору. Шоб хозяйство рвалось в гору!

Тётушка Марья и дядько Василь, слушая задорные детские стишки и подперев руками бока, пританцовывали в такт колядки. К Петьке уже спешил Прохор свет Быков:

– Добры хозяева! – весело и немного смущённо бубнил он. – Дай Бог тому, кто в этом дому! Ему рожь густа, православна, пшеница свежа, крепка, колосиста, высока! Ему с колосу осьмина, а из зерна ему коврига, из двух зёрен – маковый пирог. Надели вас Господь и житием, и бытием, и достатком!

Закончив стих, Прохор взмахнул рукой, низко поклонился хозяевам в пояс и вернулся в полукруг из детишек, уступив место следующему рассказчику.

– Веселы колядки, добры! – смеялась тётка Марья. – Ай, молодцы, ребятушки! Мы таким гостям рады-радёшеньки, колядки в ладу слушать хоть до утра Божьего!

В обряд уже вступал Егорка. Протягивая хозяевам свой узелок с кутьёй, он трепетал, восторженно завывая в щербатый роток:

– Коляда, коляда! Христос родился, я веселюся! Киньте яблочко в лукошко – я поклонюся!

И тут же из полукруга его поддерживал Мишка:

– Да вы, добры селяне, и сами знайте! По гривенному славным хлопцам на пряники дайте! Да лещины жменьку добавьте нам в кишеньку!

Санька-малой, скрестив на груди ручонки и притопывая круглым валеночком, замечал в такт:

– Вы, люди, чуйте, да коляду готуйте! Яблочки, изюм, пряники, орешки – вот наши святы и веселы потешки!

И, наконец, самый маленький из всех, Виталька, картавя беззубым ротиком, будто подводя итог сказанному, выводил стишок по-детски старательно и неумело:

– Ведь бы-ва-ет Коляда накануне Лож-дес-тва! Коляда в гости плишла, доблым людям свет Иисуса пли-нес-ла-а-а!

И тоже протягивал свою кутью.

Закончив выступление, детвора в один голос восклицала:

– Добрые хозяева этой хаты! В Божий вечер тато и маманя наказали отнести вам кутью. Испробуйте, будь ласка, от чистого сердца состряпано!

И каждый из ребятишек протягивал хозяевам свой узелок с нехитрой снедью, разворачивал платочек и предлагал попробовать ароматное сочиво. Вооружившись деревянными ложками, Тётушка Марья и дядько Василь принимались за дегустацию древнего рецепта.

Как уже говорилось, неважно было, густая кутья у кого из ребятни имелась, наваристая, богатая иль редкая – так себе, рис с мёдом и водичкой. Хозяева по очереди пробовали кушанье из каждого узелка и наперебой восторгались медовыми яствами.

– Ах, какая вкусная кутья у вас, детишки! – подняв в изумлении чёрны брови, цокала тётушка Марья. – Давно я такой вкусной кутьи не едала.

– Эгеж! – покряхтывая, довольно басил дядько Василь. – Ловка кутья, навариста!

И в подтверждение они ещё полней черпали липовыми ложками вкусную кутью.

Закончив пробовать, хозяева тепло благодарили сияющих детишек:

– Спасибо, Санька! Петька, ну герой! Виталька, Миша, Прошка! Да и Егор, удалец! Вот удивили кутьёй, ей-Богу удивили! Ей-ей! Очень, очень вкусно, – нахваливали угощение тётушка Марья и дядько Василь. – А ну-ка, детвора, готовьте свои мешки, колядники святы! Наш черёд вас потчевать-благодарить.

Довольно засопев, детишки доставали из-за пазухи заранее припасённые холщовые мешочки. Раскрывали их пошире, а хлебосольные хозяева клали туда свои дары. Кому кольцо домашней колбасы жаловали, а кому – щедрую жменю конфет, печенья, орехов или сушёных фруктов. Сверх того, каждому пацаняке к дарам в холщовый мешочек прилагалась двугривенная монетка или, жутко даже молвить, цельный рупь.

Одаривая детские мешочки, хозяева приговаривали:

– Спасибо, детишки! За Коляду, за слова добрые спасибо! Ждём ещё в гости, приходите обязательно! А сейчас не задерживаем, бегите дальше! Несите, робятки, в хаты добрых людей песни, радость и веселье!

Подвязав мешочки со своими сокровищами и немного отогревшись в хозяйской хате, весёлая стайка направлялась к следующему двору. За вечер могли они обойти и пять дворов, и десять, а то и все пятнадцать. Колядование затягивалось иногда до полуночи. И так светло было на сердце у ребятни, что нет слов описать это трепетное сияние.

Если колядующие детки и задерживались в рождественском походе, взрослые всё равно ни капельки не переживали. В деревне жили добрые мирные люди и ничего плохого с детишками случиться не могло. Поэтому никто и не беспокоился. Даже и мысли не возникало о том, что в морозной ночи детишки могут угодить в какую-нибудь беду.

Возвращалась поздно домой пацанва, замёрзшая, но счастливая, страшно! И было ей радостных впечатлений на целый год. А сладких лакомств с орехами и фруктами хватало на несколько дней. Это если папка с мамкой на хранение не отберут. Наколядованные же деньги прагматично откладывались подальше на заначку, для покупки новых санок или деревянных коньков. Смотря к чему душа детская более лежала…

***

Современные серые дни скупы на традиции. Старославянские устои усилиями тёмных сил давно закатаны под асфальт, задавлены чадящим транспортом, залиты алкоголем, завалены наркотиками и заглушены телевидением. Не помнит человек себя. Забыл. А может быть, не забыл, а изначально не ведал предназначения светлого души своей заблудшей? Замылен похотью слащавой взор, сознание догмами чужими, меркантильными, залипло, словно жир в трубе канализаций. Несчастен современный человек. И выхода не видит.

Но стоит встрепенуться ему раз всего, лишь только раз один прислушаться к великому дыханию Природы, вдохнуть всей полной грудью ветерок Господний, да шелестом листвы блаженно насладиться, как чудо вдруг свершится! И в тот же миг, как в сказке доброй, как по волшебству, в душе забитого Системой человека, мир, засияв Божественной палитрой красок, вновь первозданным и красивым возродится! И вспомнит человек своих счастливых предков, славные заветы отцов. Себя вспомнит! Обязательно вспомнит! Сквозь твердь веков ясным солнышком сияют старославянские предания. И слабо будь-кому погрузить их во мрак забвения.

Но пока ещё человек спит. Нет у него ни звёздного неба, ни весёлых колядок, ни сказочных заснеженных тропинок во мгле рождественской стужи. Ничего нет. Мёртвые улицы дурно пахнущих городов загромождены бетоном жилых многоэтажек, неоновыми громадинами торговых центров, безликими постройками коммунального хозяйства. Ежеминутную опасность несут они беззащитной детворе. Не успеешь сориентироваться, Система – хлоп, и сожрала в один момент! О том, чтобы на ночь отпустить своё чадо колядовать, теперь и речи нет. А если по дороге какой-нибудь педофил попадётся или безумный маньяк? Или просто подвыпивший негодяй с ножом и палкой? А скольких детишек похитили подонки «на конструктор»? А скольких сутенёрские твари продали в азиатские притоны?

Вот и сидит современный человек запертым в своём каменном многоэтажном курятнике. Каждый на своём этаже. Взрослые хлещут горькую за рождественским праздничным столом. Детишки через стенку тупеют за компьютерными играми, наминают химические торты из гипермаркета, запивают их ядовитыми газированными напитками. Дежурно ликующая семья дежурно тянет резиновые улыбки, дежурно произносит тосты во славу Божию, дежурно распевает дифирамбы приходу очередного щедрика-ведрика. Дежурно. Фальшиво. Лицемерно. Заключённо.

Рождество Христово нынешняя человеческая цивилизация проводит совсем по-другому…

Кафе «Ночной клуб»

2000 год. Украина. Зима. Рождество Христово.

Сегодня у нас в кафе была особенная смена – пятничная. День людный, насыщенный, бедовый, непредсказуемый. У розничников конец недели всегда ознаменован бойкой торговлей, а в этом году неизменно поддатая пятница ещё и с Рождеством Христовым умудрилась совпасть. Столики забронированы, заказы по кухне исполнены, посетителей сегодня будет, ой-ой-ой! Все придут. Даже мой тестюшка, Александр Глебыч, и тот в гости к нам пожаловал. Глебыч, как и большинство новоиспечённых пенсионеров, первейший противник стариковских подъездных посиделок, горластых доминошных состязаний и тупого скисания у телевизора. Вот и заглянул к нам на дискотеку. Пообщаться. Да и возлияниям предаться тоже не грех. Рождественский пост минул, в законные права вступил зимний мясоед. Его приход нужно срочно отметить. Чем не повод погреться чашей терпкого рубинового вина?

Для предприятий торговли и общепита пятница – всегда день особенный. Вернее – особенно кассовый. Это вполне объяснимо. Трудовая неделя, задрипанная и утомлённая, плетётся к финишу, близятся долгожданные выходные. Народ, побитый и затасканный рабскими буднями Системы, устремляется подлечиться во всевозможные увеселительные заведения. А прыткие и оборотистые торгаши – вот они, тут как тут, растянули свои предпринимательские сети, ждут. Ладошки потирают. Сегодня ещё круче – пятница, и к тому же Рождество! Возможно ль такое упустить?! Денежек в кассе будет, ого-го!

Ах, эти именитые пятницы! Всенародные пятницы-проказницы. Полны столы закуски, смех, танцы, музыка. Новые знакомые, хмельная компания, друзья, подружки! Если шампанское – то ящиками, если пиво – то канистрами! Если шашлыки – то целыми подносами! А наутро – ещё и нерабочая похмельная суббота. А потом и отсыпное воскресенье. Как тут народу не веселиться? Вот и оттягиваются, кто как может. До полнейшего алкогольного угара и потери пульса. Или до окончательного разорения бумажника.

В такие разгульные дни недовольные тоже найдутся. Вот, к примеру, наши доблестные секьюрити. Кому-кому, а охране сегодня точно придётся попотеть. Шумные праздничные вечеринки имеют одну отвратительнейшую особенность: частенько они превращаются в места бурных споров и горячих разборок. Происходит это приблизительно так. Часикам к восьми-девяти вечера заведение наполняется галдящими, разномодными, разнохарактерными и разновоспитанными гостями. Посетители приходят всякие-разные – молодёжь, студенты, торгаши, бизнесмены средней руки, преподаватели младших классов, воспитатели детских садов, менты, врачи, бандиты в кожаных куртках и широких спортивных штанах с жирными лампасами, водительский и слесарный рабочий люд. Шумными компаниями они рассаживаются за столики, оглашают официантам заказ. Пять – десять минут, а вот уже и официант с полным подносом подоспел. Литровый графин беленькой на стол – бэмс!, рюмочки – цок, цок, цок!, тарелки с закуской – дрымсь!, салфеточки – шорх, шорх!, вилки на салфетки – дзинь, дзинь!

Вздрогнет народ по первой стопочке – со свиданьицем! Послушает музыку, перекинется парой-тройкой фраз. Между первой и второй, любому дураку известно, перерывчик небольшой. Скоренько нальют по второй, ещё треснут. За друзей. Закусят грибком малосольным. Снова сообразят, по третьей. За любовь, за присутствующих дам или за тех, кто в море. Взвизгнут огурчиком, хрустнут колечком репчатого лука. Кинут по четвёртой рюмахе. Ну, четвёртый тост тоже все знают. Во все года, во все века четвёртый тост – за мужика! После четвёртой народ приостановится. Выдохнет. Оприходует нарезочку мясную. В общем, классический вечер по Салтыкову-Щедрину. Точь-в-точь «Пошехонская старина»: первая рюмочка – колом продирается, вторая – соколом быстрым скользит, а третья – маленькими пташками, за галстучек – бульк, бульк! Да-да, для сварения-с желудка-с!

Публика подобреет и наконец-то расслабится.

А спустя часика эдак полтора-два, когда маленькими пташками улетит граммов по пятьсот – семьсот на душу населения, притопнет народ каблучком – хоп! Поведёт плечиками – оп-па! Раскинет пошире локти, заломит ручки за голову – эх-ма! И как развернётся сущность русская, святая, бесшабашная – только держись, братцы! Визги, гомон, крепкие забористые ругательства – голосистый пятничный шалман сорвётся в пляс и вмиг утонет в киловаттах убойной музыки. А после, как водится, встрепенутся гуляки, да и проснётся вдруг удаль молодецкая. Распрямятся плечи богатырские, вырастут за спиной крылья необъятные. Ну как тут без потасовки? И началось в колхозе утро! «…А ты кто такой? …а ты кто? …я-то? …ты-то! …а чё такое? …да ничё, зыришь скользко! …я, типа, зырю? …ты, мля, а кто ещё? …да ты сам мою бабу маслишь бэнями своими похотливыми! …да больно надо маслить! …ага-ага, я вижу!» Ну, и всякое такое, подобное. Охрана при этом должна быть настороже.

Кому-то придётся разжёвывать, что уж настолько вызывающе вести себя и вовсе негоже. Кого-то нужно будет оттаскивать от такой же косой жертвы. Кого-то – выпроваживать на улицу, освежиться. Словом, для охранников с пятницы по воскресенье разливалось море кропотливой и нервной работы. И, что самое печальное, зарплата-то у ребят к выходным нисколечко не прибавится. Ставка! Оттого и пригорюнились гвардейцы по своим постам: около входной двери, возле гардероба, у стойки бара. Лица суровые, непроницаемые, озадаченные. Пацаны готовятся к служебным испытаниям. И дискомфорт на душе. Зарплата ведь по пятницам – та же самая! Эх!

***

Зато бармены с официантами светятся, словно новые копейки. Повелитель барной стойки, Юрий Константиныч, весь солидный такой, надушенный пахучим одеколоном, довольно шевелит пышными кавалерийскими усами и важно натирает тонкие стеклянные бокалы. Ловкие девчонки-официанты шуршат по залу фирменными юбками, поправляют скатерти, сноровисто расставляют по столам увесистые хрустальные пепельницы, круглые баночки с острыми специями и блестящие салфетницы. Диджей Колян упал в глубокое клубное кресло, придвинул к себе огромный микшерный пульт, не торопясь раскладывает компакт-диски, синхронизирует электронные плееры, нарезает с ноутбука на флешку подборку танцевальных треков. Вижу, что-то старательно записывает на клочке бумаги, пыхтит, отмечает какие-то циферки.

По дансполу мягко струится ямайское регги – Колян проводит музыкальную разминку. Часы показывают девятнадцать ноль-ноль. В зале пока никого. Но для пятницы это вопрос десяти минут, сколько раз проверено. А вот как только появятся первые клиенты, самое время диджею «мутить клёвый движ» – врубать погромче музыку, тушить освещение, запускать светоаппаратуру. Но если вдруг на дансполе во время «движухи» случится какая-нибудь стычка или драка, то «клёвый движ» переименуется молодёжью в «голимый движ». Наш коллектив двумя руками за «клёвый движ»!

Для администрации, как и для охраны, сегодня отнюдь не праздник. Рабочие кассовые будни. Увы. И я при деле. Раздаю последние директорские указания.

– Юрик, – тыкая пальцем в сторону пёстрой витрины, торопливо рассыпался я в распоряжениях, – самое главное, не забудь приготовить… ну, наверное, десятка три высоких бокалов. Под коктейли. Да, штук тридцать вполне должно хватить. Соло-о-оминки, там, зо-о-онтики, фруктики, прибамбасики, ну, в общем, ты меня понял. Бухгалтерия прокалькулировала свежие позиции слабоалкоголки, внесла их в барную карту. Народ сказал, будет пробовать. Да и посуды сегодня побьют, блин! А что делать? Пятница! Нужно быть во всеоружии. Мелкие купюры приготовил для сдачи? Терминал проверил? Бейджик? А-а-а, вижу, вижу, прицепил. Кофе получил на складе? Не на разлив, а на продажу?

– Николаич, под разлив-то я получил, а штучно у меня его никто не берёт. Дороговато! – смешно шевеля густыми усами, отбивался от моих распоряжений Юра.

– А сигареты? – вился я назойливой мухой. – Будешь потом выслушивать, как толпа тарабанит по стойке, матюкается и выясняет, где, мол, её поганое курево запропастилось…

– Да не переживай ты так, Николаич! – отмахнулся Юрик. – Всё будет путём! Первый раз, чё ли?

Мимо промчалась официант Светлана.

– Светочка, – отстав от бармена, одёрнул я прыткую девушку. – Что там у нас на кухне? Порядок?

Вопрос вышел немного нервным, натянутым. Время идёт. И вот-вот повалят люди. Начнётся «клёвый движ».

– Готовность сто процентов, Виталий Николаевич! – шутливо отрапортовала шустрая Светлана. – Зарывшись в тарелки, кокотницы и разделочные доски, ждут заказы на еду. Обнажили кухонные ножи, сказали, пускай дрожат фруктовые и мясные нарезки!

Улыбается, хитрая. Понимает переживания админов. А если шутит, значит кухня в норме. Замечательно. Позже зайду в цех, проверю.

В зале, помимо официантов, работают Славуня и Олюшка. Закалённые в передрягах с пьяной взрослой публикой и хамоватой молодёжью, сегодня они не бухгалтерия, а главные администраторы данспола. Причём, профессионалы! Мои девчонки точно справятся. Не впервой. Для нас этот рождественский «движ» ‒ уже пятый по счёту. А возникнут проблемы – охрану подтянем. Во-во, заодно и ставку свою пускай отмахивают.

Подразделения проверены, обязанности согласованы и распределены, можно и перевести дух. Устроившись у стойки на банкетном стульчике, я заказал Константинычу апельсиновый сок. Отпив из бокала пару глотков, я заметил, как в полумрак зала нырнули первые посетители. Торопятся занять лучшие места – те, которые в стороне от акустики, поближе к кухне, копчёной буженине и барному разливу. Вижу, ещё подтянулись люди, потом ещё. Занимают заказанные столики. А вот пожаловала большая компания гостей. Ничего себе! Двенадцать человек. Чувствую, сегодня будет плотненько. Точно, пора начинать вечер!

Грамотно смикшированный медлячок уступил место более ритмичной тру-ля-ляйке. Коляныч, молодчина, начеку. Разогревает ухватисто. Запоздавшие посетители, толкаясь, усаживаются за столики, закуривают, с интересом листают планшеты меню. В зале из пятнадцати столов скучающими остаются лишь два. Да и эти попросят с минуты на минуту. Можно крутить на полную.

– Коляныч, подгрузи-ка малость, у нас аншлаг! – со знанием дела попросил я диджея, проведав его в «контрол-рум» – аппаратной кабине.

– Чё, только полвосьмого, а уже аншлаг? – искренне удивился Колян, мельком взглянув на часы.

– Ну так а что ты хочешь? Рождество! Толпа гуляет. Вон, посмотри в зал.

– П-о-о-о-нял, шеф! Не вопрос, чичас подкинем саунда! – Колян зыркнул в смотровое окошко кабины и живо крутанул какой-то чёрный тумблерок.

Будто важный дирижёр симфонического оркестра, Колян выдал повелительный дирижёрский ауфтакт и навис над контроллером. И началось! Вкрадчиво пыхая, зашипела дым-машина. Бесплотные щупальца белого сладковатого дыма, мистически извиваясь и закручиваясь, опутали посетителей причудливыми хитросплетениями. По углам данспола засуетились мощные светоустановки «Туннель» и «Турбо». Жарко вспыхнув ультрафиолетовым пламенем, они подстегнули хрипящую бумкающую акустику. В зеркальный шар вонзилась спот-лампа – прожекторная галогеновая установка. Мягко оттолкнувшись от хрустального шара, сотни лазерных лучиков завораживающе разбрелись по залу. Переливаясь холодными оттенками, длинные спицы лучей заскользили по стенам, столам, барной стойке, бутылкам, бокалам, лоснящимся потным лицам. Клубы табачного дыма вырезали в толпе острые грани лазерных бликов.

Мгновение… и акустика взорвалась вдруг агрессивным беснующимся визгом! Шоу началось. И будет продолжаться!

***

Часом позже я вновь наведался в зал и занял свою банкетку. Вижу, вечер развернулся на полную катушку. Музыка рычит, прожекторы блымкают, множество ног выпечатывает по полу сумасшедшие взбрыки. Заполонившие зал ароматы духов забивает резковатый смешанный запах мужского пота и разгорячённых женских тел. На дансполе – лес мерно качающихся голов и поднятых кверху рук. «Что-то быстренько сегодня «движ» управился! – удивился я про себя. – И часа не прошло, а в зале уже порядочек, ни одного трезвого лица. Хоть бы чего не случилось. Вон, толпища какая! Завяжутся, ни одна охрана не справится».

Блеснул «Туннель». Два световых конуса, полоснув по пьяненькой толпе, метнулись в зал. Ещё внахлёст! Вжи-и-ик! Влево! Вжи-и-ик! Вправо! Влево! Вправо! И ещё! Блым-блым! Бамс-бамс-бамс! Мощные низкочастотные динамики, словно средневековые мортиры, натужно долбили окосевшую, зомбированную толпу. Гух, гух, гух, гух! Болтая отяжелевшими головами и размахивая руками, данспол покорно, и даже восторженно принимал эти удары.

Необузданный злой ритм, словно дерзкий мистический фатум, неумолимо ускорял в полумраке данспола скачущие тени. Отгремев незатейливым хитом «…а мне всё пофиг, пошли все в жопу», отечественная попса переросла в свирепую зарубежную кислоту. Продираясь сквозь паутину лазерных лучей, по залу прокатился грохот диких электронных завываний.

– Ду хаст! Ду хаст! Дэ-эвил! Д-э-эвил! – задыхаясь в плотном табачном дыму, адски орала мощная акустическая система.

– Вива хелл! Вива хелл! Вива Инферно, Инферно, Инферно! – истерически верещала и бумкала следующая композиция.

Злобные визги, хриплые рычания, утробный рёв, разноголосое ржание – голосившая словно откуда-то из преисподней, многотональная попса в куски разрывала затуманенную алкоголем раскачивающуюся толпу. А в это же время к диджейскому пульту уже вытягивалась очередь клиентов – заказчиков поздравлений и музыкальных композиций. Это невероятно! Словно на конвейере, гуляки друг за дружкой (добровольно!) оплачивали Коляну повторы модного импортного ржания, тут же за барной стойкой заказывали Константинычу пятьдесят водки, кидали в себя очередную рюмаху, запивали соком и снова бросались в бесноватую музыкальную стихию. Им всем было очень весело.

Кошмар был слишком очевиден. С другой стороны, сколько мы провели таких пятниц, суббот и воскресений?! Не счесть. Но почему-то я заметил этот конвейер именно сегодня, именно в Рождество. Интересно, почему? В какой-то миг мне стало неуютно на своём стульчике.

«Это что, я организовал такой вечер?»

Стало ещё неуютнее. Допив сок, я поднялся и направился в цех, чтобы проверить работу поваров…

«Это под мою дудку выплясывает толпа!»

…девкам из горячего цеха нужно напомнить, чтобы не забыли составить заявку на будущий закуп…

«Ты травишь людей, выносишь им мозг и греешься на этом!»

…туда-сюда, глядишь и понедельник. Понадобится товар для новой смены…

«Это ты устроил такие «хеллы» и «инферны» в Рождество! Твоё решение!»

…а не напомнишь про мясо, никто и не вспомнит, прошляпят закуп!

«Давай, колись, тебе тоже весело от такой дискотечки?..»

«Ну да ладно, хватит, – отбиваясь от неудобных мыслей, предприимчиво осадил я себя. – Если людям нравится, будем крутить и отрыжки, и ржания, и «хеллы», и «…мне всё пофиг!» Клиент платит. Деньга в кассу капает. Не я, так кто-то другой весёлую движуху замутит. В конце концов, Колян и сам знает, что у молодняка сегодня в ходу. Рычание – значит, рычание. Заказывали бы шестую симфонию Баха, крутили бы Баха. Кстати, под такой накал можно было бы и стробоскоп врубить».

Как будто читая мои мысли, Колян тут же врубил строб. Когда включается наш стробоскоп, разом слепнет весь данспол. Мощность этого светового монстра – полтора киловатта, флеш-такт – двенадцать вспышек в секунду. Представьте себе, поверх хмельного шабаша, взвинчиваемого ревущей музыкой из пекла, ещё и одновременное моргание десятков фотовспышек. По осени как-то залетела к нам в зал козявочка-мушка, от нашей аппаратуры чуть с катушек не съехала и на все свои пять глаз не ослепла, бедная.

Подогретая алкоголем и подорванная флеш-тактами стробика, заведённая толпа вскинула кверху руки и восторженно завизжала:

– У-а-у-о! Бы-рым-бым-бым! Г-ы-ын! Пы-ы-ым! Бы-ы-ым! Трын-дым-пым!

– А-а-а-а-а! – отравленное синтезированным звуком, рычало в поддержку данспола пьяное сонмище у стойки бара.

Бамс-бамс-бамс-бамс… Угхм! Угхм! Угхм! Угхм! Гух! Гух! Гух! Гух! «Айн-цвай полицай, драй фир, бригадир!» – ревело со всех углов данспола. Дыг! Дыг! Дыг! Дыг! Рваный музыкальный ритм, казалось, пронизывал насквозь. Гневные световые установки, ослепляя захмелевшее пляшущее сборище, забористо пособничали едкой танцевальной музыке. Бесцеремонное, демоническое, какое-то даже оккультное, апокалиптическое, всё вокруг шипело, играло, завывало, мигало, и даже не думало ослаблять своего напора. Закрадывалось ощущение, будто Колян, околдованный в своей диджейской какими-то злыми жрецами, потерял чувство реальности, слился с безумствующей толпой и, подобно сумасшедшему пианисту, музицируя, безостановочно лупил скрюченными пальцами по клавишам пушек, спотов, плееров и дым-машин…

***

Понаблюдав за «клёвым движем», я проследовал через танцевальный зал к гардеробу. Прошло два часа, и по распорядку я обязан был проверить посты охраны. Заодно и на улицу выйду, подышу свежим воздухом. В зале накурено, просто кошмар! Ни одна вентиляционная система не справится с подпитою толпою курильщиков. Любую мощность выжимай из вытяжек, всё равно не избежишь «эффекта прокуренных трусов».

«Эффект прокуренных трусов» – это, знаете ли, такое клубное научное определение. Для полноты понимания ночных клубных «дви́жей», опишу это явление подробнее.

Чтобы спрогнозировать, чем закончится для наших посетителей этот рождественский бедлам, никакого дара пророчества не требуется. Закончится он полным упоем и потерей ориентации в пространстве. Часикам к трём-четырём утра, натрамбовавшись мясных стейков, напившись водки, накурившись психоактивного «плана» и вволю надрыгавшись, адепты клубной субкультуры, придерживаясь руками за стену, проследуют к гардеробу, кое-как оденутся, напялят шапки и направятся по домам.

Добравшись-таки домой (а доберутся не все, кто-то по пути обязательно потеряется), адепт вяло разденется – скинет пуховик, стянет свитер, а затем и рубаху. Отчаянно дрыгая ногой, попытается избавиться от упёртых джинсов, гнусно зацепившихся за подлый сиреневый носок. (Не справившись с брюками, так, на полпути, их и бросит!) После бурных возлияний и сумасшедшего музыкального драйва в голове – зверский хмельной тарарам. Сил хватит ровно на то, чтобы бланшированным кальмарчиком увалиться на диван и погрузиться в глубокий сон (с напяленными по колена джинсами).

Проснувшись где-то к обеду, молодёжь продерёт правый глаз. Осмотрится. Затем и левый тоже продерёт. Осмотрится и левым. Тихонечко пошевелится. Болезненно скривится. Утреннее самочувствие после дискотеки обычно называется «не полностью». Не полностью чувствует себя человек, понимаете? Гудящая голова на месте, а остального будто бы и нет вовсе – сплошные деревянные отростки. Мигрень. Тошнота. В мозгу, булькая ядовитыми продуктами распада, докипают остатки алкоголя. Во рту саднит мерзкий химический вкус забугорной слабоалкоголки. Внизу живота размахивает транспарантами мятежное проносное расстройство. Крадётся колбасёр в туалет. Затем в ванную. Недовольно крутанув носом, в какой-то момент он вдруг почувствует невыносимый смрад табачного дыма. Кто накурил? Как накурил? Когда? Он сам мало курит, да и в квартире у себя никому этого тоже не позволяет. Откуда тогда этот отвратительный запах табака? Пульсирующие в дымке мозги не в силах подобрать ответ. С некоторых печальных пор без пузыря на Руси никак не разобраться.

Бредёт бедолага на кухню, открывает холодильник. Ура! Вот оно, вроде бы, счастье. Бутылочка пивка. В нужном месте и в нужное время оказалась! Ульк-ульк-ульк… Уф-ф-ф-ф! Класс! Искусно обманутые пивасом, мозги принимаются ворочать хмельные извилины. И тут врывается изумительное осознание… никто в квартире-то и не курил! Зловонную табачную гарь источают… роскошные, в красную гвоздику, семейники! Про верхнюю одежду и речи нет – провонялась насквозь. Вот оно, оказывается, что – проявился «эффект прокуренных трусов»!

***

Рождество разгоралось. Занырнув с морозного воздуха в помещение, я прошёл в танцевальный зал. Бамс-бамс-бамс-бамс… Мощный звук и ослепительные лазерные лучи плющили данспол прямо-таки безжалостно. Бамс-бамс-бамс-бамс. Гух! Гух! Гух! Гух! Колян разошёлся не на шутку и снова переключился на отечественные тупняки. Вместо дебильного «…а мне всё пофиг!» из колонок теперь орало нечто не менее интеллектуальное: «…я тебе не дам, как меня ты ни проси!» Судя по подборке пошлых композиций, Колян, видно, уже успел разговеться. Точно вам говорю, ребята, пока мы отвлекались на рабочие моменты, к Колянчику в гости мельком просочилась шипящая «отвёрточка». Или даже две. А то и три.

Не знаю, как в других заведениях, у нас отвёрткой назывался коктейль, смешанный из одной части дешёвой водяры и двух частей апельсинового сока, плюс несколько кубиков льда. Зачастую, чтобы вывинтило как следует, вместо апельсинового сока посетители просили бармена смешать водку с «Кока-колой». Получалась штука ядерная, потрясающе отвратительная и недорогая. Соответственно, доступная, и вечно бедствующей молодёжью весьма востребованная…

В принципе, сегодня пятница, да ещё и праздник. Ладно уж. Диджею чуть-чуть можно. Официантам или барменам за такие дела грозил бы знатный нагоняй. Они работают с наличными и голова должна быть свежей. А диджей – особый случай, заводной. Современный скоморох – практически то же самое, что и тамада, только в музыке. А где тамада – там и разогретая стихотворными безделицами публика, и поздравления, и пожелания, и балагурный юморок. На хмельной глаз такая работа лучше идёт. В общем, по выходным людным дням Колёк цедил «отвёртки», и делал это как можно тайнее. Мы же, по умолчанию, как будто не замечали его мелких слабоалкогольных вольностей.

***

Близилась полночь. Плохо пахнущая вечеринка гудела и бумкала через край. Толпа отжигала вовсю. Кто на что горазд! Продвинутые тусовщики, знающие в танцах толк, исполняли движения красиво, грациозно, где-то даже профессионально. Стараясь не отставать в эпатаже, дрыгаясь и выворачиваясь, танцующие неумехи тихонько косились на опытных тусеров и пытались скопировать непростые танцевальные па. Но от этого прыжки и повороты неумеек-портачей выходили ещё более топорными и комичными. Кстати, над ними никто не смеялся. После полуночи в ночном клубе всем уже пофигу, где и как танцевать, кто ты и что ты. Вон дядька бородатый, смотрю, разошёлся, прямо вдрызг: лапками семенит, притопывает, щёчки трусятся, руки «барыню» выводят. Шёлковый галстук на пузике – вверх-вниз, вверх-вниз! На рубахе, между лопаток – тонкая полоска пота. Пыхтит дядька, потеет отчаянно, но скачет, не тормозит! Довольный, как слон после клизмы. А почему бы и нет? Отдыхает человек, никого не трогает. Мужику лет под пятьдесят. Весел и бесшабашен, подвижен и щедр, душою молод, да на девчонок глазаст. Такой не станет суетливо шарить по карманам, пересчитывать перед официантом копейки и испуганно нашёптывать: «Что делать-то, родненькие, а? Надо же так, а? Что ж так… э-эххх! Не хватает! Не рассчитал!» Наши официанты этим клиентом останутся довольны. Их личного барменского опыта говорю.

А вот кривляется другая компашка. Эти клиенты, как подсказывает практика, к ночи ещё покажут себя. Нужно присмотреть. Чтобы клёвый движ в голимый не превратился…

Компания из пяти дёрганных парней, щетинистая и помятенькая, вела себя нагло и напористо. Я придвинулся поближе. Небритый парень, лет двадцати, вовсю распинался соседу: