Начало Водолея

Морони заказал еще виски, потрепал собачье ухо и продолжил:

- И вы знаете. Что я прав, потому что все, что у вас происходит, спровоцировано нами. А значит, раз вы пошли у нас на поводу - мы оказались сильнее. Мы вас развалили. И это факт. Сумели это сделать. Более того, позволю себе обратить ваше внимание на неприятную страницу вашей недавней истории.

Кто сражался на баррикадах в августе, останавливал танки? Демократы, да. И вечная им слава, они смертью своей остановили окончательное падение России.

Но ведь они не знали, кто организовал путч. Они думали, что все это проделано всерьез. Не народу, а Западу мог помешать этот путч. Кстати, его участники уже мешали Западу.

И тогда было решено: Горбачев отдыхает в Форосе и сидит там до тех пор, пока его команда не надумает что-то сделать. Они ведь от безделья ввели в стране чрезвычайное положение. У вас всегда так: "Кот за дверь - мышки в пляс".

Кстати, если бы путча не было, его надо было бы придумать, а может, Михаил Сергеевич и сам им руководил, находясь в Москве... Вроде бы об этом должна была появиться статья... Я сам ее готовил. И она, заметьте, вышла в вашей газете.

Морони умолк. Перестал бегать вокруг столика и присел, наконец отдохнуть.

Все молчали.

- А с чего это вас потянуло на раскаяние? - спросил Нестеров, - неужели потому, что вы сами из России?

Морони вздохнул.

- Да, - тихо и пьяно сказал он, - я боролся с вашей системой, но не с вами. И, наверное, зашел далеко. Если вы так сказали, вам, видимо, известна моя настоящая фамилия. И мой сегодняшний монолог не оттого, что я перепил. Я просто принял решение: я буду жить в России, пусть пока и с помощью Запада, я выставлю свою кандидатуру в депутаты.

Все рассмеялись.

- Вы сошли с ума, Морони, - сказала до этого момента вся время молчавшая Винченца.

- Возможно, но в психушке окажитесь вы все, - он обвел жестом присутствующих, не исключая собаку, - если станете в России прилюдно утверждать, что избранник народа и депутат Парламента - иностранный шпион, не будете же вы расстреливать ваш Парламент.

- Между прочим, - тут Морони взглянул на часы, - скоро ваш, синьора Винченца, и ваш, господин писатель, самолет... А вы, господин Нестеров, займетесь своим Интерполом. Может, и найдете того, кто похитил у вас состав с продовольствием, заодно и узнаете истинную причину смерти Джурапова... Прощайте.

И Морони поднялся, бросил на стол пятьдесят долларов и пошел к выходу.

Выходя, он оглянулся и внимательно посмотрел на Нестерова, словно запоминая его, и тогда показалось полковнику, что изо рта у него, только на мгновенье, высунувшись, показала свою головку крошечная змея.

Попрощались. Нестеров остался допивать кофе. Он подумал, что "кофе" вообще-то мужского рода, но тот, что он пил пять часов назад в "Шереметьево-2", тот был среднего...

А Морони вышел в холл, дотронулся правой рукой до виска и на секунду остановился, словно припоминая что-то. Он думал о спектакле, который только что провел в кафе; о спектакле, в котором он сыграл практически все роли. У него не было другого выхода. В Управлении по России он получил сведения, которые были настолько невероятны, что только что созданный им спектакль был логическим завершением противоречий, раздиравших его психику.

- Вас никогда не подтачивала мысль, - сказали там ему, - что красные никуда не ушли, а просто временно надели костюмы демократов. Они ведь умные эти красные. Они сразу сообразили, как сохранить свою приверженность тоталитаризму и при этом понравиться Западу. Обратите внимание на их новую терминологию. Раньше они называли себя партийцами, а остальных - населением, а теперь они называют себя демократами. Термин "население" остался. Обратите внимание так же на то, что у нео-фарцовщиков брезгливые, равнодушные, плакатные лица. Такие же, как у комитетчиков из службы наружного наблюдения восьмидесятых годов. Под путч были просто подставлены наиболее негибкие коммунисты. От них компартия освобождалась всегда и любыми методами, в данном случае самым простым: путчистов обвинили в приверженности тоталитаризму. Но это вовсе не значит, что в ближайшее время не наступит такой момент, когда кто-то из членов правительства вдруг не заявит народу: мы спасли для вас коммунизм, но нам пришлось перекраситься. Это бесконечная тактика большевиков. Поэтому складывать оружие рано.

Морони еще раз мысленно проигрывал в памяти свой спектакль и остался им доволен. И словно в награду самому себе вспомнил забавное. Он вспомнил своего давнего знакомца писателя Димира Савицкина, который мечтал быть сперва Буниным, потом Белинским, а когда из него не получился никто, решил заняться политикой. Но в политике серьезных дел сделать не сумел, засобирался уехать, и для облегчения процедуры отъезда перед самой перестройкой сделал себе обрезание крайней плоти. Однако уехать не сумел, а плоть сохранил в графине с водкой вплоть до августа девяносто первого.

В августе 1991-го, убоявшись новых возможных политических передряг, он решил восстановить статус кво своего телау, но крайняя плоть нового русского, приклеенная силикатным клеем, продержалась всего трое суток...

Впрочем, все это не так уж и забавно, - решил Морони и направился к выходу из аэропорта.

Глава 21. Слово Морони

В августе - сентябре отряд из 200 сотруд

ников КГБ СССР ежедневно оказывал помощь

совхозу "Заокский" в уборке урожая. Чекисты

трудились с энтузиазмом. Руководители отря

да смогли обеспечить четкую работу людей

даже в сложных погодных и бытовых условиях.

Выражаем большую признательность всему

личному составу, оказавшему совхозу помощь.

С уважением и надеждой на долгосрочное

сотрудничество

В.И.Зинин, директор совхоза

После всех событий мне вернули советское гражданство. Что это - снова недомыслие или расчет?

А если меня расшифруют? У меня есть на этот случай два, как говорят немцы, "Эсчвада Цвайтих", то есть два документа, меня реабилитирующих.

Один из них - мое собственное письмо, в котором я утверждаю, что люблю Россию и что то, что я сделал, хотя и повредило ей, но было просто моим мщением той ее системе, которая меня отринула.

Я удовлетворен, но теперь я понял, что не могу жить без этой страны. Парацельс предсказал, что за ней будущее. Поэтому и еще много почему я вернулся. Вернулся, чтобы осуществить свой план - пробраться к вершинам ее государственной власти и начать изменять ее развитие к лучшему. Думаю, это мне удастся. Во всяком случае, я не принесу ей столько вреда, сколько последнее правительство. Надеюсь, что грядущая эпоха Водолеев мне поможет.

А второй документ я постоянно ношу с собой. Он - невероятен, но от этого значимость его не приуменьшилась:

Спецдонесение

База Эхорд 003/78

США

Довожу до вашего сведения:

1. В соответствии с указанием 00600/31-БР объект ГСПВ (Много было болтовни, что нашу Землю посещают пришельцы иных миров на странных космических кораблях. Многие страны открыли институты по изучению этого явления. Но мало кто знает, что американцам удалось перехватить один такой корабль и приспособить его дня нужд своей национальной безопасности) был нами опробован во вневременном режиме. От базы Эхорд мы долетели до Москвы за 1/72 секунды. Произведенные расчеты показали, что мы находимся над Октябрьской площадью и под нами, как и было запланировано, находится здание Министерства внутренних дел, представляющее собой куб без крыши. Параметры и размеры ГСПВ позволяли приземлиться на внутренний двор министерства. Вневременной режим допускал односторонний контакт (Односторонний вневременной контакт заключается в том, что объекты исследования были видимы и воспринимаемы аппаратами ГСПВ, но сами его видеть и слышать не могли) с работниками этого ведомства.

2. Однако случилось непредвиденное. В момент выхода экипажа из уже остановившейся и остывшей ГСПВ на площадку мы заметили там человека, который, по нашим предположениям, нас видеть не мог. Однако он нас ясно видел, поприветствовал и произнес странную фразу: "наконец-то приехали красные". Раскодирование фразы результатов не дало. Галлюцигенные воздействия проверялись и своего места не нашли.

Установлено, что произнесший эту фразу был Борис Моисеев ответственный секретарь газеты "Всероссийские юридические вести", в крови которого было обнаружено спиртоносящее вещество. Возможно, именно этот последний факт и дал возможность его мозгу воспринять практически невоспринимаемое.

Подлежит проверке. Если версия со спиртоносителем подтвердится, что объекты ГСПВ на территории России из-за отравления основной массы населения алкоголем будут практически неприменимы.

Майор Х. Гуэди, капитан ГСПВ

В Москве я купил хорошую квартиру. Мебели в ней почти нет, исключая только кровати.

Я одинок. И единственной моей забавой бывает утренний ритуал.

Проснувшись, я достаю из потайного кармана наш фамильный перстень, который Винченца каким-то образом незаметно в момент нашего последнего свидания в аэропорту Анкона сунула мне в бумажник. А может, это сделал ее муж.

Хорошо, что я вовремя вывел Винченцу из игры. Пусть она будет счастливой...

Но этого, видно, мало, потому что когда я долго смотрю на перстень, то вижу глаза своей мамы. Которые манят, но не прощают.

III. СЕМЬ МИНУТ ПРОТИВ БОГА

Глава 1. Любовь и падежи

ФБР испытывает нехватку преподавате

лей и переводчиков с русского языка, и не

исключено, что некоторым советским эмиг

рантам, предоставившим полезные сведения

будет после соответствующий проверки пред

ложено работать в американской контрраз

ведке.

Важно выделить среди них тех, кто знает

тайны, разглашение которых может причи

нить наиболее ощутимый ущерб бывшему СССР.

По мнению спецслужб, довольно эффектив

ным методом является получение, разведыва

тельной информации "втемную", для чего ими

создаются специальные вопросники, в которых

представляющая интерес проблема разбивает

ся на мелкие вопросы, не вызывающие подозре

ний у русских.

(Из архивов КГБ)

Странной, непохожей на себя была эта зима.

Наш Герой и относился к ней как к чему-то противоестественному. То в январе зацвела трава, а то, когда вдруг с утра наступала оттепель, к вечеру неожиданно ударяли морозы.

Но странное еще не значит волшебное. А всем вокруг так хотелось чуда. Чудо в представлении Нашего Героя должно было быть двояким: во-первых, не очень обременительным, а во-вторых, с хорошим концом.

От чудес зла все уже так устали...

Но с каким именно хорошим концом? Наш Герой не раз задумывался об этом. Всякие потусторонние существа, привидения, феи были им давно изучены по многочисленной, продающейся теперь на каждом книжном развале, брошюрованной и плохо изданной литературе и особенно не грели.

Он сам мог бы, если понадобиться, создать вполне правдоподобную мистическую ситуацию, если, конечно, было бы для кого, но вдруг и без него развелось такое количество мистиков, прорицателей и экстрасенсов, что особо его фокусы никого бы не удивили.

Книги его печатались мало. Импортную жену, собаку. Кота и мамочку надо было содержать, поэтому он подвизался и. Надо сказать, не без успеха, в консультировании некоторых коммерческих предприятий, а в свободное от зарабатывания больших, но исчезающих столь же мгновенно денег продолжал писать. Писал больше по привычке и еще от бесконечного стремления занять чем-то утомленный ум, нежели от каких-то эгоистических стремлений прославиться.

Однажды он сидел за письменным столом и, по обыкновению своему, обманывал сам себя, предполагая, что-то сочиняет, иначе говоря - работает. Его сегодняшние дела были им как будто сделаны. Он уже узнал по телефону, что мамочка его здорова и пребывает в прекрасном - что редкость в последнее время - ровном настроении, уже была выгуляна им собака и накормлен кот, выключен телевизор, и его очаровательная и любимая жена, ухоженная и милая лежала в постели, соблазняя его к пустякам. Как вдруг он обратил внимание, что перо, которым он, по обыкновению своему так любил писать, исчезло...

Винченца задремала. Наш Герой посмотрел на нее и впервые подумал о том, что нет большей пытки для писателя, чем когда любимая женщина, самая дорогая и вкусная, самая волшебная и милая, могущая все, не может хотя бы для фарсу взять вот эдак и почитать рукопись ли, или книгу собственного мужа.

Не может, потому что его родной язык - русский, а он такой трудный, что даже их любовь не способна правильно расставить падежи.

Перо запропастилось неизвестно куда.

Он так и не нашел его, смотрел на сперва дремлющую, а потом уже в отчаянии уставшую его ждать жену и заснувшую так же красиво, как и ждущую. Он подумал, что иностранки умеют себя подать, быть красивыми и нравиться. Наших бы деть как их. И обещают, что лет через пять удастся.

Он достал шариковую ручку вместо шикарного убежавшего куда-то "паркера" и, расписав ее, принялся было вычерчивать свое имя, что всегда было у него верным признаком того, что сейчас вот-вот его осенит и покрытым письменами окажется уже целый лист, а там пойдет... Но не тут-то было.

Натура - вот она, перед глазами. Опиши волшебное тело той, которую любишь, ее щиколотки, бедра, ямочки на них, шею, покатость плеч, опиши подушки, на которых она не лежит, а возлежит, и волосы, которые эти подушки обнимают.

Но нет. Если бы писатели были такими умными, их было бы значительно меньше.

Он посмотрел в зеркало. И вдруг увидел там маму. Кто похож на мать, тот бывает счастливым. Видение исчезло, пригрозив ему лечь спать и прекратить бездарное сидение за столом.

Но глупый Наш Герой, вместо того чтобы бросить и задрипанную ручку, и бумаги, и прилечь рядом возле женщины, которую многие окружающие считали чудом, и огладить бы это чудо, провести пальцем по ее лбу, носу, осторожно по верхней губе и подбородку, перейти потом на шею так, чтобы не потревожить ее сон, дотронуться до груди и мягко, уже не пальцем, а ладонью - ее живота и там, услышав знакомое: "иди", вдруг неистово учинить бы творчество в первозданном, земном смысле этого слова, - как всякий русский писатель, испорченный безденежьем и революциями, сомнениями и табаком, вместо того чтобы замучить до смерти в объятиях родную женщину, вместо того чтобы наконец довести до бесчувствия любимую (хотя, в банальном, философском смысле этого понятия, лучше служить матери, чем всегда), с тоской стал решать перед измятым листом бумаги бесконечные вопросы "что делать?" и "кто виноват?".

Винченца меж тем спала, а Наш Герой, все реже поглядывая на нее, принялся наконец записывать, досочиняя то, что давно уже отмечено было в его записной книжке, а именно как раз про то волшебство и про то, что волшебник приходит только к тому, кто его ждет. И поэтому никогда он не придет к его Винченце. Да-да, не придет. Он ведь, надо думать, ищет дух, а не тело.

Посражавшись полчаса с листом бумаги, Наш Герой наконец смилостивился, устал и прилег рядом с женой, но лежал не долго, начал засыпать, а потом, уже сонный, встал, выключил забытый над письменным столом свет, и, совершенно не думая о том, что именно она, лежащая рядом, подарила ему вдохновение, отодвинул ее ноги ближе к стене, чтобы было побольше места, и окончательно заснул.

А во сне, во сне, который тотчас же, как видеоролик, предстал перед его сознанием, он увидел то, о чем давно уже мечтал.

Он увидел чудо.

Собственно, он с самого начала сна понимал, что такого не может быть, но, тем не менее с самого начала же вдруг расслабился и поддался неведомым силам.

Вероятно, мозг его не спал полностью, потому что контролировал происходящее. И все. Что происходило с ним, он знал, как будто второй или третий раз читал знакомую книгу. То самое, что было теперь с ним, происходило и с тысячью очевидцев, сумевших, покопавшись в глубинах памяти, восстановить главное, о чем думает человечество с момента своего существования.

Оно думает о жизни и смерти.

Во сне он совершенно явственно видел себя лежащим рядом с Винченцей, причем она виделась ему "не в фокусе" и ее изображение напоминало плохо сделанную нечеткую фотографию, а все внимание его было сосредоточено на самом себе.

Его тело выглядело неподвижным и безмятежным. Иногда по нему пробегала дрожь, которую он никогда не ощущал доселе.

Присмотревшись, он обнаружил, что оно покрыто голубым контуром, незаметным. Если не обращать на него внимания.

Вдруг этот контур слегка сместился, и Наш Герой почувствовал в теле, которое он продолжал до этого мгновения ощущать, необыкновенную легкость, такую, словно с него сняли уздечку или сковывающие рамки. Тело стало воздушным, и он уже готов был приподняться в воздухе над кроватью, но отчего-то раздумал это делать.

Очертания его тела в это время сдвинулись еще раз, и вот уже контур головы лежит на груди у его собственного тела и продолжает еще сдвигаться, а самое тело продолжает безмятежно и неподвижно покоиться, словно бы спать.

Наш Герой с любопытством наблюдал это превращение и вдруг отвлекся, а как раз в это время контур, окончательно освободив его, взмыл к потолку.

Несмотря на темень, в комнате казалось светло. Винченца перевернулась на другой бок и, просунув свою ногу между его ног и положив одну руку на его грудь, продолжала спать.

Он знал, это ее любимая поза. И, несмотря на то что он не был теперь в своем теле и не был в границах контура. А смотрел на все это откуда-то извне. Ему казалось, что он чувствует ее тяжесть.

А на столе покоились страницы, на которые ему теперь уже было совершенно наплевать, но тем не менее он подлетел к ним и, перечитав, даже поправил несколько ошибок.

"Крошка любимая, солнышко мое, - было написано на листах, - ласточка пестрокрылая, птенчик весенний, послушай, моя девочка, ответ на нечаянный, так давно заданный тобою вопрос: помнишь, много лет назад, когда я еще только за тобою ухаживал? Ты спросила меня тогда, чем творческий человек отличается от обычного и, вообще, есть ли какая-нибудь разница. Я не помню наверное, что я тебе ответил тогда, но чувствую, что-то сугубо теоретическое и наверняка заумное. Мне хотелось тебя поэпатировать.

Тогда эпатаж удался.

Сегодня днем ответ на этот вопрос пришел сам собой. Я сотворил эксперимент, сотворил его случайно, ибо все. Чем ты занимаешься, все твои бумажки лежали на столике у тебя на работе, и мне вдруг захотелось вылить все их содержимое в одну пузатую, никому не нужную книгу. Я это сделал, и ты знаешь, что получилось в результате? В результате получилось самое настоящее золото! Но не мне принадлежит честь в его открытии, не мне, а тем бесчисленным авторам, которые нанесли тебе всей этой окололитературной муры и положили на этот столик. Не будь их, и не принеси они все это, и не положи их в одно место - ничего бы не было. Но во времени и в пространстве все литературно-химические смеси попали в одну точку, и вот тут-то начался эксперимент.

Твой научный руководитель видел на столике все эти бумаги, но воедино их не слил, ибо знал, заведомо знал из учебника, им же самим написанного, что ничего не получится, итальянский козел и меценат Дженти, который, ты говоришь, страстно в тебя влюблен, тоже их видел, но ему гораздо более приятно было тобой владеть, чем помогать тебе. И он их слить побоялся, а вот я, ничего в литературоведении не понимая, нахулиганил. Я ведь не критик, да, честно говоря, мне твои штучки надоели, и вот, чтобы ты побыстрее собралась домой и не засиживалась бы подолгу в нерабочие часы в твоем институте, я просто смешал все воедино, чтобы получилась в данном случае серая книга, которую бы ты, обозвав меня, выкинула бы вон.

Но моя цель была достигнута - домой бы мы ехали вместе. Я спешил, я приехал за тобою на нашей красненькой машинке, которую поставил у подъезда института под знаком "Стоянка запрещена". Каждый раз, когда я за тобой заезжаю на работу, мне приходится платить очередной книгой милиционеру, потому что я всегда ставлю машину у этого знака, и впредь буду так делать, потому что это лучше, чем ставить машину далеко - тогда бы ты, усталая после работы, шла куда-то, где нет такого знака, а есть стоянка, и твои бы прелестные ножки, облаченные в сапоги, мерзли бы в стужу.

Итак, я спешил, потому что из окна увидел: на перекрестке появился милиционер... - и по невежеству слил всю твою дрянь воедино. Нечаянно получилось золото.

Это я говорю, конечно, к примеру, никакого золота из муры, которой ты занимаешься, не получится никогда, даже если экспериментировать буду я, но примерно то же самое происходит с писателем, художником, музыкантом.

Он совершает открытие нечаянно. Более того, тогда, когда и он, и все окружающие знают, что здесь, в этой области, уже все опробовано и ничего нового быть не может.

И вот здесь является одна странная вещь. Ты помнишь книжку "Незнайка в Солнечном городе"? Там говорится о том, что Незнайка узнал от своей приятельницы Кнопочки, что для того, чтобы встретить волшебника, надо всего-то совершить три хороших поступка, и принялся, естественно, эти поступки совершать. Кто бы, интересно, не хотел встретить волшебника?

Но все дело в том, что надо было совершить их, не думая о том, что ты делаешь это для того, чтобы что-то за это получить. А Незнайка думал. И вот однажды он отпустил погулять привязанную собаку своего друга Пульки, а та чуть не покусала прохожего. Незнайка оттащил собаку, а потом побежал спросить, как тот себя чувствует, и извинился. Три хороших поступка налицо. И вот здесь-то выяснилось, что этот самый прохожий и есть волшебник. То есть видишь как: волшебник заранее знал, что Незнайка совершит свои поступки именно сегодня. И появился. Значит, он появляется тогда, когда ты к этому готов.

Вот так и творчество, и предшественник его вдохновение. Оно приходит только к тем, кто этого ждет, кто к этому готов, хотя и не знает, что это произойдет именно сегодня.

В пятницу я вдохновенно портил твои статьи, но ничего из этого не получилось, я не был готов к творчеству, а сегодня утром в воскресение был. Но не была ты. Ты смешивала мои записки и ощущения: сердилась, что я так долго мою на даче машину, что я часто задумываюсь и беспричинно смеюсь. А я ждал волшебника, и вот он появился. Он принес с собой рассказ. Принес его тебе и мне. Но ты его не увидела, хотя и участвовала в нем, а я его взял, и вот он перед тобой, держи..."

Там было написано и еще, но Наш Герой не стал читать дальше, он вдруг оказался на улице, и одному Богу известно, что делал он в этот ранний час там один.

Он смотрел в небо и там увидел падающую звезду. Падающая звезда обозначает в России кончину праведника. Говорят при этом трижды "аминь" и крестятся.

Он не стал креститься, он позвонил мамочке.

Вновь узнав, что у нее все в порядке, стал бродить по ночному городу. И так как, потеряв тело, он не утратил способности к сочинительству, ему пришло в голову, что падающая звезда может означать и еще одно: некто подал в суд на Вселенную.

Жаль, что у него с собой не было записной книжки и ручки, но память его отныне была совершенной.

Глава 2. Нестеров смотрит в небо

Многочисленные сообщения, поступившие от

весьма квалифицированных наблюдателей. Дают

серьезное подтверждение данным о существо

вании целого ряда секретных самолетов, вы

полняющих полеты с удаленных авиабаз на

юго-западе США, какие бы политические, фи

нансовые или технические аргументы ни вы

двигали те, кто считает, что таких самоле

тов нет.

На протяжении последних 13 месяцев боль

шой малошумный "треугольный" самолет схе

мы "летающее крыло" по крайней мере 11 раз

видели около авиабазы ВВС США "Эдвардс".

"Версия"

Для Нашего Героя наступила странная легкость, какая бывает у спортсмена перед стартом, когда просчитан и уложен в сознании каждый миллиметр грядущего пути и в последнее мгновение даже кажется, что уже наступил победный финиш.

Наш Герой грустил, потому что чувство грусти в нем не исчезло.

-Алло, милиция слушает. Гражданка, говорите, пожалуйста, связно и не ревите. Что?... Не у вас первой, не у вас последней пропал муж. А почему вы говорите с акцентом. Вы что, не русская? А-а-а, иностранка. Ну. Извините, сейчас приедем. Ваш адрес?

Но милиция не приехала. Все повернулось немного по-другому.

Винченца позвонила в инстанцию справедливости еще раз.

- Гражданка. Говорите связно, не ревите, - было произнесено, - не у вас последней, не у вас первой пропал муж, - тоже. А "почему вы говорите с акцентом?" - не спросили, соответственно про то, что она иностранка, не узнали, а уж насчет: "Извините. Сейчас приедем. Ваш адрес?" - вообще не было разговора.

Винченце было предложено прийти самой в отделение милиции, принести с собой фотографию мужа и оставить там заявление на его розыск.

Винченца все это, конечно, сделала, но сделала уже через силу, потому что никак не могла понять, как это милиция все мгновенно не бросила и не помчалась к ней искать ее благоверного.

Более того, в милиции ее даже не утешили и стакан воды не подали. И вернулась она к себе домой скоро, в одинокую и пустую квартиру, где вдруг подумала о том. что наверняка существуют на свете люди, которые могли бы ей помочь.

Боже мой, а ведь он предупреждал ее, и если бы она его послушала тогда и прочитала бы хотя бы одну его книгу, наверняка бы узнала, что такой человек есть и называется он Николаем Константиновичем Нестеровым. И этот Нестеров является, между прочим. Полковником той самой милиции, где ее уже дважды отфутболили.

Про Нестерова она все-таки слышала от него, то в шутку, то всерьез, иногда муж говорил ей, что Нестеров - это он сам, иногда знакомил с каким-то человеком. Говоря. Что это и есть прототип Нестерова, Винченца не знала, в словаре своевременно не посмотрела. Потом это слово забыла и поэтому особенно ни на что не надеялась.

Она, правда. Перерыла все его записные книжки, но ни на букву "милиция", ни на букву "друг" ничего не нашла.

Но именно в этот самый момент, как оно часто бывает в романах, а в последнее время и в жизни, раздался вдруг телефонный звонок, и когда она подошла, то мягкий мужской голос сказал:

-Здравствуйте, Винченца, с вами говорит Николай Константинович Нестеров.

Почувствовав. Что часть непосильной ноши сваливается с ее плеч. Винченца сперва расплакалась, потом собрала все известные ей русские слова и поведала собеседнику, что произошло что-то нехорошее, потому что исчез ее муж. И с ним собака и кот.

Она рассказала ему, что последние три дня бесконечно звонила его маме и даже ездила к ней домой, но квартира не отзывалась и даже молчала собака. Которая всегда гавкает, когда кто-то нажимает кнопку звонка. И что это может означать только одно: что и мама его, и ее муж куда-то уехали и взяли с собой собаку, а ее не предупредили, а это ужасно обидно. Она не призналась, но Нестеров из этого монолога понял: последние несколько недель у нее со свекровью были несколько натянутые отношения.

Нестеров полюбопытствовал, выслушав бедную женщину и насчет кота, не могли же они. Если даже куда-то уехали, и кота взять с собой.

Нестеров успокоил ее. Сказав, что он под вечер к ней ненадолго заедет, и положил трубку.

Вообще ситуация была не очень хорошей. Исчез человек, который его, Нестерова, сочиняет. Хорошенькое дело! Жизненная сила ушла.

И Нестеров забеспокоился.

Положив телефонную трубку, перед тем еще раз пообещав приехать к ней вечером, Нестеров усмехнулся: не только милиционерам, оказывается. Надо повторять все два раза и медленно, но еще и иностранкам.

И, зная по опыту прекрасно все немногочисленные точки, где мог в это время находится его друг, тем более с мамой (если только они исчезли вместе), стал обзванивать и дома творчества писателей, и общих знакомых, а потом, вдруг что-то вспомнив, позвонил в УВИР, но и там его ждало разочарование.

Мама Нашего Героя действительно выехала вчера за границу. Собаку, Нестеров вспомнил о собаке, - вероятно, оставила у знакомых, а Винченце ее не отдала, сердилась. Ну, а кот вполне может пару дней побыть один или тоже у каких-то знакомых.

И тут Нестеров удивился уже своей собственной логике: не могла же матушка в самом деле уехать, не предупредив сына, и тем более уже без того, чтобы он ее проводил.

Все было странно и не ко времени. Нестеров положил на служебный стол лист бумаги. Позвонил начальнику отделения милиции. Того самого, куда так неудачно обращалась Винченца, после чего на том же листе бумаги сочинил "Постановление о возбуждении дела" по факту исчезновения собственного друга. И пока он писал его, ему из отделения милиции доставили розыскное дело тоненькую папочку с заявлением Винченцы и фотографией Нашего Героя.

Фотографию его он прекрасно знал и сам. А заявление от ее имени переписал по-русски.

В состав следственной бригады, создаваемой по факту исчезновения, Нестеров подумал и включил экстрасенса, гадалку и ясновидца. Потом еще подумал и гадалку вычеркнул, его управление было не из самых богатых.

Время было позднее, когда он закончил все на сегодня, но, помня свое обещание. Поехал к Винченце.

Дверь открыло печальное существо, хорошо известное ему по Переделкину, но ничем утешить он это существо не мог и, отказавшись от чая и проговорив часа полтора на больную для них обоих тему, поехал домой.

И только закрыв дверь, подумал, что он все-таки не следователь, потому что хотя его друг и исчез, но, видимо, перед исчезновением должен был что-то оставить, ведь он же творческий человек. Что-то наверняка написал.

Он не думал даже найти записку, слишком это было бы примитивно, но он надеялся на другое. Нестеров повернулся к двери и нажал звонок.

Войдя снова в квартиру, он прекрасно понимал, что делает обыск, но не стал, конечно, пугать этим Винченцу. Но он профессионально оглядел квартиру, перерыл рукописи и вдруг на столе обнаружил рассказ.

Винченца было заныла снова, но Нестеров так посмотрел на жену своего друга, что у нее с лица мгновенно исчезла косметика. Она затихла и присмирела. Начиналась профессиональная работа.

Нестеров сел на стул и взял в руки то последнее, что написал его друг. Это было продолжение уже известного рассказа.

"Утром в воскресенье на даче, на свежем воздухе, я проснулся совершенно счастливым. Я проснулся и тотчас же засунул свой нос под локоть любимому существу. Существо потянулось, зевнуло, проснулось, распахнуло свои громадные ресницы и бросилось на меня с поцелуями с утренней, наполненной солнцем, энергией.

Пробаловавшись с полчасика, мы обнаружили, что времени уже много и что неплохо бы поесть. Долго мы торговались, кому первому вставать, но вставать пришлось все-таки ей, а я с удовольствием повалялся еще в кровати, наблюдая из-под одеяла за прелестным гибким и стройным телом своей женщины.

Она одевалась очень красиво.

Позавидовав самому себе, я с удовольствием оделся, попрыгал по современной оздоровительной системе на одном месте, помчался в ванную.

Горячей воды не было, и поэтому пришлось бриться холодной, к тому же опасной бритвой.

Я, конечно, порезался, а холодная вода приятно защипала щеки.

Я вытерся ветхим полотенцем, которое здесь висело еще от сотворения мира, и поспешил в нашу спальню, куда уже проникал запах моего любимого кушанья - жаренной курицы.

Вот, оказывается, какой сюрприз готовила мне моя возлюбленная. Я не успокоился. Пока не написал на клочке бумажки: "Я тебя люблю" - и не положил эту бумажку в карман ее пальто.

Наступила трапеза. С удовольствием чавкая набитым ртом. Я удовлетворенно мычал, пока курочка не сменилась жаренной картошкой. А еще моя девочка намазала мне бутерброд моим любимым селедочным маслом и сунула мне его в рот. Я был в восторге. После крепкого чая с медом я выбрался из-за стола и принялся гоняться за ней по всей даче. Наконец я ее догнал, приласкал, поцеловал, приподнял на воздух и забросил на шкаф.

Я иногда забрасываю ее на шкаф, когда у меня хорошее настроение, и вот сегодня я забросил ее, чтобы не мешала ласками, и пошел мыть посуду.

С посудой я справился быстро, снял жену со шкафа, и мы быстро с ней убрали дачу. Часа в четыре мы собирались ехать в город домой, а пока надо было еще помыть машину.

Сегодня был вокруг и светился такой весенний и прекрасный день, что я не поленился вынуть из машины половички, отвинтил множество всяких винтиков. Вынул пропитанную какой-то вонючей мокрой стекловату и просушил ее на печке, вымыл мотор, отполировал стекла. Протер от пыли всякие сувенирчики, вытряхнул сиденья и промазал мастикой днище. Все это нудное действо я проделал с легкостью, потому что моя суженная стояла неподалеку с метлой, подметала зачем-то прошлогоднюю листву с дорожки и осеняла меня своею столь любимой мной улыбкой.

Удивительно, что, несмотря на то, что она все время была со мной, часам к четырем у нее был готов обед. Мы перекусили и, проверив на даче мелочи, как-то: газ, печку. Воду и свет, - поехали потихонечку в город.

Я сегодня целый день чувствовал себя счастливым. Во-первых, я сидел за рулем, но, несмотря на то что много лет имею водительские права, за рулем веду себя как мальчишка, хотя и езжу - тьфу, тьфу, тьфу - пока осторожно; во-вторых, я вез ее, и опять-таки, несмотря на то что уже давно женат, я все еще в нее влюблен; в-третьих, она именно такая... самая, самая... Моя... И без недостатков...

Я совсем забыл сказать: она запретила мне курить. Признаться, мне было это приятно, но все-таки я тайком покуривал. Так вот, сейчас в машине она сама прикурила мне сигарету, чтобы продлить удовольствие от сегодняшнего дня. Прикурила и закашлялась, а я подумал: какое это счастье, когда твоя жена не умеет курить.

Мы ехали по очень красивой дороге, только-только появившаяся листва была очень живописна, и мне еще хочется сказать - женственна, и даже если бы и было мое настроение плохим, то при взгляде на нее оно тотчас же стало бы лучше.

Я затянулся сигаретой и уж только потом сообразил, что, целуя через час маму, обязательно расстрою ее тем. Что от меня пахнет табаком.

Но свой метод в этом плане у меня, однако, был: можно было открыть по приезде капот, сделать вид, что возишься в моторе, смочить руки бензином, тогда мама не расстроится. Не учует сигаретного дыма, но зато спросит, что с машиной. Ну, можно что-то придумать незначительное, а то она рассердится и скажет, что я не берегу ничего: ни ее, ни жену, ни машину, - словом, скажет все то, что и должна говорить мама.

Потом мы сядем, конечно, ужинать, наверняка мама испекла нам пирог, а может быть, и курник. Потом мы (все равно сегодня день отдыха) сядем за телевизор или мама почитает нам что-то из своей новой повести.

Словом, жизнь будет прекрасна, и сейчас она прекрасна, так хороша, что даже неудобно перед теми, у кого она сегодня не такая.

Мы ехали. И вдруг прямо перед нами, на обочине дороги, словно в подтверждении моим мыслям, возник грязный, неухоженный автомобиль. Он, наверное. И должен бы быть черного лакового цвета, если бы не грязь, покрывающая его колеса, крылья и даже заднее стекло.

Я посмотрел на номер. Дурацкая привычка, всегда смотрю на номер машины.

Посмотрел - и вдруг что-то кольнуло меня. Подъехал. Проехал метров сто и остановился. Я остановился так далеко от машины не потому, что раздумывал: остановиться или нет. Я знал, что остановлюсь и что вылезу сейчас и пойду к ним на помощь - у них спустила шина. Но мне совершенно не надо было, чтобы моя супруга, хотя бы из любопытства, тоже подошла бы к этой машине. Я вспомнил, что это за номер и что за машина.

Строго наказав ей не выходить, я убедился, что она взяла книгу, и пошел.

-Здравствуй, - услышал я голос, такой далекий и такой знакомый, - ты очень кстати.

-Здравствуй, - сказал я, показывая на спустившую шину, - мелочи жизни, у вас есть домкрат?

Через три минуты я уже приподнял их машину, снял с нее колесо, поставил запаску. Через пять минут все было закончено.

А ведь в машине она была не одна - за рублем сидел ее отец, обрюзгший, полный, очень старый, хотя по возрасту и пятидесятилетний человек в седых усах. За все время, что я провел возле их машины, он ни разу не произнес ни слова, не поздоровался.

- Ты женат?

Я не ответил. Она прекрасно видела, что на моем пиджаке пришиты все пуговицы и что мои губы против моей воли растягиваются в улыбке.

Я знал эту семью лет пять назад. Я знал про них все, и этого усатого полного человека, и его дочь, знал и то, что он болен, как и то, почему он не мог сам поменять колесо у машины. У него не было сил. А у нее же ни на что не было никогда желания. Хотя пневматическим домкратом поднять машину может и ребенок.

Она не вышла замуж. А ведь я ее любил, но испугался быть в этой семье шофером и помощником у ее отца, занимавшего в то время приличную и соблазнительную должность.

Как бы мне хотелось в эту минуту, чтобы на мне была роба, а не костюм с галстуком, как мне хотелось бы, чтобы это я ехал в грязной машине, а не она, и чтобы мои глаза были бы грустными и не выдавали бы счастливого человека.

Простившись, я отправился в свою жизнь. Моя красоточка ждала меня и не подозревала, что я только что побывал далеко-далеко, где ей быть - я все для этого сделаю - никогда не придется.

Мы двинулись в путь, я выкурил еще одну сигарету, не опасаясь теперь маминых печальных глаз, потому что моя защитница не преминет теперь первая рассказать ей, что я, такой хороший, выручил незнакомых людей, починил их автомобиль, она ведь, к счастью, и не знает, что замена колеса не имеет никакого отношения к бензину.

Пока мы ехали в город по шоссе, я несколько раз обгонял эту машину и она несколько раз обгоняла меня, так вроде играли, а может быть, усатый водитель по настоянию дочери давал ей возможность рассмотреть мою спутницу. Ну что же, ради рекламы я даже сделал красивый жест, поправил жене локон, за что был награжден удивительным взглядом. Когда существует этот взгляд, я забываю все на свете.

Меня тешила мысль, что я совершил хороший поступок, но, судя по печальным лицам тех, кто ехал рядом в черной машине, я понял, что совершил ошибку - не надо было включать сигнал воспоминаний.

А то, что было дальше, случается только со мной или только в моих рассказах. Я проехал на красный свет. Я сделал это нарочно. Я создал аварийную ситуацию. К счастью, все обошлось. Грязная машина остановилась у светофора.

То, что должно было случиться - случилось. Резкая трель милиционера заставила меня остановиться.

Когда я открывал дверцу, дали зеленый свет, и черная машина пронеслась мимо. Я видел, что и водитель, и его дочь улыбаются. Кто их знает, может быть, это именно то, что им было нужно. Мне, по их разумению, плохо, я в беде, милиционер уже заносит компостер над моим талоном. Клянусь, я и тут был счастлив, когда увидел, что они улыбаются. Кажется, я попал в точку, кажется. И у них будет сегодня хорошее настроение, когда они будут рассказывать о том, что мне на их глазах сделал просечку в талон предупреждений "гаишник".

Я вернулся. Вернулся довольный. Я сделал доброе дело не только своим бывшим знакомым, но и не ударил лицом в грязь перед своей супругой, которая конечно же, думает, что статус ее мужа такой, что ни один милиционер не посмеет к нему придраться. Пусть она думает именно так и не знает, чего мне стоило уговорить милиционера, чтобы он отпустил меня с миром.

Он сжалился. Мы поехали дальше.

Больше я в этот день не курил. Мы еще заехали в магазин, что-то купили, чтобы не ехать к маме с пустыми руками.

Доставая кошелек из кармана, моя девочка вынула оттуда записку, где я написал, что люблю ее, прочитала и поцеловала меня прямо между двух очередей.

Начинало смеркаться, и в неоновых огнях фонарей почудился мне этот рассказ, в котором и литературоведение-то просто ни при чем, и вообще никто ни при чем. А и было-то просто она да я, ради этого вертелась земля".

Дойдя до последних слов, Нестеров посмотрел на Винченцу. "Она удивительно играет, - подумал он, - или она не любит своего мужа, или кровь заставляет ее быть такой сдержанной".

Ведь он не вернется.

-Скажите, а последнее время вы не замечали, - Нестеров подбирал слова, - не замечали, что он кого-то полюбил или встретил женщину. Ведь у творческих людей это нередко бывает.

-Бывает, - согласилась Винченца. - но ведь я жена писателя, - вспомнила она где-то слышанную фразу, - и, если я хочу быть рядом с ним, я должна ему все прощать.

"Глупышка, - опять подумал Нестеров, - но, может быть, Наш Герой пал жертвой каких-то политических интриг", - хотя тотчас же отбросил эту версию. Он вспомнил как-то разговор с матушкой НГ, и она сказала тогда: "Я создавала сына не для того, чтобы он занимался политикой".

И вдруг на полковника снизошло осенение: его друг исчез, потому что видел кругом только грустных людей, причем видел их не только в своей стране, но и на всей планете. Люди были грустны независимо от того, где они жили, независимо от цвета кожи и веры.

Он видел, что он все искали справедливости и им казалось, что они найдут ее в чем-то земном. В политике, войнах, суете, добывании денег. Быть может, он решил им помочь.

Несправедливость надо искать в Космосе. Именно там произошла какая-то ошибка. У Бога.

И тут Нестеров спохватился. Ведь Бог не обещал благости, он всем своим учением проповедовал: ошибки небес может исправить сам человек, если, конечно, он воспитает в себе должные силы. А "каждому по его вере" вовсе не означает, что христианство лучше язычества. Избирают не веру и не Бога, Бог - один, а уверенность в вере, нравственность веры.

И вспомнил тут полковник, к месту ли, не к месту, что несколько раз тассовский компьютер принимал сигналы из космоса, предназначенные его другу. Тогда он был доволен. Еще бы. Голос, нашептывающий его образ сочинителю, исходил с небес!

Глава 3. Не генсек, а ответсек намерен помочь газете

Пентагон разработал семь сценариев, в

качестве примера, гипотетических междуна

родных конфликтов, в ходе которых американ

ские вооруженные силы могут быть вовлечены

в бой в течение ближайших 10 лет. По одному

из сценариев Россия нападет на Литву через

территорию Польши при поддержке Беларуси,

но при нейтралитете Украины; НАТО прини

мает ответные меры. Эти сценарии оценива

ются как "первые детальные военные планы

для эпохи после окончания "холодной войны".

"Нью-Йорк таймс"

Ответственный секретарь газеты "Всероссийские юридические вести" Моисеев всю жизнь мечтал быть большим начальником.

Поэтому он обожал иногда запираться в кабинете и думать, мечтая о том, что было бы, если бы он вдруг стал им. Иногда он пугался собственных мыслей, думая: вот бы выдвинуться хотя бы в депутаты, чтобы начать хоть с чего-то, или не побояться для начала начать публиковать на страницах газеты шизофреников, проституток, фашистов. Надо чтобы любым путем газету заметили и чтобы она попала как можно быстрее в немилость Правительству. Это сегодня модно. А потом обвинить Правительство в невыполнении чаяний народа и на этой волне вскочить куда-нибудь повыше.

От шизофреников и проституток нормальному и нищему Моисееву вскоре пришлось отказаться. А о платном фашисте стоило подумать еще.

Моисеев стал развивать свою мысль дальше и окончательно обиделся на Правительство.

Однако обидами сыт не будешь, надо было верстать очередной номер газеты.

И вот настало такое время. Когда в кассе редакции осталось денег на три зарплаты, а сверху, откуда-то издалека, поступило сообщение, что больше не будет не только дотации, но что правительство перекрывает им фонды на бумагу, и что, если они хотят и дальше гневить сильных мира сего, им необходимо сократить тираж, объем газеты, уволить половину сотрудников, а бумагу покупать на бирже или у спекулянтов.

Покупать бумагу у спекулянтов журналисты не стали, ибо это было бы нехорошо: проповедовать законность и поступать не морально.

Но что-то же надо было делать. И вот тогда известный некогда всему прогрессивному человечеству журналист, ответственный секретарь "Всероссийских юридических вестей" Моисеев решил перелистать накопившиеся за всю жизнь записные книжки и поискать связей, которые могли бы сегодня (когда уже и связей-то никаких не осталось), вдруг сработать на газету. В конце концов газета не только мешала правительству, но кормила его и его семью.

Позвонив наудачу старому своему приятелю, Моисеев обнаружил у него новый какой-то, доселе не слышанный начальственный голос и не сразу решил представиться, но наконец робость была преодолена. И он получил дозволение встретиться.

Уговорились о встрече, Моисеев долго искал повода отпроситься с работы. Потому что главный редактор не любил таких вот благотворительных акций сам он никогда и никому не делал добра, но ответсек нашелся и сказал, что идет всего-навсего в поликлинику.

И Моисеев, положив кое-какие бумажки в кейс, отправился для разговора.

Приятель его работал в "Белом доме", то есть точнее, в Доме Правительства, построенном из белого камня, и Моисеев, чувствуя, что к сроку успевает и времени у него достаточно, выйдя из арбатского метро, направился к приятелю пешком по стеклянному проспекту, который уже неизвестно как и назывался, старательно обходя, как чуму, кооперативные ларьки и непомерно дорогие многочисленные кафе. Притом надо сказать, что время было обеденное и очень хотелось что-нибудь положить в рот.

Однако, уверенный в том, что в Доме, куда он держал курс, наверняка имеется и неплохая столовая и что там уж можно будет не за дорого утешить желудок, он особо не беспокоился.

Когда Моисеев переходил Садовое кольцо, оглядываясь попеременно то налево, то направо, потому что движение транспорта там было организовано из рук вон плохо, и, наконец, перестав вертеться, устремился по проспекту вниз, мимо больницы, к гостинице "Украина", внимание его привлек идущий впереди человек, который показался ответственному секретарю как будто бы знакомым.

Моисеев шел за ним след в след, как идут диверсанты через границу, и думал о том, что тот, кто идет, наступая на следы человека, идущего впереди, отберет у этого человека силу. Такова была русская примета, а в русские приметы Моисеев верил.

Некоторое время Моисеев думал о том, где бы они могли встречаться, но, перебрав в своей ясной памяти все возможные варианты, понял, что наяву он его никогда не видел. Или, может быть, видел мельком.

А когда человек оглянулся, то Моисеев, рассмотрев его лицо, вспомнил. Десять или больше лет назад этого человека показывали по телевизору. Какое-то было уголовное дело, связанное с тогдашними диссидентами, и его тогда заставили прилюдно раскаяться на голубом экране. А потом Моисеев прочитал в газете. Что этого диссидента лишили советского гражданства.

"Да это же Тарханов", - подумал Моисеев, память которого была, конечно, не безграничной, но имена и лица он помнил превосходно.

Незнакомец еще раз оглянулся, и Моисеев окончательно уверился, что идет по одной улице с бывшим отщепенцем и врагом.

Моисеев привык ходить по одной улице с честными советскими людьми, тружениками, поэтому ему стало неприятно, и, отстав ненадолго, он возобновил свое шествие только после того, как Тарханов повернул направо. А Моисеев в это время купил и съел порцию мороженного в какой-то частной лавочке, и от волнения оно не показалось ему дорогим. Он обожал мороженое и вообще все молочное.

"В "Белый дом", что ли, идет?" - подумал Моисеев, и такое его тут обуяло любопытство, что он уж и пожалел, что отстал.

Тогда полный и плотный Моисеев припустился бегом и, перебежав на красный свет, догнал незнакомца действительно уже у самого Дома Правительства и устремился за ним по широченной лестнице вверх, к главному подъезду.

Однако у главного подъезда разрыв между диссидентом и консерватором увеличился.

Ибо если первый, предъявив удостоверение, быстренько прошмыгнул внутрь, Моисеев принужден был остановиться, выслушать нотацию плохо вышколенного охранника и повернуть от главного подъезда в другой с тем, чтобы еще полчаса куда-то звонить, дабы получить пропуск на вход в здание.

Пропуск, в конце концов, он получил, с приятелем встретился. Робко попросил его сопроводить его в столовую, на что получил категорический отказ, после чего принялся довольствоваться жиденьким чаем в буфете для посетителей. Где шиканул еще раз и купил за дорого булочку с изюмом, которую тут же и съел.

Бумажные вопросы он не решил, зато получил предложение бросить к чертям собачьим редакцию и поступить сюда вот, в этот дом. Референтом. Где и деньги платились приличные, и в столовую тогда уж непременно пустят.

-Там и мороженое есть, в столовой, - сказал приятель и тем заставил Моисеева, который, как уже было говорено, был большим любителем молочного, призадуматься.

Но пока была обида на жиденький чай и дорогую булочку, и Моисеев тою же дорогой, только теперь она шла в гору, выйдя из большого дома, направился к метро и оттуда обратно в редакцию, и ему надо было спешить, поскольку уже скоро туда должен был подойти друг редакции и консультант по линии еще не окончательно разогнанный правоохранительных органов Николай Константинович Нестеров, и от него можно было узнать новости о поисках Нашего Героя, пропавшего недавно сотрудника редакции, да и просто поболтать о том, как все стало плохо и дорого, о том, что в правительстве сидят одни недотепы, и что страна несется к пропасти, и что вот же недавний пример - бывшие диссиденты руководят теперь в "Белом доме".

Имеющий хорошую память Моисеев помнил один забавный эпизод с Нестеровым. И хотя видел его потом несколько раз, никогда не напоминал ему, что именно с ним говорил Нестеров из застенка Федерика. Из той истории Моисеев даже не узнал, а угадал, что Нестеров играл роль Вождаева. Но предусмотрительно держал язык за зубами.

Нестерову-то, с точки зрения Моисеева - оплоту прошлого, и сообщил конфиденциально ответственный секретарь, кого именно он видел в высшем исполнительном органе власти страны. Помечтал, поворчал и пофилософствовал.

Но Николай Константинович не был настроен так философично, как Моисеев, однако, узнав, что Морони в России, и предполагая, что первая любовь не забывается, направил стопы свои к Морони для того, чтобы если не узнать, то хотя бы убедиться в том, что и итальянец не знает о том, где находится второй муж его первой жены.

А о том, что Моисеев написал куда-то на его друга, Нашего Героя - донос в КГБ, он - полковник - тактично старался не думать.

Глава 4. Начало пути

Учреждение "Лебенсборн похищало детей с

целью их германизации. В 1944 году Гиммлер

приказал вывезти из Прибалтики и онемечить

детей, родители которых погибли в годы во

йны. В июне 1944 года Гиммлер утвердил план,

по которому группа армий "Центр" должна

была вывезти с собой до 50 тысяч белорусских

детей, и прямо указал, что это мероприятие

предназначено для ослабления "биологического

потенциала врага".

"Война внутри нас", 1989 г.

Наш Герой хотя по привычке все еще ощущал себя из плоти и крови, однако каждый раз спохватывался и удивлялся, но не неприятно. Ему было сладостно оттого, что для большинства землян он отныне стал бестелесным и невидимым и при этом. Вопреки многих вполне доказанным теориям, существовал; теперь ему все чаще казалось, что мозг его весомей, чем тело, потому что именно мозг его теперь способен был концентрировать энергию, которая, высвобождаясь, совершала то, что люди были склонны во все времена считать чудом.

Но с такой возможностью возникла и атрофия некоторых участков мозга: Нашего Героя в одночасье перестала вдруг волновать политика и творчество, чувства и законы, он, на широких, грязных московских улицах, глядя на очевидное несовершенство бытия, явственно ощущал себя превращающимся в какую-то новую субстанцию. Отличную от той, которая стремится стать частью земного, но способную управлять не страной и даже не планетами, а Вселенной. И тогда - это подсказывало ему его новое чувство - наступит новый, доселе не представляемый человечеством, виток и справедливости, и чувств, и творчества.

Он пристально взглянул на пока еще редких в этот утренний час прохожих. Что-то во всех них было особенное, что-то такое, чего Наш Герой раньше не видел.

Поразмыслив, он понял. От головы каждого исходил направленный вверх, в космос, голубоватый, едва различимый луч - его реальная связь с небом.

Похоже, что в каждом человеке имеется маленький передатчик его стремлений и помыслов; этот выращенный в теле homo sapie-ce прибор столь совершенен и силен, что способен на миллионы световых лет вдаль направлять информацию.

Называется он по-разному: совестью, верою, Богом.

Но, к сожалению, у многих, в силу традиций, войн, постоянной работы в режиме несправедливости. Передатчик настроен плохо. Индикатор настройки называется Diavol - двойные волны. Режим добра и зла. Человек сам выбирает свой режим на каждое мгновение жизни. Не ошибиться, вот задача землян.

Для того чтобы настроить эти внутренние приемники верно, - Наш Герой теперь явственно это понял, - надо разгадать какую-то тайну. И тайна эта зиждется не на планете Земля. Тайна где-то на окраине Вселенной откроется тому, кто готов пожертвовать собой.

И когда Наш Герой понял это, то почувствовал, что неведомая сила словно сжала в эту секунду клещами его мозг, раскрыла в нем какие-то отверстия и наполняет, наполняет удивительно нежным составом. И оттого контуры Москвы стали растворяться в морозном дне и все вокруг заволокла странная, но совсем не страшная мгла.

Кругом были звезды, цветные, немигающие, и тихий и приятный голос стал нашептывать Нашему Герою слова, сложенные в формулу рассказала, ибо только именно эту формулу был способен пока воспринять его мозг. Быть может, в дальнейшем ему понадобятся математические уравнения.

Наш Герой не успел даже ощутить карикатурность времени, как во мгновение ока оказался на астероиде и увидел красноватую его поверхность, которая очень напоминала земную. Он даже осколком сознания подумал, а не оказался ли он где-нибудь в пустыне Сахаре на земле и не разыгрывает ли его провидение, столь мягко и легко доставившее его на этот астероид. Общее состояние духа подсказывало: на планете - так ему очень хотелось назвать астероид из-за его величины - такая же, как на Земле, атмосфера, а следовательно, может быть и жизнь.

Наш Герой без боязни ступил ногой на поверхность этой планеты. И остолбенел, но не от страха, а от гармонии. Под ногами у него росла красная трава.

Красная трава - это великолепно, но взору не дано было мгновений насладиться ее необычным цветом. Мозг уже выдал результат: ведь красный цвет - это цвет (всем известно) противоположный зеленому, и посему традиции земной логики подсказывали ответ - не есть ли эта планета или астероид обыкновенная противоположность всем известной грустной Земле? Ведь и небо здесь вывернуто наизнанку: на белом небе - черные звезды.

Легкая музыка известила Нашего Героя, что чудеса не кончились и что настоящее превращение еще только начинается.

Он напрягся, он ждал возникновения мира с драконами и чудесами, феями и лешими, но ничего этого пока не было.

Была реальность, но только почему-то тоже, как и звезды, вывернутая наизнанку. Наш Герой оказался в современном городе, совершенно таком, какой он оставил на Земле и каких на земле тысячи. Он видел людей, таких же, его братья земляне, и множество зданий. Трава теперь была зеленой и обычной.

Ему в легкие ворвался самый обыкновенный воздух.

Он увидел людей, и эти люди подходили к нему. Подошли и заговорили на совершенно родном ему, земном языке.

Сперва он оторопел и не мог им ничего ответить, звуки родного голоса завораживали. Ему, как задумал его Бог - писателю, тотчас же полезли в голову какие-то странные истории, фантастические рассказы, которые он когда-то читал. Там было написано о том, что есть в мире планеты, где живут наши души. Он вспомнил об этих рассказах и отринул их. В увиденном им мире все было реальным, а не эфемерным. И эта реальность его так поразила, что захотелось послать весточку на землю. Ему было это несложно, беда только в том, что неизвестно, на чей передатчик попадет данная информация. Может быть снова в ТАСС?

И, уповая на случай, он диктовал:

"Милые и родные мои земляне (с третьей планеты), - имелась в виду, конечно, солнечная система. - Провидение дало мне возможность сообщить вам весьма серьезный и решительный факт, от которого зависит не только судьба Земли, но и Вселенной, и чудовищность его в том, что во Вселенной существует оружие значительно более страшное, чем то, которым располагают жители Земли, никак не могущие угомонить своих каннибальских наклонностей. Это оружие вечность. Ибо со смертью планеты, даже если вы уничтожите Землю, не умрет сознание..."

Дальше шла долгая пауза, было много странных междометий, как будто Наш Герой диктовал наспех:

"Все, что вы делаете на Земле, отражается на той планете, где я теперь нахожусь. Каждое совершенное вами на земле действие обращается в противодействие на этой планете и ранит или одухотворяет того, кто его совершил". Далее все было смазано, - видимо, радиопомехи Земли давали себя знать, но ведь и то, что было произнесено, ясно как день.

И вот что интересно: неужели во Вселенной наконец хоть кем-то найдена бухгалтерия нравственности? И если это так, то разве не решена этим проблема добра и зла?

...Но и здесь - Наш Герой это ощутил всем своим бестелесным телом есть какая-то ошибка.

Глава 5. Разговор в дешевой столовой

Это, понимаешь, как рак... Сначала

клетки накапливаются медленно. Но когда

их количество перейдет критическую грань,

они захватывают все. Так и агенты ЦРУ.

Они сначала проникали по одному. А по

том, когда в руководстве их оказалось

большинство, они захватили все и везде

расставили своих людей. Их нахальство

дошло до того, что теперь уже уборщицу

нельзя нанять без согласия Вашингтона.

В.Войнович

-Нестеров, - голос Морони был такой же ернический, как всегда, как и год назад в аэропорту Анкона, - вы, вероятно, в Доме Правительства впервые, поэтому и прошли мимо моего кабинета? Или это ваша тактика?

Нестеров, который в самом деле искал Морони, но при этом умел красиво проигрывать, немедленно рассмеялся. В самом деле, для чего придумывать несуществующую причину визита, когда все равно цель ее явна и для него самого, и для этого противного человека, а именно: установить, действительно ли виденный Моисеевым два дня назад на улице человек оказался Тархановым, по документам 2-го русского отдела Сервисио секрето - Морони, и если это так, то Морони сдержал слово, он действительно работает в Правительстве России. Он, конечно, пока еще не депутат, иначе про него было бы что-то слышно, при всех депутатов что-то слышно, но ведь работает же в святая святых государства!

И Нестеров, все так же улыбаясь, протянул ему руку, показывая, что нет в том ничего удивительного, если его, полковника, встречает у порога, ну, скажем так, подполковник.

Морони церемониально завел Нестерова в свой кабинет и начал с анекдота.

Анекдот был старым, но весьма, именно для их встречи, как понял Нестеров, актуальным:

-Одному американскому разведчику поручили взорвать в Советском Союзе завод, - начал, кривляясь, Морони, - но, прожив несколько недель в Москве и осмотревшись, он вдруг пришел в КГБ сдаваться. Очень не хотелось ему нарушать ритм жизни такой красивой и славной страны. Вот, значит, пришел он в КГБ и в приемной прямо так и сказал: "Так и так, имею неприятное поручение. Пришел сдаваться". А ему: "Напишите рапорт". Он, поразмыслив недолго, написал. Через месяц рапорт был рассмотрен, и его принял уже какой-то майор, который мало вник в суть вопроса, а под конец разговора заявил: "Вам поручили, вы и выполняйте".

Нестеров понял, для чего Морони нужно было начать с анекдота. Во-первых, для того это было надо чтобы сразу расположить его врага к беседе и выбрать для нее нужную тональность, а во-вторых, анекдотом можно было без лишних слов объяснить Нестерову, что он, Морони, прекрасно знает, что цель визита сюда Нестерова отнюдь не только в том, чтобы убедиться, что ярый враг России легально занимает должность в ее Правительстве, возникшем из пепла. Кроме того, имея еще неведомые Нестерову каналы информации, он доподлинно знал, что привело полковника сюда еще и другое.

-Вы пришли на самом деле для того, чтобы спросить, не известно ли мне что-либо о вашем друге. Подумали, наверное, что я буду ревновать к Винченце и уж кому-кому, а мне-то наверняка все известно. Сразу признаюсь: нет, но о предложениях мы можем поговорить, только, если можно, не здесь. Время обеденное, пойдемте со мной в столовую. Заметьте, мы идем в столовую, в которую не пустили Моисеева, вашего приятеля.

И два офицера, минуя долгие коридоры управлений, отделов, секторов и комиссий, долго опускались на останавливающемся на каждом этаже лифте, оказались наконец в большом светлом зале, где происходила трапеза и где возле стоек тусовалось с подносами множество людей, мало походивших на слуг народа, и встали в очередь.

Нестеров тоже взял поднос, но когда его взор упал на яства, которыми пользовались, утоляя ненасытную материю в голодной стране, члены нового демократического правительства, по-настоящему удивился и этот поднос чуть не уронил.

Здесь на стойке лежали не театральный, не волшебный, а настоящий балык и порезанный сервилат. И масло, и майонез, и ветчина не такая, которую помнят москвичи по олимпийскому году, а другая, которую мы ели в детстве, настоящая, не прессованная, с жирком, мясная, а не консервированная. Здесь покоились также салаты с красными, а не буро-желтыми помидорами, и хлеб, тонко нарезанный, отрубной и белый пшеничный, и черный "бородинский", и ржаной. Здесь была и рыбная закуска - килька с порезанным луком и долькой лимона вдоль этой самой кильки, и сайра, и отдельно в розеточке хрен, и баклажанная икра. Здесь стояли компоты из сухих и свежих фруктов, здесь были супы грибные, куриные, молочные, щи, борщ и окрошка. Здесь был кисель и запеканка, гранатовый сок и куриное рагу, шашлык и чебуреки, картофель жареный и вареный, пюре и картофельные котлеты. Здесь стояла такая огромная миска с зеленью (бери сколько хочешь), что Нестеров даже перестал хотеть есть.

-Возьмите мороженого, - посоветовал ему Морони и не к месту добавил: Если вы посоветуете моему совету, то привлечете к поискам Моисеева. У него хорошая память, он вам будет полезен... Даже там, где вы вскоре окажетесь. А теперь, когда мы заплатим за все то, что мы набрали, и сядем за столик, продолжим нашу беседу уже сидя. Кстати, за столиком вы можете быть со мной предельно откровенным, то же обещаю вам и я, а что до Моисеева - это еще один вам звоночек по поводу моей информированности: я даже, как видите, знаю, что он любит мороженое, стало быть, моя рекомендация его вам в помощники не случайна. Вашему пропавшему другу я симпатизирую и помогу вам.

Из окна огромного зала столовой была видна Москва-река.

-О чем мы будем говорить? - спросил Нестеров, несколько подавленный обилием яств на столе и сломи, которые произносил Морони. И тут же, словно спохватившись, показал Морони международный жест всех разведчиков, означающий: а можно ли здесь нормально поговорить?

-Вы имеете в виду прослушивающие или, как в России их теперь называют, подслушивающие устройства? - цинично отозвался Морони. - Но ведь мы начали нашу встречу с анекдота, смысл которого в том, что кругом такой бардак, что, вот видите, мы - чужие, с вами обедаем вместе, в России, и этому совершенно не удивляемся. Так что давайте.

Морони начал со свекольной закуски, Нестеров - с заливного. Если молча и оба отчего-то улыбались.

Морони некрасиво съел закуску и сказал:

-Ваш друг - человек невероятно цельный и творческий, поэтому я убежден в том, что он трансформировался в свои книги и теперь пытается наладить Вселенскую справедливость уже не пером, а сущностью своей. Хорошо бы он был сейчас жив, это хорошо для нас с вами, а если его даже нет на свете, опять-таки в земном, примитивном понятии этого слова, - это еще ничего не означает: он может быть на другом витке, на грани Вселенского Разума (ВеРа).

Анкету вашего друга я пропускал через компьютер еще в прошлом году, и вы знаете, он выдал поразительный результат. Ваш друг - человек, стоящий на грани абсолюта. Кстати, вы знаете, почему Америка вас победила? Потому, что все, что я сейчас вам говорю, американцы стали исследовать очень давно, а вы считали это псевдонаукой. Но они тоже пострадают от чрезмерной сегодняшней открытости вашего общества. Представляете, сколько их денег сгорит от вашего неумения делать дела! Так что они спокойно могут теперь начинать тоже печатать деньги.

-Что именно вы имеете в виду? - спросил Нестеров, пропустив мимо ушей экономический урок.

-Да всякую чертовщину, - сориентировался Морони, - летающие тарелки, гипноз, медитацию, шаманство, волшебство, передача на расстояние материальных объектов, подчинение одного мозга другому. Вы же тоже этим занимались: просто позже и халтурнее. Так вот, если обладание всеми этими знаниями и приближает кого-то к Вселенскому Разуму (ВеРа), так это американцев. А вы отстали. И, может быть, видя эту несправедливость, которая произошла по вине ваших правителей, а не народа, ваш друг и оставил свое тело, чтобы приблизиться к Вселенскому Разуму (ВеРа) и восстановить справедливость.

-Может быть, так, - сказал Нестеров, покончив с закуской и наливая себе боржому, - у вас же все равно нет другой версии.

-И у вас бы ее не было, если бы вы внимательно изучали то, что пишет ваш друг, а не искали бы в его книгах только упоминание своего имени.

Нестеров проглотил маслину. Упрек был справедлив.

-Я помню его анкету из отдела упрочения информации, и, доложу вам. Редкое государство не воспользовалось бы услугами такого фантазера.

-Что вы хотите этим сказать?

-Только то, что вы туго соображаете. И подумали сейчас, по партийному вашему дебильству, что он за рубежом и мы его украли, так ведь?

-Допустим.

-Не допустим, а так, вы так подумали, а на самом деле не увидели рядом с собой истинного патриота. Только с ним я мог бы вести связную беседу, без фронды, но, увы, мы даже не знакомы почти.

-К чему вы это говорите?

-А к тому, что немедленно собирайтесь в Соединенные Штаты, а оттуда отправляйтесь в один из наших Центров по переустройству мира. Он находится в акватории бермудского треугольника, и мы, конечно, примем все меры, чтобы вы туда не добрались, но - попробуйте. Как вы это должны будете сделать - это ваши проблемы, но если вы хотите вернуть вашего друга на Землю в плоть и, как говорится, кровь, поспешите. Несколько дней в состоянии медитации бесследно не проходят... Вы, конечно, можете воспользоваться и вашим центром, у вас сейчас есть центр не хуже, но вам надо будет столько всего согласовать, а там. Если сразу не подстрелят - победите.

-А Моисеев мне для чего? - спросил печально Нестеров.

-На "атасе" стоять, - улыбнулся Морони. - Вы закончили обед? Если да, то поднимемся ко мне, и я вас еще раз удивлю, кстати, и пропуск вам отмечу, хотя я вам его и не заказывал.

-Когда оба поднялись в кабинет к Морони, последний протянул Нестерову лист бумаги, похожий на какой-то документ, вернее, ксерокопию документа столь же невероятного и трагического, сколь и обыденного в сегодняшней нашей действительности.

Речь в нем шла о России, но как о части территории США, и для достижения этой цели предлагалось: парализовать путем повышения цен на бензин транспорт, парализовать его еще раз вследствие перехода в отдельных регионах бывшей страны на автономное, присущее только этому региону, время, дестабилизировать работу транспорта внутри городов, довести инфляцию до беспредела, продавая доллар за пять тысяч рублей, позволяя тем самым иностранным гражданам, имеющим твердую валюту, скупать в стране за бесценок все, что заблагорассудится, сократить население за счет естественной убыли из-за голода и болезней, добиться, чтобы органы безопасности повсеместно случайно или намеренно открывали бы свои тайны зарубежным коллегам, обеспечить компрометацию тех сил безопасности, которые стоят на позициях, чуждых нынешней политике заинтересованной стороны, обеспечить снижение рождаемости населения бывшего СССР за счет нагнетания ситуации разрухи, дороговизны продуктов и предметов детского потребления, увеличить приток туристов и лиц, легко могущих сыграть роль представителей большого бизнеса. (Такая высадка иностранцев на чужую территорию, говорилось в документе, будет походить на пиратство, но если это связано с аварийной ситуацией в стране, то должно быть объяснимо). Через определенное время Россия сама попросит Запад установить на своей территории ряд военных объектов.

И много еще такого, о чем здравомыслящие люди стали задумываться, к сожалению, совсем недавно.

Морони, пока Нестеров читал эту бумагу, смотрел на него пристально, и показалось тогда полковнику, что изо рта у этого человека высунула головку крошечная змея и, стрельнув в сторону Нестерова двойным язычком, тотчас же во рту и исчезла.

-Неужели вы до сих пор не поняли игры? - сказал Морони. - А ведь когда-то говорил вам о силе литературы. В антиутопии Войновича "Москва 2042" уже был описан путч, и он даже происходил-то в августе. И органы безопасности были его вдохновителем. Все как в книге. Можно подумать, что Павлов с Янаевым читали ее. А теперь смотрите, те ситуации, которые описаны в книге, но не происходили на самом деле, наши доблестные следователи подгоняют под самое произведение. Понимаете, что я имею в виду. Не было ничего такого, - Морони пощелкал пальцами, - была установка. Были расставлены сети. Вы в них попались. Я понятно излагаю?

-То, что вы говорите, Морони, - сказал Нестеров, - походит на ситуацию, когда капитан корабля собирает пассажиров, чтобы сообщить им о шторме, в большом холле, на стене которого висит картина Айвазовского "Девятый вал".

Но Морони слушал только себя. И то, что он говорил, уже было не страшно, потому что произошло. К тому же люди его круга так цинично раскрывают только крапленые карты.

-В такой ситуации. Как сегодня в России, - сказал хозяин кабинета, - в другой стране создается парламент, естественно, подпольная структура в виде государственного аппарата, со своим готовым "на случай" президентом, советниками, премьером и. Может быть, даже с параллельными структурами безопасности.

Он пристально посмотрел в глаза полковнику, но Нестеров выдержал этот взгляд. Он еще подумал о змее, но та больше не появлялась.

-Вы бодливая корова, которой почему-то дадены рога, - сказал он собеседнику.

-Именно поэтому англичане отправляют в Россию мясо больных коров. И все это вместе с тем, что вы прочитали, называется демократией. О которой вы так все мечтали. Можно, конечно, фрондерить и не быть демократом. Но тогда Запад перестанет помогать. Про больных коров кто знает, кроме нас с вами? С голодухи ведь и падаль сожрешь! Наступает время правых, полковник. Приятно быть в тихой, сытой оппозиции, и теперь получается, что самые прозорливые люди - консерваторы. Они всегда, как им теперь кажется, говорили то, что думали. В то время как остальные были в заднице и помалкивали, а теперь вот повылезли и говорят, что очень им обратно в эту задницу не хочется. Но ничего для этого не предпринимают.

-Но это не все. Конечно, - сам себя перебил Морони, - кое-что будет, конечно, пущено на самотек. Например, стоимость бензина для владельцев автомашин. Чем меньше будет машин, тем удобнее проехать. Что для этого надо. Пользуясь общей разрухой? - и сам же ответил: - Разбавлять этот бензин, и постепенно машин будет еще меньше. А проблем у вас - больше и больше. Кстати, еще Бжезинский говорил, что контролировать такую большую страну, как Советский Союз, очень сложно, надо бы его уменьшить, и тогда ваш приятель Моисеев, который опознал меня, сможет съездить в зарубежную поездку на Украину. За чернобыльским салом.

Морони болтал как сумасшедший, а Нестерову хотелось поговорить о Винченце, но Морони никакой новой информации не давал, и пару раз обмолвился и хотя впрямую не сказал, но Нестеров уже понял: Винченца тоже была подвержена психотронным экспериментам. И кое-что из ее памяти было стерто.

Зазвонил телефон. Морони прервал монолог и взял трубку. В ответ, видимо на "добрый день", он коротко бросил: - а Нестеров подумал, что в ответ на "добрый день" отвечают "добрый" только очень закомплексованные люди, которым, впрочем, временно кажется, что они очень сильные.

Морони говорил бы еще. Видимо, трепотня сегодня была его силой.

- Скажите, - прорвался в паузу Нестеров, - каким образом наш сегодняшний разговор соотносится с тем, что вы говорили в прошлом году в аэропорту Анкона о России, о служении ей, о том, что вы виноваты перед той страной, где вы родились?

- Милый полковник, - сказал Морони, - России сегодня две. Мы служим разным, но когда вы недобираете очки, я вам их часто дарю, не так ли?

Это было правдой. Но почему?

Нестеров чувствовал себя неуютно и вскоре, распрощавшись с Морони, подписал у него пропуск на выход и поехал в лифте вниз. Он узнал мало, но сама тональность разговора подсказала ему многое.

Мельком взглянул он на пропуск, потом на часы, увидел, что Морони дал ему десять минут лишних, и, не доходя до выходной двери, плюхнулся в мягкое кожаное кресло и прикрыл глаза рукой.

Почему-то подумалось ему о Боге.

Когда он пришел в себя и взял пропуск с тем, чтобы, выходя на улицу, отдать его роскошному привратнику в форме, то на обратной его стороне вдруг увидел что-то написанное рукой Морони:

Он прочитал: "Минут десять посидите в холле, подумайте о Боге".

Глава 6. Несидевший Солженицын

Департамент иностранных дел Швейцарии

изучил ноту советского посольства в Берне с

просьбой о проверке наличия счетов КПСС и

КП РСФСР в швейцарских банках, а также о

замораживании находящихся на них средств.

Комментируя этот дипломатический демарш,

представитель Маркус-Александр Антониет

ти обратил внимание на то, что советская

нота составлена в слишком общих выражени

ях. И это значит, считают местные коммен

таторы, что швейцарской стороне следует

предпринять конкретные шаги по оказанию

Советскому Союзу юридического содействия в

поисках предполагаемых партийных авуаров в

местных банках не ранее, чем ей будет предос

тавлена необходимая дополнительная инфор

мация.

"Известия"

Ни один художник не дал бы красок на то, чтобы нарисовать картину, на которой был бы изображен Моисеев, отпрашивающийся у главного редактора газеты "Всероссийские юридические вести" для того, чтобы неизвестно для каких целей, но по просьбе всесильного Нестерова посетить Соединенные Штаты. Тем не менее, картина была смельчаком нарисована, Моисеев, хотя и со скрипом отпущен (дело в том, что он был очень ценным работником редакции, и даже его недолгое отсутствие могло принести редакции неудобство).

А все остальное была круговерть каких-то событий. обрывков фраз, посещений консульского управления, наклеивание на заграничный паспорт фотографии и прочее, и прочее, и прочее.

Моисеев собирался за границу так, как собираются на войну. И ему было так же беспокойно, как бывает неспокойно всякому, кому предстоит неведомое сражение, но при этом он убеждал себя, что едет на праведное дело. Он так и не придумал хорошо, как лучше выразить свою любовь к России, как доказать ей свой патриотизм, и в конце-концов уже был готов даже пожертвовать собой там, или бросившись на неведомую империалистическую амбразуру, или совершив преступление, например перевернув первый же киоск с сувенирами там. за границей, хоть бы и прямо в аэропорту. Но, поразмыслив. сообразив, что политику империализма это если и остановит, то ненадолго, а посему решил придумать что-нибудь другое.

Он вспомнил слова Нестерова, что в "этой поездке я с удовольствием буду вами командовать, а вы с радостью мне подчиняться", и вдруг неожиданно, приняв стакан русской водки, успокоился. Слава тебе, тетереву мохнатой лапочке, он будет избавлен от принятия самостоятельных решений. Потому что теперь если даже надо будет своротить во имя социализма Статую свободы - он ее, конечно, своротит, не подкачает, но не раньше, чем получит на это указание.

И, открывая для себя роскошный российский валютный магазин в аэропорту "Шеременьева-2", стал думать о философском отношении к жизни, забыв при этом, что философское отношение к жизни в его положении очень походило на капитулянство.

Моисеев был высокий и толстый, однако рядом с ним тусовался какой-то фарцовщик, который был еще выше Моисеева и еще толще. Моисеев хотел было дать ему по физиономии за дискредитацию выстраданных в течение жизни идей, но решил, что это лишнее, потому что тот может этого и не заметить.

Таможенник Моисеева тоже раздражил. Надо же, свой своего, а обыскал. Ведь других же он не обыскивал, а значит, получил с них что-то. "Другие взятки берут от голода, - думал Моисеев, - а таможенники даже не из спортивного интереса, а просто по привычке, а может быть, состоят на окладе у инофирм".

У паспортного контроля его встретил Нестеров.

В ожидании самолета друзья вели неторопливые. даже ленивые разговоры, причем Нестерову очень почему-то хотелось разыграть Моисеева, он, например, ему сказал, что часы, чтобы не портить лишний раз и не трогать стрелки, надо просто перевернуть вверх ногами, то есть надеть наоборот, и тогда они будут показывать как раз американское время.

- Только надо привыкнуть, - добавил он, - что цифра "шесть" наверху, и не обращать на это внимания.

Так, с перевернутыми часами, Моисеев и прожил потом три дня в стране свободы. Кончилось это тем, что он вообще перестал ориентироваться во времени.

Второй раз Нестеров разыграл Моисеева, сказав ему, что посадка их самолета в Ирландии бывает не всегда, она "по требованию" пассажиров, и если кому надо выйти, он просто нажимает кнопку над входным люком, и тогда самолет совершает посадку.

И, наконец, в третий раз: Моисеев розыгрыш не понял и убежден в том, что так и есть. до сих пор, - это объяснил Нестеров в каком-то отвлеченном разговоре: как отцу ребенка определить - он ли является настоящим отцом. Оказывается, грудничку, когда мама устала, а ребенок просит грудь, отец дает свою, и если ребенок не отвернулся, это значит, он - его. Моисеев так разволновался, что даже записал этот метод определения истины.

Что-то потревожило Моисеева перед восшествием на трап самолета, и он стал чихать, с каждым чихом вспоминая народные приметы: "Чихнешь в понедельник натощак - к подарку, во вторник - к приезжим, в среду - к вестям, в четверг - к похвале, в пятницу - к свиданию, в субботу - к исполнению желаний, в воскресенье - к гостям".

Какой был сегодня день недели - Моисеев не вспомнил. Сказался, видимо ажиотаж перед поездкой.

Пришел он в себя только в громадном ИЛ-86, да и то не сразу, хотя самолет своей огромностью был сродни огромному Моисееву, а тогда только, когда принесли ему на подносе первую порцию самолетного халявного виски. Моисеев взял стаканчик сперва для Нестерова, сидящего у окна и невзначай задремавшего, но до полковника его не донес, а стереотипно подумал: "Устал полковник", - и с радостью, не рискуя будить коллегу: "Намается еще в командировке", - под этим зыбким, но вполне благовидным предлогом отправил стаканчик себе в рот. Второй стаканчик он пригублял уже по праву, третий и четвертый попросил для себя и Нестерова как добавку и конечно же выпил сам.

После чего он почел себя вправе дремать уже до самой Ирландии и очнулся только после того, как самолет стал снижаться.

Он с неудовольствием обнаружил, что рассвет еще не наступил и поэтому в иллюминаторе ничего не видно; а так хотелось воочию убедиться в том, что западное побережье Великобритании действительно напоминает рыло свиньи, как оно и нарисовано в географических картах.

Когда над дверью салона загорелась надпись "Ноу смокинг", Моисеев с тоской подумал, что смокинга у него нет.

Отвлекла его стюардесса, юбка которой заканчивалась примерно там, где начиналась буйная фантазия ответственного секретаря, автора бессмертного романа "Начало Водолея", но последний был слишком голоден, поэтому, быстро съев принесенную этой милашечкой снедь и распихав что попало по карманам, вовсе не заботясь: джем то был или пакетик с молоком, или, может, даже упаковка с ножом и вилками, Моисеев, заметно приободрившись. готов был начинать борьбу с империализмом хоть на ирландской земле, а хоть даже еще и в воздухе.

В Ирландии по выходе из аэропорта ин оказался в огромном холле-магазине, где было столько всего, что консервативный Моисеев, сказав только: "Этого не может быть", тупо уставился на большие аэродромные часы и просидел так битый час в ожидании объявления посадки на рейс.

Нестерова он не замечал, да полковник особенно и не "светился", говорить им все равно было пока не о чем. Оба были сонными, поскольку рейс был утомительным.

И только когда уже снижались над Канадой, перед которой Моисеев снова, и теперь уже по традиции, выпил четыре стаканчика виски, ответственный секретарь вспомнил, что летит он в Соединенные Штаты, и притом по делу, известному пока только одному Нестерову.

Но он ошибался, и Нестерову тоже ничего пока известно не было. Кроме разве что того, что влекло его в Штаты исключительно чувство интуиции и подсказка Морони о том, что это надо было сделать. Он сомневался. в то время как Моисеев уже чувствовал себя героем и снисходительно поглядывал на других пассажиров, словно говоря им: "Вот, смотрите, это я - Моисеев, лечу, чтобы разорить империализм и спасти Россию".

Через проход от него наискосок сидела прелестная девочка, и портило ее прелесть, по мнению хмельного Моисеева, только одно - недостаточная восторженность, с которой она воспринимала его здесь присутствие.

В Канаде ответственный секретарь решил развеяться и зайти все-таки в стереотипный "паршивенький" аэродромный магазинчик, но как раз тут ему это не удалось. Магазинчик был закрыт. "Запад гниет с той же скоростью, с которой мы приближаемся к коммунизму", - подумал он и, злобно достав из кармана недоеденный коржик, стал откусывать от него тут же, в общем зале ожидания, и, откусывая, не заметил, как подошел к нему Нестеров, неся стакан с пепси. Пока Моисеев открывал его - стакан был запечатан, - объявили посадку.

На стоянке самолетов в Канаде, в аэропорту, название которого он пока не мог запомнить, Моисеев увидел странное зрелище. Несколько человек в форме советских летчиков тащили к крылу нашего - его - самолета какой-то огромный резервуар, вытащенный с превеликим трудом из того же самолета. Открыв его, они принялись переливать в самолет горючее.

"Свой бензин возим, - подумал Моисеев, - наверное, он лучше зарубежного". И был прав, потому что, как известно, своя ноша не тянет.

А больше он уже ни о чем не думал, а только подремывал до самого Нью-Йорка, теша себя мыслью, что две капиталистические страны он уже посетил... И ничего особенного в них не заметил. Нестеров не спал и смотрел в окно.

- Слушайте, Моисеев, - вдруг сказал он, - вам не кажется, что есть какая-то фатальность в нашей поездке. Я не говорил вам, но почему-то в эту поездку мне рекомендовали именно вас.

- Может быть, это потому, - сказал Моисеев, преисполнившись достоинства, - что меня кто-то увидел на Манежной площади с транспарантом: "Демократы, дайте поесть!"?

- Может быть, - согласился Нестеров, думая о своем, - но скорее потому, что вы будете свидетелем моего провала и все потом расскажете. У вас хорошая память запоминайте.

Память у Моисеева в самом деле была превосходная. Он помнил не только где, что, с кем и когда он выпил, но даже мог воспроизвести объявление в ирландском аэропорту, гласящее о том, что общественные уборные здесь бесплатные.

...Аэропорт "Кеннеди" встретил журналиста и милиционера восторженно. Моисеев сразу увидел газетный киоск, где продавались издания всех стран, и буквально прилип к нему. У него даже не возникло при виде его желание опрокинуть его на землю. Немного его, правда, опечалило то обстоятельство, что в киоске не было его собственной газеты, но он отнес это к односторонности политики Буша и решил, что скоро, очень скоро наступят такие времена. когда его газета будет главной на свете, памятник товарищу Лигачеву будет торжественно установлен в Манхэттене, а Нью-Джерси будет переименован в Ново-Дзержинск.

И еще он подумал, что он - Моисеев - здесь как раз для того, чтобы приблизить это благодатное время.

В Брайтон-Бич друзья нашли приют в крошечном номере гостиницы, больше походящей на ночлег, чем на жилую комнату.

- Если вы были на Брайтон-Бич и у вас там ничего не украли, значит, вы не были на Брайтон-Бич, - сказал какой-то прохожий, но Моисеев и сам знал, что шляпа, которую он уже где-то оставил, - следствие одесских традиций, перенесенных сюда.

Утром, чуть свет, рано просыпавшийся Моисеев отправился изучать окрест, а Нестеров ушел по делам. Вскоре за обоими пришла машина и довольно долго ждала и того и другого.

Нестеров припоздал, поскольку дело, по которому он отлучился, оказалось серьезнее, чем он предполагал, а Моисеев - потому, что заглянул нечаянно в бар и там на все данные ему Нестеровым деньги выпил столько молока, сколько весил сам.

Нестеров еле скрывал раздражение, а Моисеев был доволен: во-первых, потому, что напился вволю своего любимого лакомства, а во-вторых, потому, что познакомился с хозяином забегаловки, быстро в тот день разбогатевшим на продаже природного напитка.

Но было еще и, в-третьих.

Моисеев чуть не попал в книгу рекордов Гиннеса, просидев в уборной бара без малого три часа безвылазно, отбивая атаки и притязания других посетителей.

- Моисеев, - спросил Нестеров, когда оба уселись в машину, - вы религиозный человек?

Вопрос был более чем неуместен, поскольку Моисеев религиозностью и не пах.

- Нет, - просто ответил ответственный секретарь, - а почему вы спросили?

- Потому, - ответил ему полковник, - что история, которой мы занимаемся, уходит своими корнями в мало изучаемую у нас науку, а малоизучаемую оттого, что она, на первый взгляд, тесно смыкается с религией. И вот вы-то мне и нужны в качестве субъекта, который бы не отрицал с ходу все и вся, а отправился бы, к примеру, в синагогу. где поговорил бы там с раввином. Нам сейчас, независимо от того, верите вы в провидение или нет, необходимы мнения и даже советы всех тех, кого мы еще недавно именовали "опиумом для народа".

Моисеев промолчал, потому что был уверен, что разговор о синагоге - это шутка.

Но, когда машина остановилась в Бруклине, на красивой улице и он увидел, что множество людей вокруг, преимущественно мужчин, чернобородых, в черных шляпках и черных плащах, слушали какую-то чужую ему. Моисееву, музыку, он понял, что это не было шуткой, а, пробормотав что-то типа "приехали", понуро проследил за одним таким чернобородым. который знаком руки поманил его, а потом взял за локоть и, вытащив из лимузина, повел.

- Спросите раввина только тет-а-тет: где Наш Герой, и все, никакой политики, поняли? - крикнул вдогонку Нестеров.

Моисеев, понуро ведомый улыбающимся чернобородым, не ответил.

Его меж тем протолкнули меж двух толп, располагавшихся по обе стороны дверей, и чем ближе он подходил к дверям, тем больше у него ухудшалось настроение. Его ввели в прихожую, какие-то люди надели на него ермолку и тотчас же повели в уборную: "Говорить с Богом, - было сказано ему по-русски, - надо только тогда, когда тебе не мешает твое тело".

После этого его напоили горячим кофе и поставили в очередь к раввину.

Очередь двигалась довольно медленно, и Моисеев рассматривал внутренние покои синагоги. Она не была похожа на церковь, в которую не ходил, но к которой привык Моисеев, она скорее напоминала сельский клуб со скамьями. Здесь же резвились дети.

Очередь немного продвинулась.

- Дай доллар, - попросил по-русски же Моисеева какой-то плохо одетый человек, но Моисеев сделал вид, что свой родной язык уже давно забыл, что он его не понимает, и отвернулся.

Потом другой, третий, четвертый просили у него милостыню, и в тот самый момент, когда Моисеев подумал, что, будь у него деньги, непременно бы дал, только бы отстали, от него и отстали.

Так за полчаса подошла очередь.

И уже перед самым тем, как ввести его в небольшую комнату, где он должен был скороговоркой задать вопрос раввину, он вдруг сосредоточился и просветлел. Очередь кончилась, и он должен был быть следующим.

В небольшой комнате, куда он шагнул, стоял возле похожего на пюпитр сооружения старый человек в седой бороде и отвечал на вопросы. Моисеев поздоровался, нагнулся к старику и прошептал:

- Мы ищем друга, он исчез при таинственных обстоятельствах, вы не могли бы сказать, где он?

- Его тело вернется не ко всем, - спокойно ответил раввин, как будто действительно знал все, - а душа его воспарила, чтобы спасти истину. - С этими словами он протянул Моисееву доллар. - Ты беден, - сказал он, - отдай нуждающимся.

Время беседы кончилось.

Моисеев вышел на улицу, держа в руках доллар. Доллар был по размеру длиннее рубля и тем Моисеева обидел. Уже темнело, он посмотрел на место "паркинга". Возле машины его ждал Нестеров.

Моисеев сел в машину.

Долго молчали, наконец, ответственный секретарь не выдержал:

- А почему вы сами не пошли туда спрашивать?

- Потому что в других обиталищах Бога: у протестантов, католиков, в мечети я уже был и получил, судя по всему, ответ, аналогичный вашему.

- А там что, везде дают доллары? - почему-то спросил Моисеев.

Нестеров рассмеялся, но ничего не ответил.

Долго молчали, причем мимо проносился восторженный вечерний Нью-Йорк. Потом Моисеев заговорил.

- А вы знаете, какой национальности чудо? - спросил он, отчего-то опасливо посмотрев в затылок шоферу.

- Вероятно, оно интернационально, - ответил лениво Нестеров, - ну, в крайнем случае, космополитично.

- А в таком случае чудо-юдо? - продолжал гнуть свою линию Моисеев.

Но так как Нестеров не ответил, Моисеев стал что-то напевать.

И в эту песенку вкладывал он свои чувства оскорбленного человека. Ведь не за длинным же долларом приехал он сюда, в Нью-Йорк. И подумал: отчего, после неприятных дум о российском бардаке всегда приходит спасительная: "Я Россию люблю".

Но самое страшное пришло ему в голову, когда машина остановилась. Он подумал о том, что если смотреть отсюда, из Соединенных Штатов, то Россия это Запад, и еще что Солженицын не сидел вовсе, а все, что он написал, сочинил - это только для того, чтобы позлить его - Моисеева.

Глава 7. Шпионаж в пользу бывшего СССР

Гипноз, суггестия, а также графология и

прочие подобные вещи давно используются спец

службами. Гипнотизеры и графологи работали

еще в ЧК. Существует даже секретный учеб

ник КГБ о бессловесном внушении. Внешне, по

шрифту и картинкам, он похож на школьный

учебник физики, только, прочитав его, можно,

не прикасаясь, на расстоянии. Толкнуть, на

пример, человека под поезд. Ясновидящие помо

гают МВД и КГБ в следственной работе.

"Семь чудес в одной книге", 1988

Моисеев сильно переменился в последние дни.

Сейчас, когда, наконец, надо было перестать болтать и немедленно совершить нечто более существенное, чем митингование на московских площадях и ораторствование в кругу близких друзей, он вдруг понял, что жизнь его еще не прошла, более того, поворачивается к нему лицом и смотрит в глаза.

Он сидел на скамеечке в сквере, на пересечении Бродвея и Пятой Авеню, под тенистыми деревьями, гасящими гулкие звуки города, и ждал Нестерова. И именно там, в этих широтах планеты, подумал, что что-то такое надо совершить, и немедленно, потому что скоро эта поездка завершится, он вернется в свою бедную кооперативную республику Россия, где сейчас в хозяйственных магазинах моток провода, чтобы повеситься, стоит пол его зарплаты, а о складном биде, виденном им в одной из витрин, надо думать, и не слыхали. В России его будут ждать опять унылые редакционные будни, перемежаемые редкими главами из книги "Начало Водолея", и на этом все закончится. И ничего будет даже вспомнить.

Впрочем, вспомнить, может быть, и будет что, вчера вечером в паршивеньком номере отеля Моисеев смотрел телевизор; сперва он делал это с неудовольствием, потому что ничего не понимал по-английски, потом с удовольствием, потому что смысл наконец стал до него доходить, и раздражился.

Раздражился он от того, что ему снова захотелось переименовать Нью-Джерси в Ново-Дзержинск, да еще и поставить там памятник основателю ВЧК, теперь неизвестно куда девшийся. Моисеев до последнего надеялся, что он, быть может, в ремонте.

А удовольствие он получил от двух передач. В первой показывали кулачную борьбу, причем настолько невероятно жестокую, что даже он, видавший виды ответственный секретарь, заволновался. Потом оказалось, что все это понарошку, в шутку. В поддавки. И называлось это зрелище коротким словом "кейч".

Во второй прокрутили обычный минутный ролик, рекламирующий средство от импотенции. Реклама понравилась Моисееву.

В помпезных покоях, появившихся на большом стереоэкране, восседал старый падишах, возле которого танцевали красотки. Но не милы они были его сердцу. И эротические их танцы его не радовали.

И в этот самый момент, любимый визирь принес ему какой-то флакон. Падишах посмотрел на флакон и тотчас же укоризненно перевел взор на полку, где стояло уже множество подобных. Он уже подумывал о том, не наказать ли визиря за бестактность, но в этот момент в покои к нему вбежал военный министр и объявил, что началась война и дворец падишаха окружен неприятелем.

Тотчас же стало и вовсе не до красоток.

Падишах выбежал из покоев и оказался перед воротами, где увидел несущихся к его дворцу всадников. Перед дворцом был ров с водой и через него перекинутый мост.

"Поднять мост", - приказал падишах.

"Это невозможно, - тотчас же ответил ему военный министр, - мы уже пытались, но им не пользовались двести лет, и он заржавел".

И тогда падишах, понимая, что это конец, в сердцах бросил на мост тот самый флакончик, который ему недавно доставил визирь и который он все еще машинально продолжал держать в руках. Флакон разбился, жидкость его растеклась по мосту. И мост медленно начал подниматься.

... Моисеев с тоской смотрел на ухоженных людей, вспомнил Брайтон-Бич, вчерашнее посещение раввина и почему-то загрустил. Ему очень захотелось, во-первых, пить, а во-вторых, выпить.

И словно бы в ответ на его мысленный призыв подбежал к нему мальчишка с корзинкой и предложил на выбор баночное пиво любой страны и любого сорта. Моисеев от неожиданного исполнения своего материализовавшегося желания даже привстал со своей скамьи и немедленно оказался втрое выше мальчишки, а мальчишка, не обратив внимания на рост чужеземца, и, не жалея времени и усилий, стал вынимать и ставить перед ним банки с пивом, причем здесь было пиво и белое, и золотистое, и черное, и лимонное, и с джюсом, и с солью, и с прилепленным прямо к банке пакетиком соленых креветок.

Моисеев смотрел на все это как на фокус в цирке и продолжал стоять, но когда увидел, что часть банок покоится в корзине прямо во льду, а другая, наоборот, разогревается на крошечной плитке, ибо есть на свете любители и теплого пива, он не выдержал и плюхнулся снова на скамью, продолжая рассматривать этот вернисаж уже сидя, расставив свои отнюдь не балетные, сорок шестого размера ноги в сапогах, на которые здесь, в Нью-Йорке, обращали внимание все, у кого только доставало сил глядеть вниз.

Сапоги были нечищеные и походили на две гиппопотамьи морды.

Помучив бедного Моисеева ассортиментом наклеек, мальчишка наконец всучил искателю справедливости одну банку, взял за услугу всего три доллара, которые Моисеев долго искал по всем карманам своего синего плаща. Найдя их и получив вожделенный напиток, Моисеев мальчишку милостиво отпустил, а открывая банку с пивом, даже не задумался о том, что в двух шагах отсюда, в любом магазине, точно такое же пиво он мог бы купить и за сорок центов.

Держа банку в руке, Моисеев чувствовал почти такую же негу, как перед поцелуем любимой женщины. Гордясь, что он умеет открывать баночное пиво, он подцепил наконец толстым пальцем петлю и после "пшика", обрызгавшего его лицо и маленькие круглые очки, стал медленно пить, не заметив, что его экстравагантный сапог уже давно грызет какая-то тварь, именуемая бультерьером. Когда Моисеев обратил на него, наконец, внимание. Его уже оттаскивала красавица, зубы которой были покрыты блестками.

"...твою мать", - подумал Моисеев, но вслух не сказал, хотя показалось ему, что сказал. И тогда он оглянулся посмотреть, не потревожил ли он кого пусть не словом, но случайно вырвавшейся мыслью.

Убедившись, что нет, он успокоился.

К тому же он был доволен, что с советской обувью американская собака не сладила.

Он пил и смотрел на Нью-Йорк, а когда, наконец пиво подошло к концу, тут-то и показался Нестеров. И хотя полковник был еще далеко, Моисеев видел, как он переходил Бродвей, и по его походке и жестам понял, что Нестеров идет с добрыми вестями.

-Как жизнь? - спросил Нестеров.

-Сиксти-сиксти, - ответил Моисеев, чувствуя себя после пива как минимум эсквайром.

-А как пивко? Не оставили мне глоточка?

Моисеев замялся. Ему самому таких баночек надо было штук восемь, чтобы утолить жажду.

-Между прочим. Банку из-под пива, прежде чем выбросить, должно сжать. Вот так. - И Нестеров показал, как это надо сделать.

-Зачем это? - спросил Моисеев.

-Потому что американцы - рациональные люди. Этим действом они преследуют сразу четыре цели. Во-первых, смятая банка занимает меньше места в корзине мусорщика. Во-вторых, сминая банку, вы тренируете свою руку, в-третьих, вы восстанавливаете кровообращение, ведь как-никак в пиве содержится некая доза алкоголя.

-А в-четвертых? - спросил раздосадованный чужой мудростью Моисеев.

-А в-четвертых, ломая что-то, вы снимаете с себя стресс, напряжение. Ведь известно, что разрушать приятно, вот вам и представлена эта микровозможность

-Интересно, - сказал Моисеев.

И разговор еще после этого долго продолжался на тему, как снимать стрессы.

Поскольку по социальным признакам американцы считают меня своим врагом, - проговорил ни к селу, ни к городу ответственный секретарь, - почему бы им не отдать мне свой ужин?

Нестеров тоже помнил эту пословицу. Заканчивающуюся словами: "ужин отдай врагу", но надо было говорить дело.

-Между прочим, - объявил вдруг полковник на самом интересном месте, когда Моисеев уже было, собрался идти заказывать в ателье боксерские груши с изображением ненавистных ему демократов, чтобы дома бесстрашно снимать с себя стрессы, - между прочим, вы летите сегодня, в Москву, дальнейшая часть приключений будет совершена мною одним.

-Как в Москву? - обиделся Моисеев. Вспомнив, что сегодня утром он тайком от Нестерова снова заходил в кафе, где продавалось молоко, обнаружил там и мороженое и насчитал его триста семьдесят девять видов.

-В Москву, - повторил Нестеров.

Тут-то Моисеев проявил твердость.

-Нет, - сказал он.

-О`кей, - сказал Нестеров и сам же своему "о`кей" рассмеялся, и даже еще больше, чем моисеевскому "сиксти-сиксти", - только давайте теперь договоримся: командировка ваша закончена, началась оперативная работа.

Моисеев после своего торжественного "нет" на секунду приуныл, но промолчал. Оперативная работа ассоциировалась у него с рубрикой в газете о том, что на этой работе часто гибнут оперативники.

Но отступать было некуда. Моисеев потрудился и оглянулся. Прямо за сквером, где велась беседа, стоял дворец, на котором полыхал полосатый американский флаг.

А Нестеров, прекрасно понимая своего собеседника и тоже зная о том, какое именно здание находится за их спинами, не оглянулся, но сказал значительно:

-В общем, если вы остаетесь, вам придется совершить преступление. Вы, кажется, об этом мечтали.

Моисеев оживился.

-Убить президента США? - тоном любимой наложницы спросил он, рассудив, что это принесет ему больше славы, чем пресловутая "Начало Водолея".

-Нет, угнать самолет, - сказал серьезно Нестеров.

-Я готов, - сказал Моисеев, снова уверенный в том, что это шутка. Ему даже показалось, что сейчас к ним подойдет человек в штатском и предъявит удостоверение как минимум старшего шпиона.

-Сегодня в пять часов вечера, - словно не замечая его состояния. Сказал Нестеров, - мы летим в Южную Америку.

-Очень хорошо, и что дальше? - спросил Моисеев, думая, что прогулка все-таки продолжится бескровно.

-А дальше - в Южную Америку попаду только я один, а вы за пособничество мне будете арестованы... Вы пишите книги? - вдруг спросил он. - Если пишите, будет прекрасный материал.

Моисеев писал всю жизнь одну и ту же книгу и, посчитав Нестерова ясновидцем. Поскольку только что о ней вспомнил, все-таки сообщить Нестерову ее название постеснялся.

-Но ничего страшного, месяца через три вернетесь в Москву, я послал шифровку в Управление, вас выручат.

-А что я должен буду все-таки сделать - убить летчика? Как я могу угнать самолет?

-Вам бы все только убить. Все будет иначе. На высоте полторы тысячи метров вы просто откроете люк самолета, а я выпрыгну.

Моисеев побледнел. Он, конечно, готов был оказать содействие своей стране, более того, он считал себя ее патриотом, но проявить свой патриотизм думал все-таки не так, не таким дорогим для жизни способом.

-Да не бойтесь вы, раз согласились. Объясняю. Мы полетим на пассажирском самолете, наши службы посодействуют, чтобы в нижнем салоне почти не было пассажиров; а как открывается люк, мы сейчас с вами увидим в одном интересном месте, вы потренируетесь. Это отсюда недалеко, но если мы зайдем в молочное кафе, то идти придется долго.

-А парашют? - вдруг вспомнил Моисеев, пропустив кафе мимо ушей.

-Парашют будет ждать меня в сортире, как раз возле выходного люка, я тоже потренируюсь, потому что вся операция должна будет занять четыре-пять секунд. Кстати, вот ваш паспорт, виза и билет, как видите, я не сомневаюсь в вашем согласии и все сделал заранее.

-Спасибо, - восторженно сказал Нестерову Моисеев. Договор скрепили рукопожатием.

...Это была вторая сигарета в жизни Моисеева (первую он выкурил двенадцать часов назад на инструктаже и потому уже знал, как это противно).

Тем не менее, точно в указанное Нестеровым время он спустился в нижний салон для курящих, где в самом деле находилось не много пассажиров, уже закашлялся от табачного дыма, подошел к входному люку и стал рассматривать многочисленные на нем надписи. Как и было предписано, он достал из кармана сигарету и стал ее неловко прикуривать. В этот момент у него даже создалось ощущение, что самолет резко затормозил в воздухе.

Курить он не умел, но по сценарию надо было делать вид хотя бы, что ты затягиваешься, иначе наблюдатель, если таковой и был - а он наверняка был, потому что здесь все просматривается и прослушивается, - мог усомниться в истинных причинах такого вот здесь моисеевского торчания.

Моисеев отчаянно затянулся сигаретой. Нет, на этот раз он не закашлялся, но ему, как всякому некурящему, тотчас же стало нехорошо.

Мгновенно онемела одна половина лица и рука. И это продолжалось несколько секунд. Нестеров как раз в это время прошел в уборную.

До конца операции оставались мгновения. Но вдруг перед самым Нестеровым в уборную впорхнула какая-то блондинка, и Моисеев еле справился с собой, чтобы ее оттуда не начать вытаскивать. Правда, к счастью, у нее там было, вероятно, не много дел, и она вышла быстро. Нестеров немедленно занял ее место.

А Моисеев, повинуясь инструкции, стал открывать входной люк самолета. И сделать это было ему почему-то даже проще, чем на учении. Он уже знал, что едва только прикоснется к рукояткам, как сработает сигнализация, знал и о том, что его арестуют и продержат сколько-то недель в тюрьме. Но он верил Нестерову и знал, что в конце концов его выручат.

И на все это он был готов во имя той идеи, в которую верил и ради которой прожил шестьдесят два года, семь месяцев и двадцать один день.

Ему хотелось служить больше плачущему Рыжкову, чем падающему в обморок Бушу, и жить в стране, где рабочий день стоит доллар в пересчете на сегодняшние деньги, а не двенадцать долларов в час, как здесь.

Он повернул рукоятку люка влево.

Больше, кроме того, что он отравился сигаретой, он ничего не мог вспомнить. Он не видел, как вышел из сортира Нестеров, не видел и то, как полковник бросился в бездну, черную и страшную, ибо была ночь, а внизу его к тому же ждали не медали и ордена, а негостеприимные волны Атлантического океана.

Не видел он этого потому, что появившийся в ответ на прикосновение к двери бой метким выстрелом в ногу мгновенно парализовал Моисеева.

Моисеев потерял сознание не сразу и очень удовлетворился одним обстоятельством, а именно вовсе не тем. Что их предприятие удалось, это само собой разумелось, а тем, что за короткую секунду, пока наступила разгерметизация самолета, был удивительно проверен салон для курящих и микрочеловечество хоть ненадолго избавилось от этой удушливой гадости.

Глава 8. Остров

Во время осады "Белого дома" генерал

полковник Кобец предупредил о возможности

применения путчистами и армией психотрон

ных генераторов, способных на расстоянии уп

равлять человеческим поведением.

"Юридическая газета"

Нестеров так привык уже ко всяким неожиданностям, что совершенно не удивился бы, если бы кто-то, вылавливая его в акватории таинственного острова, описанного его другом и, судя по его книгам, являющегося собой аккумулятор безнравственности, и увидев его в черных, ночных волнах Атлантики. Едва не захлебнувшегося из-за того, что он плохо погасил купол парашюта. Вдруг закричал бы: "Здравствуйте, Николай Константинович!"

Нестеров уже побывал в лапах небезызвестного Федерика на южном побережье Франции, где в клинике применявшей психотропные препараты, узнал столько всего и про методы сбора информации, и про мутантное, генное и другое оружие, что ждал всего, чего угодно.

В одном только не сомневался полковник - в том, что его спасут, если, конечно, увидят, и спасут не потому. Что он живое существо, а хотя бы из любопытства.

Продолжая держаться на воде и обдумывая разные разности, но зная доподлинно, что в подобных случаях размышляют о семье, Нестеров стал думать о своей Анечке и детях.

Подумав о них по-хорошему и долго, и совсем оттого не замерзнув в теплой, но ночной воде, Нестеров вдруг обнаружил, что вода как будто бы чуть-чуть посветлела, а это означало, что скоро взойдет солнце.

И оно действительно взошло скоро и дало возможность Нестерову окончательно освободиться от парашюта и лишней одежды, ибо уже было видно, что расстегивать и развязывать, и, наконец, видно шкалы приборов, по которым можно было точно определить координаты своего местонахождения.

Когда они были определены, Нестеров просто поплыл по направлению к острову, зная, что это довольно далеко. Предполагаемый остров, описанный его другом и посещенный им в прошлом году, находился километрах в двадцати.

Но у Нестерова не было оснований для отчаяния. Достав реактивную акватрубку, он ухватился за ее специальные петли для рук и, вынув запал, чем превратил ее в торпеду, поплыл, надеясь, что таким образом расстояние до острова преодолеет часа за два, три, если, конечно, не подведет трубка.

Это было удивительное путешествие.

Мимо него проносились никогда не виденные им диковинные рыбы, медузы, странные морские звери.

В конце концов, он даже приспособился опускать голову под уже посветлевшую воду и там, в защитных очках, мог с удивлением наблюдать скрытую от рядового полковника милиции невероятную жизнь.

В воде светает раньше, чем на берегу, и он увидел много такого, что заставило его задуматься о мирской суете. Но развить сентенцию Нестеров не успел, он заметил волнение. Отчего плыть стало труднее, и тогда, высунув голову из воды в очередной раз, вдохнув воздуха, на всякий случай взглянул на небо и безучастно увидел снижающийся над ним вертолет. Вертолет плыл в небе почти бесшумно. А Нестеров спокойно лег на спину, заложив руки за голову, и стал ждать, что будет дальше. У вертолета было имя. Назывался он "Несуществующий мир".

Его подняли, и по его приспособлениям для плавания спасателям тотчас же стало ясно, что этот выловленный человек - не случайный пассажир, спьяну вывалившийся из теплохода.

Да Нестеров и не скрывал о себе ничего и на вопрос: "Кто вы? - ответил: "Смертник".

Он понял, что все серьезней, чем он думал, и теперь хотел испытать то, что не мог испытать при обычных обстоятельствах. А с семьей он уже попрощался.

Надо сказать, что попервоначалу ничего такого из ряда вон выходящего Нестеров в своей прогулке с Рихардом Ганном по первым объектам Пятого отделения не видел...

Камерами резервации здесь назывались длинные, метров в пятьсот каждый, подвалы, протянувшиеся ниже третьего подземного этажа широко раскинутых корпусов этого отделения.

Но когда в подвалах, тускло освещенных редкими электролампами, на бетонном полу, в невероятной тесноте он увидел ждущих своей судьбы только что доставленных в городок Центра людей - детей и взрослых, еще не рассортированных, не разобщенных, не размещенных по другим, специально для детей, для взрослых подвалов, не рассортированных по национальностям, возрасту, социальным признакам. Он понял, что или сошел с ума, или поспешил родиться...

До сортировки здесь их всех, сбитых в тесное, полуживое человеческое месиво, почти не кормили, люди задыхались в смраде собственных испражнений. Стонали, плакали, сходили с ума или молча. Уйдя в себя, переносили испытываемые ими страдания. Их привозили слишком много, в расчете на то, что живыми и после отбора годными для "экспериментов" окажутся не слишком многие. Пригодность для экспериментов определялась по многим признакам: прежде всего по естественной физической и психической выносливости, именно поэтому их держали в этих условиях по две, по три недели и больше...

Умиравшие здесь люди оставались подолгу лежать среди живых - это испытание для живых также входило в план измерения их выносливости. Затем покойников отправляли силами тех же испытуемых в здание крематория, но крематорий, не рассчитанный на такую массу сжигаемых, не справлялся с потоком мертвых, и потому большая часть мертвецов непрерывный поток электровагонеток подземным туннелем нес к морским причалам. Навстречу потоку вновь доставляемых от прибывающих теплоходов и барж, по второй колее того же туннеля...

Теплоходы приходили и уходили непрерывно, - одни прибывали с живым "материалом для экспериментов" Центра, другие - вывозились, как шлак, отвозились далеко за горизонт и там. Связанные в пачки, утяжеленные подгруженным металлическим ломом или камнями, отправлялись на съедение рыбам. На дно...