Нацистский геноцид славян и колониальные практики. Сборник статей

Слова, которые Клара Петаччи записала в дневнике под датой 4 августа 1938 года, принадлежат ее любовнику — вождю итальянских фашистов Бенито Муссолини. К этому свидетельству, как и к любому иному нарративному источнику, следует относиться осторожно. Однако у нас есть возможность проследить расовые взгляды Муссолини вкупе с расовой политикой фашистской Италии — ибо разделить их невозможно — в развитии и на основании иных, более надежных материалов, что и будет сделано в настоящей статье.

Истоки итальянского расизма

Муссолини — националист и расист — появился не на пустом месте. Его воззрения представляют собой итог длительного развития теории итальянской исключительности — nazionalismo italiano[218]. Еще у великого Данте в трактате «Монархия» говорится о «римском народе» как о знатнейшем, которому «подобает занимать первое место по сравнению со всеми прочими»[219]. В Новое время на позициях «римскости» (Romanità) стоял Джузеппе Мадзини (1805–1872), виднейший итальянский политик и философ периода Рисорджименто, мечтавший о «Третьем Риме» — объединенной Италии. Своего апогея развитие концепции «особости» итальянского народа как преемника Великого Рима достигло у почитаемого итальянским фашизмом Винченцо Джоберти (1801–1852), философа и политического деятеля Сардинского королевства, полагавшего, что именно Италия создала принципы, на которых стоит вся современная цивилизация. В то время как Европа погрузилась в варварство и хаос темных Средних веков, именно Италия (благодаря церкви) сохранила культуру, и с нее началось возрождение мира. Больше того, итальянцы, являясь потомками легендарных пеласгов, образуют цвет «белой расы»[220].

Как известно, Италия сложилась в единое государственное целое только в 1861 году, много позже большинства европейских держав (за исключением Германии). Эта запоздалость настолько болезненно воспринималась некоторыми итальянскими интеллектуалами, что проблемы их страны, особенно на внешнеполитической арене, истолковывались порой весьма своеобразно. Так, к примеру, поражение Италии в первой итало-эфиопской войне 1895–1896 годов объяснялось среди прочего итальянским расовым вырождением[221], что стало даже предметом активной дискуссии в научных кругах. В качестве базиса к ней можно выделить труды писателя и филолога Гаэтано Треццы (1828–1892), введшего в итальянский научный оборот основные элементы теории об арийском расовом превосходстве: верховенство нордической «расы» и противостояние высокой арийской цивилизации с неполноценной семитской[222]. Обсуждение этой теории привело к идее о том, что, хотя итальянцы принадлежат к арийской «расе», они загрязнены чужеродными примесями и потому терпят неудачи.

Позднее антрополог Альфредо Никефоро (1876–1960) утверждал, что арийцы преобладали в Северной Италии, а на юге полуострова жили так называемые средиземноморцы. Арийцы, по Никефоро, — высшая «раса», их преимущество обусловлено врожденными особенностями, они добиваются процветания, несмотря на постоянно меняющиеся условия: «…психология человека севера (в Италии) лучше характера южанина приспособлена к современному социальному прогрессу и к созданию современной цивилизации»[223].

Мейнстрим расовой мысли связывал успехи европейской цивилизации именно с арийским влиянием, воплощенным в германских народах. Иоганн Фихте (1762–1814) выводил все европейские народы, кроме славян, от древних германцев. Людвиг Вольтман (1871–1907) доказывал, что все великие деятели итальянского Возрождения объявлялись этническими немцами. Йозеф Геррес (1776–1848) считал, что исключительно немецкая кровь оздоровила и привела в чувство дряхлый итальянский народ. А Жозеф Артюр де Гобино, французский писатель и социолог (1816–1882), утверждал, что итальянцы представляют собой деградирующий продукт смешения различных «рас». Труды перечисленных лиц окажут исключительно сильное влияние на идеологию германского нацизма.

Среди итальянских интеллектуалов зрела оппозиция этим взглядам. Важную, если не ключевую роль в оформлении итальянского национализма, на основе которого созреют взгляды Муссолини, сыграли труды Джузеппе Серджи (1841–1936), главы кафедры антропологии в Болонском университете и основателя Римского общества антропологии. Он выступил с жесткой критикой идеи арийского превосходства. По мнению Серджи, население Европы периода неолита имело общее африканское происхождение. От него ведет свою родословную так называемая средиземноморская «раса», расселившаяся вокруг бассейна Средиземноморья. Часть средиземноморцев мигрировала на Север, где их кожа депигментировалась до белого цвета и где они частично смешались с арийцами, шедшими в Европу из Гиндукуша.

Серджи яростно отстаивал мысль, что именно средиземноморские народы были «величайшей расой в мире… составлявшей автономную группу в человеческой семье». Отличаясь яркой индивидуальностью, способностями к творчеству, изобретательностью, они последовательно создали минойскую, эллинскую и латинскую цивилизации. По его словам, вся современная европейская цивилизация в конечном итоге ведет свое происхождение от средиземноморской «расы»! Проблему позднего политического созревания Италии Серджи объяснял двойственностью итальянского населения. У жителей итальянского севера — не из-за смешения с арийцами, а из-за проживания в холодном климате! — развилась склонность к сплоченной социальной организации, трудолюбию, организованности, которая позволила им выжить в суровой среде. Южные средиземноморцы отличались высоким творческим потенциалом, свободолюбием, лихостью, но оборотной стороной этого стала склонность к политическому хаосу. Слить воедино столь различные культуры получилось у Древнего Рима, но потом этот процесс долго не удавалось запустить вновь. Однако римское наследие взяло свое: Италия наконец образовала единство — и не только государственное, но и «духовное». А вот немцы, по Серджи, серьезно уступали итальянцам — по его словам, они ближе к африканцам и вообще склонны к примитивизму.

В контексте становления итальянского расизма следует упомянуть и воззрения известного врача-эндокринолога, убежденного фашиста Николы Пенде (1880–1970). Он выводил расовые различия, в частности между «средиземноморской и нордической расой», на основе особенностей их эндокринной системы. Последнее, по его мнению, обусловливало характеры и устремления тех или иных «рас». Именно благодаря своим биологическим отличиям средиземноморцы сумели построить великую Римскую империю, идеалы которой не способны в полной мере усвоить прочие народы[224].

Эти мысли, хотя и несколько видоизмененные, на долгие годы станут определяющими для расовой теории итальянского фашизма. Именно с целью преодоления тезиса о деградации итальянцев из-за их смешанной крови итальянские теоретики расизма важную роль отводили культурному компоненту. Если у немецких расистов культура была свойственна только людям с максимально чистой арийской кровью, то есть в этом якобы имелась прямая биологическая зависимость, то подход итальянцев оказывался более гибким: согласно им, европеец с разбавленной кровью все же мог усвоить и перенять «высшую культуру» и таким образом влиться в «расу».

Муссолини как расист

Обратимся теперь к позиции самого Бенито Муссолини. Еще в 1904 году в Лозанне состоялась его полемика с пастором Альфредо Тальятелой на тему существования Бога. В своем эссе по этому поводу будущий лидер фашизма упомянул некую повышенную сложность мозга у «культурных рас» в сравнении с прочими, из чего следует, что, по Муссолини, культурные достижения основываются на умственных особенностях конкретной расы[225].

В другой ранней работе, «Теория пангерманизма» (Il pangermanismo teorico, 1911), политик выступил с резкой критикой публикаций об избранности «арийской расы — расы высоких, светлокожих, светловолосых людей»[226]. Этот протест Муссолини относительно «германского» превосходства был не единственным. Перед началом Первой мировой войны он неоднократно будет писать об этом в своей газете Il popolo d’Italia.

В 1919 году, в пору создания Fasci italiani di combattimento (Итальянских боевых отрядов, или Итальянского союза борьбы) Муссолини вошел в фарватер воззрений Филиппо Томмазо Маринетти (1876–1944), видного в ту пору поэта, драматурга и политика, основателя радикальной Футуристической партии, одного из идеологов зарождающегося фашизма. Маринетти неустанно восхвалял итальянцев, заявлял о необходимости их модернизации и милитаризации, утверждал, что они благословлены «волей к завоеваниям и приключениям», и осуждал народы, лишенные «расовой гордости». Эта гордость понималась Маринетти, а за ним и Муссолини, в качестве «нового национального сознания» и il prestigio della nostra razza («престижа нашей расы»)[227].

Измышления Маринетти как нельзя лучше соотносились с работами Энрико Коррадини (1865–1931) — писателя, политика и члена Большого фашистского совета, автора книг Il nazionalismo Italiano 1914 года и L`unita e la potenza delle nazioni, вышедшей в 1922 году. Коррадини являлся радикальным националистом. Он постулировал идеи, ставшие впоследствии движущей силой внутренней и внешней политики фашистской Италии, идеи, под которыми не раздумывая подписался бы и Гитлер (к сожалению, нет данных о том, читал ли диктатор Третьего рейха или кто-то из его приближенных работы Коррадини): «национализм укоренен в природе», «непременным условием консолидации наций является непрерывная борьба одной нации против другой», «национализм утверждает необходимость борьбы на международной арене, чтобы нация могла занять достойное экономическое и моральное место в мире». При этом основным врагом национализма является социализм[228]. Нация (раса), по Коррадини, — не просто совокупность живущих здесь и сейчас людей. Она есть нечто большее — сплав предыдущих, отошедших в историю «рас», бесконечное число прошлых и, что еще важнее, будущих человеческих поколений. Именно поэтому «раса» способна быть и бесконечно старой, и непрерывно юной; продолжение этого ряда перерождений есть ее важнейшая самозадача. Понятно, что подразумевалась Коррадини прежде всего итальянская «раса, нация».

В 1921 году Муссолини эхом отзовется на посыл Коррадини, написав в преамбуле программы фашистской партии: «Нация — не просто сумма живых индивидуумов и не инструмент партий для достижения их собственных целей, а организм, состоящий из бесконечного ряда поколений, в котором индивидуумы являются лишь преходящими элементами; это высший синтез всех материальных и нематериальных ценностей расы». И вскоре в ходе речи в Болонье он заявит о «нашей (итальянской) арийской и средиземноморской расе», а в ноябре 1921 года станет говорить о необходимости евгеники ради оздоровления нации. Итальянцев необходимо сделать более многочисленными, воинственными, сильными, дисциплинированными. Поскольку «раса» есть совокупность организмов, ее общее благо важнее индивидуального блага составных частей. Нельзя допустить вырождения, цикл самовоспроизведений должен продолжаться вечно. В 1927 году Муссолини публично заявит: «Мы должны быть исключительно бдительными в отношении судьбы расы, нам нужно заботиться о расе» — и примет ряд мер по повышению рождаемости итальянцев. Отсюда льготы многодетным семьям, почетные звания многодетным матерям, порицание бездетных граждан и т. д.[229]

Любопытно, что агрессивное навязывание нацистской расовой теории о господстве арийцев, к которым итальянцы, по мнению немецких антропологов, принадлежали только частично и вообще имели смешанную кровь, заставляло Муссолини иногда и скептически высказываться о вопросах чистоты расы. Например, в 1932 году в беседах с журналистом Эмилем Людвигом (1881–1948), этническим евреем, Муссолини говорил: «Ничто… не заставит меня поверить, что биологически чистые расы могут существовать сегодня»[230]. В 1934-м, на волне недовольства действиями Третьего рейха в связи с июльским путчем в Австрии, дуче произнесет с резкой иронией: «…Какая раса? Существует ли немецкая раса? Существовала ли она когда-либо? Будет ли она когда-либо существовать?»[231] Но хотя Муссолини и ставил периодически вопрос о невозможности «идеальной чистоты расы», сам по себе расовый подход он вовсе не отрицал.

В 1937–1938 годах, на фоне сближения с гитлеровским режимом, в фашистской расовой теории стало подчеркиваться родство обитателей Северной Италии — «нордиков» — с избранной «расой» рейха. Свою роль в этом сыграли труды писателя Джулио Коньи (1908–1983), в частности его «Расизм» (Il razzismo) 1937 года. По словам Коньи, «нордический не значит германский. Германия является одной из самых нордических стран Европы. Другая, без сомнения, Италия»[232].

Еще большее влияние на фашистский расизм оказал молодой антрополог и ярый антисемит Гвидо Ландра (1913–1980). Он стал основным автором опубликованного 14 июля 1938 года Manifesto della razza («Расового манифеста»), подписи под которым поставил также целый ряд деятелей из Римского, Флорентийского, Миланского, Болонского университетов. Манифест постулировал существование человеческих «рас», биологически различных. Итальянцы, согласно ему, в своем большинстве относятся к «арийской расе». Необходимо отличать их от восточных и африканских народов, а также от евреев. Недопустимо скрещивание итальянцев с представителями внеевропейских рас. Этот манифест предшествовал введению расового законодательства в Италии в конце 1938 года.

В литературе можно встретить апологетические высказывания в адрес Муссолини, который якобы не был расистом и согласился на введение расовых законов в 1938 году только вынужденно, под влиянием гитлеровского Берлина. Однако это крайне узкий и европоцентричный взгляд. Дискриминация по расовому признаку в самой Италии действительно началась только с 1938 года. Новшеством итальянского «расового законодательства» стал государственный антисемитизм. Но это отнюдь не значит, что ранее фашистский расизм не существовал и не проявлял себя в практической политике. Его малоизвестность связана с тем, что он был обращен не внутрь итальянского общества, а вовне — по отношению к народам африканских колоний Италии. Там он уже дал обильные плоды — был закреплен законодательно и стал идеологической основой для совершения ужасных военных преступлений и геноцида.

Spazio Vitale: итальянская версия теории жизненного пространства

Муссолини и его последователи позиционировали фашизм в качестве идеологии действия как способа достижения результата. Основным же считалось действие агрессивное, насильственное. Историю, по мнению фашистов, толкают вперед конфликт, противостояние и, наконец, война — как высшая форма насильственного действия. «Фашизм в отношении будущего и развития человечества вообще… не верит в возможность и полезность вечного мира. Поэтому он отвергает пацифизм, за которым скрываются отказ от борьбы и трусость… Только война доводит все человеческие энергии до максимального напряжения и дает печать благородства народам»[233].

Война же мыслилась как необходимый механизм завоевания spazio vitale — жизненного пространства, необходимого для процветания итальянского народа. Тезис о необходимости завоевания новых земель для размещения избытка своего населения и обретения вожделенных ресурсов имелся не только в арсенале Гитлера. Итальянские фашисты также прекрасно его усвоили, а главное (о чем часто забывают) — применили на практике еще до начала нацистских аннексий в Европе. Они же успешно осуществили колониальный геноцид, дав своим немецким единомышленникам не исторический, известный по книгам, а вполне наглядный образец.

Организационно spazio vitale в итальянском изводе делилось на две составляющие: picolo spazio, то есть территории, которые предстояло завоевать и полностью заселить итальянцами, и grande spazio, где порабощенные коренные народы должны были бы работать ради благоденствия метрополии. Подобная структура, естественно, подразумевала иерархию «наций», деление на людей высшего и низшего порядков. На самую вершину, разумеется, ставились итальянцы, поскольку «в Средиземноморье только Италия эффективно достигла расового единства и полного политического сознания», далее шли славянская и эллинская «расы», каждая из которых якобы уступала итальянской, но превосходила турецкую, семитскую и хамитскую. В самом основании пирамиды — коренные народы Африки, из которых обитатели Ливии и Эритреи все-таки стояли немного выше прочих[234].

Главная опасность «низших народов» в понимании фашистских идеологов состояла в стремительном росте их популяции. Падение рождаемости, вымирание «белой расы» в Европе при увеличении численности «желтой и черной» неизбежно влекли катастрофу. Избежать ее и предполагалось путем завоевания жизненного пространства для белых, увеличения в связи с расширением ресурсной базы их численности и, наоборот, пресечения размножения прочих. Таким образом, вся расовая политика итальянского фашизма служила в конечном итоге инструментом обоснования и оправдания тех откровенно хищнических войн, которые Италия провела после установления фашистской диктатуры.

Жуткий пример итальянской политики spazio vitale дает так называемое умиротворение Ливии, которое в реальности представляло собой устроенный итальянскими фашистами в 1929–1934 годах геноцид коренного населения. Обширные территории этой страны, с точки зрения Муссолини, представляли собой picolo spazio. В одной только Триполитании (область на западе Ливии) у местных жителей было конфисковано порядка 200 гектаров плодородной земли, исключительно редкой в тех краях. Ее по символическим ценам передавали в аренду или продавали итальянским капиталистам, население же просто выгонялось с родных мест в никуда и обрекалось на вымирание. В соседней Киренаике в 1929–1931 годах генералы Родольфо Грациани и Пьетро Бадольо с теми же целями устроили чудовищное опустошение плато Гебель. В общей сложности порядка 100 тысяч жителей Ливии были согнаны в шестнадцать концлагерей, организованных в пустыне, и оставлены на мучительную голодную смерть. При этом Бадольо открыто призвал к полному уничтожению жителей покоренных территорий. Из общего числа населения Киренаики, составлявшего к началу 1920-х годов 225 тысяч человек, к 1931 году уцелело лишь около 142 тысяч. Людей лишали даже тех скудных возможностей для выживания, что у них оставались. С 1926 по 1933 год поголовье овец сократилось с 800 тысяч до 98 тысяч, верблюдов — с 75 тысяч до 2,5 тысячи, лошадей — с 14 тысяч до 1 тысячи, ослов — с 9 тысяч до 5 тысяч[235]. Позже большой интерес к этому опыту итальянских союзников проявили нацисты. Он послужил одним из примеров для знаменитого Генерального плана «Ост» — попытки гитлеровцев воспроизвести ту же модель очищения жизненного пространства на оккупированных территориях Советского Союза и Польши[236].

Оставшееся ливийское население подпало под гнет фашистского расового законодательства. Политика приобщения арабов к европейской культуре, проводившаяся дофашистским правительством Италии, была свернута. Изучение итальянского языка запрещено. Образование для коренного населения Ливии было ограничено шестью классами, после которых единственной перспективой местного жителя оставалась участь чернорабочего[237].

Но это было только начало. В 1935 году режим Муссолини развязал ужасную войну против Эфиопии, государства заведомо более слабого и отсталого. В перспективе часть его территории тоже предстояло заселить итальянцами.

Вторжение долго планировалось; еще до его начала Муссолини потребовал от военных озаботиться «абсолютным превосходством по артиллерии и газовым вооружениям»[238]. Рассматривался даже вопрос об использовании бактериологического оружия. В ходе боевых действий фашисты применяли бомбы весом 280 килограммов, в которых не менее 212 килограммов составлял иприт. Было выпущено около тысячи таких бомб, не считая малокалиберных ипритовых и фосгенных снарядов. Использовались они не только против эфиопских военных на поле боя, но и для заградительных бомбардировок, создания «мертвых зон», вынуждающих эфиопские отряды двигаться по нужным итальянцам коридорам, а также ради отравления посевов, водоемов, пастбищ, скота, уничтожения населения.

В телеграмме, направленной 30 декабря 1935 года в Лигу Наций, император Эфиопии Хайле Селассие резко протестовал против применения итальянцами отравляющих газов, отметив, что оно имело целью «систематическое истребление гражданского населения». Позднее правительство Эфиопии призвало провести независимое расследование «новых и продолжающихся нарушений обычаев войны и международных соглашений», поскольку «речь идет не о случайных действиях, которые можно отнести на счет отдельных преступников, а об очевидном и неустанном осуществлении программы истребления, беспощадно направленной против эфиопского народа, о которой было объявлено итальянским правительством в своей прессе»[239].

Вскоре после итальянского завоевания Эфиопии, 5 августа 1936 года — за два года до расового манифеста — вышел указ о полной сегрегации «белых и черных», начиная от жилищ и заканчивая нормами обращения, о запрете не просто браков, но и межрасовых половых контактов! «История учит нас, что империи завоевываются армиями, но удерживаются престижем. А для престижа необходимо иметь ясное, суровое расовое сознание, устанавливающее не только различия, но и явное превосходство (имперской расы)»[240].

Покоренное население не заслуживало снисхождения, итальянские завоеватели не собирались церемониться с людьми, заведомо, по их мнению, не способными приобщиться к благам цивилизации. Так, только 19–21 февраля 1937 года в ходе устроенной в эфиопской столице Аддис-Абебе резни фашисты убьют от 3 тысяч до 30 тысяч человек. Общее же число жертв за время войны и оккупации Эфиопии составило порядка 750 тысяч человек[241]. Эта трагедия целиком и полностью является следствием расовой политики фашистской Италии.

Муссолини как антисемит

Говоря об итальянском расизме, следует хотя бы кратко упомянуть о так называемых Расовых законах (Leggi razziali fasciste), принятых в Италии в ноябре 1938 года после опубликования «Расового манифеста». Бенито Муссолини ввел их в действие вовсе не потому, что находился в зависимости от благосклонности Адольфа Гитлера. Разумеется, дуче преследовал практические цели и стремился как можно больше сблизиться с потенциальным союзником. Но он и сам также являлся закоренелым антисемитом.

Еще в 1913 году в газете Avanti! Муссолини опубликовал статью, в которой возлагал на евреев вину за гибель Римской империи[242]. В 1919 году он исключительно резко высказывался о происходящих в России событиях: «Если Петроград еще не пал, если Деникин не движется вперед, то потому, что так постановили великие еврейские банкиры Лондона и Нью-Йорка. Эти банкиры связаны узами крови с теми евреями, которые в Москве, как и в Будапеште, мстят арийской расе, обрекшей их пребывать в рассеянии столько веков. В России 80 процентов руководителей Советов — евреи, в Будапеште 17 из 22 народных комиссаров — евреи. Не является ли большевизм вендеттой иудаизма против христианства? <…> Мировые финансы находятся в руках евреев… За марионетками (заключающими мир) в Париже стоят Ротшильды, Варбурги, Шиффы, Гуггенхаймы, которые одной крови и покоряют Петроград и Будапешт. Раса не предает расу»[243].

Придя к власти, Муссолини некоторое время избегал антисемитской риторики и каких-либо репрессий в отношении еврейского населения. Но к 1936 году ситуация начнет меняться в связи с эфиопской войной. «Мировое еврейство делает дурное дело, присоединяясь к антифашистской кампании санкций против единственной европейской страны, которая, по крайней мере до сих пор, не практиковала и не проповедовала антисемитизм». Так дуче заявит публично[244]. В частных же разговорах Муссолини и вовсе перестанет стесняться. «Эти отвратительные евреи, мы должны уничтожить их всех. Я устрою резню, как сделали турки. В конце концов, я заключил под стражу семьдесят тысяч арабов, смогу заключить и пятьдесят тысяч евреев… Или я уничтожу их… Они негодяи, враги и трусы… Моя жалость показалась им трусостью… Они отвратительны… Они увидят, на что способен стальной кулак Муссолини. Я уничтожу их»[245].

Относительная мягкость расового законодательства фашистской Италии: исключение евреев с государственной гражданской и военной службы, запрет смешанных браков, ограничения в получении образования, преподавании и т. д. — не должна вводить в заблуждение. Будь Муссолини полностью свободен в принятии решений, он, несомненно, действовал бы решительнее. Для его осторожности имелся ряд причин. Хотя евреев в Италии проживало немного, в пределах 50 тысяч человек, они были глубоко интегрированы в общество. Одно дело — истреблять людей низшего порядка где-то на задворках «жизненного пространства», и совсем иное — в самом его центре, чуть ли не на руинах Великого Рима. Кроме того, против антисемитской кампании выступили многие высокопоставленные деятели католической церкви, имевшей серьезное влияние на умонастроения населения. Наконец, и самое важное, внутри фашистской партии хватало как евреев, так и просто противников антисемитской политики, включая такие влиятельные фигуры, как Дино Гранди и Итало Бальбо. Но даже несмотря на то что евреев при Муссолини не заключали в концентрационные лагеря, не расстреливали и не травили газом, подобно несчастным ливийцам и эфиопам, после принятия Расовых законов они мгновенно оказались выброшенными на обочину общественной жизни, превратившись в касту отверженных. Пока что они останутся живы, но после немецкой оккупации Италии их будет ожидать куда более мрачная трагедия, что, впрочем, выходит за рамки настоящего очерка.

Выводы

Расизм итальянского фашизма не был импортирован из нацистской Германии и не являлся результатом вынужденной подстройки режима Муссолини под требования из Берлина в 1938 году. Он возрос на местной почве и был чрезвычайно влиятельным, хотя и имел свои специфические черты. Он в гораздо меньшей степени был сфокусирован на еврейской проблеме и в качестве главного врага рисовал народы Африки, занимающие «жизненное пространство». Итальянский фашистский расизм раньше немецкого привел к уничтожению и жесточайшему подавлению «колониальных этносов», в связи с чем можно ставить вопрос о влиянии событий в Ливии и Эфиопии на умонастроения и планы Третьего рейха. Колониальная политика Италии показывает, что в определенных вопросах, таких как планы геноцида и поселенческий колониализм, дуче шел впереди Гитлера и в некоторой степени может быть описан как его учитель и пример для подражания.

Список источников и литературы

1. Баткин Л. М. Данте и его время. Поэт и политика. М., 1965.

2. Данте Алигьери. Монархия. М., 1999.

3. Трофимов В. А. Итальянский колониализм. М., 1965.

4. Gillette A. Racial theories in fascist Italy. London/NY, 2002.

5. Gioberti V. Del Primato Morale e Civile degli Italiani. Torino, 1925.

6. Gregor J. A. Ideology of Fascism. NY, 1969.

7. Kallis A. Fascist ideology. Territory and Expansionism in Italy and Germany, 1922–1945. London, 2000.

8. Ludwig E. Talks with Mussolini. 1933.

9. Mattioli A. Entgrenzte Kriegsgewalt. Der italienische Giftgaseinsatz in Abessinien 1935–1936 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2003. H.3. S. 311–337.

10. Moseley R. Mussolini: The Last 600 Days of Il Duce. NY/London, 2004.

11. Mussolini B. L’uomo e la divinita. Opera Omnia di Benito Mussolini, XXXIII. Florence, 1951.

12. Niceforo A. Italiani del nord e italiani del sud. Torino/Milano, 1901.

13. Petacci C. Mussolini segreto. Diari 1932–1938. Roma, 2009.

14. Pende N. Biologia delle razze ed unità spirituale mediterranea. ACS, SPD, CO 1922–43, b. 1005, f. 500057/509059.

15. Rodogno D. Fascism’s European Empire. Italian Occupation During the Second World War. Cambridge University Press, 2006.

16. Rochat G. Il colonialismo italiano. Torino, 1973.

17. Scritti politici di Benito Mussolini. Milano, 1979.

18. Sergi G. Arii e italici: attorno al`italia preistorica. 1898.

19. Shinn C. A. Inside the Italian Empire: Colonial Africa, Race Wars, and the Southern Question // Shades of Whiteness. Brill, 2016.

20. Trezza G. Studi critici. Verona, Lipsia, Padua: Drucker & Tedeschi, 1878.

21. Wiley F. The Civilization of the Holocaust in Italy: Poets, Artists, Saints, Anti-Semites. Rosemont Publish & Printing Corp., 2003.

22. Zimmerman J. D. (ed). Jews in Italy Under Fascist and Nazi Rule, 1922–1945. Cambridge University Press, 2005.

Введение. С момента образования Федеративной Республики Германия в 1949 году в стране шла дискуссия о коллективной вине немецкого народа за преступления, совершенные в годы Второй мировой войны. В первые девять лет существования ФРГ необычайные зверства, совершенные гитлеровским режимом, недостаточно преследовались судебными органами, а в некоторых случаях не преследовались вообще[246]. Согласно сделанному в 1960 году докладу представителя Федерального министерства юстиции в комитете по правовым вопросам германского бундестага, в федеральных землях в начале 1950-х годов считали, что «среди населения существует некая тенденция к тому, что преследование этих преступлений уже не так важно»[247]. Количество судебных процессов над нацистами к середине 1950-х годов сократилось[248]. Только после Ульмского процесса над айнзацгруппами была нарушена атмосфера отрицания нацистских преступлений в политической среде, и 1 декабря 1958 года возникло Центральное управление земельных органов юстиции по расследованию нацистских преступлений[249]. Сотрудники этого ведомства, используя дипломатические каналы, смогли получить доступ к уникальным документам из архивов США, ГДР, СССР и Польши. На основании собранных доказательств они передавали материалы по нацистским преступлениям в правоохранительные органы. Результатом деятельности Людвигсбургского управления стал резкий рост количества предварительных расследований и судебных процессов.

Тем не менее, когда дело доходило до суда, преступников часто приговаривали к минимальным срокам заключения, а то и вовсе оправдывали. Для большинства судов преступники-нацисты, совершавшие зверские убийства или отдававшие соответствующие приказы, в том числе члены айнзацгрупп и персонал концлагерей, считались убийцами в смысле уголовного права лишь в исключительных случаях. Как писала немецкий историк Керстин Фройдигер, их действия квалифицировались как пособничество так называемым главным преступникам в лице Гитлера, Гиммлера и Гейдриха, даже если они убивали лично или отдавали самостоятельные приказы об убийствах[250]. Например, в случае преступлений, совершенных в концентрационных лагерях, 80 % виновных считались пособниками и только 20 % — убийцами. Специалист по уголовному праву криминалист Юрген Бауман проиллюстрировал данную тенденцию следующими словами:

«[Один] человек говорит другому, которого только что приговорили к пожизненному заключению: „Надо было тебе убивать евреев, вышел бы через два года“»[251].

Таким образом, всю полноту ответственности за массовое уничтожение евреев, цыган, славян и «других врагов рейха» судьи возлагали на трех главных военных преступников, в то время как подсудимых часто представляли как «пособников» или «заложников обстоятельств», которые в силу «слабости характера» или «необходимости исполнять приказ» реализовывали преступную волю начальства[252].

Одним из таких «пособников», по мнению суда, являлся бывший командир зондеркоманды 10а Курт Кристман, чье подразделение несет ответственность за смерть на оккупированных территориях Украины, России и Белоруссии многих тысяч евреев, цыган и славян — военнопленных и мирных граждан.

Курт Кристман. Курт Эмиль Генрих Кристман родился 1 июня 1907 года в Мюнхене и был вторым ребенком в семье Карла Кристмана (1878–1964) и его жены Эмилии[253]. Его отец владел парфюмерным магазином и салоном красоты, которые позже пришлось закрыть из-за экономического кризиса[254]. Еще в 1921 году Карл Кристман стал членом национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) и получил партийный билет № 186. В 1935 году, уже после прихода нацистов к власти в Германии, он стал муниципальным чиновником в городском совете Мюнхена.

Уже в 1920 году в возрасте тринадцати лет Курт Кристман вступил в роту штурмовых отрядов (СА) под руководством Ганса Ульриха Клинча. В 1923 году принимал участие в Пивном путче, где в качестве связного был послан путчистами в военное министерство. Старший брат Курта скончался после уличных столкновений с коммунистами, получив травму головы. В 1927 году Курт окончил реальное училище и поступил на юридический факультет Мюнхенского университета. В 1931 году сдал первый государственный экзамен и защитил диссертацию на соискание докторской степени по праву в университете Эрлангена на тему «Противоправное нападение при необходимой обороне». Проходил юридическую практику в Мюнхене и Нюрнберге, а с октября 1933 года — в органах службы безопасности в качестве референта по вопросам прессы и марксизма. В апреле 1934 года в Мюнхене он сдал второй государственный экзамен.

В 1933 году Кристман вступил в НСДАП (билет № 3203599) и СС (личный номер 103057). В 1934 году поступил на службу в баварскую политическую полицию, которая в 1936 году была преобразована в отделение гестапо в Мюнхене. 12 марта 1938 года произошел аншлюс Австрии, и Кристмана перевели в австрийскую столицу, где он возглавил отдел гестапо II H/SO (экономика и партийные дела). Он отвечал за «охрану еврейских активов», подразумевающую «ариизацию»[255] еврейских предприятий и имущества. В первые дни после аншлюса началось разграбление еврейской собственности: ценных бумаг, коллекций произведений искусства, складов, автомобилей, ювелирных изделий и страховых полисов на сумму в несколько миллионов рейхсмарок. Немецкий историк Вольф-Ульрих Штриттматтер указывает на то, что отдельные сотрудники гестапо использовали эту возможность для обогащения, однако такие преступления редко наказывались. Рейнхард Гейдрих (1904–1942) неоднократно требовал составления перечня изъятого и конфискованного в Австрии, но только в середине июля 1938 года Кристман привез в Берлин запрошенный список для предоставления в РСХА.

Осенью 1938 года Кристмана перевели в Инсбрук, где поручили сформировать лыжную команду полиции безопасности, а в декабре 1939 года в звании штурмбаннфюрера СС назначили руководителем отделения гестапо в Зальцбурге. В местной прессе особо подчеркивалось, что уроженец Мюнхена был участником Пивного путча. На допросе в 1956 году Кристман утверждал, что его главной задачей являлось обеспечение охраны частных поместий высшего руководства страны, однако архивные сведения показывают, что его полномочия были гораздо шире: будучи главой гестапо, он одновременно возглавлял политический отдел государственного центрального управления, которым руководил рейхсштатгальтер[256] рейхсгау Зальцбурга. Кристман имел огромную власть и мог влиять на действия полиции безопасности.

Гестапо занималось раскрытием социалистических и коммунистических ячеек. В частности, в поле зрения зальцбургской тайной полиции попали «красные испанцы» — республиканские ветераны гражданской войны в Испании, бежавшие от режима Франко в Австрию. По мнению руководителя РСХА Гейдриха, они представляли собой «коммунистически настроенный антинемецкий сброд» и поэтому подлежали заключению в концлагеря. При Кристмане 18 испанцев были арестованы и отправлены в концлагерь Маутхаузен, где подверглись так называемому «истреблению через труд» и умерли через несколько месяцев. С октября 1941 года Кристман также активно участвовал в преследовании еврейского населения, хотя позже неоднократно заявлял, что узнал о депортациях евреев и окончательном решении еврейского вопроса только после войны. В 1942 году у него появилась также необходимость следить за размещением иностранных рабочих. За проступки и нарушения законов со стороны «остарбайтеров», которых нацисты считали «расово неполноценными», гестапо строго карало.

Весной 1942 года Кристман изъявил желание добровольно отправиться на Восточный фронт; мотивом послужили карьерные амбиции и стремление получить Железный крест 1-го класса, чего он не смог бы добиться в гестапо Зальцбурга. В июле 1942 года Кристмана направили в Главное управление имперской безопасности (РСХА) в Берлине, откуда начальник IV управления Генрих Мюллер (1900–1945) командировал его в айнзацгруппу D на юге России для замены прежнего руководителя зондеркоманды 10а оберштурмбаннфюрера Генриха Зеетцена (1906–1945). 1 августа 1942 года Кристман вступил в должность. К лету 1942 года крупномасштабные операции зондеркоманды против еврейского населения уже завершились, поэтому при новом руководителе главными ее целями стали другие категории граждан Советского Союза.

Уничтожение детей в Ейске. 9 и 10 октября 1942 года зондеркоманда 10a уничтожила 214 детей-инвалидов, воспитанников детского дома в Ейске. Дети, эвакуированные из Симферополя в начале войны, страдали физическими и умственными расстройствами разной степени. Тайлькоманда под руководством оберштурмфюрера СС Курта Тримборна (1903–1978) и врача, оберштурмфюрера СС Генриха Гёрца (1908–1996) два дня подряд убивала детей в газвагене (грузовике, где людей уничтожали при помощи выхлопных газов, подаваемых через шланг в герметичный кузов). Этот автомобиль поступил в распоряжение зондеркоманды летом 1942 года. На нем была нарисована игральная карта, десятка червей, в качестве внешнего опознавательного знака зондеркоманды 10а[257]. Сам Кристман не присутствовал при убийстве детей, однако определенно знал о нем и, вероятно, отдал приказ об их уничтожении[258].

Газваген и операции в Краснодаре. С августа 1942 по февраль 1943 года, находясь в Краснодаре, Кристман занимался проведением допросов в городской тюрьме, поиском в лагере военнопленных евреев, комиссаров и коммунистов, очищением окрестных городов и деревень от «расово неполноценных и политически неблагонадежных людей». Поскольку его предшественник, Зеетцен, оставил Краснодар в целом judenfrei, то есть «свободным от евреев», жертвами Кристмана стало в основном славянское население города. Подвал трехэтажного здания комендатуры в Краснодаре, расположенного на углу улиц Седина и Орджоникидзе, использовался зондеркомандой 10а в качестве тюрьмы для всех, в том числе потенциальных, противников нацистского режима. Содержавшиеся в этом подвале заключенные, в числе которых — если верить показаниям Кристмана на суде — были партизаны, а также лица, подозреваемые в принадлежности к партизанам, или родственники таких лиц, оставлялись в живых только в том случае, если их можно было «перевербовать», то есть склонить к сотрудничеству в форме контршпионажа[259].

Часто Кристман лично руководил процессом уничтожения в газвагене. В материалах судебного процесса над ним одна из акций описывается так. «В один из дней между декабрем 1942 года и началом февраля 1943 года обвиняемый руководил операцией по использованию газвагена во дворе здания управления. После того как грузовик отъехал примерно на 1 м от двери подвала, обвиняемый приказал загнать из подвала в кузов фургона столько людей, сколько он хотел, до полной загрузки, так как желал добиться „более быстрого эффекта“ от выхлопных газов. Перед этим жертв заставили раздеться до нижнего белья в подвале, где им говорили, что они едут в баню. Газваген оставался в закрытом дворе комендатуры с работающим двигателем до тех пор, пока из него не перестали раздаваться звуки. Только после этого водитель с грузовиком покинул двор. Таким образом, местное население не было потревожено криками жертв из грузовика. Затем газваген отъехал к противотанковому рву под Краснодаром, где коллаборационисты разгрузили грузовик, сбросили тела в ров и засыпали землей»[260]. Жертвами данной акции стали не менее 30 человек. Среди них, согласно материалам процесса, были «реальные или потенциальные противники [оккупационного] режима», в том числе партизаны или люди, подозреваемые в помощи партизанам. Следует, однако, отметить, что под этим предлогом уничтожались не только заподозренные в причастности к подполью, но даже и члены их семей. Об этом говорит то, что среди жертв данной экзекуции было два ребенка в возрасте до 10 лет[261].

Расстрел жителей станицы Марьянской. Еще более показательна в этом смысле расправа, учиненная зондеркомандой над жителями станицы Марьянской. От информаторов Кристман узнал, что некоторые мужчины этой казачьей станицы, расположенной в 35 км западнее Краснодара, ушли в партизанские отряды в горы Кавказа. Возможно, на острове посреди реки Кубани, протекающей через Краснодар, и в 5 км от станицы также находилась партизанская база. По приказу Кристмана были составлены списки с именами партизан, их ближайших родственников, «старых партизан времен Гражданской войны», коммунистов и советских активистов. 18 января 1943 года ближе к вечеру начальник зондеркоманды на своей машине выехал в казачью станицу с несколькими членами своего подразделения, включая личного адъютанта, и взводом русских пособников. На основании списков, составленных информаторами, оберштурмбаннфюрер по прибытии приказал произвести аресты[262].

Позже на суде говорилось, что арестованных поместили в здание пожарной охраны и, начиная с утра 19 января, доставляли в местный полицейский участок, где с помощью переводчиков их допрашивал Кристман. Но, судя по тому, что среди жертв в итоге оказались женщины и маленькие дети, о настоящем расследовании речь не шла. Точное количество арестованных установить не удалось. Защита настаивала на том, что после допросов часть арестованных отпустили и в руках карателей осталось от 32 до 41 человека[263]. По другим данным, жертв оказалось около ста[264]. Чтобы успокоить население и арестованных, Кристман через переводчиков сообщил, что всех задержанных повезут в Краснодар на работы и они должны взять с собой еду для детей. Тем не менее люди почувствовали, что им грозит что-то плохое. Многие из них отказались ехать, но их насильно загнали в грузовики. К наступлению сумерек их довезли до расположенной в 6–7 км от станицы излучины Кубани. Там был крутой берег, который показался Кристману подходящим местом для расстрела: он ожидал, что жертвы упадут с него в реку, избавив убийц от необходимости их хоронить[265].

Примерно в 50–100 м от берега арестованных окружили пособники эсэсовцев, которым вменялось в задачу предотвратить попытки побега. По приказу Кристмана людей заставили раздеться до нижнего белья. Тех, кто не хотел раздеваться, раздевали насильно. После этого люди группами по 5–6 человек под конвоем отправлялись к обрыву. Поскольку пленные поняли, что их собираются убить, многие отказались идти — их начали избивать прикладами и тащить насильно. Дальше начался расстрел из карабинов и пистолетов-пулеметов. Двух женщин застрелили выстрелом в переносицу. Как и планировалось, большинство жертв упало с обрыва в Кубань. В одну из несчастных, Марию Тиликину, которая пыталась спастись от расстрела, прыгнув в ледяную реку, с берега стреляли коллаборационисты, в том числе свидетель Вла[266]. Была ли она смертельно ранена и впоследствии утонула, осталось невыясненным. От отчаяния и страха жертвы плакали, кричали и умоляли о пощаде. Сын одной из жертв по фамилии Пустовая, плача, умолял коллаборациониста: «Дядя, пристрелите меня на месте!» Кристман отдавал приказы с пистолетом в руке, бесстрастно ходил вокруг и наблюдал за всем происходящим. Расстрел закончился к наступлению темноты. После этого и оберштурмбаннфюрер, и члены команды вернулись в Краснодар[267].

Коллаборационисты из зондеркоманды 10а предстали перед советским военным трибуналом в Краснодаре в июле 1943 года. На Краснодарском процессе Кристману было заочно предъявлено обвинение в массовых убийствах, пытках и грабежах. В советской прессе его называли «шефом Краснодарского гестапо». Во время судебного разбирательства свидетели рассказали о работе газвагенов, называемых «душегубками», в которых было убито несколько сотен больных из местных больниц, в том числе множество детей. На процессе также описывалось применение изощренных методов пыток, изнасилования девочек и женщин Кристманом, врачом из команды и другими руководителями карательного подразделения. Прокурор говорил о «звериной жестокости» и «истинно немецком хладнокровии». Восьми подсудимым, «пособникам фашистских зверей», вынесли смертный приговор, троих приговорили к 20 годам каторжных работ[268].

Карательные акции. После отхода немецких войск с Кавказа айнзацгруппа D была фактически расформирована и преобразовалась в «боевую группу Биркампа», которая до июля 1943 года в составе кавалерийской дивизии СС участвовала в антипартизанских акциях на границе Белоруссии и Украины[269]. Части зондеркоманды 10a принимали участие в операциях «Замена» и «Зейдлиц» — «чистках» Припятских болот от партизан. 27 июня 1943 года зондеркоманда сожгла деревню Милешковичи в Гомельском районе. В отчете указывалось, что «62 бандита» попали в руки Кристмана[270]. Кто понимался под «бандитами», рассказал один из выживших жителей деревни Прокоп Вегера в 1965 году: «В июле 1943 года, точную дату я не помню, в нашу деревню из города Мозырь вошла большая карательная команда СС, которая сразу же сожгла деревню. В то время население находилось не в домах, а пряталось по лесам, так как они узнали, что деревни Казимировка и Казимировская Буда были уничтожены вместе со всеми жителями. После уничтожения деревни Мелешковичи эсэсовцы начали прочесывать леса, в которых прятались жители. Всех, кого схватили, убивали на месте. Тогда убили около 70 жителей деревни Мелешковичи. Среди погибших была моя мать»[271].

В тот же день была проведена карательная акция в деревне Костюковичи, в результате которой погибли 29 человек. Все жители, включая маленьких детей, были убиты, а трупы сброшены в колодец[272]. 28 июня была полностью разрушена соседняя деревня Махновичи[273]. 2 июля 1943 года группа СД прочесывала местность в радиусе 5 километров западнее деревни Теребунки. Согласно журналу боевых действий кавалерийской дивизии СС, зондеркоманда «застрелила 53 бандита, 5 взяла в плен, 216 бандитов также были расстреляны».

Снова в рейхе. В середине августа 1943 года Кристман стал руководителем гестапо в австрийском городе Клагенфурт. В ходе политики германизации в Каринтии в отношении словенских меньшинств проводились репрессии, вызывавшие ответную реакцию в виде создания словенских партизанских групп. В борьбе с партизанским движением Кристман мог использовать свой опыт, полученный в СССР. В январе 1944 года Кристман возглавил отдел гестапо уже в Кобленце. В национальном архиве США сохранились подписанные им циркуляры и инструкции для полицейских, касающиеся в том числе наказания остарбайтеров. В конце апреля 1944 года из филиала концлагеря Нацвайлер-Штутгоф в Кохеме в долине реки Мозель сбежали примерно 20 советских (по другим данным, польских) узников, через некоторое время 13 из них были пойманы и переданы в гестапо Кобленца для допроса и казни. Для устрашения заключенных лагеря провели маршем мимо казненных. Кристман произнес речь, в которой оправдал эту «меру». 12 марта 1945 года его перевели в полицию порядка в Зальцбурге, где он оставался до окончания войны[274].

За день до прихода американцев в Зальцбург, 4 мая 1945 года, Кристман получил фальшивые документы на имя Кристофа Крауста. Бывший оберштурмбаннфюрер добывал себе пропитание, работая на ферме, смотрителем, водителем и даже служащим криминальной полиции в американской военной администрации в Штутгарте. Там Кристман выдавал себя за учителя физкультуры и занимался цензурированием письменной корреспонденции и прослушиванием телефонных звонков. В 1946 году он был раскрыт и отправлен в лагерь для интернированных в Дахау. Осенью 1946 года совершил побег, поскольку «не доверял американскому правосудию». Бывший эсэсовец поселился в британской оккупационной зоне в Билефельде, где жил под псевдонимом «д-р Ронда» и открыл кафе. «Поскольку в моей ситуации мне, как бывшему сотруднику гестапо, было безопаснее оставаться на оккупированной территории, я установил связь с англичанами и стал заведующим столовой», — так объяснял Кристман после войны[275].

В июле 1948 года подлинная личность Кристмана оказалась под угрозой разоблачения, в связи с чем он уехал в Больцано и укрылся у бывших коллег по инсбрукскому гестапо. В Италии он воспользовался возможностью получить паспорт Красного Креста для себя и своей жены с помощью Ватикана. Решающую роль в побеге многих бывших офицеров СС сыграл австрийский епископ Алоиз Худал (1885–1963), симпатизировавший нацистам. Таким образом, супружеская пара уехала в Аргентину, где Кристман встретил «старых знакомых». В Аргентине он участвовал в деятельности организации Kameradenwerk, которая поддерживала нацистов, бежавших из Европы, а также нацистских преступников, заключенных в тюрьмы, снабжая их продуктами и оплачивая судебные издержки. Кристман поддерживал контакт с бывшим летчиком-истребителем люфтваффе Гансом-Ульрихом Руделем (1916–1982), который не скрывал своих нацистских взглядов и до самой смерти участвовал в поддержке правоэкстремистских партий и организаций в ФРГ. Кристман с супругой проживал в пригороде Буэнос-Айреса Сан-Мартин, где изначально работал токарем, позже стал директором картонажной фабрики, затем — завода по производству хрустальной посуды[276].

В феврале 1956 года Кристман вернулся в ФРГ. В Мюнхене он попытался получить работу адвоката, однако из-за нацистского прошлого ему было отказано; тогда он вместе с женой открыл фирму по торговле недвижимостью[277]. Со временем продажа земельных участков стала приносить Кристману огромную прибыль и сделала его одним из самых богатых горожан Мюнхена[278].

Попытки привлечения к ответственности. После возвращения Кристмана в Западную Германию прокуратура Кобленца начала расследование о казни тринадцати заключенных в лагере Кохем. По словам Кристмана, во время его работы в Кобленце он «никогда не отдавал приказов о расстреле каких-либо лиц», но если бы такая мера была принята, то «это было бы оправданно с учетом ситуации того времени». Более того, он «вообще не имел таких полномочий», хотя, с другой стороны, «никогда не отказывался исполнять приказ». «Чувство долга и осознание того, что о необходимости принятых мер лучше судить на более высоком уровне» не позволяли ему ставить под сомнение приказы[279]. Прокурор Кобленца не был удовлетворен показаниями подозреваемого, заявлявшего, что «ничего подобного в пределах» его «юрисдикции не происходило», все приказы об экзекуциях исходили из Берлина, но вообще «в конце 1944 — начале 1945 года… расстрел мародерствующего остарбайтера не являлся особым событием»[280]. Тем не менее расследование, завершенное прокуратурой Кобленца к 1972 году, в итоге пришло к выводу, что убийства были совершены «не по собственному решению» Кристмана, а по указанию из Берлина[281]. Также не было найдено никаких доказательств, что жертвы подвергались «излишней» боли и страданиям. Кроме того, якобы отсутствовали «низменные побуждения» и «коварство», позволяющие квалифицировать данное деяние по признакам тяжкого убийства, установленным параграфом 211 Уголовного кодекса ФРГ. Таким образом, Кристман и его соучастники оказались виновны лишь в непредумышленном убийстве (нем. Totschlag), срок давности которого давно истек. С точки зрения уголовного права это означало то, что Кристман считался невиновным, а «правильное исполнение» приказа РСХА было «следствием работы в качестве добровольных соучастников и пособников, что делает их виновными только по морально-этическим соображениям»[282].

Интерес к преступлениям Кристмана на Восточном фронте возник в начале 1960-х годов. Одной из возможных причин стали прошедшие в Ставрополе и Краснодаре судебные процессы над пособниками нацистов, служившими в качестве хиви в зондеркоманде 10а. Весной 1961 года органы государственной безопасности ГДР после запроса от коллег из Москвы занялись делом Кристмана. Найденные материалы позволили включить его в Коричневую книгу, своего рода каталог нацистских преступников, живущих в ФРГ[283]. Под влиянием этих событий в Мюнхене в 1961 году началось расследование деятельности Кристмана. В последующие годы его неоднократно вызывали на допросы и даже дважды помещали в следственный изолятор на недолгий срок до внесения залога. Бывший эсэсовец все это время вел себя надменно и даже нагло. Так, в апреле 1962 года после очередного допроса он попросил поговорить с женой и, воспользовавшись случаем, предпринял попытку побега, которую пресек один из прокуроров. Впоследствии, пытаясь избежать уголовного преследования, Кристман ссылался на принцип уголовного права, согласно которому никто не может быть дважды осужден за одно и то же преступление: он утверждал, что был осужден военным трибуналом США за преступления, в которых его обвиняли, в Дахау в 1946 году. Позже, однако, это ложное утверждение было опровергнуто американскими властями[284].

Тем временем в 1967 году в СССР вышла книга публициста Льва Гинзбурга под названием «Бездна», где преступления зондеркоманды 10a подробно описывались в отдельной главе. В ней Кристман был охарактеризован как «активная натура» «с садистскими наклонностями». Личное участие Кристмана почти во всех расстрелах и повешениях объяснялось тем, что «казнь ему была дорога как завершение разработанной и осуществленной по его разработке операции, и, как истинный творец операции, он наслаждался конечным ее результатом»[285]. После этого советская и восточногерманская пресса стала часто вспоминать о преступнике, который благоденствует в ФРГ.

В 1974 году Кристман был арестован уже третий по счету раз, однако в ноябре этого же года Уголовная палата отказалась возбудить судебное производство по делу в связи «с долговременной неспособностью обвиняемого участвовать в судебном разбирательстве». Кристман обманом пытался избежать правосудия, предложив врачу 20 000 марок за медицинское заключение, подтверждающее его недееспособность. И это ему почти удалось: из-за уловок и проволочек рассмотрение дела затянулось на десятилетия. Этому способствовали его адвокаты, среди которых были экс-министр внутренних дел Германии Герман Хёхерль (1912–1989), министр внутренних дел Баварии Альфред Зайдль (1911–1993), редактор правоэкстремистской «Немецкой национальной газеты» Герхард Фрай (1933–2013) и бывший министр культуры Баварии Теодор Маунц (1901–1993)[286].

«Недееспособный» Кристман почувствовал себя настолько свободно, что развелся с супругой-ровесницей и женился на молодой секретарше, которая вскоре родила ему дочь. Бизнес бывшего эсэсовца процветал, а «мир казался ему прекрасным»[287]. Это выглядело настолько вызывающе, что сотрудники баварской уголовной полиции все же «усомнились» в наличии у Кристмана серьезных проблем со здоровьем. Они засняли его во время утренней пробежки по паркам Мюнхена[288], и 13 ноября 1979 года Кристман был все-таки вновь арестован — в своем богатом доме во время купания в бассейне.

Судебный процесс. 25 сентября 1980 года началось слушание по делу Курта Кристмана в земельном суде Мюнхена. Бывшему командиру зондеркоманды 10a было предъявлено обвинение в трех эпизодах соучастия в убийстве в общей сложности 105 человек, однако позднее пунктов осталось только два. Кристману вменялось в вину убийство в газвагене около тридцати человек в Краснодаре и расстрел по меньшей мере тридцати человек в станице Марьянской. Стратегия защиты сводилась к полному отрицанию причастности обвиняемого к убийству евреев и гражданских лиц. По заявлению защиты, в газвагенах убивали только партизан, шпионов и саботажников, причем такой способ умерщвления подсудимый называл «особенно гуманным». Кристман заявлял, что «когда несколько человек умирают вместе, то это все равно приятнее, чем по отдельности». Бывший эсэсовец «не мог точно вспомнить», присутствовал ли он при погрузке жертв в газвагены. «Для меня это не было потрясающим событием», — безучастно говорил он на процессе[289].

Расстрел «партизан и их пособников», в том числе в казачьей станице Марьянской, якобы был обусловлен приказом «О применении военной подсудности в районе Барбаросса». Ежедневные казни не вызывали у Кристмана никаких проблем, как он уверенно заявлял на суде: «Все происходило без эмоций, не так, как у служащих вермахта. Они ненавидели противников и не были такими мягкими, как я». В то же время на суде он пытался охарактеризовать себя с положительной стороны: во время одного из инкриминируемых ему эпизодов он якобы спас девушку 17–18 лет и взял ее в команду в качестве санитарки. А население станицы Марьянской должно было бы его поблагодарить за то, что он не ликвидировал всех жителей, а выбрал только «главных зачинщиков»[290].

Бывший шеф зондеркоманды ссылался на состояние крайней необходимости в силу требования исполнения приказа. О последствиях отказа от выполнения приказа его якобы предупреждали командир айнзацгруппы D Вальтер Биркамп (1901–1945) и начальник гестапо Генрих Мюллер. Однако эти приказы, по мнению суда, еще не создавали ситуации принуждения, требуемой для крайней необходимости. Такая ситуация возникла бы только в том случае, если бы жизни или здоровью обвиняемого или его родственника грозила реальная опасность в случае отказа выполнить приказ[291]. Немецкая исследовательница Беттина Немер пишет, что в рейхе «не было зафиксировано ни одного случая, когда подчиненный был бы арестован за то, что отказался выполнить преступный приказ»[292]. Поэтому ссылка в суде на опасность для жизни и здоровья не выдерживает критики. Кроме того, безусловно, существовала возможность уклониться от операций по уничтожению, проводимых айнзацгруппами, запросив перевод в другое ведомство. Но судьи поразительным образом не обратили внимания на это обстоятельство, как и на то, что Кристман добровольно попросился на Восточный фронт и принял руководство зондеркомандой.

На процессе были представлены показания свидетелей из СССР. Стратегия адвоката Мартина Амелунга (1937–2006) состояла в том, чтобы поставить под сомнение показания советских граждан, данные в 1972 году в присутствии немецких следователей. Защита заявляла, что советское правительство предложило свою юридическую помощь только для того, чтобы представить Федеративную Республику «убежищем старых нацистов» и тем самым делегитимизировать ФРГ, которая, между прочим, восстановила свою высокую международную репутацию. Все показания свидетелей якобы были инспирированы КГБ. Адвокаты приводили и другие аргументы в стиле риторики холодной войны. Часть показаний, данных советскими гражданами в 1972 году, защите даже удалось исключить из рассмотрения по причинам процессуального характера. Однако предотвратить оглашение остальных показаний советских свидетелей не получилось, тем более что суд в октябре 1980 года специально посетил Краснодар, чтобы подтвердить подлинность свидетельств.

Оглашение показаний советских свидетелей вызвало у подсудимого приступ истерики. «Все это сплошная ложь!» — кричал Кристман в зале суда. «Я никогда не думал, что немецкий суд поедет туда, в Россию. Я считаю оскорблением для немецкого народа рассматривать этих там [т. е. в СССР] как равных нам»[293].

Сторона обвинения требовала приговорить Кристмана к пожизненному заключению за убийства, совершенные из «низменных, жестоких и коварных побуждений, в том числе за убийства маленьких детей», что подтверждалось многочисленными показаниями свидетелей. Согласно параграфу 211 Уголовного кодекса ФРГ убийцей считается тот, кто убивает человека из садистских побуждений, для удовлетворения сексуального влечения, из особо низменных корыстных или иных низменных побуждений, коварным или особо жестоким способом. Эта законодательная норма предусматривала безальтернативную санкцию в виде пожизненного заключения.

Но 19 декабря 1980 года суд вынес другой приговор: 10 лет лишения свободы за 60 случаев пособничества в убийстве: тридцати человек в «душегубке» в Краснодаре и тридцати человек в станице Марьянской. Несмотря на то что Кристман активно участвовал в нацистском движении с юных лет вплоть до крушения Третьего рейха, поддерживал беглых нацистов после войны в Аргентине и — как явствовало из его высказывания в суде в адрес жителей СССР — сохранил свои нацистские взгляды, суд присяжных пришел к выводу, что убивал он не по собственному побуждению, считая себя… лишь «орудием». При этом в решении суда говорится: на процессе установлено, что в обоих случаях — при использовании газвагенов в Краснодаре и при расстреле на Кубани — обвиняемый руководил операциями в качестве командира, он «определял время и место совершения преступления, круг подлежащих уничтожению лиц. Если в операции с газвагеном ему был предписан способ убийства, то в эпизоде Марьянской он сам определил место, время и исполнение преступления»[294]. Однако, как посчитал суд, его действия основывались преимущественно на приказах, которые он получал от Главного управления имперской безопасности из Берлина. Его карьерные устремления также заключались в верности приказам и выполнении поставленных задач, так что его действия не были основаны исключительно на собственной инициативе и заинтересованности в преступлении. Главными преступниками являлись Гитлер, Гиммлер, Гейдрих и Кальтенбруннер, а также, возможно, другие лица, которые планировали и подготовили убийства. Для реализации плана по уничтожению всех реальных и потенциальных противников режима была создана айнзацкоманда 10а, которая использовалась как инструмент национал-социалистического уничтожения противников режима, и обвиняемому, как командиру, было приказано совершить эти убийства[295].

Данная формулировка полностью соответствовала многолетней тенденции судебной практики по процессам над нацистскими преступниками в ФРГ, в которых применялась субъективная теория разграничения. Согласно данной теории, нацистские преступники совершали убийства, санкционированные высшим руководством в лице А. Гитлера, Г. Гиммлера, Г. Геринга и Р. Гейдриха, которые считались главными инициаторами и исполнителями преступлений. Преступники в большинстве своем были признаны пособниками, выполнявшими преступную волю своих начальников[296].

Убийство детей в обоих случаях, то есть в операции с газвагеном в Краснодаре и в станице Марьянской на Кубани, согласно тексту судебного решения, было совершено из низменных побуждений согласно параграфу 211 Уголовного кодекса ФРГ. Суд заключил, что «тот, кто убивает детей, чтобы добиться устрашения и запугивания местного населения, еще и преследуя при этом собственные честолюбивые интересы, действует из самых гнусных по общим представлениям морали убеждений. Не может существовать никакой мыслимой причины, которая оправдывала бы убийство невинных детей»[297]. Но и тут Кристман предстал лишь пособником. Более того, при вынесении приговора суд принял во внимание следующие смягчающие обстоятельства: «…до и после войны подсудимый вел законопослушный и упорядоченный образ жизни; с момента совершения преступления прошло 38 лет; преступление было совершено в чрезвычайных обстоятельствах, в которых он оказался в качестве подчиненного руководителя спецподразделения в России, верного своим приказам». Не исключено также, — замечал суд, — что обвиняемый испытывал чувство ненависти к партизанам, которые могли оказаться в числе жертв в газвагене, ведь они использовали безжалостные и жестокие методы в борьбе с немецким вермахтом. Наконец, в соответствии со ст. 6 п. 1 Конвенции о правах человека, в пользу подсудимого была признана длительность судебного разбирательства, поскольку он «подвергся повышенному физическому и психологическому давлению». Суд в сентиментальной форме указал на то, что Кристман «болен и нуждается в медицинском уходе, его возраст перевалил за 73 года»[298].

Приговор подвергся резкой критике в немецких СМИ как слишком мягкий[299]. Сомнительным сочли и обоснование, которое суд предложил общественности. Как писал Вольф-Ульрих Штриттматтер, «было бы совершенно гротескно считать фанатизм смягчающим обстоятельством для Кристмана»[300]. Кроме того, сам обвиняемый внес существенный вклад в затягивание процесса на 18 лет. Поразительно низкая мера наказания также была воспринята как скандальная. Уже на 46-й конференции немецких юристов в 1966 году высказывалась критика по поводу того, что в судебном подходе к нацистским преступлениям существует сильное несоответствие между приговором и справедливостью. За деяния, караемые как пособничество в убийстве, наказание часто находится в нижней части установленного законом минимального срока. Прежде всего оно не может быть оправдано, если кто-то занимал руководящую должность, проявлял особую активность или если преступления были многочисленными[301]. 14 лет спустя в приговоре Кристману в этом отношении ничего не изменилось.

Не учли судьи и тот факт, что убийства были совершены особо жестоким способом. В материалах судебного процесса говорится: «…жертвы были вынуждены раздеваться до нижнего белья, их запихивали в кузов газвагена, оставляя в полной темноте. Люди кричали и отчаянно стучали по стенам кузова грузовика в страхе смерти, в страхе, вызванном замкнутостью и изоляцией помещения. Несомненно то, что не все жертвы потеряли сознание или умерли одновременно, поэтому многим из них пришлось наблюдать за смертью других во время собственной агонии, что усиливало их страх и сделало их и без того мучительную смерть еще более мучительной»[302]. В случае с расстрелом в станице Марьянской, чтобы «показать пример подчиненным», Кристман сам стрелял из своего пистолета в стариков, женщин и детей[303]. Жертв раздели зимой до нижнего белья, им приходилось наблюдать и слушать, как расстреливают их товарищей по несчастью, включая самых близких родственников, что значительно усиливало их собственный страх смерти. Некоторые из них были избиты до казни, что причиняло им дополнительные мучения. Они не были уверены, что погибнут от выстрелов, и боялись, что утонут в Кубани после получения тяжелого ранения[304]. Однако суд присяжных не смог прийти к убеждению, что жертвы в газвагене и жертвы, расстрелянные на реке Кубани, были убиты с коварным умыслом по смыслу параграфа 211 Уголовного кодекса ФРГ[305].

На процессе также не было рассмотрено участие Кристмана в военных преступлениях в Ейске, в антипартизанских акциях на Кубани и карательных операциях в Белоруссии, несмотря на сохранившиеся показания свидетелей и его сослуживцев. За убийство детей-инвалидов в 1972 году перед земельным судом Мюнхена предстали подчиненные Кристмана доктор Генрих Гёрц и Курт Тримборн, однако виновным в пособничестве в убийстве за это преступление признали только врача зондеркоманды Гёрца, приговорив к четырем годам заключения. За преступления, совершенные Кристманом в Зальцбурге и Кобленце, он тоже никогда не привлекался к судебной ответственности. После вынесения приговора преступник не согласился с решением суда и подал ревизионную жалобу в Федеральный верховный суд ФРГ, который отклонил ее и утвердил приговор 11 ноября 1982 года. После вступления приговора в законную силу Кристман был отправлен в тюрьму города Штраубинг.

Дальнейшая судьба Кристмана до недавнего времени оставалась неизвестной. Долгое время считалось, что он умер в заключении, о чем неоднократно сообщалось в СМИ и ошибочно указано в статье Александра Фридмана[306]. Согласно личному журналу по исполнению наказания, находящемуся в государственном архиве в Мюнхене, 10 декабря 1985 года Кристман был освобожден условно-досрочно и поэтому не умер в тюрьме[307]. Причиной досрочного освобождения массового убийцы было отбытие 2/3 срока заключения[308]. 4 апреля 1987 года Курт Кристман скончался в Мюнхене у себя дома в 11:45 утра[309].

Заключение. Для привлечения к ответственности бывшего командира карательного подразделения Курта Кристмана потребовалось почти 20 лет. В заключении немецкого суда Кристман предстал «пособником», не обладавшим собственной волей, выполнявшим приказы высшего нацистского руководства. Вынесенный приговор свидетельствовал о несправедливо мягком наказании для преступника, не только организовавшего массовые казни, но и непосредственно участвовавшего в них. Процесс над Кристманом был последним процессом на территории ФРГ, в котором рассматривались преступления, совершенные на оккупированной территории РСФСР. Всего за преступления, совершенные айнзацгруппами на территории СССР, в ФРГ были осуждены 153 человека, из которых только 8 (6,3 %) признаны убийцами, в то время как 70,2 % осуждены как пособники, а 23,4 % и вовсе оправданы[310]. Как однажды сказал немецкий философ Теодор Адорно, «нужно писать о нацизме так, чтобы не было стыдно перед убитыми»[311]. Пример судебного процесса в Мюнхене продемонстрировал неготовность юстиции ФРГ к восстановлению исторической справедливости и исторической правды.

Список источников и литературы

1. Гинзбург Л. В. Кристман // Бездна. М.: Советский писатель: 1967. С. 29–62.

2. Фридман А. «Палач Краснодара»: доктор Курт Кристман (1907–1987) и убийства людей с инвалидностью на Северном Кавказе // «Помни о нас»: сборник статей. СПб., 2022.

3. Angrick А. Besatzungspolitik und Massenmord. Die Einsatzgruppe D in der südlichen Sowjetunion 1941–1943. Hamburg: Hamburger Edition, 2003.

4. Braunbuch — Kriegs- und Naziverbrecher in der Bundesrepublik / Под ред. Nationaler Rat der nationalen Front des demokratischen Deutschland. Berlin (Ost): Staatsverlag der DDR, 1965.

5. Das Urteil des Landgerichts München vom 19.12.1980, Ks 314 Js 15264/78 // Justiz und NS-Verbrechen. Sammlung deutscher Strafurteile wegen nationalsozialistischer Tötungsverbrechen. 1945–1999 / Red.: F. Bauer [und andere]. Band XLIV. Amsterdam: University Press Amsterdam, 2011. № 864. S. 245–308.

6. Eichmüller A. Keine Generalamnestie. Die Strafverfolgung von NS-Verbrechen in der frühen Bundesrepublik. München, 2012.

7. Freudiger K. Die juristische Aufarbeitung von NS-Verbrechen. Tübingen, 2002.

8. Geburtsregister des Standesamtes München I Nr. 1699/1907.

9. Nehmer B. Das Problem der Ahndung von Einsatzgruppenverbrechen durch die bundesdeutsche Justiz / Hg. Perels J. Frankfurt am Main: Peter Lang-Ed., 2015.

10. Perels J. Täter als Marionetten? Zur Einschränkung der Verantwortung für die Untaten des Dritten Reichs // Perels J. Der Nationalsozialismus als Problem der Gegenwart. Frankfurt am Main: Peter Lang-Ed., 2015. S. 191–200.

11. StAM 24801/1, Vollstreckungsheft. Häftlinspersonalakte von Kurt Christmann. Teilband 4.

12. Strittmatter W.-U. Hans Weibrecht: Einer der profiliertesten Vertreter der überall einsetzbaren jungen Garde von Himmlers SS // Proske W. (Hrsg.). Täter Helfer Trittbrettfahrer, Bd. 15. NS-Belastete aus Mittelfranken. Gerstetten: Kugelberg Verlag., 2022. S. 335–347.

13. Strittmatter W.-U. Kurt Christmann: Sportskanone, Massenmörder, Immobilienmakler // Proske W. (Hrsg.). Täter Helfer Trittbrettfahrer, Bd. 16. NS-Belastete aus München. Gerstetten: Kugelberg Verlag., 2023. S. 68–92.