Нацистский геноцид славян и колониальные практики. Сборник статей

Одной из ключевых точек истории Холокоста, без сомнения, является встреча в Ванзее 20 января 1942 года, на которой высокопоставленные представители нацистских органов власти определили основные механизмы уничтожения 11 миллионов европейских евреев. Менее известно, что девятью месяцами ранее, 2 мая 1941 года, состоялась похожая встреча гитлеровских статс-секретарей, где обсуждалась стратегия, подразумевавшая уничтожение голодом «Х» миллионов жителей Советского Союза. Именно эта единица фигурировала в протоколе, составленном по результатам совещания. В отличие от упомянутой Ванзейской конференции, где число подлежащих уничтожению было подсчитано с детальной точностью (вплоть до 200 албанских евреев), решения конференции 2 мая не имели конкретных цифр. К 23 мая 1941 года служба тылового обеспечения вермахта уточнила переменную «Х», обозначив в качестве конечной цели уничтожение 30 миллионов. Таким образом, определились масштабы катастрофы, запланированной нацистами для советского народа в широком понимании этого термина.

План организации этой катастрофы получил в историографии название «план голода» или «план Бакке», а его реализация известна как «стратегия голода», «политический голод» или «геополитический голод». В отечественной историографии эту тему — в контексте программы предумышленного массового уничтожения советского населения — остро поставил Е. Н. Яковлев[314], он же впервые опубликовал полную версию базового текста нацистских директив от 23 мая 1941 года, свидетельствующих, что данная политика носила не ситуативный, а стратегический характер и была сформулирована еще до начала войны[315]. В этой связи очень важно обращение к иностранной историографии вопроса, которая представлена как специальными исследованиями в рамках истории нацистских массовых убийств, так и отдельными главами монографий, посвященных политике Третьего рейха на временно оккупированных советских территориях. Среди основных зарубежных авторов, занимающихся этой проблематикой, необходимо упомянуть немецких историков Кристиана Герлаха, Гётца Али, Вигберта Бенца, Рольфа-Дитера Мюллера, Кристофа Дикмана, Кристиана Хартманна и Ганса-Генриха Нольте, британцев Адама Туза, Ричарда Джона Эванса и Алекса Кея, американских авторов Тимоти Снайдера и Герхарда Джезайна.

Выше мы обозначили первый актуальный для западной историографии момент — сопоставление двух конференций, на которых обсуждались геноцидальные планы нацистской Германии. Алекс Кей отмечает, что в отличие от Ванзейской конференции, которая широко освещена в литературе, встреча 2 мая 1941 года и принятые в результате ее решения остаются практически не затронуты исследователями[316]. Эту точку зрения разделяет и Адам Туз: «Намного меньше внимания уделяется тому факту, что вермахт вторгся в Советский Союз с намерением осуществить не одну, а две программы массовых убийств»[317]. Гётц Али отмечает, что план Бакке был сформулирован до принятия «окончательного решения еврейского вопроса» и подразумевал уничтожение в значительно больших масштабах[318]. Причем в отличие от Ванзейской конференции, окутанной ореолом секретности, берлинская встреча 2 мая 1941 года не была тайной: ее результаты открыто обсуждались с вермахтом и представителями ключевых гражданских министерств. По меткому высказыванию Гётца Али, «план голода» являлся «открытым секретом»[319].

В большинстве cвоем западные исследователи сходятся во мнении о причинах, приведших к принятию «плана голода». Одним из уроков, которые вынесли немцы из Первой мировой войны, было стремление любой ценой обеспечить армии и населению Германии качественное продовольственное снабжение, которое гарантировало бы спокойный тыл и успехи на полях сражений. Между тем британская морская блокада создала проблемы для немецкой экономики, зависимой от импорта продовольствия. Нацистская военная и политическая верхушка пришла к выводу, что за благополучие немцев должны будут заплатить другие народы, в первую очередь — славяне и евреи.

Геополитическая цель нацистской Германии заключалась в создании немецкой континентальной империи, обладающей в пределах непрерывного географического пространства всем необходимым запасом продуктов, сырья и полезных ископаемых. С этой целью А. Гитлер стремился захватить территории Восточной Европы, постепенно интегрируя их в Третий рейх. Чтобы бесперебойно снабжать армию и собственно немецкое население, необходимо было обобрать жителей СССР, что неминуемо влекло за собой их смертность от голода в колоссальных масштабах.

Реализация стратегии голода предполагала последствия как в кратко-, так и долгосрочной перспективе. К первым относилось избавление от негативных последствий британской блокады, ко вторым — насильственная депопуляция Советского Союза, большая часть населения которого в нацистской риторике маркировалась как «славянские недочеловеки» и служила препятствием для переселенческого проекта нацистов. Следующим шагом должна была стать колонизация Востока Европы «арийцами». По словам Ганса-Генриха Нольте, «Третий рейх разработал сознательную политику голода с целью уморить голодом „десятки миллионов“ жителей Восточной Европы, чтобы прокормить собственную армию с оккупированных территорий СССР, получить прибыль для казны рейха, а также в долгосрочной перспективе для обезлюживания территорий»[320]. Кристиан Хартманн характеризует «ошеломляющую невозмутимость, с которой планировщики еще до начала кампании учитывали голодную смерть „десятков миллионов человек <…>“ как признак связи „экономического планирования с геноцидом“»[321]. То, что логика политического руководства, единогласно одобрившего чудовищный план экономистов, была логикой «прямого геноцида», отмечает и Лоуренс Рис[322].

Большинство ученых сходятся в мысли, что предпосылкой к принятию бесчеловечной стратегии был гитлеровский расизм, имевший как антиеврейское, так и антиславянское измерение. По словам Кристофера Браунинга и Юргена Маттеуса, «это, казалось бы, бесстрастное, ориентированное на факты отношение было результатом полностью расистского мышления, чуждого всякой заботы о человеческой жизни, если только речь не шла об избранных, которых считали членами немецкого народа»[323].

Тимоти Снайдер, профессор Йельского университета, назвал главу, посвященную оккупационной политике в СССР, «Экономика апокалипсиса». По его словам, день 22 июня 1941 года был наполнен гораздо большим, нежели просто неожиданное нападение, перемена в расстановке сил или новая стадия войны. Он явился началом беспрецедентной катастрофы — катастрофы, не поддающейся описанию[324]. Ему вторит Адам Туз, говоря о «гуманитарной катастрофе беспрецедентных масштабов»[325].

«План голода» предусматривал обрушение России в доиндустриальную эпоху. Неудивительно, что цифра подлежащих голодной смерти жителей СССР оказалась равна 30 миллионам человек: именно настолько, по оценкам немецких экономистов, увеличилась численность населения СССР с 1913 года: со 140 миллионов до 170 миллионов человек. Помимо демографического роста изменялась социальная структура общества: 1/3 населения проживала в городах (по сравнению с 1/10 населения в 1914 году). Все это не соответствовало стратегическим интересам Германии и подлежало насильственной отмене. Как образно выражается Снайдер, «продвижение вермахта вперед должно было стать путешествием во времени назад», «поворотом сталинской пятилетки вспять»[326].

Другой немаловажный вопрос, обсуждающийся в зарубежной историографии, — авторство плана голода. В отличие от Ванзейской конференции, участники которой известны поименно, состав посетивших встречу 2 мая 1941 года остается дискуссионным. Впрочем, лидерство в создании стратегии бесспорно приписывается Герберту Бакке, статс-секретарю министерства сельского хозяйства и продовольствия, возглавлявшему сельскохозяйственную группу экономического штаба «Ост», созданную для экономического освоения захваченных территорий еще в марте 1941 года. Западные исследователи в своих работах уделяют внимание роли личности ее непосредственного автора и вдохновителя. «Царь продовольствия», как окрестил его Гётц Али, принадлежал к интеллектуальной элите Третьего рейха в отличие от большинства его соратников по государственному аппарату[327]. Американский исследователь Герхард Джезайн останавливается на пространных письмах, которые Г. Бакке писал своей супруге Урсуле, и ее дневниковых записях, напрочь лишенных личных переживаний, столь характерных для данного вида творчества, но полных дословных цитат со встреч ее супруга с фюрером или тогдашним министром продовольствия Дарре. Джезайн рисует портрет «бескомпромиссного, трудоспособного и всецело преданного идее германского превосходства» карьериста[328].

«План голода» не был реализован в полном объеме в связи с провалом молниеносной войны, неотъемлемой частью которой он и являлся. Тем не менее голодная стратегия была введена в действие. Голод осени 1941 года и зимы 1941/1942 года приобрел огромные размеры. Изъятое оккупантами продовольствие распределялось следующим образом: в первую очередь снабжали немецких солдат, затем немецких граждан в Германии, по остаточному принципу — советских граждан и лишь в последнюю очередь советских военнопленных. Последние две категории оказались наиболее пострадавшими.

Так, группа армий «Юг» сознательно морила голодом жителей Киева и Харькова. 19 сентября 1941 года был взят Киев, а уже спустя две недели, 30 сентября 1941 года, немцы запретили поставку продовольствия в город. Продовольствие должно было оставаться в селе, чтобы его контролировал вермахт, а впоследствии — сменившие военных немецкие гражданские оккупационные власти. В результате реализации политики голода в Киеве погибло до 50 тысяч человек, в Харькове — до 30 тысяч человек. Однако несомненным апофеозом в реализации «политики голода» стала блокада Ленинграда, унесшая жизни до 1 миллиона человек.

Другой многочисленной категорией жертв «политики голода» стали советские военнопленные. К концу 1941 года в плену оказались 3,35 миллиона человек. Из них 2,25 миллиона человек погибли к концу 1941 года.

Западные историки, как было показано выше, достаточно много внимания уделяют взаимосвязи «политики голода» и другого геноцида, целью которого были евреи. Ряд исследователей (Л. Рис) полагает, что намерения уничтожить славянское население голодом появились еще до того, как зародились мысли о создании лагерей уничтожения[329]. В то же время Гётц Али вообще считает, что «окончательное решение еврейского вопроса» было следствием именно продовольственной проблемы и прагматическим стремлением решить ее всеми возможными способами, то есть вытекало из плана голода напрямую[330].

Итак, в западной историографии «план голода» нашел широкое отражение. Большинство исследователей склоняется к мысли о том, что его введение имело целью решение острых проблем, связанных с обеспечением вермахта и немецкого населения продовольствием, и одновременно носило геноцидальный характер. Политика голода рассматривается также как этап подготовки к последующей колонизации территории Советского Союза, в том числе в смысле демографии, подчиненной логике нацистской расовой теории. Голодная стратегия была довольно хорошо продумана и представляла собой спланированную серию мер военно-политического и экономического характера, направленную на целенаправленное уничтожение голодом значительной части населения СССР по этническому принципу и разрушение промышленного потенциала страны. Она не была реализована в полной мере, однако отдельные примеры ее исполнения показывают потенциальные катастрофические последствия, ожидавшие Советский Союз в случае победы нацистской Германии в 1941 году.

Список источников и литературы

1. Даллин А. Захваченные территории СССР под контролем нацистов. Оккупационная политика Третьего рейха. 1941–1945. М., 2019.

2. Рис Л. Холокост. Новая история. М., 2018.

3. Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М., 2018.

4. Эванс Р. Третий рейх. Дни войны. 1939–1945. Екатеринбург, М., 2011.

5. Яковлев Е. Н. Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа. СПб., 2022.

6. План голода. Полный текст нацистских директив / Публ. Е. Н. Яковлева // Нацизм на оккупированных территориях Советского Союза. СПб., 2024. С. 220–248.

7. Architects of Annihilation. Auschwitz and the Logic of Destruction / Götz Aly and Susanne Heim. Princeton: Princeton University Press, 2002.

8. Gesine G. Food and Genocide: Nazi Agrarian Politics in the Occupied Territories of the Soviet Union // Contemporary European History. 18. 2009. P. 45–65.

9. Hitler’s War in the East. A Critical Assessment / Rolf-Dieter Müller and Gerd R. Ueberschär. NY, 2009. 506 p.

10. Kay Alex J. German Economic Plans for the Occupied Soviet Union and their Implementation, 1941–1944 // Stalin and Europe: Imitation and Domination, 1928–1953. New York: Oxford University Press, 2014. P. 163–189.

11. Kay Alex J. Germany’s Staatssekretäre, Mass Starvation and the Meeting of 2 May 1941 // Journal of Contemporary History. Vol. 4. No. 4.P. 685–700.

12. Kay Alex J. «The Purpose of the Russian Campaign is the Decimation of the Slavic Population by Thirty Million» // Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide and Radicalization. Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012. P. 101–129.

13. Snyder T. Bloodlands. Europe between Hitler and Stalin. NY.: Basic Books, 2010.

14. Nolte H.-H.: Weltgeschichte des 20. Jahrhunderts. Böhlau Verlag, Wien, 2009.

15. Hartmann С. Unternehmen Barbarossa. Der deutsche Krieg im Osten 1941–1945. München, 2011.

16. Browning Ch. Die Entfesselung der «Endlösung». Nationalsozialistische Judenpolitik 1939–1942 (mit einem Beitrag von Jürgen Matthäus). Propyläen, Berlin, 2006.

Тема нацистских преступлений в вихре послевоенных десятилетий не теряла своей актуальности. Около 80 лет профессиональные историки, социологи, политологи, психологи, философы и все думающие люди пытаются понять, как десятки миллионов людей, подчиняясь чьей-то злой воле, вдруг превращаются в единую и эффективную «машину смерти». Особую важность приобретает она сейчас, в крайне непростой геополитической ситуации в мире. В своем масштабном исследовании (Германской) империи истребления британский историк Алекс Кей вновь поднимает эту тему.

Его монография написана на обширной источниковой базе. Это и материалы немецких, британских, американских и израильских архивов, и мемуары, и другие опубликованные источники. Тема имеет обширную библиографию на многих языках, из которой Кей в основном привлекает англо- и немецкоязычную литературу.

Работа состоит из введения, трех частей, заключения, двух приложений, иллюстративного ряда из 23 фотографий, справочного аппарата.

Во введении автор ставит своей задачей проанализировать все основные группы жертв нацистского режима в ходе кампаний массовых убийств (более 12 миллионов человек) как элементы единой системы уничтожения, созданной Гитлером и его пособниками (с. 19). А. Кей выделяет семь основных групп людей, подлежащих уничтожению: лица с отклонениями в умственном и физическом развитии, польские правящие классы и элита, евреи, цыгане, советские военнопленные, советское городское население, сельские жители оккупированных районов Советского Союза (с. 19). Славяне как объект массового истребления то упоминаются пунктиром или через запятую, то вуалируются, как бы растворяются, подразумеваются. Алекс Кей пишет, что «…чувство превосходства проявилось прежде всего в политике и отношении Германии к „славянским недочеловекам“ в оккупированной Восточной Европе — сердце нацистской империи — начиная с 1939 и особенно с 1941 г.» (с. 34). Однако же славянский фактор выделяется не всегда, хотя и подразумевается, что абсолютное большинство городского и сельского населения Нечерноземья было восточнославянское, преимущественно — русское. В иных формулировках славянский маркер если не ретушируется, то отводится в тень. Например, в характеристике масштабов и систематичности нацистского массового насилия после вторжения Германии в Советский Союз Кей указывает: «Впервые — и это произошло уже в самом начале военной кампании — безудержные и откровенно идеологические массовые убийства евреев и других расовых и политических противников стали рутиной» (с. 35). При этом он понимает, что любая попытка классификации несовершенна. И отмечает, что не всех жертв можно отнести к какой-либо определенной из семи выделенных им групп (с. 382).

Также во введении приводится характеристика каждой из этих групп, где автор пытается объяснить логику их уничтожения. Так, евреи были «назначены» лидерами мирового коммунистического заговора; инвалиды и психически больные люди — «лишние рты»; сельские жители — потенциальные партизаны; интеллигенция и политические элиты — «бунтари» и «заговорщики» и т. д. (с. 30–33).

Автор лишь бегло рассматривает понятия «массовые убийства» и «геноцид». Обращая внимание на то, что «геноцид» в современном мире понятие сильно эмоционально нагруженное и политизированное (с. 23), он предпочитает использовать термин «массовое убийство». При этом особо подчеркивает, что эти понятия не взаимоисключающие (с. 25). И с этим нельзя не согласиться. Геноцид и политика массовых убийств рассматриваются как формы ведения войны (с. 20), при этом геноцид трактуется как «очень специфический вид массового убийства» (с. 25), то есть включается в его состав.

Говоря об индустрии истребления, на службу которой были поставлены бюрократия, наука и техника Третьего рейха, А. Кей полагает, что сами исполнители имели весьма смутное представление о своей роли в огромной машине убийств, а также о масштабах и подлинном характере общеевропейской программы «чистки» (с. 21–22).

Алекс Кей подчеркивает, что после завершения войны планировалось продолжить политику уничтожения. Примером тому служит, в частности, Генеральный план «Ост», предполагавший долгосрочную германизацию территории Восточной Европы (с. 26), которая неизбежно сопровождалась бы дальнейшим колониальным геноцидом славянского населения, хотя автор не использует такую формулировку.

Первая часть повествования А. Кея, которое носило проблемно-хронологический характер, затрагивает период с лета 1939 года по летние месяцы 1941 года. В ней рассматриваются убийства людей с умственными и физическими отклонениями как в самой Германии, так и на оккупированных ею территориях. Эти люди не только представляли «угрозу» сильной, здоровой немецкой нации, но и являлись «лишними ртами», занимающими к тому же потребные для других нужд помещения. С точки зрения А. Кея, это была своеобразная «репетиция» будущего истребления евреев начиная с 1941 года (способы убийства, создание специальных центров умерщвления, введение жертв в заблуждение и т. п.). Вторая глава посвящена расправе над польской политической элитой и интеллигенцией. «У поляков может быть только один хозяин, и это немец», — говорил Гитлер (с. 85). Поэтому «политически опасные» группы польского населения были обречены на смерть.

Вторая часть рассматривает события лета 1941 года — весны 1942 года. Основной фокус сделан на оккупированных советских территориях. Здесь говорится об уничтожении евреев, цыган и пациентов психиатрических больниц. Холокост сербских и советских евреев стал решающим предвестником общеевропейского «окончательного решения еврейского вопроса», а затем (начиная с 1942 года) — его неотъемлемой и постоянной частью. Идентификация евреев как партизан, диверсантов, агитаторов, пятой колонны, в общем, как «врага», а их детей — как потенциальных мстителей за родителей смела все оставшиеся барьеры к их физическому уничтожению (с. 141).

Цыгане, как и евреи и психиатрические пациенты, «были сочтены расово неполноценными людьми и угрозой для германских территориальных завоеваний, а в конечном итоге и общей победы в войне на Востоке» (с. 162).

Специальная глава посвящена политике голода на оккупированных территориях — организации условий для вымирания значительной части советского городского населения. Эта политика стала порождением не только «борьбы за жизненное пространство», но и дефицита продовольственного снабжения германского населения во время войны. Она стоила жизни миллионам (по меньшей мере 5 млн человек — с. 227) советских граждан, погибших в результате преднамеренно организованного голода и недоедания. По сути, это была геноцидальная политика голода. Также отдельные главы отведены уничтожению советских военнопленных и превентивному террору против сельского населения под эгидой «антипартизанской войны».

Третья часть посвящена заключительному этапу войны с весны 1942 года по весну 1945 года. В ней подробно рассматривается геноцид европейских евреев (операция «Рейнхард», концлагерь Аушвиц) и цыган, децентрализованные убийства в психиатрических больницах и концлагерях в Германии; в отдельную главу вынесено подавление Варшавского восстания.

В заключении автор приходит к выводу, что уничтожение почти 13 миллионов человек за шесть лет войны было частью стратегии Германии по достижению победы в глобальном конфликте. Операции по уничтожению различных групп населения как в самой Германии, так и на оккупированных территориях проводились параллельно (с. 381). Две трети из 13 миллионов были убиты на территории СССР, причем особенно много жертв было среди мирного населения и некомбатантов (с. 383). Массовые убийства детей (еврейских, «бандитских», больных) являются «преступлением, не имеющим исторического прецедента» и «иллюстрацией морального деградирования убийц» (с. 385).

Главную цель политики уничтожения автор связывает со стремлением нацистского руководства избежать повтора поражения Германии в мировой войне и последовавшего за ним кризиса 1918 года (с. 382). Геноцид и массовые убийства стали полноценной формой ведения войны (с. 387).

Перечисляются основные способы убийства: голод, расстрелы, отравление газом. Кроме этого, немало жертв было зарезано, утоплено, забито, сожжено заживо, убито смертельными инъекциями (с. 381).

Важно, что идеологию истребления поддерживали «не несколько фанатиков, но сотни тысяч людей одновременно» (с. 388). На это повлияла национальная травма 1918 года, ресентимент, грамотно разработанная нацистская идеология, «образ врага» и «санкция сверху» (с. 389, 393). При этом он подчеркивает, что исполнители могли отказаться от участия (соучастия) в преступлениях. «Не известно ни об одном случае, когда кто-либо из них понес сколько-нибудь серьезное наказание за свой отказ (смерть, тюремное заключение, штрафной батальон)». Но таких было не много (с. 390). Большинство немцев верили в то, что они жертвы, а значит, то, что они делают, оправданно: они исправляют ошибки прошлого (с. 393). Так создавалась новая мораль «сильной, здоровой, расово чистой немецкой нации» (с. 394).

А. Кей говорит о том, что нацистские массовые зверства не были уникальным явлением в мировой истории (подобное случалось и до, и после). «Но нацистский геноцид и массовые убийства, вероятно, можно рассматривать как крайний случай коллективного насилия, учитывая размеры, интенсивность и характер совершенных преступлений» (с. 386).

Если обращаться к терминологии сквозь призму конкретной территориальности нацистской истребительной политики в ходе «натиска на Восток» с перспективой его колонизации «расой господ», то в отношении СССР и Польши можно говорить о полициде — множественном, многосоставном уничтожении, включавшем в себя и Холокост (тотальный геноцид евреев), и частичный (но самый масштабный по числу жертв) геноцид славян, и умышленное полное уничтожение кочевых цыган (А. Кей подчеркнуто использует этноним «рома»), и политицид[331] (партийные работники, комиссары, польская националистическая интеллигенция).

С одной стороны, автор говорит об уничтожении советских военнопленных, сельских жителей (прежде всего «лесной зоны»), горожан как отдельных групп. С другой — это все часть большого советского народа (данные категории оказались первыми жертвами), занимавшего «столь необходимое» для немцев «жизненное пространство». Поэтому, на наш взгляд, также уместно говорить о полициде (включая геноцид советских славян и евреев) многоэтничного советского народа в целом, а не только об истреблении отдельных его групп.

На страницах своей монографии Алекс Кей доказывает существование плана голода именно как последовательной государственной политики уничтожения, что категорически, но без особенных оснований отрицается некоторыми авторами в русскоязычной литературе. Между тем в главе 5 (с. 163–200) мы отчетливо видим этапы зарождения этой политики и ее основные механизмы. На основании приведенных данных можно с уверенностью сказать, что это была действительно целенаправленная, продуманная программа уничтожения, частично опробованная ранее на других группах.

Тезис об этом в целом уже утвердился в отечественной историографии, в том числе на основе тех материалов, которые не использовались А. Кеем при написании монографии. Так, в ГАРФе отложилась докладная записка генерал-майора Х. Нагеля, из которой следует, что в августе 1941 года Г. Геринг «рассчитывал» на высокую смертность коренного населения и в крупных городах. Недавно Российское военно-историческое общество опубликовало важные документы из так называемой «Желтой папки», сборника инструкций для сельскохозяйственных фюреров, которым предстояло работать на захваченных территориях СССР. Как видно из этих документов, достаточно широкий круг чиновников, исчислявшийся тысячами человек, отчетливо представлял, что результатом проводимой ими линии станет гибель колоссального числа людей. В фундаментальном сборнике Н. А. Ломагина «В тисках голода» приведен чрезвычайно красноречивый приказ по первой дивизии 18-й армии вермахта, который ярко подчеркивает этнический фактор в нацистской «войне на уничтожение» против Ленинграда: «Эта борьба требует, чтобы у нас не появилось ни малейшей жалости к голодающему населению, даже к женщинам и детям.

Эти женщины и дети являются русскими, которые, где это только было можно, совершали преступления против наших товарищей».

Таким образом ведение нацистами государственной политики голода, которая была направлена против коренного населения РСФСР, УССР и БССР и сознательно обрекла миллионы на голодную смерть, уже не подлежит никакому сомнению. Однако нельзя не отметить, что А. Кей раскрывает тезис о системности и преднамеренности этой политики убедительно и аргументированно.

Обсуждая политику голода, автор вновь подчеркивает роль славянского фактора. Алекс Кей пишет, что «прямое указание на уничтожение славянского населения в ходе кампании против СССР показывает, что, хотя в основе предложений уморить голодом миллионы советских граждан лежали экономические мотивы, именно расовые соображения определяли дискурс, когда речь шла о том, что именно считалось возможным, а что нет» (с. 177).

Российский исследователь Е. Н. Яковлев, который активно разрабатывает тему нацистского геноцида в отечественной историографии, недавно отметил важность этого вывода Кея (известного по англоязычному изданию)[332], однако предложил скорректировать интерпретацию мотивов уничтожения со стороны нацистского руководства, и в частности Генриха Гиммлера, автора фразы о том, что «цель похода на Восток состоит в истреблении 30 миллионов человек». По мнению Яковлева, «для Гиммлера и Гитлера мотивация носила не только экономический, но также и демографический характер: они стремились децимировать славянские народы, чтобы, во-первых, полностью подчинить их остатки немцам (считалось, что сокращение огромной численности славянских народов, значительно превышавшей немецкую, является фундаментом закрепления рейха на Востоке. — Примеч. авт.), а во-вторых, чтобы высвободить землю, которую предстояло заселить расой господ»[333]. Учитывая глубокую укорененность идеи «жизненного пространства» в умах нацистской элиты и включение территории СССР в разработку Генерального плана «Ост» буквально с первых дней войны, этот вывод представляется обоснованным. Таким образом, 30 миллионов славян предстояло уничтожить как таковых. По данной причине мы полагаем справедливым характеризовать программу массовых убийств голодом именно как геноцид. Было бы весьма интересно продолжить обсуждение этой темы с автором книги «Империя истребления».

Монография снабжена «приличным» иллюстративным рядом. 23 «пронзительные» черно-белые фотографии (с. 231–234) показывают нам повседневную «рутину» жизни и «работы» массовых убийц: дым из трубы крематория на фоне безмятежного солнечного пейзажа (ил. 1); отдыхающие под звуки гармони убийцы (ил. 2); пока еще живой «последний убитый ребенок» (ил. 3); «последний еврей в Виннице» (ил. 6); «будничные» эпизоды расстрелов (ил. 5–6, 14); советские военнопленные, мисками роющие себе «пещерные жилища» в Шталаге (ил. 11–12); ожидающие своей участи дети в лагерях смерти (ил. 20–22), некоторые из которых даже улыбаются (ил. 20)…

Хочется выделить ряд неоспоримых достоинств монографии.

Несмотря на затронутую тяжелую тему, книга хорошо написана и легко читается. Видимо, отдельное спасибо за это надо сказать переводчику Владиславу Федюшину. Не откажешь Алексу Кею в любви к «эффектным» заголовкам.

Очень важным видится то, что А. Кей предлагает изучать нацистскую истребительную политику во всей ее полноте и совокупности, а не отдельно каждый из ее эпизодов (с. 21). Холокост, блокада Ленинграда, уничтожение «лишних ртов» и политических элит — звенья одной цепи. Автор подчеркивает, что более половины жертв нацистской политики уничтожения не были евреями. Антисемитизм — лишь один из элементов нацистской идеологии. Другими ее элементами были радикальный этнический национализм и биологический расизм (с. 388).

На страницах своей монографии Алекс Кей доказывает существование плана голода именно как плана для умышленной практической деятельности, что до сих пор является дискуссионной темой. В главе 5 (с. 163–200) мы отчетливо видим этапы зарождения этой политики и ее основные механизмы. На основании приведенных данных можно с уверенностью сказать, что это была действительно целенаправленная, продуманная политика уничтожения советского населения (в основном славянского), частично опробованная ранее на других группах, подлежащих уничтожению.

Вместе с тем стоит отметить и ряд недостатков, присущих работе.

Нам кажется, что логично было бы вести последовательное повествование по выбранным семи группам населения, подлежавшего уничтожению, а не сугубо по хронологии, чтобы не возвращаться постоянно к одним и тем же темам.

Выделяя группы, предназначенные нацистами для уничтожения, в числе которых польская политическая элита и интеллигенция, А. Кей «забывает» про партийно-комсомольских деятелей и политических работников Красной армии, которые с точки зрения гитлеровского режима тоже представляли для него серьезную угрозу и также подлежали уничтожению.

В монографии мало, на наш взгляд, отводится места политике «освобождения жизненного пространства» как одной из главных целей нацистской истребительной политики.

Вызывает сомнения утверждение автора, что наиболее пострадавшей от организованного нацистами голода из всех республик СССР оказалась Украина. Этот вывод не соответствует даже тем цифрам, которые приводит сам А. Кей. Он оценивает число жертв «плана Бакке» в 5 млн человек, из которых более трех миллионов приходится на советских военнопленных. При этом в блокадном Ленинграде, что признает и сам историк, скончалось не менее 1 млн человек, а в тыловом районе группы армий «Центр» (запад России и Белоруссия) по рассматриваемым причинам умерло около 200 000. Кроме того констатируется, что от голода жестоко пострадали пригороды Ленинграда. Из них приведена численность умерших от голода только в Павловске (6000), хотя, например, в соседнем Пушкине по этой же причине скончалось не менее 9000 человек. Как минимум тысячами исчисляются гражданские жертвы голода в тыловой Гатчине, в лагеря которой силами ГА «Север» безжалостно депортировалось население прифронтовой зоны. Исходя из расчетов самого автора, выходит, что РСФСР в результате «политики голода» пострадала никак не меньше чем УССР. Кроме того Кей ошибочно причисляет Крым к Украине, хотя в годы Великой Отечественной войны (до решения Н. С. Хрущева в 1954 году передать полуостров из одной республики в другую) это была часть России. На наш взгляд, в издании следовало бы сделать сноску с указанием на этот факт.

Про пособников нацистского режима на местах (Украина, Прибалтика и т. д.) автор также упоминает лишь вскользь. Поражает, что при неоднократном перечислении масштабных карательных операций в Белоруссии обходится вниманием колоссальная акция «Зимнее волшебство» (февраль — март 1943 года, 10–12 тысяч уничтоженных), в ходе которой особую доминирующую роль играли именно латышские пособники гитлеровцев — они и их родственники и соплеменники были выгодополучателями не только грабежа, но и угона более семи тысяч белорусов и русских в рабство на латвийскую территорию[334]. Тема особой со-ответственности привилегированных коллаборационистов (латышские полицейские за свою «работу» получали значительно больше, чем занимавшие аналогичные должности русские, украинцы или белорусы), претендовавших на союзничество с немцами, также не поднимается.

В поисках причин становления политики массового уничтожения автор слишком сильно увлекается психологическими и моральными мотивами (чувство неполноценности, «национальная травма», ресентимент, новая мораль и т. п.). Думается, что истинные причины гораздо шире — это и «объективная необходимость» (избавление от «лишних ртов», сокращение расходов, освобождение «жизненного пространства»), и своеобразный социально-политический эксперимент по созданию «идеального государства», основанный на нацистской идеологии, и попытка «не упустить исторический шанс» для строительства воображаемого «тысячелетнего рейха»…

Впрочем, отмеченные замечания не влияют на общий высокий уровень оценки монографии. Такие публикации, безусловно, нужны и важны. Они могут быть полезны не только узким специалистам, педагогам, студентам гуманитарных направлений подготовки, но и всем, кто не хочет «повторения прошлого» на новом витке, помнит его уроки и стремится не допустить очередной «работы над ошибками».

Список источников и литературы

1. «Зимнее волшебство». Нацистская карательная операция в белорусско-латвийском пограничье, февраль — март 1943 г.: Документы и материалы. М.: Фонд «Историческая память», 2013.

2. Кей А. Империя истребления: история массовых убийств, совершенных нацистами / Пер. с англ. М.: Альпина нон-фикшн, 2024.

3. Манн М. Темная сторона демократии. Объяснение этнических чисток. М.: Пятый Рим, 2016.

4. Яковлев Е. Н. Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа. СПб.: Питер, 2024.

5. Harff B., Gurr T. Toward an Empirical Theory of Genocides and Politicides: Identification and Measurement of Cases Since 1945 // International Studies Quarterly. 1988. Vol. 32.

6. Key A. Empire of Destruction: A History of Nazi Mass Killing. New Haven & London: Yale University Press, 2021.

Введение

В 2022 году вышла монография Е. Н. Яковлева «Война на уничтожение», которая предложила новый для отечественной историографии подход к описанию истребительной политики нацистов на оккупированных территориях СССР. Не отрицая важности идеологического противостояния между Советским Союзом и Третьим рейхом, автор обозначил характер войны со стороны нацистской Германии как колониально-поселенческий и рассмотрел в этом ракурсе истребление крупных масс народов, не принадлежащих к еврейской и цыганской национальностям. По мнению исследователя, славянские народы СССР (русские, украинцы, белорусы) стали жертвами не просто террора, на чем настаивают некоторые авторы, а именно «колониального геноцида», который виделся оккупантам непременной предпосылкой включения Востока Европы в великую Германскую империю. Речь, по Яковлеву, шла о том, что в ходе завоевания «жизненного пространства» вплоть до Урала нацисты были заранее заинтересованы сократить коренное население, чтобы облегчить заселение освободившихся территорий «высшей расой». Для определения конкретных контуров этого заселения под контролем СС самым серьезным образом разрабатывался колониально-поселенческий план, известный под названием «Генеральный план „Ост“».

Геноцид, как гласит определение ООН, может быть как тотальным, так и частичным. Именно на частичности фокусируется Яковлев и доказывает, что крупная доля славянских народов (до 30 миллионов человек) планировалась к истреблению уже зимой 1941/1942 года. Остальное славянское население после победы нацистов подлежало дальнейшему сокращению, депортациям, порабощению и (в малой степени) онемечиванию, в то время как бывшие советские немцы (фольксдойчи), наоборот, из расовых соображений оказывались в привилегированном положении и пополняли демографический ресурс оккупантов.

Тезисы, которые доказывает в своей книге «Война на уничтожение» Е. Н. Яковлев, сформулированы им на странице 9 издания:

Таким образом, автору предстоит в книге защитить два положения: преднамеренность уничтожения нацистами славянского населения и колониальный характер войны, составной частью которой является частичный геноцид местного населения, продиктованный в случае с нацистами несколькими взаимосвязанными мотивами:

1) экономической конкуренцией за землю и ее ресурсы;

2) демографическим превосходством «враждебного народа»;

3) расизмом, обеспечивающим отношение к уничтожаемому этносу как к неполноценному (такие, в принципе, и не заслуживают того, чтобы владеть землей).

С этого момента исследование Яковлева подчинено определенной структуре, которая помогает последовательно решить четыре задачи:

• рассмотреть известные в истории колониально-поселенческие стратегии и выявить общие признаки для всех случаев такого колониализма, включая немецкий;

• обосновать геноцид (полное или частичное истребление местного населения) как один из опциональных признаков колониально-поселенческой стратегии захвата;

• доказать сходство выявленных особенностей колониализма, включая геноцид, с политикой, которую реализовали немцы на оккупированной территории СССР;

• обосновать намеренность действий гитлеровской верхушки по истреблению славян.

В данном тексте я планирую сфокусироваться на первой задаче, поскольку в колониально-поселенческом поведении захватчика можно наглядно выделить группу психологических стратегий по отношению к местному населению. Они проявляются во всех примерах геноцида, представленных на страницах книги Е. Яковлева. Это, в свою очередь, позволяет изучать данное психологическое сходство как признак геноцида при поселенческом колониализме.

Сходство психологических стратегий в отношении к населению в различных колониальных историях

Анализ известных колониальных историй, изложенных Яковлевым (уничтожение коренного населения Калифорнии, Тасмании, Австралии), включен в книгу, чтобы обнаружить, проследить и обосновать сходство колониально-поселенческих стратегий, которые используются захватчиками вне зависимости от исторической эпохи. Очертив совокупность критериев, определяющих характер захвата территории как колониально-поселенческий, автор сравнивает примеры XVIII–XIX веков с нацистской политикой и обнаруживает яркие сходства с действиями оккупантов на захваченных территориях СССР, что и позволяет ему рассматривать немецко-фашистскую оккупацию именно как колониально-поселенческую (со всеми характерными для нее событиями и процессами, включая геноцид местного населения). Выявленные Яковлевым сходства формулируются как маркеры колониально-поселенческой стратегии.

Эти маркеры можно сгруппировать в два крупных блока:

1) практические меры, способствующие переходу земли от коренного населения к колонизатору;

2) психологические способы выражения отношения к местному населению, проявляющиеся в его обесценивании и расчеловечивании.

К практическим мерам колониально-поселенческого захвата, уничтожающим местное население, можно отнести следующие: война против коренных жителей, ведущаяся с нарушением законов и обычаев (с. 8), намеренное отторжение местного населения от источников пропитания (с. 68), уничтожение детского населения коренных народов и пресечение возможности иметь детей (принцип «гнида становится вошью») (с. 59, 63), жестокая расправа за ничтожную или недоказанную вину (с. 65), маскировка убийств под возмездие за сопротивление (там же), сексуальное насилие над женщинами коренного народа с последующим убийством (с. 48), пересчет жизни одного «высшего человека» на значительное число жизней представителей низшей расы (с. 66). Автор убедительно обнаруживает и доказывает сходства практических колониально-поселенческих стратегий, реализованных за океаном в XVIII–XIX веках и нацистами на оккупированной территории СССР.

Однако мы более подробно остановимся на психологических аспектах отношения к местному населению, которое состояло в обесценивании и расчеловечивании. Эти аспекты также оказались общими для разных случаев поселенческой колонизации.

Психологической детерминантой геноцида как уничтожения по расовым и религиозным критериям вслед за психологом Г. Олпортом я нахожу предубеждение, а именно заведомо негативное отношение к истребляемому населению как к дикарям, неразвитым, некультурным, второсортным и опасным существам. Предубеждение — первая ступень на пути к истреблению — начинается с допущения мысли, что одни группы людей этнически и биологически хуже, чем другие. Однако в случае с колониально-поселенческим геноцидом это предубеждение подпитывается жаждой обладания землей и ее богатствами. Чем сильнее эта жажда и необходимость захвата ресурсов, тем сильнее разовьется предубеждение и тем ожесточеннее будет истребление. Диада «необходимость захвата ресурсов + предубежденность» формирует еще более искаженное мировоззрение у захватчика. Исходя из него, каждый ответный шаг коренного населения будет в колониальной оптике воспринят и охарактеризован как доказательство предубеждения и довод в пользу того, чтобы уничтожить еще больше этих «зверей» и «недочеловеков».

Чтобы обосновать универсальность психологических практик колониальной истребительной политики, используем аналитические материалы, приведенные Егором Яковлевым.

Цель таблицы 1 — структурировать сходство психологических стратегий при различных историях колониально-поселенческого геноцида.

Таким образом, автор убедительно обнаруживает и доказывает сходства психологических стратегий захватчиков. В этом контексте важно подчеркнуть, что психологическое состояние готовности к геноциду часто предшествует самому акту истребления. Поэтому выводы Яковлева, структурированные в данной таблице, могут быть использованы как система раннего распознавания уничтожения по этническому и национальному признаку, сопряженному с планами поселенческой колонизации. Там, где в условиях территориальной экспансии некоего государства начинают звучать тезисы, аналогичные приведенным, с большой долей вероятности может состояться геноцид, но — его еще можно предотвратить.

Темпоральные характеристики геноцида как возможность научного диалога о разных истребительных моделях

В своей работе Яковлеву удалось указать еще на один важный аспект изучения геноцида. Исследователь не только фокусируется на дихотомических деталях определения этого преступления, характеризующих его объем (полное — частичное), но и выделяет темпоральные характеристики геноцида (быстрое — постепенное), что, на мой взгляд, обладает теоретической ценностью, во всяком случае для отечественного геноцидоведения.

Яковлев акцентирует внимание на том, что геноцид может быть относительно быстрым (как Холокост) либо постепенным, то есть растянутым, отсроченным во времени на десятилетия. Растянутость или «собранность» геноцида на шкале времени влияет на выбор способов истребления и определяет специфику процесса. Например, отказ от вакцинации ненужного населения, его стерилизация, ограничение рождаемости по этническому признаку, похищение детей — это способы длительного уничтожения, а газовые камеры, расстрелы, массовое сжигание заживо — способы быстрого.

По Яковлеву, говоря о геноциде, нужно учитывать не только объем уничтожения (полный или частичный), но и его темпоральность (протяженность во времени). Темпоральное деление очень важно, поскольку показывает, что отсроченные способы истребления позволяют совместить сиюминутные экономические выгоды захватчика (использование рабского труда населения) с последующим постепенным, но запланированным устранением этнической группы. В отличие от Холокоста геноцид славян, согласно автору, планировался как протяженный и делился на две фазы. Первый, короткий этап — война на уничтожение, в замысел которой было изначально заложено крупное сокращение коренного народа-жертвы. Второй этап — уничтожение коренного народа способами длительного истребления (социальными и медицинскими мерами).

Что же влияет на темпоральность истребления? Почему одни группы уничтожаются быстро, а истребление других растягивается на десятилетия и даже столетия? Эта тема находится в стороне от исследования Яковлева, но, основываясь на его данных, мы предложим три основных фактора такого влияния.

1. Численность уничтожаемой группы. Быстрый геноцид, даже при поселенческом колониализме, возможен в случае, если группа невелика относительно потенциальных средств уничтожения (пример — тасманийцы). В XX веке технологии нацистов позволили им уничтожить около шести миллионов евреев в течение нескольких лет, но славян было более 100 миллионов, и расправиться с ними в такие короткие сроки просто не представлялось возможным.

2. Демографическое соотношение уничтожающей и уничтожаемой групп. При поселенческом колониализме колонизаторы могут быть заинтересованы в сохранении некоего количества рабов из коренных народов, потому что их собственная популяция [пока] недостаточна, чтобы полностью освоить захваченную землю. В Северной Америке для этих целей завозилось негритянское население, на востоке Европы малочисленные немцы в качестве своих «негров» предполагали первоначально использовать оставшихся коренных жителей. Тем не менее по мере роста немецкого населения число коренных жителей предполагалось снижать, для чего разрабатывались средства массовой стерилизации и планировалась соответствующая социальная политика.

3. Степень опасности, исходящей от уничтожаемой группы. Евреи в глазах нациста представляли однозначную тотальную опасность, которую следовало ликвидировать максимально быстро и полностью. Их было слишком рискованно использовать, поскольку надуманный «ужас» последствий превышал возможный экономический эффект. Опасность славян оценивалась ниже. С точки зрения нацистов, они могли служить покорными рабами, но их было слишком много. Поэтому планировалось быстро уничтожить значительную часть местных жителей (около 30 миллионов), а остальных, хотя и расово неполноценных, временно использовать с экономической выгодой для себя.

Таким образом, оригинальное исследование Яковлева ставит важный и малоразработанный в отечественной науке вопрос о разных моделях геноцида, которые могут различаться по объему, темпоральности и наличию/отсутствию сиюминутных интересов в отношении истребляемой группы (например, интереса временного использования в качестве рабов с отложенным истреблением). В этом смысле монография «Война на уничтожение» может иметь ценность не только для историков, но также для психологов, юристов и обществоведов. Хочется надеяться, что наша статья послужит активизации обсуждений не только истории, но и теории геноцида в профессиональной среде.

15 сентября 1935 года в Германии по инициативе Адольфа Гитлера были приняты печально известные Нюрнбергские расовые законы. Они лишили людей негерманской (или не родственной ей) крови гражданства, а также криминализовали браки немцев с евреями, равно как и их внебрачные интимные связи. Общепризнано, что данные юридические акты стали важной вехой на дороге к страшному геноциду в годы Второй мировой войны.

Историки, задаваясь целью найти корни этого человеконенавистнического законодательства, вспоминают про влияние немецкой философии[335], науки, европейских политических доктрин[336] и даже искусства — музыки и живописи[337]. Однако что же можно cказать о собственно правовых образцах расовой и этнической дискриминации? Ответ на этот вопрос прозвучит для многих неожиданно: наиболее системным и совершенным законодательством, которое к 1930-м годам XX века закрепляло расовое неравенство, было законодательство Соединенных Штатов Америки.

Долгое время параллели между США и нацистской Германией уходили от внимания историков, поскольку американские законы поражали в правах темнокожее, а не еврейское население, как это было в империи Гитлера. Однако профессор европейского и сравнительного права Йельского университета Джеймс Уитмен убедительно показывает: нацистские юридические элиты обладали достаточным воображением, чтобы перенести опыт подавления одной этнической группы на совершенно другую. Именно американские корни юридических практик нацизма стали темой его важной монографии «Американская модель Гитлера».

«Когда говорят о расовом законодательстве, имеется в виду Северная Америка»[338], — эти неожиданные слова принадлежат оберштурмбаннфюреру СС Фрицу Грау, и он был далеко не единственным немцем, обращавшим свои взоры за океан в поисках примера «верной» государственной организации с точки зрения вопросов расы. Так, Уитмен указывает на пример Отто Кельрейтера (1883–1972) — «возможно, самого выдающегося нацистского специалиста по государственному праву», восхвалявшего американское иммиграционное законодательство, ограничивавшее въезд для азиатов и африканцев[339] и тем самым охранявшее расовое единство американцев. На том же настаивал юрист-международник Герберт Кир (1900–1973), будущий подручный Генриха Гиммлера, писавший:

«Американское иммиграционное законодательство демонстрирует достигнутое в США четкое понимание, что единый североамериканский Volk может возникнуть из „плавильного котла“ лишь в том случае, если полностью расово чуждые массы не будут смешиваться с основным населением, имеющим англо-скандинавско-немецкое происхождение…»[340]

Сильнейшее влияние на нюрнбергский «Закон об охране немецкой крови» оказали сегрегационные «законы Джима Кроу», действовавшие в ряде штатов США в период 1890–1964 годов. По словам Уитмена, именно «Соединенные Штаты предлагали модель законодательства, направленного против смешения рас… Как заявил рейхсминистр юстиции на собрании в июне 1934 года… „было бы весьма интересно взглянуть, как в мире справляются с этой проблемой другие Volker“, и Соединенные Штаты оказались единственной моделью, которую министерство юстиции смогло найти в качестве базы»[341]. Например, закон штата Мэриленд за смешанный брак между лицом белой расы и лицом негритянского (или малайского) происхождения предполагал наказание в виде тюремного заключения на срок не менее восемнадцати месяцев и не более десяти лет. Брак при этом объявлялся, естественно, недействительным.

Кроме того, «законы Джима Кроу» лишали цветное население возможности участвовать в политической жизни американского общества, что было весьма ценным прецедентом для адептов Гитлера. Один из главных нацистских консультантов по этому вопросу, правовед Генрих Кригер, изучал американское расовое законодательство в Университете Арканзаса в 1933–1934 годах. По возвращении он выступил с влиятельной статьей, в которой интерпретировал законы США следующим образом: поскольку конституция этой страны декларирует равенство всех граждан, то «правящая раса» в лице своих юристов была вынуждена придумать «завуалированные юридические оговорки, чтобы лишить черное население полных политических прав…»[342]. Кригер анализировал эти «оговорки», например придирчивые тесты на грамотность, и признавал их целесообразность, но вместе с тем называл их полумерой и выражал надежду, что когда-нибудь Америка избавится от иллюзий о всеобщем равенстве и перейдет к открытому юридическому расизму, который уже сейчас должна продемонстрировать миру нацистская Германия.

Идеи Кригера воспринял крупный юридический авторитет из команды Гитлера — Роланд Фрайслер, в то время государственный секретарь министерства юстиции, а в будущем — председатель Народного суда и участник печально знаменитой Ванзейской конференции, на которой были окончательно согласованы пути уничтожения еврейского населения Европы.

Фрайслер играл первую скрипку на заседании 5 июня 1934 года, где верховные юристы рейха разрабатывали основы будущих расовых законов — протоколы этой встречи стали важным источником, исходя из которого Уитмен делает свои выводы. Во время совещания Фрайслер успешно настаивал на самых радикальных и открыто расистских формулировках, ссылаясь именно на американский опыт. Особенно красноречивой — в смысле ориентации на законы Джима Кроу — стала его перепалка с более умеренным доктором Эриком Мебиусом.

«Д-р Мебиус. Мне вспоминается нечто сказанное нам недавно одним американцем: „Мы делаем то же самое, что и вы. Но зачем вам столь явно заявлять это в своих законах?“

Статс-секретарь Фрайслер. Но американцы вставляют это в свои законы еще более явно!»[343]

Единственная претензия Фрайслера к американскому законодательству заключалась в том, что оно не преследует евреев[344]. Но в остальном он призывал ориентироваться именно на него, и эта ориентация стала важной приметой итогового текста Нюрнбергских законов.

Таким образом, несмотря на то, что Уитмен является американцем, он не скрывает темные моменты истории США. Автор не только обличает американский расизм, но и не боится демонстрировать, что юридические правоприменительные практики в его государстве послужили одной из основ формирования идеологии и законодательства Третьего рейха, приведших в итоге к чудовищной катастрофе.

«…Когда речь шла о расовом законодательстве, — резюмирует профессор, — многочисленные нацистские юристы рассматривали Америку как наилучший образец; как бы нам ни хотелось это отрицать, для них вовсе не выглядело странным воспринимать свою программу начала 1930-х годов как более бескомпромиссную и жесткую реализацию американского подхода к чернокожим, азиатам, коренным американцам, филиппинцам, пуэрториканцам и прочим — даже если учесть, что нацистский режим сместил прицел на новую мишень в виде евреев… Это должно стать частью нашей национальной истории»[345].

Перевод работы Джеймса Уитмена на русский язык можно только приветствовать, а саму книгу рекомендовать к прочтению всем интересующимся историей XX века и Второй мировой войны, в особенности — преподавателям курса «Без срока давности» в отечественных вузах. Монография подтверждает, что полноценная история преступлений гитлеровской Германии едва ли может быть написана без самого пристального изучения колониализма и расизма, явно служивших источниками вдохновения для немецких национал-социалистов.

Список источников и литературы

1. Уитмен Дж. Американская модель Гитлера / Предисл. и науч. ред. Е. Н. Яковлев. СПб.: Питер, 2024.

2. Шнирельман В. А. Арийский миф в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

3. Fest J. C. Hitler. London: Weidenfeld & Nicolson, 1974.

4. Ryback T. W. Hitler’s Private Library: The Books That Shaped His Life. New York City; Toronto: Vintage Books, 2010.