Наполеоновские войны

«Западня» для Наполеона

Вернувшийся во Францию Наполеон вынужден был, как и в 1813 г., вновь заниматься формированием новой армии. Но если в 1813 г. в его распоряжении еще оставались ресурсы подвластной ему Европы, то к 1814 г. его возможности резко сузились, под его контролем фактически осталась только одна французская территория. Теперь Франция должна была сражаться со всей Европой. Как заметил один рядовой в конце 1813 г.: «Черт возьми, хорошую штуку мы выкинули. Пошли за русскими в Москву, чтобы привести их во Францию»[535]. Но если причину катастрофы Русского похода можно было оправдывать и списывать на непогоду и русские морозы, то кто явился виновником в провале кампании 1813 г.? Изменники–немцы?

Но французский император под влиянием грядущей опасности вновь проявил незаурядную энергию и развил бешеную деятельность, стремясь воссоздать потерянную военную мощь. Опять он смог призвать конскриптов 1815 г. (но на их подготовку нужно было время), мобилизовать жандармов, национальную гвардию, лесников, таможенников и других. Выполняя армейские заказы, интенсивно работала промышленность. Из–за нехватки денежных средств на военные нужды принимались чрезвычайные меры и вводились новые налоги. Но финансы уже оказались истощены в такой же степени, как и армия. Обычно французы в течение 15 лет вторгались на чужую территорию, а когда настал час расплаты и армии союзников готовы были перейти границы империи, все общественные слои охватило уныние и апатия. Но кто–то должен был заплатить по счету? В целом ситуация была неутешительной, а слишком многие, даже крайне уставшие от постоянных войн французы, полагали, что Наполеон уже находится на краю гибели.

В Северной Италии войска Э. Богарне (40 – 50 тыс. человек) с трудом противостояли австрийским силам (75 тыс. человек), а затем с юга в тыл Богарне ударили неаполитанские войска «изменника» Мюрата (40 тыс. человек). В Испании французские части Ж. Сульта и Л. Г. Сюше (около 100 тыс. человек) под давлением англо–испанских войск герцога У. Веллингтона (примерно 125 тыс. человек) уже отошли к Пиренеям и стояли на границах Франции. Но самая неприятная ситуация сложилась на восточной границе у Рейна и в Бельгии, где ослабленные войска под командованием маршалов (около 80 тыс. человек) занимали оборону от союзных армий, численность которых могла в совокупности превысить 300 тыс. бойцов. Отрезанные на Нижней Эльбе части корпуса Л. Н. Даву и изолированные французские гарнизоны в Германии выглядели ненужным довеском, и хотя оттягивали на себя второстепенные силы союзников, изменить стратегически безнадежное положение империи Наполеона уже никак не могли. Хотя французский император предпринял ряд шагов на международной арене, правда, больше свидетельствующих об агонии его режима, так как они во многом противоречили всей его предшествовавшей политике. Он освободил Папу Римского из его заточения во Франции и вернул его в Ватикан, что очень разозлило Мюрата, претендовавшего на Папскую область в Италии. Кроме того, он решил восстановить на престоле низвергнутого им же испанского короля Фердинанда в обмен на прекращение военных действий на Пиренеях. Это позволило бы ему бросить против союзников армию (ветеранов), задействованную в Испании. Но дело ограничилось предварительными соглашениями, а война под давлением англичан на Пиренейском полуострове, у границ Франции, продолжилась. Дипломатическое наступление закончилось провалом. Уже к концу 1813 г. Наполеон находился в полной дипломатической изоляции.

Да и внутренняя ситуация в самой Франции, изнуренной и обескровленной двадцатью годами бесконечных войн и побед, не давала поводов к оптимизму. Страна, общество и экономика уже безмерно устали от постоянного военного напряжения сил и ресурсов, кроме того, это породило общественное недовольство безмерными наборами в армию, резко возросло количество уклонистов и дезертиров. В целом Франция оказалась обложенной войсками превосходящего противника со всех сторон, а внутри страны существовала апатия, недовольство и роялистская «пятая колонна», ждущая своего часа, чтобы возвысить свой голос.

Противоречия в стане союзников

Правда, не все было так просто. Наполеоновская Франция воевала с коалицией государств, поэтому могла оставаться только надежда на внутренние противоречия в стане союзников, которые помешали бы осуществлению их целенаправленных действий. А Наполеон очень хотел бы, чтобы союзники отложили свое наступление во Францию хотя бы до весны 1814 г., тогда бы он смог эффективно использовать дарованную передышку и выставить вполне боеспособную армию. И действительно, единодушия среди членов коалиции не наблюдалось. Победы 1813 г. в Германии породили серьезные проблемы, так как возникла новая международная ситуация, новая раскладка сил в Европе. Войска союзников в начале ноября 1813 г. подошли к Рейну и сделали временную остановку на два месяца, продолжая лишь продвижение в Северную Германию и Голландию. Вполне очевидно, что союзные армии после проведения столь напряженной кампании 1813 г., пройдя всю Германию, нуждались в отдыхе, в пополнении личного состава, в создании новых коммуникаций, в подтягивании тылов и обеспечении обоих флангов занятием Голландии и Швейцарии. Но возникли и другие резоны, хотя логика войны требовала дальнейших наступательных действий во Францию против потерпевшего сокрушительное поражение противника. С одной стороны, Рейн являлся естественным рубежом, за которым французы могли успешно обороняться, с другой стороны, перед вступлением союзных войск на территорию Франции в их рядах слышались опасения, что французы могут вновь вспомнить традиции 1792 – 1793 гг. и, как тогда, возьмутся за оружие. С подобными доводами выступал не кто иной, как главнокомандующий союзными войсками Шварценберг, подавший докладную записку своему императору Францу I с доводами против продолжения войны на французской земле. Это мнение разделял и австрийский министр иностранных дел Меттерних, не хотевший допустить усиления влияния России на европейские дела[536].

Вступление русских войск в Париж. Гравюра XIX в.

Да и в окружении российского императора были люди, высказывающие подобные мнения или же опасения в возможной неудаче союзников в зимней кампании 1814 г. Слишком многие усвоили и помнили уроки недавнего прошлого. Они говорили об опасениях столкнуться с народной войной во Франции. Справедливости ради укажем, что сторонником остановки союзников на Рейне в окружении Александра I выступал идеолог русских консерваторов адмирал А. С. Шишков и даже 6 ноября 1813 г. представил императору записку «Разсуждение о нынешнем положении нашем». Он опасался за успехи союзников на территории Франции, предлагал не переходить, остановиться и выстроить заслон из австрийцев и воинских контингентов немецких государств. Следует в данном случае отметить противоречивость позиции Шишкова, так как он полагал: «Мир с Наполеоном был невозможен; ибо Франция под его правительством не могла долго оставаться спокойной; а потому надлежало заключить оный или с нею, или с тем, кто после него будет управлять»[537]. Александр I ознакомился с мнением старого адмирала и не согласился с ним. Это противоречило его принципам и убеждениям. Еще в конце 1812 г. на вопрос, заданный фрейлиной Р. С. Стурдзой («Разве кто–либо осмелится еще раз переступить наши границы?»), российский император ответил: «Это возможно; но если хотеть мира прочного и надежного, то надо подписать его в Париже, в этом я глубоко уверен»[538]. Его будущая программа для русской армии видна из приказа войскам, отданного в декабре 1813 г., в котором говорилось: «Мы уже спасли, прославили Отечество свое, возвратили Европе свободу ее и независимость. Остается увенчать великий подвиг сей желаемым миром. Да водворится на всем шаре земном спокойствие и тишина! Да будет каждое царство под единою собственного правительства своего властию и законами благополучно! Да процветают в каждой земле, ко всеобщему благоденствию народов, вера, язык, науки, художества и торговля! Сие есть намерение наше, а не продолжение брани и разорения»[539]. Даже в тексте самого приказа чувствуется бескомпромиссная позиция российского монарха и его устремленность установить новый порядок взаимоотношений между странами.

Причем Наполеон действительно, изыскивая новые средства для продолжения борьбы, предпринимал конкретные меры, чтобы сделать войну народной (на испанский или русский манер), ведь он отлично осознавал, что для него это последняя и решающая ставка («быть или не быть»), даже отступать фактически уже было некуда. Помимо призывов о защите страны («Отечество в опасности») и назначения чрезвычайных комиссаров на местах для возбуждения общественного мнения, он даже собрал в конце 1813 г. Законодательное собрание. Но все оказалось тщетным, рядовые французы проявили полную апатию, общественные круги демонстрировали безучастность, а депутаты Законодательного собрания (представители буржуазии) целый месяц говорили речи, в которых содержалось больше критики в адрес Наполеона, чем каких–либо конструктивных предложений по развертыванию народного сопротивления. Законодательное собрание, выступившее в противовес воле своего императора за немедленное заключение мира с коалицией, в итоге было распущено, а народной войны во Франции как–то не случилось[540]. И это говорит о многом. Почему реакционные силы поднимали народные массы на борьбу с «неприятелем», а у прогрессивного Наполеона, несмотря на его всем известные энергию и настойчивость в достижении цели, ничего не получилось? Может быть, к этому времени его «прогресс» оказался полностью девальвированным и уже ничего не стоил?

Для того чтобы представить все точки зрения в современной историографии, необходимо отметить особую позицию по отношению к кампании 1814 г. очень уважаемого мною историка Доминика Ливена. Он положительно оценивал все действия Александра I в европейской политике («В целом русская внешняя политика в 1812 – 1815 гг. достойна всяческих похвал»), но назвал решение русских преследовать Наполеона за Рейном спорным (хотя перед этим военные действия русской армии в центре континента считал вполне разумными), поскольку «избавившись от врага на западе Европы, Великобритания на весь ХIХ век развязала себе руки для борьбы с российской экспансией на Балканах и в Азии». По его мнению, тогда «России несомненно было бы удобнее использовать наполеоновскую Францию в качестве противовеса Великобритании». «И русские, и англичане в ХХ веке действительно сильно выиграли в том случае, если бы территория Франции простиралась до Рейна, включая в себя Бельгию»[541]. Хотя Д. Ливен не сделал акцента на этих тезисах (по его словам, «все это – частности»), можно оспорить его мнение, тем более что сам автор справедливости ради привел и аргументы против выдвинутого им же положения.

Но сам Наполеон, избалованный прежним «военным счастьем», не захотел бы такого мира, о чем свидетельствовали его переговоры с союзниками летом 1813 г., да и также в 1814 г.[542] В ноябре 1813 г. союзники по инициативе австрийской стороны через плененного в Лейпциге французского посланника в Веймаре барона Н. М. Сен–Эньяна предложили Наполеону предварительные условия для заключения общего мира. Поводом для обращения послужили в свою очередь прежние предложения, сделанные французским императором еще в Лейпциге и переданные через пленного австрийского генерала М. Мерфельдта. Укажем, что союзные кабинеты великих держав не имели еще к этому времени единой выработанной позиции в отношении условий мира с наполеоновской Францией, в существовавших договорах союзников между собой не было никаких упоминаний об этом, а российский император вообще тщательно избегал всяких дискуссий по столь деликатному вопросу, могущему рассорить членов коалиции. Правда, Александр I, а также с его подачи прусский король скрепя сердце, дали согласие на переговоры, однако без прерывания военных действий. Да и русские правительственные верхи не сомневались, что наполеоновская дипломатия в тот момент не пойдет на подписание мира. Фактический руководитель внешней политики империи К. В. Нессельроде в письме от 8 (20) ноября 1813 г. русскому послу в Англии Х. А. Ливену писал: «Французское правительство не могло не отвергнуть наших предложений, ибо еще не было случая, чтобы какая–либо держава возвратила свои завоевания в результате переговоров, прежде чем они были отняты у нее силой оружия. Всем известный характер Наполеона не давал оснований опасаться, что данный случай будет исключением из правил»[543]. Франции предлагались так называемые «естественные границы» по Альпам, Рейну и Пиренеям, а также признание независимости государств в Германии, Голландии, Италии и Испании. Наполеон медлил, не принимал условия, предложенные союзникам, все еще надеясь на правоту «больших батальонов», то есть все еще рассчитывал отыграть потерянное и нанести поражение своим противникам в одном или нескольких сражениях. Лишь в начале декабря он дал согласие лишь на проведение мирного конгресса в Мангейме, что не устроило даже сторонников мирного процесса, не говоря уже о партии «войны». По сути, французскому императору не нужна была урезанная территория Франции – это было бы равносильно его полному краху. Показав уступчивость, он продемонстрировал бы всей Европе слабость Франции. Вот как, например, переговоры союзников с французским императором в 1814 г. характеризовал А. Н. Шебунин: «Наполеон не мог принять требования вернуться к дореволюционным границам, не мог потому, что сам получил Францию от революции в большем размере, а также потому, что его власть была основана только на военной славе; капитуляция внешняя для него была неразлучна с капитуляцией внутренней»[544]. Переговорный процесс ему был нужен, чтобы усыпить союзников, получить оттяжку времени и лучше подготовиться к новой кампании. А вот сами переговоры он попытался использовать, чтобы разваливать единый стан коалиции, в рядах которой периодически раздавались голоса о мире.

Талейран. Гравюра начала XIX в.

Определяло же политику коалиции коллективное мнение основных держав (России, Англии, Австрии, Пруссии, Швеции), вынесших на своих плечах основную тяжесть войны за освобождение Германии. Но каждый из основных игроков коалиции в это время стал уже думать о своих интересах. А они зачастую шли в разрез интересам других союзников. Например, шведский наследник престола Карл–Юхан (бывший французский маршал Бернадот), мечтавший о французской короне, ограничил участие шведов в кампании 1814 г., опасаясь негативного общественного резонанса во Франции на свой счет. Англия просто устала от войны (ее казна уже была истощена) и ее устраивали уже достигнутые результаты, правда, английский король еще владел Ганновером, поэтому британской короне судьба Германии была не чужда. А главным сторонником переговоров с Наполеоном являлась австрийская сторона. Ни Франц I, ни Шварценберг не могли по своим личным качествам играть первую роль в войсках коалиции, но в то же время не желали видеть других вождей, это означало бы ослабление влияния Австрии. Они очень опасались грядущей гегемонии России, а Александра I австрийцы подозревали в симпатиях к Бернадоту. Они втайне надеялись на регентство Марии–Луизы в случае отречения Наполеона. Такая возможная ситуация их вполне устраивала. По словам знаменитого историка великого князя Николая Михайловича, «когда настало время дележа и чувствовалась близость Парижа, то мало кто мог сдерживать пыл своих страстей»[545]. Но Австрия не могла позволить себе одна выйти из войны, тогда все влияние в Европе досталось бы другим (читай Англии и России).

Думаю, что дело тогда уже не могло ограничиваться русско–прусскими, австрийскими или английскими интересами, поскольку к исходу 1813 г. все последующие ходы были прописаны самой атмосферой политической ситуации. Лидеры феодальной Европы (монархи, бывшие сателлиты или вынужденные союзники французского императора), оказавшись к 1814 г. запряженными в одну антинаполеоновскую телегу и чувствуя вкус уже близкой неминуемой победы, не хотели оставлять Наполеона во главе Франции. Все государственные мужи хорошо знали и страшились непредсказуемости военного гения Наполеона, а следовательно, его мести, останься он у власти. Слишком долго его фигура была той осью, вокруг которой вертелись судьбы стран Европы. Феодальные правители государств «Старого режима» желали освободиться от железной руки Наполеона и не без оснований опасались, что в противном случае через энное количество лет они в качестве почетных пленников могут тащить по улицам Парижа триумфальную колесницу оставленного на троне «безродного корсиканца». Вопрос низвержения французского императора в 1814 г. стал основным общеевропейским делом, и нажать на тормоза было нельзя в силу закона инерции движения больших масс и резонов «большой» политики. Российский император (как главное лицо, направлявшее этот процесс) уже не мог, даже если он того пожелал, отказаться от участия в решении этого вопроса, хотя бы из–за соблюдения национальных интересов своей страны после достижения победы. Но такую ситуацию невозможно и даже трудно себе представить, зная хорошо известное всем честолюбие русского монарха. В 1814 г., когда австрийцы или англичане начинали разговор о мире, то у Александра I находились веские доводы и он отвечал: «Это будет не мир, а перемирие, которое вам позволит разоружиться лишь на минуту. Я не могу каждый раз поспевать к вам на помощь за 400 лье. Не заключу мира, пока Наполеон будет оставаться на престоле»[546]. Это была обоснованная логика, исходящая из общего понимания европейской ситуации, с учетом русских интересов. Кроме того, в фарватере русской политики, хоть и с колебаниями своего монарха, продолжала следовать Пруссия, которая во всем поддерживала своего союзника, да и прусский генералитет в лице Блюхера даже слышать не хотел о возможности достижения какого–либо мира с «корсиканским злодеем».

Помимо всего, ставка около двух месяцев находилась во Франкфурте–на–Майне, куда стеклись со всех концов германские принцы (толпы мелких просителей), в силу ожидавшего их весьма сомнительного будущего. Они в первую очередь стремились найти защиту от притязаний пруссаков или австрийцев в приемной могущественного Александра I, не имевшего корыстных интересов в их землях. Во Франкфурте находилось достаточно много крупных известных банкирских домов, и именно в это время там развернули свою активность двое из пяти братьев Ротшильдов – Амшел и Карл Ротшильды, добившихся права посредничества последних английских субсидий Австрии. В целом во Франкфурте собралось достаточно пестрое общество. Как раз в этой обстановке взаимных интриг ведущие союзники в тот момент определяли судьбу германского устройства в послевоенный период, а одним из важных вопросов, который неоднозначно разрешался и вызывал споры в стане коалиции, это оккупационный режим так называемых ничейных территорий (Саксония, Вестфалия, Берг, Франкфурт, 32-й военный округ). Фактически на германской территории через механизм назначения генерал–губернаторов на оккупированных землях возникли зоны влияния – австрийская (южная), русская (центральная) и прусская (северная). Для России это давало возможность жесткого контроля над своими коммуникациями в Германии для армии, которой предстояло действовать во Франции в 1814 г. Франкфурт, город, стоящий на пересечении сухопутных, речных и коммерческих путей, в этот период захлестнула волна мелких немецких интриг, где собрались и жертвы предыдущих наполеоновских аннексий, требовавшие восстановления своих владений, или хотя бы компенсации, а также бывшие «верные» сторонники Наполеона, выигравшие от наполеоновского передела Германии, но уже заключившие с союзниками договоры о соблюдении их суверенитета, несмотря на подмоченную репутацию. Все эти вопросы (результаты борьбы между аннексированными и суверенными князьями) решала и утверждала «блуждающая конференция» на уровне министров иностранных дел России, Австрии, Пруссии и английских послов при этих дворах. В общем, пока военные отдыхали, дипломаты не скучали среди толп просителей, поскольку велись постоянные дебаты в попытках преобразовать Германию. Но в то же время союзники именно в такой обстановке интриг, в ворохе протоколов и продолжительных переговоров мобилизовали военный потенциал и воинские контингенты раздробленной Германии для войны во Франции в 1814 г. По сути, главные союзники убедили в добровольном порядке большинство немецких курфюрстов заменить военное бремя Рейнского союза на финансовые издержки и военные вложения (примерно в два раза большие, чем прежде) уже под союзническими знаменами. Все это – в обмен на обещания будущей независимости и целостности. Таким образом, из бывших подопечных Наполеона было сформировано пять германских корпусов, принявших участие в кампании 1814 г.

Планы коалиции

На состоявшемся во Франкфурте 19 ноября (1 декабря) 1813 г. военном совете союзников было решено как можно быстрее продолжить военные действия, вопреки мнению осторожных австрийских стратегов, ратовавших за оттяжку по времени до весны. В данном случае победила настойчивость Александра I, который отлично понимал, что отсрочка даст возможность Наполеону собрать новую армию, а войска союзников обречет на зимнее бездействие в истощенной Германии. Решив продолжить военные действия, союзники вступили споры о том, как их вести. Планов хватало. Если привлечь военные авторитеты прошлого, то многие известные полководцы, жившие еще до ХIХ столетия, разбирая способы борьбы против Франции, предлагали самый радикальный метод – движение прямо на Париж. Так, например, полагал Фридрих Великий. Так же думал в преддверии Швейцарского похода А. В. Суворов. По его плану быстрое движение совокупными силами на Париж и взятие французской столицы, без потери времени на осады крепостей, должно было обеспечить полную победу. Сторонниками подобных действий из военных лидеров коалиции являлись пруссак Блюхер и российский император Александр I, по–видимому, исходя из особенностей национального военного менталитета. А вот австрийский полководец Шварценберг как раз придерживался противоположного мнения, ратовал за прочное обеспечение тыла, флангов, с обязательной осадой крепостей. В общем, австрийское полководческое мышление, как всегда, выступало за медленное наступление и осторожное развитие событий.

Тогда же была обнародована декларация союзников, в которой они объявляли, что они ведут войну не против Франции, а лишь против Наполеона («противоборствуют желанию Наполеона господствовать в Европе») и не сложат оружия, пока не достигнут этого «великого и спасительного результата»[547]. То есть фактически гласно прозвучала цель, к которой стремилась коалиция – к низвержению личной власти Наполеона. В то же время это была крайне эффективная пропагандистская акция. Поэтому о предыстории появления этого документа стоит рассказать подробнее. Обнародованию декларации предшествовала записка Александру I его генерал–адъютанта А. И. Чернышева, написанная не позднее 8 (20) ноября 1813 г. Чернышев во многом своей блестящей карьерой был обязан не только своим подвигам на полях сражений, но как раз полученным лаврам на ниве ведения разведки во Франции перед кампанией 1812 г. Он, как бы сейчас сказали, являлся специалистом по стране, знал и представлял настроения, бытовавшие в общественных кругах. Исходя из этих позиций и была составлена сама записка, а также сформулированные в ней предложения и мысли. Чернышев предлагал для скорейшего достижения «прочного и почетного мира», желаемого всеми народами, а также, чтобы «наш коварный враг не мог выиграть время для создания новых армий», составить документ, в котором император «от лица всех своих союзников» объявил бы Европе, «и прежде всего французам, о том, какими чувствами Вы руководствуетесь, продолжая войну, каково Ваше отношение к французскому народу, – так, чтобы стало ясно, до какой степени Вам чуждо всякое желание унизить эту нацию и сделать ее несчастной, ибо Вашей единственной целью всегда было лишь освобождение народов Европы от господства узурпатора, каковое господство не только мешает счастью Франции, но и до крайности отягощает ее, требуя все новых жертв во имя сохранения подобного порядка». Из всех доводов, приводимых в записке, укажем на важнейшие – Россия избежит дипломатических проволочек и ненужных переговоров, а Европа узнает истинные намерения российского императора, Наполеон «уже не сможет навязать французам свою волю, и тщетны будут все его попытки вызвать общий патриотический подъем, обращаясь к чувству национальной чести», виновником продолжения бедственной войны будет французский император и его эгоизм, в результате союзникам «не придется иметь во Франции дело с национальной войной, которая, безусловно, поставила бы под сомнение исход всей борьбы». Лейтмотив всей записки, выдержанной в либеральном духе (тогда Чернышев был либералом, это было модно), звучал очень убедительно: «Надо вывести народы из состояния неизвестности относительно ожидающей их участи, иначе рухнут все надежды на помощь общественного мнения, а противник сможет направлять его даже против очевидных интересов самих народов»; нужно идти «на врага с мечом в одной руке и оливковой ветвью в другой»[548]. Собственно, эта записка подтолкнула Александра I к обнародованию декларации, которая сыграла важнейшую роль в пропагандистской войне союзников. Декларация показала классу собственников во Франции, уставшему от бесконечных войн, что им нечего опасаться, беспокоиться как за свое имущество, так и за будущий государственный суверенитет. И крайне недовольная Наполеоном буржуазия получила определенную гарантию, и она окончательно предпочла не поддерживать больше французского императора.

Наполеон Бонапарт после отречения во дворце Фонтенбло Художник П. Деларош. 1845 г.

Бесспорно, Александр I в своей деятельности, будучи лидером коалиции и теневым главнокомандующим их армиями, использовал мнения и советы своего окружения. Сегодня историкам достаточно трудно проследить механизм принятия решений и зарождение тех или иных идей, но ясно, что решающая роль при окончательном выборе принадлежала российскому императору. Так и план кампании 1814 г. был разработан при его непосредственном участии и окончательно принят им. Об этом свидетельствует хотя бы интенсивная переписка Александра I с шведским наследником престола Карлом–Юханом, когда план, принятый союзниками в кампанию 1814 г., российский монарх изложил в письмах, датируемых 27 и 29 октября (8 и 10 ноября) 1813 г.[549] Основные идеи Александра I, которые легли в основу решения военного совета во Франкфурте были следующими. Северная армия Карла–Юхана должна была перейти Рейн в районе Кельна и двинуться на Антверпен с целью отрезать Голландию от Франции (к началу 1814 г. Голландия уже была освобождена). Силезская армия Блюхера, форсировав Рейн и заняв Кобленц, должна была маневрировать до того времени, как Богемская армия, которой предназначалась главная роль, пройдя через Швейцарию, двинется дальше в направлении центра и столицы Франции Парижа, южным флангом угрожая Лиону. Это должно было ускорить отступление войск Э. Богарне из Италии. Австрийская армия в Италии под командованием генерала графа Ф. Г. Бельгарда тогда бы получала возможность войти в соприкосновение своим правым флангом с Богемской армией у Лиона, а левым флангом с армией герцога У. Веллингтона. Таким образом, все армии должны «сомкнуться в едином строю. Театром военных действий будут лучшие провинции Франции, а целью этих операций – постепенное сжимание кольца с каждой стороны к центру, будь то Париж или ставка Наполеона». Основные параметры предложений Александра I затем как раз были использованы в 1814 г. Во всяком случае, наступление Богемской армии проходило через Швейцарию, в обход укрепленной линии Майнц – Страсбург со множеством крепостей, хотя ситуация на других участках изменилась и в этот план были внесены некоторые коррективы.

Избиение Наполеона. Карикатура 1814 г.

Военные действия 1814 г. во Франции

В целом силы союзников, которые они могли использовать против Наполеона, простирались до 900 тыс. человек. Обычно исследователями приводится эта цифра. Это было почти в три раза больше, чем у Наполеона. У французского императора, по их мнению, имелось до 300 тысяч. Точно сказать трудно, так как пополнения постоянно прибывали, но только по мере готовности, поскольку выставить сразу все войска Наполеон не имел возможности, но именно пополнения давали ему возможность быстро восстанавливать численность своей маленькой армии. На восточной окраине империи, вдоль Рейна и в Бельгии, откуда грозила главная опасность, он сосредоточил примерно 70 – 80 тыс. человек. Но такими силами было невозможно удержать восточные рубежи империи.

По утвержденному плану союзников для наступления со стороны Германии (основного направления) первоначально предназначались три армии. Силезская армия Блюхера (70 – 80 тыс. человек, из них более 50 тыс. русских) должна была перейти Рейн у Мангейма и Кобленца и направиться к Нанси. Богемская (Главная) армия численностью в 200 тыс. человек (из них более 60 тыс. русских) должна была наступать через Швейцарию и Вогезы, имея направление на плато Лангра. Из Северной армии выделялись три корпуса (60 – 70 тыс. человек, один из них русский корпус генерала Винцингероде – 30 тыс. человек), они должны были при поддержке английского десанта начать движение через Бельгию.

20 – 21 декабря 1813 г. (1 – 2 января 1814 г.) войска Силезской и Богемской армий перешли через Рейн от Кобленца до Базеля и в короткое время заняли Эльзас–Лотарингию и Франш–Контэ. Ко 2 (14) января 1814 г. войска Блюхера без боя взяли Нанси и окружили крепость Мец, а 5 (17) января австрийцы Шварценберга заняли Лангр. Таким образом, они вышли в долины рек Сена и Марна. Союзники по пути движения блокировали несколько крепостей (для осады, как правило, оставлялись войска немецких государств). Генерал А. Г. Щербатов, командовавший корпусом в Силезской армии, позднее так описал начало кампании: «Неприятель уступал нам места без боя до города Туль, где по выгодному местоположению, казалось, намеревался нас приостановить, однако же был вытеснен и город нами занят»[550]. «Начало сего похода было для нас удовлетворительно, – вспоминал находившийся в Главной квартире Богемской армии А. И. Михайловский–Данилевский, – потому что мы заняли в три недели без боя знатную часть Франции; неприятельские войска при приближении нашем повсюду отступали, и города, коих жителей префекты возбуждали пышными воззваниями к обороне, отворяли перед нами ворота свои»[551]. Необходимо сказать, что медленнее всего наступала Богемская армия, развернутая на фронте длиною в 350 верст, она шла восьмью колоннами, а средний дневной переход для войск составлял примерно 10 верст.

Французские силы прикрытия не могли эффективно сдерживать превосходящего в два–три раза противника, поэтому везде отступали. Это происходило как из–за численного преимущества союзников, так и уже неверия в победу высшего командного состава французской империи. Наполеон первоначально предполагал, что союзники главный удар нанесут из Голландии. Резервов для длительного сопротивления союзным армиям у него практически не было. Сначала он даже приказал Старой гвардии под командованием маршала Мортье из Трира начать движение в Бельгию, но затем перебросил свой главный резерв к Лангру, где намечалось самое большое скопление сил союзников, а Молодую гвардию (резко увеличившуюся в численности за счет пополнения новобранцами) под командованием маршала Нея – к Нанси. Сам Наполеон находился почти половину января в Париже, с невиданной энергией занимался созданием новых подразделений и вопросами обеспечения войск всем необходимым для войны. Ему катастрофически не хватало времени для формирования новой Резервной армии, правда, он успел создать двухдивизионный «Парижский резерв» и направить его на театр военных действий в район долин рек Марна, Об и Сены.

Наполеон во главе армии

Наконец, 13 (25) января Наполеон покинул Париж, оставив там жену и сына (которых больше он уже не увидит), и отправился в Шалон. Государство было вверено регентству Марии–Луизы, придав ей в качестве помощника архиканцлера герцога Ж. Ж. Р. Камбасереса. Оборону Парижа он поручил своему брату Жозефу, который должен был принять на себя регентство в случае отъезда императрицы.

Против наступающих двух армий союзников, уже вошедших в контакт друг с другом и насчитывающих менее 200 тыс. человек, у Наполеона в общей сложности на тот момент имелось примерно 70 тыс. человек. Несмотря на малые силы, он сумел еще раз удивить всех своим стратегическим дарованием, показать свой неповторимый полководческий почерк и сразу же нанести своим противникам ряд чувствительных ударов. Наполеон все еще небезосновательно продолжал верить в свою звезду, а своих противников оценивал достаточно низко. Магия его имени сделала свое дело. Войска встретили его с огромным энтузиазмом, и он смог вдохнуть в них новые силы. Французский император совершил быстрые и неожиданные для союзников контрмарши. Это уже были действия не апатичных и разуверившихся маршалов, а энергичного и волевого полководца славных времен революции, подтвердившего старый суворовский принцип «бьют не числом, а умением». Недаром сразу все заговорили, что французский император вновь обрел свои «итальянские сапоги» 1796 г.

Наступавшие армии Шварценберга и Блюхера находились в рассредоточенном состоянии с растяжкой по фронту до 280 верст, а в глубину до 60 верст. Они продвигались в междуречье рек Сены, Об и Марна по двум дорогам в направлении Парижа через Труа (от Бар–сюр–Об) и Арси–сюр–Об (от Бриенн–ле–Шато). Наполеон четко рассчитал, что расчлененные войска союзников не смогут быстро сосредоточиться, и собрал костяк своих главных сил у г. Витри. Собрав около 40 тыс. человек в кулак, он намеревался с севера нанести удар по наступающим войскам Блюхера. Первоначально 15 (27) января французы выбили слабый фланговый авангард генерала С. Н. Ланского из Сен–Дизье и заставили его отступить к Жуанвилю, а затем к Шомону. Потом, поскольку правый фланг Блюхера оказался оголенным, а его операционная линия перерезанной, Наполеон через Васси и Монтьерандер устремился к Бриенн–ле–Шато. Правда, 17 (29) января Блюхер уже получил сведения о возможном ударе с тыла через захваченного казаками французского офицера, посланного с депешами к маршалу Мортье. Поэтому он приказал корпусу генерала барона Ф. В. Остен–Сакена срочно вернуться из Лемона, а корпусу генерала князя А. Г. Щербатова переправиться через р. Об. Город же первоначально защищали войска корпуса генерала З. Д. Олсуфьева и авангард под командованием генерала графа П. П. Палена. Всего же в этот день в его распоряжении оказалось около 30 тыс. русских войск. Примерно столько же находилось в распоряжении Наполеона.

Около 14 часов 17 (29) января французы атаковали авангард Палена и вынудили его отступить к Бриенну. Около 15 часов французы атаковали город и сходу бросали войска в бой по мере их прибытия. От интенсивного артиллерийского огня город загорелся и атаки отбивались полками Олсуфьева, а затем корпуса Сакена, прибывшего около 16 часов. Очень удачно действовала при отбитии атак батарея генерала А. П. Никитина, а находившаяся на правом фланге кавалерия генерала Палена успешно провела атаку и захватила пять французских орудий.

Многие французские генералы и офицеры прекрасно знали местность, поскольку многие, так же, как и Наполеон Бонапарт, воспитывались в Бриеннской военной школе. Посланная в обход русского левого фланга бригада генерала Л. Юге–Шато смогла около 17 часов, следуя через прилегающие виноградники и сады, пройти незамеченной и внезапным ударом захватить Бриеннский замок (именно там находилась военная школа), где располагался штаб Блюхера. Только благодаря резвости своих коней главнокомандующий Силезской армией и его начальник штаба Гнейзенау смогли избежать плена. Генерал А. Г. Щербатов вспомнил этот случай в своих воспоминаниях: «Неприятель занял город и овладел замком, пробившись сзади через сад; фельдмаршал Блюхер, занимавший оный со своею главною квартирою, едва успел сам спастись, несколько его чиновников были захвачены, что должно приписать неосторожности, ибо упущено было занять дорогу, ведущую вокруг селению к саду»[552]. Поскольку бой велся на встречных курсах, то возникло несколько подобных ситуаций. Сам Наполеон с небольшим эскортом во время сражения наткнулся на группу казаков, один из которых бросился на него с пикой, но был убит ординарцем императора бароном Г. Гурго выстрелом из пистолета. Внезапному нападению французской кавалерии подвергся и русский генерал Сакен (был изрублен его конвой), но ему самому удалось ускакать.

Бригада Юге–Шато после захвата замка спустилась с горы, на которой он был расположен, и ударила в тыл полкам Олсуфьева, после чего русские временно оставили город. Но посланные затем в бой колонны Сакена вновь оттеснили французов из Бриенна. После чего русские отбили еще несколько французских атак и город остался за ними. Бой продолжался до полуночи, но все попытки русских выбить противника из Бриеннского замка остались безрезультатными. Последним на приступ в ночи был брошен Владимирский пехотный полк, но французы стойко оборонялись из–за стен, полк лишь понес большие жертвы. Укажем, что все части, сражавшиеся за Бриенн–ле–Шато, были представлены почти исключительно русскими войсками.

Ночью Блюхер приказал оставить город и его войска отошли на юг, к с. Транн, по дороге к Бар–сюр–Об, а французы затем заняли позицию у с. Ла–Ротьер. Потери сторон за этот день оцениваются историками как примерно равные – 3 – 4 тыс. человек. Успех в сражении за Бриенн можно назвать условным для обеих сторон, хотя Наполеон, используя отступление Блюхера, сразу же заявил о безусловной победе. Он очень нуждался в ней для поднятия боевого духа своих войск, среди которых находилось много новобранцев. Но вот своей цели он не добился (даже наоборот), Блюхер отнюдь не был разбит, а союзники наконец–то соединили силы своих армий. Этот бой заставил Шварценберга под прямым давлением Александра I подтянуть все свои главные силы к Бар–сюр–Об и встать за спиной у Блюхера. То есть произошло противоположное тому, чего добивался Наполеон.

Сражение при Ла–Ротьере

20 января (1 февраля) произошло сражение при Ла–Ротьер. У Наполеона под рукой находилось чуть более 40 тыс. человек, и его войска были растянуты по фронту на расстоянии примерно 15 верст. Общее число двух армий союзников составило около 130 тыс., правда, из них участие в сражении приняло чуть более 70 тыс. бойцов. Собственно, на сражении настоял Александр I. Командовать войсками поручили Блюхеру как уже хорошо знавшему местность. Помимо русских корпусов Силезской армии, действовавших в центре, он был усилен австрийским корпусом генерала графа И. Дьюлаи (на левом фланге), вюртембергским корпусом наследного принца Вильгельма Вюртембергского и австро–баварским корпусом генерала графа К. Ф. Й. Вреде (на правом фланге).

В этот день бушевала метель, что многим напомнило погоду при Прейсиш–Эйлау. Войска из–за вязкой местности и непогоды долго выходили на исходные позиции, сражение началось после полудня примерно в 13 часов. Из–за множества войск союзников солдатам, чтобы не спутаться, повелели надеть белые повязки на левый рукав, хотя погода (густой снег) не способствовала отличию своих от чужих в тот день. «С Лейпцигского сражения, – писал А. И. Михайловский–Данилевский, – начали происходить недоумения между солдатами, которые по соединению всех почти европейских войск под одни знамена не узнавали друг друга и иногда стреляли в своих союзников. Полки держав Рейнского союза, образованные французами. Имели мундиры похожие совершенно на французские, и посему надобно было придумать какой–либо знак отличия для войск, сражавшихся совокупно, для избежания вредных последствий, которые бы могли без сего впредь возникнуть… государь повелел, чтобы русские военные надели белый платок на левую руку, каковому примеру последовали некоторые из союзников»[553].

На левом фланге австрийцы Дьюлаи к 17 часам оттеснили противника к с. Дьенвилю, но дальше продвинуться не смогли, французы стойко продолжали держаться у этого пункта до полуночи. В центре, не дожидаясь подхода опаздывавшей пехоты, 36 орудий генерала Никитина, заняв огневые позиции, начали обстрел Ла–Ротьер. Заметив отсутствие пехотного прикрытия, французская гвардейская кавалерия дважды пыталась атаковать эту батарею и дважды с уроном была отбита градом картечи. Затем русские конные дивизии (2-я гусарская и 3-я драгунская) имели столкновение с французской конницей, в результате этой сшибки противник был отброшен, а русские захватили 24 орудия конной артиллерии. Особо отличились Мариупольский гусарский и Курляндский драгунский полки[554]. Жаркий бой разгорелся и за обладание Ла–Ротьер, он шел с переменным успехом, русские полки долго никак не могли закрепиться из–за постоянных контратак противника.

На правом фланге вюртембержцы вели упорный бой за обладание д. Ла–Жибри. Более весомыми оказались успехи корпуса Вреде, ему удалось захватить д. Морвильер и Шомениль. Это уже грозило поставить под угрозу обхода весь левый фланг французов и выхода союзников им в тыл. Наполеон лично привел для поддержки своего левого фланга кавалерию и конную артиллерию и попытался контратаковать, но сил оказалось мало, чтобы исправить положение. Французы после 19 часов начали отступление на этом фланге. Вюртембержцы к этому времени овладели д. Ла–Жибри и Пти–Мениль. Правда полностью развить успех союзники не смогли из–за допущенной оплошности – в темноте и при сильном снегопаде баварские шеволежеры и вюртембергские конные егеря по ошибке яростно атаковали друг друга. Никакие нарукавные повязки не помогли вовремя распознать «своих».

Русские войска в Париже. Художник Б. К. Виллевальде. 1880 г.

Около 19 часов и русским полкам, подкрепленным 2-й гренадерской дивизией, удалось полностью выбить противника из Ла–Ротьер. Наполеон, чтобы спасти свой отступавший левый фланг, еще несколько раз контратаковал силами Молодой гвардии Ла–Ротьер. Полки тиральеров несколько раз врывались в селение, но после штыкового боя оттеснялись за окраину. После 20 часов они отошли на 500 метров и простояли еще два часа, но не дали возможности союзникам с центра нанести удар по отступающим в направлении Бриенн–ле–Шато французским войскам. Около 23 часов французы, пользуясь наступившей темнотой, начали отступать на всех пунктах.

Это уже было бесспорно хоть и не решающее, но поражение Наполеона, хотя позже французский император пытался изобразить его как ничего не решающее арьергардное столкновение. Он явно лукавил в своих бюллетенях. Потери сторон равнялись от 4 до 6 тыс. человек. Но французы вынуждены были перед громадой двух армий союзников отступить к Бриенн–ле–Шато, а затем к Труа, оставив в качестве трофеев 63 (по другим данным, 73) орудия и от 2 до 4 тыс. пленных. Кроме того, сражение при Ла–Ротьер отразилось на моральном духе войск и всей французской нации – Наполеон потерпел первое поражение на своей территории, а при отступлении его войска потеряли много за счет дезертиров.

Шестидневная кампания Наполеона

Путь на Париж для союзников оказался открытым. Оставалось каких–нибудь 6 – 7 переходов. 21 января (2 февраля) военный совет в Бриенн–ле–Шато постановил начать наступление на Париж по двум направлениям: Богемская армия по долине р. Сены, Силезская армия по долине р. Марны, то есть в этой ситуации войска Блюхера должны были совершить обходной маневр. Одной из причин разъединения армий послужил недостаток продовольствия. Войска вынуждены были забирать все съестные припасы у населения, что зачастую выливалось в насилие и грабежи деревень. Поэтому участились случаи убийства крестьянами одиночных солдат и офицеров. Правда, осталось не совсем понятно, почему, несмотря на все трудности и имея перед собой слабого противника и четко определенную цель, нужно было разъединять силы и терять драгоценное время. От Бриенна до Парижа оставалось всего примерно 150 верст! Наверно, можно было напрячь все усилия.

Войска Блюхера после решения военного совета отделились и от Бриенна направились к Шалону (125 верст до Парижа) на соединение с корпусом генерала Йорка. К Силезской армии должны были также подойти корпуса Клейста и Капцевича, что ее усиливало до 60 тыс. человек. В промежутке между Сеной и Марной (расстояние примерно 50 – 60 верст) должен был действовать для связи Шварценберга и Блюхера корпус Витгенштейна из Богемской армии. Но Шварценберг, вместо того чтобы использовать свое трехкратное численное преимущество и решительно двинуться на Труа (120 верст до Парижа), вскоре из–за активности против него французских войск отозвал Витгенштейна. Таким образом, взаимодействие между армиями было потеряно.

Наполеон после неудачного для него сражения при Ла–Ротьер оторвался от армий союзников, а потом как будто нарочно практически освободил долину Марны (на самом деле из–за отсутствия сил) и остатки своей армии сосредоточил у Труа. Блюхер достаточно активно начал продвигаться по долине Марны. Против него остался слабый корпус Макдональда у Шалона, которого теснили войска корпуса Сакена, а 23 января (4 февраля) войска Сакена вошли в Шалон. Блюхер же решил опередить отступавшего Макдональда у м. Ла–Ферте–су–Жуар, там, где сходились два пути на Париж, двигаясь по южной дороге – Этож, Шампобер, Монмирай, Ла–Ферте–су–Жуар. Однако Макдональд уже 28 января (9 февраля) достиг Ла–Ферте–су–Жуар, но войска Блюхера из–за своего движения по этой дороге оказались растянутыми. Фактически же Силезская армия оголила свой левый фланг. И этим незамедлительно решил воспользоваться Наполеон. Сначала, предприняв наступательный маневр против Богемской армии у Санса по дороге в Бар–сюр–Сен, он убедил Шварценберга в своем намерении наступать в сторону Лангра. Сам же французский полководец, оставив слабое прикрытие из войск маршалов Виктора и Удино и взяв с собой примерно 30 тыс. солдат, быстро направился через Ножан и Сезан к Шампоберу. Дорога (примерно 50 верст) шла через болотистую местность, французы шли по колено в грязи, но 29 января (10 февраля) они вышли к Шампоберу.

Войска Блюхера на тот момент оказались разбросаны по дороге от Витри к Мо: в районе Ла–Ферте–су–Жуар – Монмирай находился корпус Сакена (14 тыс.), у Шампобера корпус Олсуфьева (3,5 тыс.), в районе Этожа корпуса Клейста и Капцевича (14 тыс.) вместе с главной квартирой Блюхера, а корпус Йорка (18 тыс. человек) оказался в стороне – у Шато–Тьерри.

Удар французов пришелся на корпус Олсуфьева, но он только по названию назывался корпусом, так как после боев под Бриенн–ле–Шато и Ла–Ротьер его численность уменьшилась до 3,5 тыс. бойцов. Кроме того, у русских отсутствовала кавалерия (Блюхер прислал лишь 50 гусар из своего конвоя). Утром 29 января (10 февраля) корпус маршала Мармона (подкрепленный затем дивизиями Молодой гвардии под командованием маршала Нея) атаковал авангард Олсуфьева, а вскоре весь его корпус вступил в бой. Надо сказать, что Олсуфьев достаточно быстро понял ситуацию и получил сведения о присутствии в войсках противника самого Наполеона. Он сразу же послал несколько донесений об этом Блюхеру. Но главнокомандующий Силезской армией сначала никак не мог поверить в достоверность присланных сведений, считал (судя по ответам), что это действовал корпус французских «партизан» силой не более 2000 человек, а Наполеона «тут быть не может». «С тем вместе было строго приказано Шампобер по причине важности пункта, соединяющего армию Блюхера в Этоже с корпусом Сакена в Монмирале, удерживать до последней капли крови»[555]. Хотя военный совет генералов корпуса единодушно высказался за отступление к Этожу, Олсуфьев вынужден был, выполняя приказ, принять бой и растянуть свои войска на три версты. Но Мармон, используя численное преимущество, без особого труда смог после полудня обойти русских с обеих флангов и к вечеру выйти с двух сторон на дорогу Монмирай – Этож, тем самым полностью окружить и отрезать их от главных сил Силезской армии. Около 19 часов вечера, когда у русских солдат уже закончились патроны, Олсуфьев приказал остаткам корпуса попытаться прорваться, оставив для прикрытия бригаду генерала К. М. Полторацкого. Отряду войск (1,5 тыс. человек) под командованием генерала П. Я. Корнилова удалось уйти в сторону Эпирне, но остальные были убиты в бою или попали в плен, в том числе генералы З. Д. Олсуфьев и К. М. Полторацкий.

Конный казак на улицах Парижа. Рисунок Г. Э. Опица. 1814 г.

Победа при Шампобере была очень нужна и важна Наполеону для поднятия морального духа войск. Кроме того, внезапный бросок к Шампоберу сразу поставил Силезскую армию в критическую ситуацию, ее войска оказались фактически разрезанными на две части на расстоянии почти в 30 верст. Блюхеру же теперь уже пришлось думать не о наступлении на Париж, а о том, как спасти армию от разгрома по частям. Войска Наполеона, вклинившись между растянутыми колоннами Силезской армии, заняли центральное положение и могли действовать на внутренних линиях. В самое неприятное положение были поставлены корпуса Сакена и Йорка, преследовавшие части маршала Макдональда. Теперь они оказались между Макдональдом и главными силами Наполеона. Французский император не преминул этим воспользоваться, причем у него был выбор – куда двинуть свой главный кулак – против Сакена или Блюхера. Он же оставил в качестве прикрытия от войск Блюхера, находившихся у Этожа, корпус Мармона, а сам с основными силами устремился к Монмирайю против Сакена фактически уже вечером 29 января (10 февраля).

Войска Сакена уже к этому времени значительно продвинулись по направлению к Парижу, отбросили корпус маршала Макдональда к г. Мо и заняли Ла–Ферте–су–Жуар. Блюхер же после Шампоберского дела сразу же отдал приказ следовать на соединение к Монмирайю корпусам Сакена (от Ла–Ферте–су–Жуар) и Йорка (от Шато–Тьерри), а дальше совместными усилиями пробить себе дорогу к Витри. Русский корпус Сакена проделал ночной форсированный марш, пройдя 30 верст, все же не успел вовремя к Монмирайю. Там быстрее оказались войска Наполеона. Они заняли развилку дорог, ведущих в Ла–Ферте–су–Жуар и Шато–Тьерри, в одной версте от города и в этом месте встретили русские войска в 11 часов утра. Сакен сразу же атаковал французов, но основные силы (корпус генерала князя А. Г. Щербатова) бросил в атаку правее от дороги, тогда как корпус Йорка должен был подойти с его левого фланга. Это был явный просчет русского генерала. Возможно, Сакен сначала, как и Блюхер, не оценил силы противника, посчитав после донесения командира казачьего отряда генерала А. А. Карпова, оттесненного от Монмирайя, что город занял какой–то французский отряд «партизан». Йорк, войска которого из–за плохой дороги не могли вовремя прибыть к Монмирайю, предложил Сакену соединиться выше у Вифора, а затем отступить к Шато–Тьерри. В той ситуации это был наилучший вариант действий. Но русский генерал предпочел точно выполнить полученный от Блюхера приказ и постараться пробиться через город. На правом фланге русская пехота к 14 часам значительно потеснила французов и продвинулась вперед. Но к 15 часам к Наполеону подошли части Старой гвардии, и противник нанес удар против русского центра (по большой дороге). Французам удалось сбить русских с центральной позиции, что поставило в тяжелое положение войска на правом фланге. Прибывшие примерно в 16 часов прусские части уже не могли изменить ситуацию на правом фланге, где отступавшая русская пехота подверглась комбинированным и яростным атакам французской конницы и пехотинцев. Да и Наполеон бросил против пруссаков в атаку дивизию Старой гвардии и гвардейскую кавалерию, после чего и они начали отступление. Лишь под покровом ночи корпус Сакена смог перейти к Вифору на дорогу, ведущую к Шато–Тьерри, и продолжить отступление под прикрытием прусского арьергарда. Позже, в 1835 г., Д. В. Давыдов в письмах к А. И. Михайловскому–Данилевскому (собирал материалы для книги), описывая, как участник, этот бой, прямо назвал его разгромом: «пехота бежала врассыпную», «артиллерию насилу из грязи вытащили», а правый фланг (два пехотных полка и два эскадрона) «был отрезан и только на другой день по утру и то посредством большого отхода, соединился с нами на половине дороги от Монмираля в Шато–Тиери». Он обвинил в ошибочных действиях командира русского корпуса: «По мнению моему, Сакен тут так виноват, что нет оправдания, и я не знаю, как вы, любезный друг, его выпутаете из сетей, а представить дело так, как оно было, нельзя, не позволят»[556]. Потери союзников (в первую очередь – русских) были велики – более 3 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными, у французов – в два раза меньше.

Венский конгресс. Гравюра 1819 г.

Уже ночью Сакен с Йорком получили приказание Блюхера отойти к Шато–Тьерри, переправиться через Марну и затем двинуться на соединение с главными силами Силезской армии. Наполеон же продолжил движение своих войск к Шато–Тьерри, где продолжил начатое дело 31 января (12 февраля). Дело в том, что союзники не могли быстро переправиться через Марну у Шато–Тьерри ввиду наличия большого количества артиллерии и обозов. Поэтому прусские войска заняли оборонительную позицию возле города и вынуждены были принять бой. Французы активно атаковали пруссаков, в бой были введены и русские полки, стоявшие в резерве. У французов успешно в этот день действовала кавалерия, что позволило создавать реальную угрозу обхода флангов и заставляло союзников отступать. Вечером войскам Наполеона удалось полностью окружить бригаду генерала И. Г. Генденрейха (Тамбовский и Костромской пехотные полки однобатальонного состава), французская конница смогла прорвать и рассеять два русских каре, а раненого Генденрейха взять в плен, в плен попало и около 1 тыс. русских солдат[557]. Союзники вынуждены были ускорить переправу через Марну и бросить в городе часть обозов. Потери войск Сакена и Йорка составили около 3 тыс. человек, у французов – 400 человек. Однако, перейдя через Марну, союзники подожгли два моста через реку, это дало им возможность перевести дух и продолжить отступление.

Правда, уже 1 (13) февраля французы восстановили мост через Марну. Наполеон приказал перейти на другой берег корпусу маршала Мортье (6 тыс. человек) и бросил его преследовать корпуса Сакена и Йорка. Сам же с остальными силами, не теряя времени, поспешил обратно к корпусу Мармона, оттесненного войсками Блюхера в районе Монмирайя, за селение Вошан. Это новое наступление Блюхера грозило отрезать Наполеона от дороги на Париж, поэтому сюда устремились все свободные французские силы. 2 (14) февраля Наполеон собрал примерно 25 тыс. бойцов против 22 тыс. человек у Блюхера. Французам удалось выбить прусский авангард генерала Г. Э. К. Цитена из Вошана, после чего он начал отход к главным силам Блюхера, но во время отступления почти вся прусская пехота была изрублена французской конницей. Блюхер, как только понял, что перед ним находились главные силы Наполеона (по громовым раскатам «Да здравствует император!»), сразу принял решение об отступлении через Шампобер и Этож. Причем за Шампобером простиралась равнина, удобная для атак кавалерии, а Наполеон послал для преследования конницу генерала Э. Груши параллельной дорогой. Именно за Шампобером полки Груши преградили путь отступления союзникам, правда, из–за непролазной грязи застряли две роты конной артиллерии французов. Войскам Блюхера пришлось построиться в каре и при поддержке артиллерии пробивать себе дорогу при помощи штыков, правда, французским конникам удалось под конец изрубить два прусских батальона. Наступившая ночь прекратила преследование. Войска Блюхера ушли к Этожу и проследовали дальше в Бержер. В Этоже в качестве арьергарда была оставлена бригада 8-й пехотной дивизии под командованием генерала князя А. П. Урусова. Но ее командир проявил беспечность, не обеспечил дозорную службу и разрешил выслать в окрестности команды фуражиров. Маршал Мармон, получивший приказ о продолжении активного преследования противника, сумел скрытно подойти и организовать внезапное нападение на Этож. Тщетно Урусов пытался построить полки в боевой порядок и отразить нападение, он сам, трижды раненный в ногу, и примерно 600 солдат попали в плен, остальные разбежались и постарались добраться до Бержера. После этого Блюхер вынужден был срочно начать отступление к Шалону, где вошел в контакт с корпусами Йорка и Сакена. Итоги боя под Вошаном также оказались весьма печальны для союзников, их потери составили от 6 до 7 тыс. человек, а у французов, по их данным, всего 600 человек.

Так закончилась мощная многоходовка или так называемая шестидневная кампания Наполеона (некоторые называют «пятидневной») 1814 г. Кроме как блистательной, ее историки не именуют. Это была яркая вспышка полководческого таланта, действительно шедевр военного искусства (если его можно именовать искусством). За это время французский император как будто обрел былую поразительную энергию и продемонстрировал высшее тактическое и стратегическое мастерство. И снова засверкало военное счастье Наполеона. Он выиграл за это короткое время четыре сражения у армии противника по численности в два раза превосходившей его силы, добился этого благодаря молниеносным переходам и умению использовать внутренние линии. Союзники в общей сложности потеряли 15 – 18 тыс. человек (почти треть Силезской армии), до 50 орудий и значительную часть обозов. Таких впечатляющих результатов французский полководец не всегда добивался даже в генеральных сражениях. Шутка ли сказать, за шесть дней было захвачено в плен четыре русских генерала, для сравнения – за весь 1812 г. французы в бою взяли лишь двоих израненных генералов. Отступающая Силезская армия была дезорганизована, потеряла моральный дух и находилась в полном расстройстве. Но вот только догнать и добить противника Наполеон уже не мог, хотя этого требовала оперативная обстановка и логика военного успеха. Ему мешал лимит времени, выделенный судьбой для разгрома Блюхера. Еще один или два дня активного преследования и, как считают многие историки, Силезской армии уже бы не существовало. Как всегда, мешала частица «бы». Наполеон должен был переключить свое внимание на Богемскую армию, так как дальнейшее ее продвижение к Парижу грозило империи большими неприятностями, а именно потерей французской столицы, а игнорировать такую опасность он не мог.

Людовик XVIII. Гравюра XIX в.

Надо сказать, что победы Наполеона над Силезской армией во многом оказались возможны благодаря полному бездействию и апатическому ведению войны все это время главнокомандующего Богемской армией Шварценберга. Блюхер, которого не зря называли «генерал–вперед», неосторожно оголил свой фланг (не имея поддержки соседа) и тут же попал под вспышки военного гения Наполеона. Немаловажную роль в этом раскладе сил сыграла и обстановка на дипломатическом фронте. В соответствии с Лангрским протоколом совещания глав дипломатических ведомств Англии, Австрии, России и Пруссии от 17 (29) января союзники дали согласие на вступление в прелиминарные переговоры с наполеоновской Францией. Переговоры должны были вестись «от имени всей Европы, составляющей единое целое». Хотя это было далеко не так, поскольку союзники имели значительные разногласия между собой. Они не выработали общую согласованную программу поведения (кроме размытой инструкции для уполномоченных союзных дворов), общий взгляд на послевоенное устройство и условия будущего мира с Францией, а у каждой из четырех великих держав были свои задачи. В общем, налицо имелось расхождение во взглядах на конечные цели войны. Александр I вообще являлся противником дипломатических контактов с Наполеоном, но вынужден был согласиться, иначе Австрия грозила выйти из состава коалиции. Кроме того, он полагал, что несогласованная линия поведения союзников даст возможность русской дипломатии торпедировать любой мир с Наполеоном, в этом духе была составлена инструкция для русского уполномоченного на переговорах графа А. К. Разумовского.

23 января (4 февраля) начались переговоры о мире в Шатийон–сюр–Сен (Шатийонский конгресс), хотя военные действия не прекращались. Силы коалиции представляли уполномоченные: граф А. К. Разумовский (с русской стороны), граф И. Ф. И. К. Стадион (с австрийской стороны), барон Ф. В. Гумбольдт (с прусской стороны), лорд В. Ш. Каткарт, граф Д. Г. Г. Абердин и барон Ч. В. Стюарт (с английской стороны). Францию представлял герцог А. де Коленкур. Союзники выдвинули основное условие для заключения мира – возврат Франции к границам 1792 г. и исключение из переговорного процесса будущего европейского устройства, то есть судьбы других государств. Это значительно отличалось от принципов, изложенных союзниками французскому дипломату Сент–Эньяну во Франкфурте в конце 1813 г. Речь уже не шла об естественных границах Франции по Рейну, Пиренеям и Альпам, ее пределы должны были уменьшаться до владений Бурбонов до революции. Фактически только на этом конгрессе союзники, обмениваясь нотами в адрес друг друга, начали вырабатывать общую точку зрения по вопросам послевоенного устройства Европы и судьбы Франции.

Трудно сказать точно, являлась ли полководческая робость чертой, присущей характеру Шварценберга, или это было следствием секретных инструкций, данных ему от Венского кабинета (о чем писали многие авторы), во всяком случае, примерно так он действовал во время Русского похода, неторопливо и осторожно. Но Наполеон, хорошо зная Шварценберга по 1812 г. (именно он произвел его тогда в генерал–фельдмаршалы), делал ставку на эти качества, и в конечном итоге не прогадал. Безусловно, на поведении главнокомандующего Богемской армией сказалась тогдашняя позиция Венского двора, выступавшего против активного ведения союзниками войны до полного разгрома французской армии и низложения Наполеона. В данном случае становится несколько непонятно, «какого зайца пытались застрелить» австрийские охотники, находясь в состоянии войны с наполеоновской империей.

После сражения при Ла–Ротьер Шварценберг не организовал эффективного преследования, даже упустил из виду и потерял соприкосновение с неприятелем. Он все робко выжидал и постоянно оглядывался назад. Лишь под упорным нажимом Александра I он решился атаковать главные силы Наполеона под Труа. Только тогда, 25 января (6 февраля), сначала была произведена рекогносцировка, затем написана подробная диспозиция для штурма города на следующий день. Но 26 января (7 февраля) штурмовать уже не было надобности, французы оставили Труа без боя, поскольку Наполеон уже готовился перебросить свои основные силы к Шампоберу. Французский император очень рисковал и ориентировался на нерешительность Шварценберга. Во время проведения «шестидневной кампании Наполеона», громившего по частям войска Блюхера, основные силы Богемской армии стояли вокруг Труа и не проявляли особой активности. Лишь некоторые корпуса за десять дней после Ла–Ротьер продвинулись вперед примерно на 100 верст. И то это произошло после того, как были получены известия о неудачах Силезской армии и Александр I потребовал активизировать действия. Но и в данном случае Шварценберг ограничился полумерами, мало того, он широко разбросал свои передовые корпуса на фронте в 100 верст. Маршалы Виктор и Удино, имевшие слабые корпуса, вынуждены были перейти Сену и занять оборону за рекой Йерр. Это уже была прямая угроза Парижу.

Именно поэтому Наполеону не хватило времени полностью разобраться с армией Блюхера, нужно было спасать французскую столицу. Оставив для преследования Блюхера корпус Мармона, французский полководец примерно с 30 тыс. человек 3 (15) февраля двинулся в Мо через Ла–Ферте–су–Жуар и за полтора суток, преодолев свыше 90 верст, соединился с войсками маршалов (Виктора, Удино и Макдональда), прибыв 5 (17) февраля в район Гинь. Под рукой у него оказалось примерно 50 – 60 тыс. солдат. Правда, в Богемской армии насчитывалось свыше 100 тыс. человек. Но это обстоятельство отнюдь не остановило Наполеона, и он начал бить по частям разбросавшего свои силы Шварценберга.

Освободители Европы – император Александр I, австрийский император Франц I и король прусский Фридрих Вильгельм II. Гравюра 1814 г.

Новые победы Наполеона

Уже 5 (17) февраля французская кавалерия у Мормана фактически разгромила авангард корпуса Витгенштейна под командованием генерала графа П. П. Палена. Пален под давлением численно превосходящего противника начал отступление от Мормана к Нанжи, построив свою пехоту в несколько каре. Но после нескольких удачных атак французы расстроили эти построения, солдаты вынуждены были бежать к лесу и стали легкой добычей французских кавалеристов. Потери Палена составили свыше 2 тыс. человек, а также 11 орудий. Причем австрийские войска генерала графа А. Хордегга, стоявшие в Нанжи, отказались прийти на помощь Палену и начали отступление, правда, при отходе досталось и им, французская конница их изрядно потрепала. 6 (18) февраля при Монтеро Наполеон нанес новый удар против австро–вюртембергского корпуса под командованием наследного принца В. Вюртембергского. Правда, этот бой оказался достаточно тяжелым для французов, их убыль составила около 2,5 тыс. человек, но их противник потерял примерно 4 – 6 тыс. человек, из них свыше 3 тыс. пленными, в том числе два генерала.

Эти неудачи привели в трепет Шварценберга. Богемская армия, насчитывавшая более 100 тыс. человек (почти в два раза превышавшая по численности своего противника), начала отступление к Труа. Кроме того, Шварценберг очень опасался движения маршала Ожеро от Лиона по долине р. Сона. Он боялся, что это наступление могло отрезать его от своих коммуникаций в Германии, хотя Лион находился в 250 верстах от Лангра, а силы Ожеро были достаточно слабы, да и предприимчивость старого маршала была уже не та. Тем не менее Шварценберг обратился за помощью к Блюхеру, просил его начать наступление и примкнуть к правому флангу Богемской армии, что тот и сделал. Его войска, оттеснив Мармона, вышли к реке Об и даже заняли г. Мери–сюр–Сен. Совместная атака двух армий намечалась на 10 (22) февраля. Но вместо этого Шварценберг отступил от Труа, где были сосредоточены его главные силы! Богемская армия стала отходить к Шомону и Лангру. 12 (24) февраля французские войска во главе с Наполеоном вступили в Труа. Кроме того, незадолго до этого главнокомандующий Богемской армией отправил письмо маршалу А. Бертье с просьбой заключить перемирие, убедил в разумности такого шага союзных монархов, а 11 (23) февраля в ставку Наполеона с таким предложением был направлен австрийский генерал князь В. Лихтенштейн. Правда, последовавшие переговоры о перемирии в Люзиньи военных уполномоченных (велись независимо от Шатийонского конгресса с 12 (24) февраля) не достигли успеха, стороны не смогли договориться даже о демаркационной линии. 21 февраля (5 марта) эти переговоры были прерваны.

Раздел Европы. Карикатура на участников Венского конгресса. 1815 г.

13 (25) февраля в Бар–сюр–Об состоялся военный совет союзников, где разгорелись жаркие споры о дальнейших действиях. Австрийцы упорно настаивали на отступлении обеих армий. Да и среди других совещавшихся сторонников отступления хватало. Главными их доводами являлись распространение болезней в войсках, недостаток продовольствия, враждебность жителей в тылу армии. Их главным противником выступал Александр I, он даже вынужден был заявить: «В случае отступления, я отделюсь от Главной армии со всеми находящимися при мне русскими войсками, гвардиею, гренадерами и корпусом графа Витгенштейна, соединюсь с Блюхером и пойду на Париж. Надеюсь, – присовокупил он, обращаясь к прусскому королю, – что Ваше Величество, как верный союзник, явивший мне многие опыты дружбы своей, не откажетесь идти со мною». Король отвечал, что он не расстанется с Государем и давно уже предоставил свои войска в распоряжение Его Величества. «Для чего же меня одного оставлять? – сказал император Франц»[558]. Это заявление российского императора и поддержка прусского короля в некоторой степени остудили австрийское упрямство, правда не до конца. В случае реализации угрозы австрийцы, помимо репутационных потерь (а реноме их уже и так было подорвано), рисковали остаться в одиночестве против войск Наполеона, а исход подобной встречи нетрудно было предсказать. На совете также было высказано предложение поделить силы союзников на две части, исходя из государственной принадлежности воинских формирований: правый фланг составить из русско–прусских войск, а левый – их австро–германских контингентов. Но оно было отвергнуто по политическим соображениям и из–за опасности окончательно разделить армии ввиду такого предприимчивого противника, как Наполеон[559].

В результате споров союзники приняли следующие решения. Блюхер, крайне раздосадованный на Шварценберга, вновь получил разрешение от союзных монархов действовать самостоятельно, наступать в направлении Парижа опять же по долине р. Марны. Необходимо сказать, что его армия, получив пополнения, очень скоро восстановила боеспособность. Кроме того, в его распоряжение передавались два свежих корпуса из бывшей Северной армии – русский корпус Винцингероде и прусский корпус Бюлова, прибывшие к Реймсу и Лаону. Фактически Силезская армия увеличивала свою численность в два раза, и она становилась почти сопоставимой с войсками Шварценберга. Правда, Блюхеру предстояло еще собрать все корпуса вместе, а это была не простая задача. Главная (Богемская) армия в случае наступления Наполеона должна была продолжить отступление к Лангру (робкий Шварценберг смог убедить в этом совет), но если противник перебросит войска против Блюхера, незамедлительно атаковать оставшиеся французские части заслона. Наконец, для противодействия войскам маршала Ожеро и, как считалось, ликвидации потенциальной угрозы с левого фланга была создана Южная армия (из австро–германских войск) под командованием наследного принца Ф. Гессен–Гомбургского численностью в 40 – 50 тыс. человек.

Второе наступление на Париж Силезской армии

Союзники вновь, второй раз, наступали на одни и те же грабли. Они опять разъединяли две свои основные армии, а Главную армию еще и ослабляли, направляя дополнительные силы на второстепенное, ничего не значившее направление. Они не концентрировали войска для решающего броска или удара, а, наоборот, распыляли их. Действия же Главной армии ставились в прямую зависимость от активности против нее противника. Армия Шварценберга фактически являлась лишь пугалом, а ставка делалась на активность Блюхера. С такой постановкой задачи добиться окончательного результата было проблематично, даже обладая численным преимуществом, да еще с таким робким главнокомандующим во главе, откровенно боявшимся своего гениального противника. Нетрудно было предположить, как дважды два четыре, что французский полководец в ответ сделает попытку повторить свои недавние удачные маневры на внутренних операционных линиях противника и еще раз воспроизвести «шестидневную кампанию». Что он и не преминул сделать, учитывая хорошо известную бездеятельность и инертность Шварценберга.

Энергичный Блюхер решил не терять время зря и 13 (25) февраля активно атаковал корпус Мармона у Сезанна. Но войска Мармона на следующий день соединились с корпусом Мортье в Ла–Ферте–су–Жуар и далее отступили к Мо, за р. Марну. Попытка атаковать Мо силами корпуса Сакена, прорваться к Парижу или нанести французам поражение оказалась бесперспективной. Кроме того, войска Силезской армии действовали там крайне неудачно, их попытка обходного маневра на Урк была разгадана и встретила противодействие. Но орудийный гул под Мо доносился до Парижа (расстояние до 40 верст), что обеспокоило жителей, и оттуда на помощь Мармону и Мортье (примерно 17 тыс. человек) был выслан отряд войск в 7 тыс. человек.

15 (27) февраля прусский король и российский император, опасаясь, что Наполеон вновь обратит главные силы против Блюхера, настояли и уговорили Шварценберга также начать частичное наступление на Бар–сюр–Об. Корпуса генералов Вреде и Витгенштейна предприняли фронтальную атаку на французов. Кроме того, по своей инициативе Витгенштейн послал в обход левого фланга французов кавалерию графа П. П. Палена с пехотным корпусом принца Е. Вюртембергского. Это заставило командовавшего французами маршала Удино сняться с позиций и очистить Бар–сюр–Об. Французские потери составили около 3 тысяч человек, у союзников – менее 2 тыс. (из них – 1200 русских солдат). Отрезать и нанести поражение Удино союзникам не удалось, он организованно отступил за р. Об. Вреде за этот бой был пожалован чином генерал–фельдмаршала, Витгенштейн не получил ничего, кроме пулевого ранения, и выбыл до конца кампании из строя.

Возвращение Наполеона с острова Эльба. Гравюра XIX в.

Наполеон же в этот период после некоторого раздумья решил оставить заслон против Шварценберга под командованием маршала Макдональда и 15 (27) февраля примерно с 35 тыс. человек направился против Блюхера. Наполеон надеялся сначала зайти в тыл Силезской армии, а затем прижать Блюхера к Марне. 17 февраля (1 марта) его войска заняли Ла–Ферте–су–Жуар и на следующий день начали переправляться через Марну. Но как только Блюхер узнал о направлении движения французского императора (и что тот находится в войсках), он начал срочное отступление к реке Эн. Он пересек Марну (сжег все мосты, чем затруднил движение Наполеону) и направился на соединение с корпусами Винцингероде и Бюлова, даже не имея сведений, где они точно находились. У Наполеона сразу появилась надежда, что с помощью Мармона и Мортье он сможет припереть противника у Суассона. Там находился единственный каменный мост через реку Эн, а двигаться к другим имевшимся мостам Блюхеру в сложившейся ситуации было крайне опасно. Гарнизон крепости Суассона составлял до 1,5 тыс. человек под командованием генерала Ж. К. Моро. И он имел приказ оборонять город, когда Суассон обложили войска Винцингероде и Бюлова, пришедшие по долине р. Эн.

Для полной характеристики сложившегося положения можно предоставить слово участнику этого дела генералу С. Г. Волконскому, оставившему свои воспоминания: «Хоть возле Суассона собралось значительное число войск, но французский гарнизон приготовлялся к отражению. Обложивши крепость в весьма близком расстоянии, как Винцингероде, так и Бюлов послали парламентеров для склонения к сдачи крепости… Переговоры продолжались довольно тихо по неуступчивости французской, а нам необходима была сдача города, потому что получено известие, что занесшийся, по обыкновению, Блюхер был разбит под Мо и в большом расстройстве и шибко преследуемый отступал от Вилер–Котре к Суассону, а занятие нами Суассона единственный был способ им и нам оным переправиться на другой берег Эн. Во время, что шли переговоры, в нашем лагере приказано было музыкантам играть, а песенникам петь, чтоб этими звуками заглушать гул беспрестанно приближающейся пушечной стрельбы атакующих французов Блюхера… тут не шло дело о выгодах более или менее в тягость французам условий, а только о завладении нами крепости, которая для Блюхера была просто “якорем спасения”»[560]. Гарнизону города нужно было продержаться хотя бы день, чтобы дождаться прибытия войск Мортье и Мармона. Тогда Силезской армии пришлось бы очень туго. Но парламентер с русской стороны подполковник В. И. Левенштерн все–таки смог оперативно договориться с комендантом Моро, капитуляция на почетных условиях была подписана, гарнизон крепости 18 февраля (2 марта) с оружием вышел в сторону Компьена. Эти события вспоминал позже и полковник С. И. Маевский: «К Суасону подошли мы еще вовремя, то есть когда Блюхер был впереди его на Ѕ дни ходу. Наполеон гнал его и в хвост и в голову. Мы все эти полтора дни дрались и нам капитулировали: комендант дал себя обмануть и мы, почти из под картечных выстрелов Наполеона, взяли важнейшую эту крепость на капитуляцию. Отворив ворота Блюхеру и затворив их для Наполеона, остановили мы бурный поток неприятеля и все ожидавшие нас бедствия»[561]. 20 февраля (4 марта) измученные и расстроенные войска Силезской армии благополучно достигли Суассона и перешли на правый берег реки Эн, получив возможность перевести дух. На следующий день подошедшие к городу части маршалов Мормона и Мортье предприняли попытку овладеть крепостью. Но оставленный там отряд генерала А. Я. Рудзевича 21 – 22 февраля (5 – 6 марта) отбил все атаки противника.

Наполеон пришел в ярость, узнав о сдаче Суассона. Еще бы! Его гнев был вполне объясним и понятен. Ведь это полностью расстроило и перечеркнуло его планы, но спасло армию Блюхера от неминуемого поражения (так считает и подавляющее большинство историков). Французы не смогли ни опередить Блюхера в важном пункте, ни разбить его, пока он был слабым. Генерала Моро было приказано отдать под суд за неисполнение приказа. Все его оправдания о слабости гарнизона, о желании спасти город от разрушения и предотвратить грабеж и гибель мирных жителей во внимания не были приняты.

Но надо сказать, что Блюхер, хоть его слегка и потрепали при отступлении к Суассону, еще счастливо отделался. Правда, вместо наступления на Париж он оказался несколько северней французской столицы. Он также потерял некоторое количество обозов и прежнюю старую коммуникационную линию. Ему пришлось воспользоваться тылами Винцингероде и Бюлова, ориентированными на Бельгию. Между ним и Шварценбергом оказался разрыв и не имелось связи. Но он получил и многие явные плюсы. Численность Силезской армии с присоединением двух свежих корпусов (их основу составляли ветераны) возросла вдвое (свыше 100 тыс. человек), что превышало противостоящие ему наполеоновские войска. Кроме того, новое положение армии Блюхера отвлекало Наполеона от Парижа. Это должно было помочь действиям армии Шварценберга, однако продолжавшего топтаться на месте и не предпринимавшего никаких активных шагов после сражения при Бар–сюр–Об.

Силезская армия расположилась на правом берегу реки Эн. Наполеон же был полон решимости добиться успеха, пока позволяли дела на юге от Парижа. Французский император, предполагая что Блюхер будет отступать к Реймсу, двинулся к Фиму, а узнав о сдаче Суассона, пошел к Берри–о-Бак, где организовал переправу своих основных сил через Эн (там не успели разрушить каменный мост), в то время как Мармон и Мортье пытались сковать войска Блюхера под Суассоном. Перейдя на правый берег Эн 22 февраля (6 марта), войска Наполеона провели разведку боем под Краоном и выявили там скопление русских сил. Наполеон предположил, что это боковой арьергард Силезской армии, и сразу решил нанести удар по ограниченной части войск Блюхера. Но штаб Силезской армии задумал дать сражение под Краоном и разработал свой план. Для удержания натиска сил Наполеона на выгодном для обороны краонском плато в первой линии предназначался корпус генерала графа М. С. Воронцова (примерно 18 тыс. человек), а во второй линии – войска корпуса генерала барона Ф. В. Остен–Сакена (9 тыс. человек), а в резерве оставался корпус генерала графа А. Ф. Ланжерона. Одновременно с этим планировалось обходное движение 10 тысячной конницы под командованием генерала барона Ф. Ф. Винцингероде на север, сначала к Фетье, а затем с выходом по дороге к Берри–о-Бак в тыл краонской позиции. Этот сложный маневр против правого фланга Наполеона должны были позднее поддержать прусские корпуса генералов графа Ф. Г. Ф. Клейста и графа Г. Л. Йорка. Прусский корпус генерала графа Ф. В. Бюлова был оставлен под г. Лаоном, а русские войска генерала А. Я. Рудзевича – в Суассоне.

Герцог Веллингтон при Ватерлоо. Художник Р. А. Хиллингфорд. XIX в.

Сражение под Краоном началось примерно в 10 часов утра 23 февраля (7 марта) атаками войск Наполеона, который смог в этот день подтянуть к этому пункту до 25 тыс. человек. Причем многие вступали в бой после изнурительного ночного марша, в частности войска маршала Мортье. Оборона краонского плато считается славной страницей истории российской императорской армии как пример активной обороны и взаимовыручки, где пехота Воронцова при поддержке кавалерии смогла стойко удерживать и контратаковать французов. Этому в значительной степени способствовали свойства местности – крутые скаты и глубокие овраги. Малая ширина плато не позволяла атакующим развернуть кавалерию, а также затрудняла употребление артиллерии. Но главное в тот день состояло в том, что Винцингероде не смог выполнить поставленную перед ним задачу. Этому помешало позднее время выступления и трудность прохода через гористую местность кавалерии с конной артиллерией. Предложение Винцингероде идти по более длинной шоссейной дороге через Лаон Блюхер отверг, а преодолеть быстро узкие ущелья конница Винцингероде не смогла. Кроме того, французы обнаружили это обходное движение, поэтому не приходилось надеяться на внезапность атаки на тылы противника. Блюхер сам лично отправился узнать ситуацию, и, убедившись в бесперспективности дальнейшего движения конницы, около 14 часов в крайнем раздражении приказал ей отступать к Лаону. Такое же распоряжение было отдано и войскам Сакена и Воронцова. Причем Воронцов не хотел покидать прекрасную оборонительную позицию, тем более в светлое время суток, что было чревато неприятными последствиями. По словам реляции Воронцова, ему «легче было сопротивляться на месте, нежели отходить». Только после 15 часов его войска, построившись в батальонные каре, начали «медленное отступление тихим шагом и через линии»[562] (в шахматном порядке). Противник, помимо атак против центра, предпринял обходные движения конницей. Причем несколько раз возникали критические ситуации и опасные моменты, когда войска проходили открытую местность, но смогли преодолеть все препятствия при помощи русской артиллерии и кавалерийского прикрытия. Именно тогда получили смертельные раны два русских кавалерийских генерала – С. Н. Ушаков и С. Н. Ланской. Около 17 часов французы прекратили активное преследование. Корпус Рудзевича в Суассоне также получил приказ об отступлении, оставив город, он двинулся окружным путем к Лаону. Русские потери составили в этот день около 5 тыс. бойцов, французы потеряли гораздо больше – от 5,5 до 8 тыс. человек. В этом бою принимали участие со стороны союзников исключительно русские войска, в первую очередь пехота свежего корпуса Винцингероде. Блюхер предпочел использовать из более 100 тысячной армии только 20 тыс. русских воинов. Так закончилось кровопролитное сражение под Краоном, в котором обе стороны традиционно приписывали победу себе.

Уже 25 февраля (9 марта) Блюхер сосредоточил у г. Лаона всю свою армию. Поскольку к городу вели две дороги (от Суассона и Берри–о-Бак), свои войска он расположил следующим образом. В предместьях города на дороге от Суассона он поставил корпуса Бюлова и Винцингероде, а на пути из Берри–о-Бак – корпуса Клейста и Йорка. В резерве оставались корпуса Ланжерона и Сакена. Главнокомандующий Силезской армией твердо решил дать сражение Наполеону, хотя имел завышенные данные о численности войск Наполеона. Накануне был захвачен в плен чиновник канцелярии маршала А. Бертье Пальм, который явно преувеличивал в своих показаниях количество французских войск до 60 – 70 тыс., а с подкреплениями – до 90 тыс. человек. Наполеон же совершенно неправильно оценивал сложившуюся обстановку, считая, что Блюхер будет отступать дальше или к р. Уазе или в Бельгию, желал отбросить его войска подальше от Парижа или нанести очередное поражение его арьергарду. Хотя он имел представление о численном превосходстве Силезской армии, но у него не оставалось выбора. В целом ситуация для него оставалась критической. Как карточный игрок, он должен был каждый раз идти ва–банк, рисковать, чтобы получить выигрыш. Но в его распоряжении находилось примерно 37 тыс. солдат. Причем примерно 10 тыс. человек под командованием маршала Мармона направлялись для отдельного наступления на Лаон по дороге от Фетье с юго–восточного направления. Прямой связи между войсками Наполеона и Мармона не было, они оказались разделены горой и малопроходимой местностью.

Наполеон, ожидая увидеть под Лаоном только арьергард, встретил всю Силезскую армию. Но от этого его решение отнюдь не изменилось. Главные силы французов под командованием маршалов Нея и Мортье весь день безрезультатно стремились выбить полки Бюлова и Винцингероде из предместий с занимаемых ими позиций. Не помогли и шумные демонстрации французов, устроенные к северу от Лаона. Хотя Блюхер как раз опасался какого–либо подвоха, полагая противника хитрее и сильнее, чем он был на самом деле. По словам С. Г. Волконского, по данной причине «все войска получили приказание приготовиться к отступлению по трем параллельным дорогам, распорядиться об этом и для начатия этого движения ожидать вторичного подтвердительного приказания»[563]. Совсем по другому сценарию развивались события на дороге, ведущей от Берри–о-Бак к Лаону. Войска Мармона лишь к вечеру достигли Лаона и смогли занять близлежавшую деревню Ати, а затем расположились на бивуаках. Пруссаки, проведя рекогносцировку и захватив в плен фуражиров, убедились в явной слабости противника. Внезапная атака корпусов Клейста и Йорка ближе к ночи принесла блестящие плоды, застигнутые врасплох, французы побежали. Только в плен попало более 2,5 тыс. человек, а в качестве трофеев досталось 45 орудий. Причем прусской кавалерии удалось временно встать впереди бежавших французов поперек дороги у д. Фетье. Но взять саму деревню и предотвратить прорыв окруженного противника пруссаки не смогли. Тем не менее разгром корпуса Мармона был полным. Таким образом, Блюхер получил возможность повторить маневр, неудавшийся в день Краонского сражения, – зайти в тыл главной группировки Наполеона. Для этой цели и для преследования Мармона было выделено четыре корпуса Силезской армии, в частности, корпуса Ланжерона и Сакена должны были через Брюэр выйти в тыл Наполеону и отрезать ему путь отступления к Суассону. Но на следующий день, 26 февраля (10 марта), главнокомандующий Силезской армией выбыл из строя по болезни, он ослабел до такой степени, что даже весь остальной поход к Парижу он ехал в карете и не мог сесть на коня. Командование временно в этот день принял его начальник штаба генерал А. Гнейзенау («дядька Блюхера», по выражению С. Г. Волконского). Но он оказался более осторожным военачальником, чем старый генерал–фельдмаршал. Наполеон же, узнав о поражении Мармона, с целью облегчить его положение приказал атаковать оставшиеся силы противника у Лаона. Поэтому Гнейзенау не стал рисковать и принял решение отказаться от обходного движения и отозвать войска Ланжерона и Сакена. Как гласит поговорка: лучше синица в руке, чем журавль в небе. К вечеру, убедившись, что главные силы Силезской армии продолжали находиться у Лаона, Наполеон отдал приказ о ночном отступлении к Суассону. В целом наступательная операция французского императора против Блюхера провалилась, а пальма первенства в сражении под Лаоном осталась за союзниками. Потери французов за два дня боев исчисляются историками от 6 до 9 тыс. человек, у союзников – от 2 до 4 тыс. человек.

Ситуация для Наполеона складывалась неутешительно. Пока он сражался против Блюхера, войска Шварценберга, постоянно понукаемого Александром I, все же медленно, короткими шагами, приближались к Парижу и вновь взяли г. Труа. Не радовали сообщения и из других районов, где его маршалы по необходимости отступали под усилившимся нажимом союзников. Маршал Сульт отходил к Тулузе, Ожеро действовал вяло и отступил к Лиону, в Италии вице–король Э. Богарне, имея против себя двойное превосходство противника, с трудом сдерживал австрийцев, англичан и неаполитанцев Мюрата, под Гамбургом был обложен Даву, в Бельгии генерала Н. Ж. Мезона, имевшего небольшие силы, оттеснили до Лилля. А союзники перебрасывали все новые и новые пополнения и силы, освободившиеся после блокады крепостей. В Голландию, например, прибыли шведские войска. Во Францию же был переброшен из–под Майнца русский корпус генерал–адъютанта графа Э. Ф. Сен–При, усиленный прусским ландвером под командованием генерала Ф. В. Л. Х. Ягова. В его задачу входило восстановление сообщений между Силезской и Богемской армиями.

Двигавшийся от Сен–Дизье корпус Сен–При 28 февраля (12 марта) приступом взял Реймс, захватив при этом более 2,5 тыс. человек в плен. Но Сен–При толком не знал о ситуации, сложившейся после сражения при Лаоне и не ждал нападения главных сил Наполеона со стороны Суассона. Поэтому он установил квартирное расположение частей вокруг города (примерно 14 тыс. человек). Наполеон же, получив сообщение о падении Реймса, тотчас отдал приказ о подготовке к наступлению на город. Корпус Мармона от Берри–о-Бак и главные силы от Суассона вечером и ночью двинулись к Реймсу. Уже утром 1 (13) марта французская кавалерия авангарда внезапно атаковала и рассеяла несколько отдыхавших прусских батальонов. Известие о французском нападении застало Сен–При после окончания службы благодарственного молебна за одержанную накануне победу. Он тотчас приказал собрать рассеянные в окрестностях войска и выстроил их перед городом в две линии, полагая, что перед ним лишь один неприятельский корпус, и решив отстоять город. В 16 часов французы атаковали его позиции, только тогда, по многочисленности войск противника, Сен–При понял, что имеет дело с самим Наполеоном (об этом свидетельствовали и захваченные пленные), поэтому стал отводить войска в город. Сразу же после этого Сен–При получил смертельное ранение в плечо (умер от этой раны через 16 дней) и выбыл из строя. Командование войсками приняли генералы И. Д. Панчулидзев и Г. А. Эммануэль. Он смогли организовать отступление через город, удерживая его до 2 часов утра 2 (14) марта. Затем войска отошли по направлению к Берри–о-Баку на соединение с Силезской армией. Корпус потерял до трети своего состава: более 2 тыс. убитыми и ранеными и около 3 тыс. пленными. Убыль французов не превышала 800 человек.

Победа под Реймсом слегка приободрила упавших было духом французских солдат. Дав кратковременный отдых своим войскам, Наполеон 5 (17) марта с 16 тыс. солдат двинулся от Реймса к р. Марне, уже против армии Шварценберга, оставив заслон (корпуса Мортье и Мармона – до 20 тыс. человек) против корпусов Силезской армии. Тем более что Блюхер, после событий под Реймсом, сразу решил собрать все свои войска на правом берегу р. Эн и, опасаясь нового удара со стороны французов, воздержался от активных действий, которые он ранее хотел провести. Части чрезвычайно осторожного Шварценберга, медленно наступавшие на войска Макдональда (примерно 30 тыс. человек) и взявшие к этому времени Провен, Санс и Ножан, также начали поспешное отступление после известия о взятии Реймса. Но Шварценберг опять повторял ошибки прошлого и сильно растянул свои войска. Новое французское наступление привело бы к тому, что Наполеон вновь мог начать громить корпуса Богемской армии по частям. В эту ситуацию вовремя вмешался Александр I. Он потребовал собрать разбросанные войска в кулак и сосредоточить их в районе у г. Арси–сюр–Об – Труа, что и было сделано.

7 (19) марта войска Наполеона, двигаясь от Фер–Шампенуаза, достигли Планси, форсировали р. Об и затем захватили Мери–сюр–Сен. Но отступление войск Шварценберга обесценило этот маневр Наполеона, направленный в сторону Труа, поэтому на следующий день он отдал приказ двигаться на Витри. Причем французский император был вполне уверен, что Шварценберг будет продолжать отступление. Но этого не произошло, что явилось сюрпризом. Дело было даже не в Шварценберге, хотя его мышление оставалось чисто австрийским, в прямом смысле этого слова, изменилась политическая атмосфера в стане коалиции.

17 февраля (1 марта) был датирован Шомонский договор между Англией, Австрией, Россией и Пруссией, хотя подписан в ночь на 25 – 26 февраля (9 – 10 марта). По этому договору союзники фактически договорились вести борьбу с Наполеоном до окончательной победы и не заключать сепаратных сделок с противником, кроме того, он устанавливал размеры воинских контингентов, предусматривал крупную финансовую помощь со стороны Англии союзникам и устанавливал основы территориального устройства послевоенной Европы, регулировал многие другие вопросы. Некоторые историки называют этот Шомонский трактат предтечей Священного союза. Во всяком случае, австрийский генералитет уже не получал политических указаний о пределах продвижения войск, даже австрийским военачальникам, вне зависимости от ранга, стало ясно, что необходимо в ближайшее время покончить с Наполеоном, а для этого нужны активные действия. Закончили свою деятельность и дипломаты на бесконечно длившемся Шатийонском конгрессе. Работа на нем велась с перерывами, поскольку Наполеон никак не хотел соглашаться с дореволюционными границами Франции 1792 г. и отказывался принять проект мирного договора, составленный союзниками. Сама мысль, что он должен не только потерять собственные его завоевания, но и отдать сделанные Францией до него, была для него возмутительна и недопустима. Французская дипломатия в лице Коленкура стремилась затягивать переговоры, надеясь на военные успехи французов, которые действительно влияли на настроения союзников. Но различные дипломатические демарши и контрпроекты, предложенные во время конгресса Коленкуром, не помогли. Союзники их отвергли и не стали обсуждать. 7 (19) марта состоялось последнее заседание конгресса, на котором союзные уполномоченные заявили о разрыве переговоров. Каждая сторона, как водится, всю вину за срыв переговоров возложила на своих противников. В данном случае даже австрийским генералам стало очевидно, что больше уже нечего надеяться на помощь дипломатии, все точки над «i» должны были расставить пушки.

Сражение при Арси–сюр–Об

Французский полководец к этому времени на основе своего военного опыта уже реально понял, что после его ухода из–под Реймса оставленные там корпуса уже не смогут сдержать Блюхера и они, вероятно, потерпят поражение. Уже 8 (20) марта он отдал приказ Мармону и Мортье двигаться за ним к Шалону. Собственно, его новое наступление было направлено на правый фланг и тыл Богемской армии, он собирался или разгромить войска Шварценберга, или взять противника на испуг и оттеснить его в Эльзас и Лотарингию. То есть действовать на коммуникации Богемской армии и фланг Силезской армии. Тем самым снять угрозу Парижу со стороны Главной армии союзников, хотя это создавало простор для действий и в принципе открывало дорогу к французской столице армии Блюхера. Но для Наполеона этот маневр оставался, наверно, единственным реальным шансом в тех условиях (имея меньше 100 тыс. против более 200 тыс. человек у союзников), и он делал ставку на медлительность и осторожность Шварценберга. Французский император также, правда в минимальной степени, рассчитывал и на прямое недовольство союзниками населения оккупированных французских областей, чьи местности подверглись разорению и грабежам (в этом были замечены солдаты всех без исключения контингентов коалиции). К этому времени французские крестьяне уже взялись за косы и уничтожали отдельных солдат, офицеров и мелкие группы союзников. О враждебном и воинственном отношении крестьян свидетельствуют многие мемуары русских офицеров, описывавших события февраля – марта 1814 г. во французских провинциях. Во всяком случае, совершать путешествия, как любили делать многие офицеры в Германии, уже без риска попасть в руки разгневанных пейзанов, было нельзя. Хотя для регулярных частей крестьянское сопротивление не представляло прямой опасности, но доставляло определенные неудобства и неприятности. Именно на эти области (Бургундия, Шампань, Эльзас и Лотарингию) оказались обращенными взоры Наполеона, и его надежды связывались даже не с восставшими крестьянами, а с гарнизонами (хоть и немногочисленными) французских крепостей на северо–западе страны, особенно Меца и Вердена. У него уже не оставалось резервов. А подтянув все силы и действуя на коммуникации противника (для начала на верхней Марне), он верил, что сможет если не разгромить армию Шварценберга, то заставить ее отступить к Рейну, тем самым спасти Париж от союзников.

Но австрийский генерал–фельдмаршал, поначалу действовавший в русле наполеоновских планов и даже начавший отступать еще до появления крупных сил французского императора, вдруг решил остановиться и тем самым спутал все его гениальные расчеты. Наполеон явно не рассчитывал на крупное столкновение, а полагал, что перед ним только отступающий арьергард противника. Но 8 – 9 (20 – 21) марта под Арси–сюр–Об произошло сражение между французами и войсками союзников. Передовые части французов в 11 часов утра, не встречая особого противодействия, заняли Арси, расположенный на южном берегу р. Об, и быстро восстановили мост через реку. Шварценберг же еще 7 (19) марта принял решение атаковать французов и приказал сосредоточиться корпусам между Труа и Шодре. По обыкновению была составлена и разослана в войска диспозиция, по которой планировалось уже в 7 часов утра начать движения, а в 11 часов утра по общему сигналу начать общую атаку[564]. Как всегда, диспозиция была получена с опозданием, поэтому войска, колонны принца В. Вюртембергского (вюртембержцы), И. Дьюлаи (австрийцы) и Н. Н. Раевского (русские) выдвинулись из Труа к ручью Барбюисс с задержкой по времени. Лишь баварцы К. Вреде, находившиеся в арьергарде между ручьем Барбюисс и рекой Об, находились в тот момент против войск французов. Около 13 часов к своим войскам прибыл Наполеон. А в 14 часов конные массы союзников атаковали две кавалерийские дивизии генерала О. Ф. Себастьяни. Эта была блестящая и неожиданная для французов атака. Союзники опрокинули и смяли эти две дивизии, которые обратились в бегство в направлении к Арси. Во время атаки казаки генерала П. С. Кайсарова захватили 4 конных орудия. Наполеон лично с большим трудом восстановил порядок среди бегущих, вынужден был даже укрыться в каре Висленского пехотного полка, остановившего конную атаку союзников. Позднее только что подошедшая дивизия старой гвардии генерала Л. Фриана укрепила центр французской позиции перед городом и помогла успешно отражать атаки союзной кавалерии.

Манифест Александра I о заключении Акта Священного Союза 14 сентября 1815 г.

В это время дивизии Вреде на правом фланге вступили в бой с пехотой маршала Нея у д. Торси–ле–Гран и смогли выбить ее из деревни, но затем вынуждены были оставить это селение. Потом еще несколько раз австрийские и баварские части безрезультатно атаковали французов. Вечером их подкрепили русские гренадеры дивизии генерала П. Н. Чоглокова и кирасирская бригада генерала В. В. Левашева, но и их атаки не привели к успеху, благодаря отменной стойкости французской пехоты. Одновременно союзники (колонна под командованием принца В. Вюртембергского) атаковала французскую кавалерию у Мери–сюр–Сен и Планси. Бои свелись к жарким кавалерийским схваткам, а союзникам удалось захватить Мери–сюр–Сен. После чего Шварценберг подтянул все свои силы к Арси. Сражение в этот день закончилось рейдом конницы Себастьяни против центра союзников, остановленного русскими гренадерскими полками.

У союзников весь день было численное преимущество, но они не смогли в целом сбить французов с занятых позиций у Арси. Оборону вокруг Арси держали примерно 25 тыс. французов, против 60 тыс. союзных солдат (соотношение сил оставалось примерно таким же по мере подхода подкреплений). В целом нерешительный исход сражения привел к тому, что каждый из противников решил продолжить его на следующий день. Эти бои не принесли ощутимых преимуществ союзникам, но тот факт, что осторожный Шварценберг, опасаясь ловушки, ввел в дело только одну треть из всех имеющихся у него сил, привел Наполеона к убеждению о слабости союзников. Он решил, что, вероятно, противник намерен, как и прежде, отступать. Но все же приказал подтянуть все силы к Арси, вместо того чтобы, как он планировал, сразу двигаться на Витри.

Необходимо признать, что французы занимали не очень выгодную позицию, имея за своей спиной реку, поэтому Шварценберг стянул все свои силы (до 100 тыс. человек) к Арси. На правом фланге союзников находился австро–баварский корпус Вреде, в центре русские части Раевского, на левом фланге австрийцы И. Дьюлаи и вюртембержцы принца В. Вюртембергского, во второй линии стояли резервы и гвардия. У Наполеона же 9 (21) марта, несмотря на подход подкреплений, едва насчитывалось 30 тыс. бойцов в строю. Большая часть корпусов Макдональда и Удино не успевали прибыть к Арси. Когда же к 10 часам утра французские части заняли позиции на плато у города, чтобы двигаться вперед, они увидели впечатляющую картину – обращенную против них широкую дугу войск союзников, компактно расположенных. До этого данное расположение скрывалось склонами высот. Даже непрофессионал заметил бы подавляющее численное превосходство и мощь сил коалиции, а также слабость перед ними французов. Большинство авторов совершенно правы, когда, учитывая сложившееся реальное положение вещей, писали о том, что атаковать союзников при таком соотношении войск было бы безумием. Наполеон сразу же оценил грозящую ему опасность и, не раздумывая, стал отводить свои корпуса на другой берег реки.

Избежать катастрофы французам в этот день помогло несколько обстоятельств. К Наполеону незадолго до этого прибыл понтонный парк, поэтому кроме городского моста был быстро сооружен еще один понтонный мост, что вдвое увеличило пропускную способность для войск. Французские полки по ним могли перейти на другой берег р. Об, хотя все равно имело место скопление войск и обозов. Но самое главное – Шварценберг в этот день намеревался вести оборонительный, а не наступательный бой, полагая армию Наполеона по меньшей мере раза в два больше, чем она была на самом деле. Когда же стал очевиден недостаток сил у французов и следовало активно атаковать отступавшего противника, на смену чувств у австрийского полководца пришла нерешительность. Шварценберг созвал «краткое совещание» начальствовавших лиц, затянувшееся на два часа. Александр I, главный человек, понуждавший упрямого австрийского генерал–фельдмаршала к деятельности, в это время, «мучимый сильнейшей лихорадкой», оставался в д. Пужи. Понукать было некому. Только около 15 часов союзные колонны пришли в движение, когда две трети войск Наполеона уже переправились через р. Об. Отход французов прикрывал арьергард под командованием Себастьяни и Удино. Французы весьма грамотно организовали и вели ожесточенный бой перед городом и в стенах Арси–сюр–Об. Примерно в 18 – 19 часов вечера в наступавшей темноте, арьергард, понеся потери, перешел реку, уничтожив мосты. Медлительность в принятии решений Шварценбергом в очередной раз спасла французов.

Историки, в зависимости от национальной принадлежности, полагают, что урон союзников за двухдневное сражение составил 3 – 4 тыс. человек, убыль французов характеризуется большим разбросом в подсчетах – от 3 до 8 тыс. человек, хотя последняя цифра кажется явно завышенной. Главное состояло в том, что небольшая армия Наполеона была отброшена за р. Об, правда, сохранила возможность для маневра, как показали дальнейшие события. Кроме того, это было последнее крупное сражение 1814 г., в котором командовал сам великий полководец. Он уже практически истощил все силы своего воинского гения, чтобы хоть как–то нейтрализовать активность союзников, а его давление и действия по внутренним линиям не привели к успеху. Для Шварценберга же основная задача, стоявшая перед силами коалиции, все так и оставалась нерешенной. Вместо наступления на Париж или полного разгрома противника, они продолжали топтаться на месте, толком не используя свое громадное численное преимущество.

Шварценберг после сражения не сделал даже серьезных попыток организовать преследование французской армии, а также умудрился временно потерять следы Наполеона. Это позволило французскому полководцу без проблем соединиться с войсками Макдональда и затем достичь Витри, занятого войсками союзников, а после 11 (23) марта – Сен–Дизье. Он действительно полагал, что своим маневром на коммуникации противника сможет отвлечь их внимание от Парижа. Шварценберг первоначально попался на эту уловку. Сначала в ставке союзников недоумевали, почему французская армия движется в направлении к Сен–Дизье, и последовали за ней. 11 (23) марта Шварценберг созвал в д. Пужи военный совет, где обсуждались различные варианты действий в сложившейся и непонятной ситуации. Было выдвинуто предложение направиться в сторону Швейцарии, но оно встретило противодействие, так как тогда бы перечеркивались все результаты более двухмесячного пребывания сил коалиции на французской территории. Победило другое мнение – соединиться под Шалоном с идущей туда Силезской армией и перестроить свою коммуникационную линию в сторону Бельгии. Затем соединенными армиями атаковать Наполеона.

На Париж!

Это решение вполне укладывалось в наполеоновские планы. Но произошло происшествие, резко изменившее дальнейший ход событий. Казаки 11 (23) марта захватили следовавшего из Парижа к Наполеону курьера с самыми различными депешами от первых сановных лиц империи, включая полицейские донесения, рисовавшие в черном свете сложившуюся ситуацию и царившие настроения среди элиты в Париже. В их числе находилось письмо от Р. Савари с анализом общественных настроений в Париже, где конфиденциально упоминалось о существовании влиятельной группы, враждебной Наполеону, вследствие чего, чрезвычайно опасной при приближении войск противника к столице. Примерно в это же время 11 (23) марта казаки генерала барона Ф. К. Тетенборна из Силезской армии также перехватили почту в Париж от Наполеона, где нашли его письмо Марии–Луизе с описанием его дальнейших планов[565]. Вот как описывает его содержание А. И. Михайловский–Данилевский: «В оной мы нашли между прочим собственноручное письмо Наполеона к императрице Марии–Луизе, в котором он рассказывая о поверхности одержанной над нами под Арсисом, уверял ее, что движением своим на линию наших сообщений удалит нас от Парижа, и, присоединив к себе гарнизоны крепостей Меца и Вердена, разобьет нас на берегах Рейна и принудит отступить за сию реку»[566]. Перехваченная корреспонденция сначала попала в руки Александра I, оценившего всю важность полученной информации. Он не только узнал о планах Наполеона, но и убедился в реальности существования в Париже поднимавшей голову роялистской оппозиции. До этого он уже в начале марта встречался с посланцами роялистов из Парижа, например с бароном Э. Ф. А. Витролем (прибывшим под псевдонимом Сен–Венсан), представителем «проницательной парижской партии», заверявшим от имени Ш. М. Талейрана, что союзников там ждут[567]. Но Александр I не доверял информации от подобных эмиссаров, теперь же убедился в ее достоверности. После обдумывания и совещания в Сомпюи с ближайшим военным окружением (генералы М. Б. Барклай де Толли, П. М. Волконский, И. И. Дибич, К. Ф. Толь) от имени российского императора Шварценбергу был предложен следующий план действий: силами двух армий повести параллельное наступление на Париж уже на следующий день, а для того чтобы скрыть это движение, направить против Наполеона лишь отдельный кавалерийский корпус генерал–адъютанта Ф. Ф. Винцингероде, да еще под завесой казачьих отрядов. Конечно, после этого пришлось убеждать Шварценберга в разумности такого предложения, это дело также было не легким, но согласие получили после одобрения всеми союзными монархами. 13 (25) марта Богемская и Силезские армии двинулись на Париж. Среди историков существуют разные мнения об авторстве этого плана, персонально фигурируют все советники Александра I, присутствовавшие на совещании. Но авторство плана – уже второй вопрос, главное, что план был принят к исполнению. Как написал об этом походе русский офицер И. М. Казаков: «Такой рискованный фланговый марш, конечно не Шварценбергом был придуман, а самим Императором и начальником его штаба Дибичем»[568]. Ему вторил другой офицер–мемурист, И. И. Лажечников: «Скоро в военном ареопаге, благодаря совету П. М. Волконского и энергичной воле Государя, решено было не поддаваться на удочку, закинутую ловким рыбаком, а идти твердо, всеми силами, на столицу Франции. Ему оставлен на приманку немногочисленный отряд, который своими усиленными бивуачными огнями должен был представить декорацию большого корпуса, готового дать неприятелю сражение»[569].

Для Наполеона ситуация на всех театрах военных действий приняла к этому моменту крайне неблагоприятный оборот. Маршал П. Ф. Ш. Ожеро, вместо того чтобы продолжить наступление на Женеву и выйти на коммуникации Шварценберга в Швейцарии, 9 (21) марта вынужден был очистить Лион. Левый фланг Богемской армии был таким образом обеспечен. Э. Богарне продолжал героически сражаться в Италии, но его сопротивление для судеб Франции имело уже второстепенное значение. Войска маршала Л. Г. Сюше оказались запертыми в Каталонии. Маршал Н. Ж. Сульт, теснимый герцогом У. Веллингтоном, отошел за р. Гаронну, а в оставленном Бордо роялисты уже 28 февраля (12 марта) провозгласили королем Франции Людовика ХVIII. Генерал Н. Ж. Мезон с трудом сдерживал у Лилля войска союзников. Французские гарнизоны в Германии, Бельгии и Франции продолжали держаться, но их силы таяли и уже были на исходе. Союзники со всех сторон стягивали все туже кольцо своих войск вокруг Парижа. Положение Наполеона было критическим, но он продолжал надеяться и был намерен идти до конца.

Царство Польское в 1821 г.

Двинувшись на Париж, Богемская и Силезская армии специально шли вблизи друг друга и сразу же столкнулись с французскими войсками, которые направлялись по приказу Наполеона на соединение с ним, но не успели это сделать. В первую очередь это были войска маршалов О. Ф. Мармона и А. Э. Мортье (17 – 18 тыс. человек), следовавшие от р. Эн к Марне через Шато–Тьери, Монмирай, Этож, Ватри, а также дивизии генералов М. М. Пакто и Ф. П. Ж. Аме (5 – 8 тыс. человек), ранее занимавшие Сезанн. Столкновение произошло при Фер–Шампенуазе 13 (25) марта. Сначала авангард Богемской армии под командованием принца В. Вюртембергского случайно столкнулся с корпусами Мармона и Мортье. Вюртембергская (две бригады), австрийская (две бригады) и русская кавалерия под началом генерала П. П. Палена (четыре кирасирских, четыре гусарских, пять казачьих и один уланский полки) рано утром атаковала и сбила французов, а затем, несмотря на попытки противника закрепиться на позициях перед городом, обходила их фланги и заставляла отступать. Услышав канонаду, Барклай к вечеру послал на подкрепление имевшиеся под рукой две бригады русской гвардейской конницы. Маршалы пытались отступать организованно, но начавшийся проливной дождь лишил пехоту возможности стрелять и ей пришлось отбиваться от кавалерии штыками. Союзники же прорвали и изрубили несколько каре. В целом французы отступали в полном беспорядке. Оба корпуса потеряли более 5 тыс. человек и почти всю артиллерию. Собрав уцелевшие войска уже за Фер–Шампенуазом, оба маршала, не имея сведений о нахождении Наполеона, сочли за благо начать отход к Парижу.

Более трагически сложилась судьба дивизий Пакто и Аме, в основном составленных из национальных гвардейцев и плохо обученных конскриптов. Имея на руках приказ идти на соединение с главными силами Наполеона, они, отягощенные огромным обозом, двигались от Сезанна к Ватри (не по самой короткой дороге) и ближе к вечеру севернее Фер–Шампенуаза также неожиданно столкнулись с русской кавалерией генерала Ф. К. Корфа из Силезской армии. Сначала Корф был подкреплен кавалерией генерала И. В. Васильчикова, а затем сюда прибыл с гвардейскими русскими и прусскими конными полками сам Александр I (вместе с королем прусским и князем Шварценбергом). Атакованные конницей французы также начали отступление, сначала бросили весь транспорт, затем потеряли все имеющиеся 16 орудий. После семичасового отступления, несмотря на героическое сопротивление французов, при помощи конной артиллерии русские кавалеристы прорвали и изрубили все шесть каре генерала Пакто. Спастись удалось единицам. Оба командира дивизий и еще пять генералов попали в плен, как и примерно 1500 солдат (большинство раненых). Общие потери французов в этом двойном бою составили от 8 до 10 тыс. человек и 75 орудий, у союзников – от 2 до 4 тыс. человек. Против французов в тот день действовало до 16 тыс. конницы, из них – 12 тыс. русских кавалеристов при 94 орудиях.

Бои под Фер–Шампенуазом в российской императорской армии всегда считались днем славы русской кавалерии. Безусловно, это был пример очень удачного боя конницы против пехоты, учитывая очень удобную открытую местность для действия кавалерийских масс. Фактически союзники, за два года своего подавляющего превосходства в этом роде войск, фактически впервые смогли эффективно использовать конницу для окружения и разгрома французской пехоты[570]. Но во многом значение Фер–Шампенуаза оказалось поднятым в литературе благодаря участию в тот день элитной гвардейской кавалерии, да еще на глазах своего императора, принявшего личное участие в одной из атак. Как вспоминал, например, А. И. Михайловский–Данилевский о действиях Александра I и его конвоя – лейб–гвардии Казачьего полка, оказавшихся перед дивизией Пакто: «Государь велел казакам идти немедленно в атаку, а мне приказал орудия подвести на картечный выстрел. Неприятель выстроил три карея, и началось дело. Император с казаками ударил сам лично на первый карей, который невзирая на сильную ружейную пальбу мгновенно был смят»[571]. Значительная по объему биографическая литература и полковые истории запечатлели на своих страницах многочисленные подвиги полков и персонально участников, но с особым удовольствием описывали личное нахождение в бою Александра I. Фер–Шампенуаз занимал определенное место и в воспоминаниях русских гвардейских офицеров. Если взять и проанализировать их мемуары, то без труда выяснится, что, например, гвардейская пехота практически не принимала участия в боях 1814 г. Офицеры гвардейской пехоты могли описывать бесконечные марши и контрмарши, бивуаки, дружеские обеды, бедность деревенских каменных жилищ во французской провинции, враждебное отношение крестьян к войскам союзников и различные бытовые походные подробности, но не бои и сражения, поскольку гвардия в них не принимала участие, а в лучшем случае находилась в резерве. А у их коллег, у многих гвардейских кавалеристов Фер–Шампенуаз являлся единственным боевым эпизодом, о котором они могли реально вспоминать. Таким образом, это сражение оказалось освящено августейшим присутствием и пиететом перед гвардейской славой, затем его значение было приподнято мемуарной и исторической литературой.

После Фер–Шампенуаза две коалиционных армии, численностью более 100 тыс. человек, теперь могли почти без всяких серьезных препятствий дойти до Парижа, на их пути не оставалось войск противника, способных сдержать и остановить их дальнейшее движение. А. И. Михайловский–Данилевский, описывая преследование и «бегство удалявшегося неприятеля» к Парижу, упоминает, что среди союзников были и сомневающиеся в удачном исходе этого «великого предприятия»: «Австрийцы, пруссаки, баварцы, виртембергцы и баденцы, идя по стопам русских, верили с трудом, что успех увенчает смелое предприятие наше. Устрашенные многолетними поражениями, им казалось среди самых побед наших, что неприятель расставляет нам сети; мы с трудом влекли их за собою к торжествам, и Государю должно было употребить всю проницательность ума его, всю твердость его характера и вежливость в обращении, свойственную ему одному, которую он всех очаровывал, чтобы вселить в них доверие»[572].

Капитуляция Парижа

Так или иначе 17 (29) марта две союзные армии через Бонди и Бурже достигли города и 18 (30) марта штурмом овладели Бельвильскими высотами и Монмартром. Защитники города представляли собой достаточно пеструю картину: здесь были остатки корпусов маршалов Мармона и Мортье, прибывшие накануне вечером, отряды национальной гвардии, плохо вооруженные и слабо обученные, канониры–инвалиды, ученики Политехнической и Альфорской школ, а также добровольцы. Всего примерно 42 тыс. человек. Укреплений практически не было, но импровизированный гарнизон все же оказал упорное сопротивление, однако с потерей господствующих над городом высот Париж был обречен. Бой за город имел важнейший политический смысл, а с военной точки зрения это все–таки был боевой эпизод – штурм предместий и взятие города, правда, имевший стратегическое значение. И здесь главную роль, без всякого сомнения, сыграли русские войска. Основные силы штурмующих колонн составляли русские корпуса генералов А. Ф. Ланжерона, М. С. Воронцова, Н. Н. Раевского, Е. Вюртембергского. Как потом написал участник взятия Монмартра полковник М. М. Петров, что «когда шли на укрепления Парижа, или, лучше сказать, лезли на бодливое темя Франции, то каждый солдат пылал румянцем геройства, понимая важность совершавшегося окончательного подвига и отмщения, и каждый из нас не хотел умереть прежде покорения Парижа»[573]. К. Н. Батюшков свидетельствовал, что после взятия Бельвильских высот мимо проходили раненые русские офицеры и уже поздравляли с победой: «Слава богу! Мы увидели Париж с шпагою в руках! Мы отмстили за Москву! – повторяли солдаты, перевязывая раны свои»[574]. Об этом свидетельствуют и количество потерь, оборонявшаяся и наступавшая стороны имели примерно равный урон. Авторы обычно называют цифру – около 9 – 10 тыс. человек у союзников (у французов от 4 до 9 тыс.), из них на долю русских пришлось более 6 тыс. солдат, остальные на пруссаков, вюртембержцев и австрийцев. Немалая цена русской крови за достижение общего успеха.

Первоначально брат Наполеона Жозеф взял на себя функции командующего, но затем в полдень фактически сбежал в Блуа вслед за уехавшей императрицей Марией–Луизой с сыном, но перед этим дал письменное разрешение маршалам вступить в переговоры с Александром I. В 16 часов французы отправили парламентеров и огонь постепенно прекратился. На господствовавших высотах устраивались батареи, а город был как на ладони. Поэтому русские могли с полным основанием на переговорах заявить французским представителям, «что к вечеру не узнают места, где был Париж, если он через час не сдастся». Да, это был язык триумфаторов, диктовавший свои условия, поскольку союзные войска, «взирая на Париж, ожидали приказания истребить оный или вступить в него великодушными победителями». Весь вечер велись споры между переговорщиками, пока сторонам удалось выработать приемлемые условия капитуляции из восьми статей, но лишь ночью она была подписана. Французские войска маршалов Мармона и Мортье должны были покинуть Париж к утру, а город вверялся «на великодушие союзных государей»! Как написал позднее известный историк Н. К. Шильдер: «Покорение Парижа являлось необходимым достоянием наших летописей. Русские не могли бы без стыда раскрыть славной книги своей истории, если бы за страницей, на которой Наполеон изображен стоящим среди пылающей Москвы, не следовала страница, где Александр является среди Парижа»[575].

Памятник павшим воинам на Бородинском поле

Париж капитулировал! Это предмет отдельного исследования. Никто не сможет пересказать те чувства, которые испытывали русские офицеры и солдаты в тот момент. Например, будущий декабрист Н. И. Лорер, когда его товарищ сообщил, что «Париж сдался», бросился к нему на шею: «Нет! Перу не передать восторга и радости нашей. Колонны наши стояли молча; но когда наш почтенный начальник подъехал и поздравил их с победою, молодцы наши грянули восторженно: “Рады стараться, ваше превосходительство. Слава богу!”. Увлеченные общей радостью, и мы закричали вместе с ними: “Слава богу!”. Нельзя описать подобное зрелище, и впечатление от него и поныне живет в моем воспоминании. Каким восторгом опьянены наши солдаты! Какая награда за те два года трудов! Какой жар, какое доверие внушается армии подобным результатом!»[576] Все многочисленные воспоминания офицеров (тогда еще, как правило, молодых людей) передают ликование и торжество победы, наверно, один из самых славных дней российской армии! Подписавший капитуляцию с русской стороны флигель–адъютант полковник М. Ф. Орлов был произведен в генерал–майоры, а когда он вручал этот документ своему императору, тот сказал: «Поздравляя вас, что вы соединили имя ваше с этим великим происшествием»[577]. За взятие Парижа осуществлявший общее руководство войсками граф М. Б. Барклай де Толли получил под стенами Парижа от Александра I чин генерал–фельдмаршала. Такой же чин он хотел дать и графу А. А. Аракчееву, через которого происходило все бюрократическое управление войсками, но тот отказался, понимая, что, не имея боевого опыта, негоже принимать такое звание.

Отдельное исследование можно посвятить и торжественному входу русских войск в Париж. 19 (31) марта 1814 г. под стенами Парижа готовились войти в город войска европейских союзников, поставившие победную точку в войне с некогда грозным властелином континента императором Наполеоном. И привел эти разноплеменные войска в сердце Франции русский царь Александр I, повелитель жителей Севера, которые в воображении населения культурнейшего центра Европы представлялись чуть ли не ордой полудиких варваров. Парижане отлично помнили, что еще совсем недавно, в 1812 г., их император Наполеон во главе Великой армии посетил древнюю столицу России – Москву. Правда, после его почти месячного пребывания на месте этого города остались лишь сожженные руины и пепелища. Столица Франции слишком давно не являлась свидетелем чужих военных триумфов, и парижане с тревогой ожидали грядущих событий. И вот «силою вещей» наступило время ответного визита. Как поведут себя эти странные русские, а особенно их страшные казаки? Ведь о последних, пришедших во Францию из необъятных степных просторов полуазиатах– полускифах, об их жестокости и необузданности, рассказывали легенды. Воображение самых нестойких могло дорисовать в очень мрачных красках все остальное.

19/31 марта 1814 г. около 9 часов утра колонны союзных армий с барабанным боем, музыкой и распущенными знаменами стали входить через ворота Сент–Мартен в город. Безусловно, это был спектакль для публики. И такой искусный актер, как Александр I, не мог пропустить его, чтобы не сыграть главную роль. Стояла прекрасная весенняя погода. Одним из первых двигался лейб–гвардии Казачий полк, выполнявший тогда роль личного конвоя царя. Именно за ним в 11 часов утра во главе огромной блестящей свиты (свыше тысячи генералов и офицеров разных наций) в Париж на белом коне въехал российский император Александр I, прусский король и Шварценберг (австрийский император не захотел участвовать – на тот момент его дочь еще являлась французской императрицей). Специально или нет, но российский император ехал в тот день на лошади по кличке Эклипс, некогда подаренной ему Наполеоном. Потом последовали все остальные части, предназначенные для занятия города. Находившийся в царской свите в этот день атаман граф М. И. Платов в письме к российской императрице Елизавете Алексеевне по горячим следам, сразу после окончания военных действий, писал о входе союзных войск в Париж: «Торжества сего я не в состоянии описать; но верноподданейше доношу только, что в прошедших веках не бывало такого и едва ли будет в будущих. С обоих сторон было неизобразимое радостное восхищение, сопровождавшиеся восклицанием многочисленнейшего народа жителей Парижа: Да здравствует Александр! устроивший благоденствие и мир целой Европы»[578]. Большинство свидетелей этого события подтверждали восторженный прием толпой роялистов именно российского императора. Для примера приведем выдержку из рассказа Жильбера Стенже: «Самые бурные проявления чувств достались на долю императора Александра. Он улыбался толпе, выглядывавшим из окон молодым женщинам, махал им рукою… Прочие участники кортежа казались равнодушными к этому взрыву безумия, оставляя всю славу царю, ведь он вел самые многочисленные армии и более всех пострадал от наполеоновских войн… Мы увидели, как молодая и красивая графиня де Перигор с белым флагом в руке села на лошадь к какому–то казаку и последовала вместе с колонной»[579]. И как писал А. С. Пушкин:

Затем во французской столице состоялся четырехчасовой парад контингентов союзных войск. Казачьи же полки разбили биваки прямо в городском саду на Елисейских полях, а своих коней купали в Сене, привлекая к себе любопытные взоры парижан. На Вандомской площади роялисты свергли с Вандомского памятника статую Наполеона и даже хотели в порыве своего монархического рвения разрушить сам памятник, чему воспрепятствовал император Александр I, приказавший поставить там русский пост. О событиях на Вандомской площади в своих мемуарах рассказывали многие русские офицеры, побывавшие в эти дни в Париже. Так, А. И. Михайловский–Данилевский писал: «На колонне сей, сооруженной в честь побед французских войск, поставлена была статуя Наполеона, над которою народ с самого вступления нашего в Париж ругался. Он привязывал неоднократно веревку к статуе и таким образом тащил ее вниз при ужасных криках; однажды один француз влез на плеча оной и бил ее по щекам». Он же приводит текст объявления, распространенного в те дни: «От полиции объявляется, что памятник, воздвигнутый на Вандомской площади, состоит под покровительством великодушия Его Величества Императора Всероссийского и союзников его. Находящаяся на верху статуя при теперешних обстоятельствах не может более там оставаться, почему ее заменить изображением мира»[580]. И. И. Лажечников так описал увиденное: «Мы стояли уже с час на площади Согласия и удовлетворяли любопытству парижан, как вдруг увидели толпы, бегущие на площадь Вандомскую. Увлеченные стремлением бегущих и желающих узнать, что было причиной народного волнения, мы туда же подошли. Что же нашли мы? – Несколько смельчаков влезло на вершину колонны великой армии (la colonne de la grande armee), и надев петлю на шею колоссальной статуи Буонапарта, бросили концы веревки народу, который с шумными радостными восклицаниями готовился уже тащить ее, но караул, присланный вскоре от государя императора, просил очень учтиво французов позволить занять пост свой около столпа. “До другого времени!” – закричал народ и в большом беспорядке разошелся»[581]. Сохранилось свидетельство и другого очевидца. Офицер–артиллерист И. С. Жиркевич так описал эти обстоятельства: «Я был свидетелем снятию статуи с аустерлицкой колонны на Вандомской площади… Новое же временное правительство распорядилось закрыть статую белым холщевым покровом, а через несколько дней начало устраивать блоки на верху площади колонны, с той целью, чтобы на них поднять статую с места, а потом спустить ее… Я пришел на площадь уже тогда, когда статуя была поднята и частью уже занесена на край колонны; народу собралось несколько тысяч, но такая была тишина, что слышно было каждое слово распорядителя работами; статую спустили и народ разошелся в безмолвии»[582].

Если отбросить в сторону пристрастное мнение русских мемуаристов, видевших в тот день происходящее в розовом цвете, восторженный прием победителям оказали лишь роялистски настроенные богатые кварталы. Пригороды встречали союзные войска хотя и с любопытством, но настороженно и без ликования. А. И. Михайловский–Данилевский, совершивший в тот день прогулку по городу, подтверждал разномыслие парижан в этот момент: «…19 марта дошел неприметно до Пале–Рояля, где увидел несколько тысяч народа, рассеянного в саду и галереях… Народ толпился в разных местах около ораторов, из коих одни говорили о прежней славе французского оружия, другие превозносили Бурбонов, третьи хвалили дарования Наполеона…»[583] Конечно же, среди парижан были не только роялисты, но и сторонники Наполеона, для которых происходящее было большим испытанием.

Первое отречение Наполеона

Да и борьба с Наполеоном, несмотря на вход союзников в Париж, еще казалась далеко не законченной. Французский император пока не был окончательно побежден, а многие продолжали его бояться или все еще находились под магией его полководческой гениальности. От него можно было ожидать любых нестандартных действий. Как полководец и как император, Наполеон отдавал себе отчет, что, начиная свой маневр на Марну, он подвергает оставшуюся фактически беззащитной французскую столицу огромному риску, но надеялся, что противник двинется за ним, тем самым город будет спасен. 14 (26) марта, на следующий день после того, как две союзные армии направились на Париж, войска Наполеона под Сен–Дизье имели дело с отрядом генерала Ф. Ф. Винцингероде (10 тыс. человек), оставленного для того, чтобы скрывать истинную цель этого движения. Отряд состоял в основном из конницы, и в его задачу входило имитировать наступление целой армии, что, впрочем, долго нельзя было скрыть. Под напором французских войск отряд Винцингероде, понеся урон более 1 тыс. человек, должен был отступить к Витри и Бар–ле–Дюк. Но лишь 15 (27) марта Наполеон после опроса пленных получил сведения о движении союзников на Париж, а также понял, что перед ним для маскировки и прикрытия находился лишь слабый кавалерийский отряд. Он был крайне удивлен таким поворотом событий и даже якобы воскликнул: «Это прекрасный шахматный ход! Я никогда бы не поверил, что генерал коалиции способен сделать такое!»[584] Хороший полководец должен удивлять своего противника неожиданными решениями. Действия Шварценберга, как генерала старого режима, являлись стандартными и предсказуемыми для Наполеона. Вмешательство и упорство Александра I позволило сделать нетривиальный ход, который в целом кардинально изменил ситуацию.

И на следующий день войска Наполеона быстро направились к французской столице через Дульван, Бар–сюр–Об, Труа и Фонтенбло. Это был не прямой путь, в данном случае Шварценберг с Блюхером опережали его армию на три дня, но французский полководец попытался наверстать упущенное время. Союзники ради Парижа фактически оставили на произвол судьбы занятый ими ранее северо–восток Франции (Шампань, Бургундию, Эльзас, Лотарингию), можно было получить выгоду от этого, освободить эти территории, но, видимо, существовало понимание, что все будет решаться в Париже. По дороге, идя форсированным маршем впереди с гвардией, французский император постоянно получал донесения из Парижа от высших сановников о приближении союзников. Утром 18 (30) марта Наполеон из Труа, вверив армию маршалу А. Бертье, в сопровождении лишь нескольких лиц и конвоя из четырех эскадронов гвардейской кавалерии спешно выехал в Париж, чтобы личным присутствием поправить дела и возглавить сопротивление. Но он уже катастрофически не успевал; в этот день, с 5 часов утра, уже развернулось сражение за французскую столицу, силы были не равные и, несмотря на стойкость французов, исход боя был предопределен. Наполеон, безостановочно продолжая путь, рассчитывал уже в полночь быть в Париже. При подъезде к городу он встретил конницу генерала О. Д. Бельяра, который рассказал ему о положении дел, о результатах сражения и подписанной капитуляции. Меньше всего Наполеона можно назвать бездеятельным человеком, он не смирился с безнадежным положением и всю ночь на почтовой станции Кур–де Франс перед Парижем пытался отменить вывод войск и организовать сопротивление в городе. Но даже энергия французского императора уже ничего не могла изменить, он опоздал минимум на полдня. Ранним утром не спавший ни минуты Наполеон отправился в Фонтенбло, куда должны были прибыть его измученные гонкой к Парижу маршировавшие части.

Дальнейшие события во многом зависели от того, что произойдет в Париже. Общественное мнение буржуазных городских верхов и нотаблей определяло позицию всей страны в целом. Уже вечером 19 (31) марта Александр I в Бонди очень милостливо принял делегацию муниципального совета и обещал взять город под свое покровительство, гарантировал безопасность, полную сохранность имущества и неприкосновенность личности. Страхи буржуазии были рассеяны. Роялисты приготовили восторженную встречу, а затем провели несколько манифестаций. В это время голову поднял лукавый оборотень – полуопальный Ш. М. Талейран, епископ, лишенный сана, очень гибкий и изощренный политик, хорошо известный своей абсолютной беспринципностью и жестким прагматизмом. Именно вокруг него сплотилась влиятельная оппозиция наполеоновскому режиму, терпеливо ждавшая, когда наступит ее час. Будущее Франции тогда очень сильно зависело от позиции российского императора. Александр I хотел поселиться в Елисейском дворце, но какой–то аноним сообщил, что существует угроза взрыва этого здания (якобы оно было заминировано). Талейран тут же предложил ему второй этаж своего особняка на улице Сен–Флорантен, где русский царь затем провел двенадцать дней. Престиж Талейрана сразу резко возрос в парижских кругах знати. Но 19 (31) марта именно здесь после въезда в Париж Александр I во второй половине дня провел совещание первых лиц, где в принципе решился вопрос, кому править во Франции, поскольку готового вердикта, кому отдать власть, у союзников не имелось. Там присутствовали российский император, прусский король, австрийцы генерал–фельдмаршал К. Ф. Шварценберг и князь А. Г. Лихтенштейн, русский генерал К. О. Поццо ди Борго, К. В. Нессельроде, Ш. М. Талейран и близский к нему Э. И. Дальберг. Позиции представителей разных стран по обсуждаемому вопросу были на самом деле самые различные. Вступая в Париж, союзники не имели четко выработанного мнения и консолидированной позиции относительно будущего режима во Франции – в их рядах по данному вопросу не было единства. Австрийцы были склонны поддерживать регентство Марии–Луизы. Ярыми сторонниками реставрации Бурбонов выступали только англичане. Хотя Людовик ХVIII прибыл в обозе союзных армий, Александр I, к примеру, не особенно привечал «неисправимых» Бурбонов, его отношения с будущим французским королем всегда были более чем прохладными. Историк С. М. Соловьев привел выдержки из писем Людовика ХVIII к Александру I всякий раз, когда русские вступали в противоборство с Наполеоном (в 1805 – 1814 гг.), где тот предлагал самые различные услуги против «тирана» – свое личное присутствие в войсках, нереальные планы десантов на французское побережье, просьба принять племянников волонтерами в русскую армию, наконец, дать гарантии французским генералам и маршалам на восстановление Бурбонов, чтобы они подняли мятеж против Наполеона. Весьма любопытны также вежливые ответы (отказы в королевской помощи) российского императора под самыми благовидными предлогами, в которых он, кстати, именовал его графом (Monsieur le Comte), хотя тот в эмиграции уже носил титул короля[585]. Из этих ответов хорошо видно, что воспитанник Лагарпа не только не разделял взгляды Бурбонов, но и считал, что такая помощь только повредит делу союзников.

Справедливости ради укажем, что Александр I не мешал Бурбонам, но и не помогал им, считая, что им будет «тяжело носить такую ношу». Хорошо всем известно, что он сначала предлагал кандидатуру бывшего французского маршала Бернадота (шведского принца Карла–Юхана) на французский трон и даже подумывал об Э. Богарне[586]. Позже, уже находясь в Париже, отказался выдать свою младшую сестру Анну за герцога Беррийского[587]. Большинство европейских монархов, конечно же, высказывались за Бурбонов, но обсуждались самые разные варианты – вплоть до республики, лишь бы без Наполеона. Так, в беседе с представителем роялистов бароном Э. Ф. А. Витролем еще накануне вступления в Париж, к его удивлению, русский монарх («le roi des roi unis» – король союзных королей) даже якобы заявил, что для Бурбонов «бремя короны слишком тяжело», а вот «хорошо организованная республика лучше всего подходит духу французского народа», поскольку «столь долгое время в стране прорастали идеи свободы»[588].

Что же касается старой идеи реставрации на французском троне Бурбонов, то это была в какой–то степени даже не инициатива союзников. Как раз на этом совещании мастер смены политического платья Талейран продемонстрировал все свое дипломатическое мастерство, чтобы уверить других в том, что простой народ предпочитал монархию, поэтому существовала необходимость восстановления старой королевской династии на престоле как единственной легитимной перспективы. В какой степени Талейрану удалось убедить русского царя в правильности своего мнения, сказать трудно, но именно в тот день Александр I подписал от имени союзников декларацию, в которой подчеркивалось, что союзные монархи не станут вести переговоров с Наполеоном или с членами его семьи. Предлагалось также, чтобы Сенат избрал временное правительство Франции и выработал новую конституцию под гарантии союзных монархов, а они готовы признать любое новое общественное устройство, которое предпочтет французский народ. Фактически декларация предрешала падение наполеоновского режима. А. И. Михайловский–Данилевский, описывая пребывание во французской столице, вспоминал: «Несколько прокламаций, объявленных в сие время, были все от имени Государя… Первая и важнейшая прокламация к французам… обнародована в самый день нашего вступления в 3 часа пополудни. В оной император объявляет, что он и союзники не вступят в переговоры ни с Наполеоном, ни с кем другим из фамилии его; что земли, принадлежавшие Франции при прежних королях, будут неприкосновенны; и приглашает народ французский избрать временное правительство для составлении конституции»[589]. Гарантировалось также сохранение целостности Франции, в том виде, в каком она существовала при законных королях. Избрать же форму правления Александр I хотел предоставить голосу нации[590].

Александр I на фоне Невы и Петропавловской крепости. Литография К. Кольмана. 1820 г.

Голос французской нации тогда выражала буржуазия. О том, что во Франции (особенно среди нотаблей) давно зрело недовольство против императора, очень хорошо написал самый авторитетный сегодня французский наполеоновед Ж. Тюлар: «Начиная с 1808 года буржуазия мечтала отделаться от своего “спасителя”, который перестал ее устраивать, однако не решалась на изменения, способные ущемить ее интересы. Неблагодарность умерялась трусостью. Поражения наполеоновской армии стали наконец для буржуазии тем предлогом, которого она ждала долгих шесть лет. Нотабли были не в состоянии собственными силами свергнуть императора, они нуждались в помощи извне»[591]. Гибель французской империи была обусловлена многими факторами, но в немалой степени ошибками и политикой самого Наполеона. Окончательное падение построенного им имперского здания произошло не только вследствие военных успехов союзников. Очень важный вывод в свое время сделал Ч. Д. Исдейл. По его мнению, «империя разрушалась изнутри в той же мере, в какой она терпела поражения извне»[592]. Не случайно даже в окружении французского императора стали уже с 1808 г. появляться предатели, которые очень чутко, вторым нутром, почувствовали приближающееся крушение наполеоновского корабля и стремились связать свою судьбу с противниками Наполеона. Назовем лишь примеры с наиболее громкими и известными именами: в 1808 г. – Ш. М. Талейран, Ж. Фуше; в 1813 г. – И. Мюрат, А. Жомини.

Первыми, еще за 11 дней до взятия союзниками Парижа, провозгласили королем Людовика ХVIII власти г. Бордо. На окончательное решение повлияли даже не наспех организованные демонстрации роялистов или мастерство закулисных интриг аморального и хитроумного ренегата Ш. М. Талейрана, а мнение представителей французской буржуазии, выраженное генеральным советом департамента Сены (то есть Парижа). Этот государственный орган первым заявил о неподчинении власти Наполеона и выступил за восстановление старой королевской династии. Затем по манипуляциям Талейрана 20 марта (1 апреля) созвали заседание Сената, который проголосовал за создание Временного правительства (пять членов во главе с Талейраном) и на следующий день провозгласил смещение с трона Наполеона и членов его семьи. По словам Т. Ленца: «Палаты поймали его на слове в 1814 году, когда проголосовали за отрешение его от власти за то, что он “разорвал пакт, который связывал его с французским народом”»[593]. Но это были юридические тонкости, большинству малопонятные (речь шла о пакте между Наполеоном и французским народом в вопросе о передаче власти), которые умело использовала роялистская оппозиция. Тут важно подчеркнуть, что таким образом даже не аристократы, а нотабли отправили императора в отставку, он был им уже не нужен и мешал. Династия Бурбонов была восстановлена на троне благодаря усилиям этих двух государственных органов Франции. Временное правительство с первых же дней существования поставило перед собой цель – лишение Наполеона власти и восстановление на троне Бурбонов. А вот по настоянию Александра I были лишь введены конституционные учреждения. При этом из–за проволочек роялистов русский монарх вынужден был прибегнуть к «наполеоновскому языку», заявив, что союзные войска не покинут Париж, пока не будут выполнены обещания короля и конституция не будет обнародована. В целом для французской нации в этом вопросе были характерны полное равнодушие, усталость от войн и крайняя апатия. Подобное равнодушие было во многом подготовлено всем предшествующим периодом наполеоновской империи. Для союзников же в тот момент стояла главная задача – убрать с политической сцены Наполеона и восстановить законный порядок в Европе. В Париже для достижения этой цели им проще было опираться на определенные общественные силы («почетнейших людей Франции»), то есть на монархически настроенный слой старой аристократии и новой бюрократии. Александр I в Париже легко дал себя убедить Талейрану, что Франция жаждет Бурбонов, не имевших социальной опоры в стране. Это было на руку старой лисице Талейрану, а буржуазия согласилась терпеть уже хорошо забытую династию. Союзникам было не с руки провозглашать низвержение Наполеона или призывать на трон Бурбонов, хотя это был вопрос уже почти решенный. Сделали это природные французы.

При организации наполеоновской империи, созданной на основе сверхцентрализованной пирамидальной схемы (можно сказать, военной модели), отрешить от власти императора мог лишь добровольно он сам или внешняя сила. Но сам Наполеон считал, что еще далеко не все потеряно. У него под стенами Парижа у Фонтенбло оказалось собрано примерно 35 тыс. солдат и были разосланы приказы о сборе оставшихся во Франции войск. Скорее всего через некоторое время он мог рассчитывать примерно на 60 тыс. человек. Но у союзников под Парижем было раза в два больше войск. Кроме того, даже эти 60 тысяч Наполеону нужно было снабдить продовольствием, боеприпасами, наконец, деньгами! Как это сделать, когда административный и финансовый центр страны уже находился в руках противника? Когда элита ему уже изменила и фактически перешла на сторону врага? Слишком многим, даже из ближайшего окружения французского императора, стало очевидно, что Наполеон находился у власти последние дни и наступила агония его режима.

Несмотря на громадное численное преимущество, союзники не торопились проливать кровь солдат, считая, что дело уже сделано, а окончательное падение Наполеона вопрос дней. Коленкур, пытавшийся спасти своего хозяина, за этот период дважды встречался с Александром I, который отказывался вести переговоры с Наполеоном, но намекнул, что если он отречется, то можно поговорить о регентстве его сына. Решающее слово в сложном политическом пасьянсе должна была сказать французская армия. Еще 21 марта (2 апреля) Талейран в обращении к армии освободил всех солдат от присяги Наполеону, человеку, который, по его выражению, «не являлся даже французом». Если простые солдаты и офицеры оставались под влиянием своего «маленького капрала» и их можно было повести на Париж, то совсем по–другому уже мыслили маршалы. 23 марта (4 апреля), после смотра войск, Наполеон собрал маршалов в своем дворце в Фонтенбло, чтобы изложить план движения на Париж. Но маршалы уже не поддерживали его надежды на успешное продолжение борьбы. Ней первый заявил, что армия не сдвинется с места, а на заявление, что она повинуется императору, парировал, что армия подчинится своим генералам[594]. Собравшиеся маршалы Ней, Удино, Макдональд, Лефевр, ближайшие военные сподвижники Наполеона, как и многие уставшие от войны, уже не видели смысла в дальнейшем пролитии крови. Фактически это был круг лиц, на которых он опирался в армии, его же ближайшие соратники подрезали ему крылья. Наполеон после этого драматического диалога и единодушного отпора маршалов подписал отречение в пользу своего сына.

Правда, самого факта было мало, нужно, чтобы отречение в пользу сына приняли союзники. Коленкур, Ней, Макдональд и Мармон отправились к Александру I. Мармона Наполеон специально включил в эту делегацию, так как надеялся на него. Никто тогда еще не знал, что маршал Мармон (его войска стояли против Парижа) еще 22 марта (3 апреля) при посредничестве своего бывшего адъютанта Ш. Монтесси (находился в рядах Богемской армии) благожелательно встретил предложение о том, чтобы покинуть армию Наполеона, вступил в переговоры с Шварценбергом и уже 23 марта (4 апреля) подписал соглашение о переходе своего корпуса под Версаль. Об этом Мармон, правда, сообщил своим коллегам по прибытии в Париж, сказав, однако, что договор еще не подписан и не вступил в силу. Александр I выслушал делегацию и обещал дать ответ на следующий день, поскольку должен был узнать мнение других союзников. В это время войска Мармона, в его отсутствие под командой генералов, испугавшихся вызова Наполеона, перешли под Версаль. События играли на руку Бурбонам. Это предательство Мармона (как полагают многие французские авторы) поставило крест на достижении возможной договоренности с царем о регентстве Марии–Луизы. У переговорщиков был выбит важный козырь – их утверждение, что армия всецело поддерживала Н. Бонапарта. После этого события у них уже не имелось веских аргументов в пользу прав короля Римского и Марии–Луизы. Кроме того, уход корпуса Мармона, составлявший французский авангард, не только уменьшил силы Наполеона, но и оголил направление от Парижа к Фонтенбло. Во всяком случае, дорога на Фонтенбло оказалась открытой. Поэтому Александр I объявил уполномоченным Наполеона, что данные обстоятельства заставили его отказаться от плана регентства, трон будет отдан Бурбонам, а Наполеон должен подписать безусловное отречение. Фактически у французского императора уже не оставалось выбора, и 26 марта (7 апреля) он написал своим торопливым и неразборчивым почерком текст своего отречения: «Ввиду того, что европейские державы заявили, что император Наполеон является единственным препятствием на пути установления мира в Европе, император Наполеон, храня верность своим клятвам, заявляет, что отрекается лично и от имени своих детей от тронов Франции и Италии, ибо нет такой жертвы, даже если речь идет о его жизни, которую он не принес бы в интересах Франции»[595]. В тот же день Сенат провозгласил королем Людовика ХVIII.

Сразу же курсы акций Французского банка с пятисот франков поднялись свыше девятисот франков. Это был небывалый подъем на бирже, в то же время яркое свидетельство интересов деловых кругов страны. Французская буржуазия проголосовала деньгами за отречение Наполеона. В конечном итоге даже во Франции в 1814 г. от французского императора отвернулись все, последними оказались его маршалы. Когда он подписал акт отречения, вся Европа, за исключением бонапартистов, вздохнула с облегчением, она давно этого хотела и не жалела бывшего императора. В конце концов оказался прав ветеран и идеолог коалиций Ж. де Местр, который еще в начале 1812 г., оценивая возможности победы сил старого режима, писал: «Все будет бесполезно, пока не зародится во Франции дух отвержения Наполеона, а вне ее – желание низвергнуть его»[596].

Народное ополчение 1812 года. Барельеф Ф. П. Толстого.1816 г.

Александр I еще во время предварительных переговоров с Коленкуром дал слово предоставить в пожизненное владение Наполеона о. Эльба и сохранить за ним титул императора. Правда, каждый из союзников имел свою точку зрения на его дальнейшую судьбу. Австрийцы и англичане, например, были явно недовольны предоставлением о. Эльба, так как остров находился вблизи Франции (как показали дальнейшие события, они оказались правы), но русский царь заявил, что не может взять назад своего обещания, поэтому союзники вынуждены были согласиться под его давлением. Проблема возникла даже с титулом, так как Англия, например, в отличие от других держав, никогда не признавала Наполеона императором. Ежегодную ренту в 2 миллиона франков, обещанную от французского правительства, изгнанник так и не получил, что впоследствии привело к неприятному результату.

31 марта (12 апреля) покинутый почти всеми соратниками Наполеон попытался отравиться, приняв яд, который всегда имел при себе после Малоярославца. Причем неизвестно, какой яд он принимал: многие пишут про цианистый калий, другие называют различные смеси из опиума, белладонны и чемерицы, некоторые авторы вообще сомневаются, а был ли на самом деле факт попытки самоубийства. Но то ли яд со временем выдохся, то ли организм оказался очень сильным, но после ночи мучений, французский император уже не предпринимал более попыток покончить с собой. 8 (20) апреля, после знаменитого прощания с гвардией в Фонтенбло Наполеон в сопровождении союзных комиссаров отправился править своим миниатюрным государством на о. Эльба. Императрице Марии–Луизе, которая уже так и не встретилась со своим мужем, отдавались во владение герцогства Парма, Пьянченца и Гвастало, их после ее смерти должен был унаследовать сын Наполеона – герцог Рейхштадтский.

Странствовавшие двадцать три года в изгнании Бурбоны с кичливой кучкой дворян–эмигрантов вернулись во Францию, где уже мало кто их помнил. Этот момент, возможно, даже сыграл им на руку. Многие ошибочно полагали, что хуже, чем было, быть уже не может. Справедливости ради укажем, наполеоновский режим за время своего существования зачистил политическое поле, поэтому в стране не было политической партии или силы, способной взять на себя бремя ответственности руководства государством. Трудно сказать, что было, если бы власть получил Бернадот или Э. Богарне, смог бы кто–нибудь из них умиротворить страну и политически организовать общество после десятилетия войн. Но то, что выбор Бурбонов как политической силы, долгое время оторванной от Франции и не знавшей сложившихся французских реалий, был неудачен, это очевидно. Бурбоны прибыли победителями во Францию, потерпевшую поражение. Они фактически не знали страну, за двадцать три года она значительно прогрессировала во всех областях, а спесивые дворяне–эмигранты «ничего не забыли и ничему не научились», только жаждали мести. Во Францию вернулось около тридцати тысяч бездомных эмигрантов, которые все потеряли и хотели вернуть беззаботную дореволюционную жизнь. Это был вопрос времени, когда произойдет конфликт Бурбонов с послереволюционной Францией, построенной Наполеоном. Надо сказать, что Александр I это отлично понимал, не раз при личном общении имел возможность убедиться, что Бурбоны «неисправившиеся и неисправимые, полны предрассудков Старого режима». Да и у него не только не сложились отношения с Людовиком ХVIII, но и обострились. Новоиспеченный король, обязанный русскому монарху водворением на утраченный престол, имел слишком завышенное представление о значимости французского королевского дома, считал себя чуть ли не первым государем в Европе и проявлял «неуместное величие» при общении с царем. Кроме того, он завидовал популярности Александра I в Париже, с неодобрением относился к его контактам с императрицей Жозефиной, сближению с ее дочерью Гортензией, посещению либерального салона известной писательницы мадам де Сталь. Поскольку король постоянно затягивал вопрос о конституции, которую он обещал принять, то Александр I вынужден был заявить, что союзные войска покинут Францию не прежде, чем будут выполнены обязательства, данные Бурбонами французскому народу. Поэтому Людовику ХVIII скрепя сердце все же пришлось даровать конституцию, известную под названием «хартия». Как многие отмечали, заставить это сделать короля было намного труднее, чем России подписать мирный трактат с Францией.

Французское правительство заключило со странами – участницами 6-й антифранцузской коалиции 18 (30) мая Парижский мирный договор. Собственно, условия мира были оформлены серией отдельных договоров с представителями Австрии, Великобритании, Пруссии и России, с одной стороны, и Франции, с другой. Впоследствии к договору присоединились Швеция, Испания и Португалия. Со стороны России Парижский мир подписали статс–секретарь по иностранным делам граф К. В. Нессельроде и граф А. К. Разумовский, со стороны Франции – министр иностранных дел князь Ш. М. Талейран.

Парижский мирный договор основывался на статьях Шомонского трактата, где не затрагивались спорные вопросы. Но в ходе переговоров, предшествовавших заключению мира, между странами–союзницами возникли разногласия. Англичане, австрийцы и особенно пруссаки добивались максимального ослабления Франции и превращения ее во второстепенную державу. Александр I, напротив, стремился сохранить ее в качестве противовеса усиливавшемуся влиянию Австрии, Великобритании и Пруссии в Европе. В результате Талейран при поддержке Александра I сумел значительно смягчить первоначальные условия мира.

Новая граница Франции в целом совпадала с ее границами, существовавшими на 1 января 1792 г. Восстанавливалась независимость Швейцарии, Голландии (к ней присоединялась Бельгия), а также большинства немецких и итальянских государств, аннексированных Францией в результате войн конца 1790-х – 1810-х гг. Франции возвращались почти все отторгнутые у нее после 1792 г. колонии (за исключением о–вов Тобаго, Мальты, Маврикия и Капской колонии, которые оставались за Великобританией). В секретных статьях было зафиксировано согласие на передачу окончательного решения вопросов послевоенного устройства Европы (судьбы ранее оккупированных Францией земель) международному конгрессу. Ломбардия и Венеция отходили к Австрии, Генуя – к Сардинскому королевству.

За это время все французские воинские контингенты признали новую власть, за границей блокированные гарнизоны сдали и вышли из 54 крепостей, а французские военнопленные были освобождены союзными державами и отправились на родину. Например, уже 13 (25) мая 1814 г. по приказу Александра I в Петербурге было издано «Распоряжение об отправлении в отечество военнопленных всех наций, в России находящихся». Формально война союзников с Францией закончилась. И Франция еще легко отделалась, сохранив свой суверенитет и территориальную целостность, а благодаря энергичной позиции, занятой Александром I, не выплачивала контрибуций и даже не возвратила вывезенные из европейских стран произведения искусства. Безусловно, русский монарх руководствовался не только чувством благородства (о чем особенно любили упоминать отечественные дореволюционные авторы), но и трезвым политическим расчетом. В его планы не входило иметь в центре Европы бессильную и униженную Францию. В какой–то степени сказывался и элемент честолюбия – он стремился показать европейскому общественному мнению разницу между поведением «цивилизованных» французов в Москве и через полтора года русских «варваров» во время пребывания в Париже. В любом случае, сам факт взятия важнейшего европейского центра русскими войсками, показывал на будущее, что впредь никому не будет позволено безнаказанно овладевать древней столицей России, а вслед за этим неминуемо последует ответный визит. К этому имеют отношение патриотические стихи Федора Николаевича Глинки, в которых он адресуется к Западу, напоминая о том, чему он являлся свидетелем:

Русская армия в кампании 1814 г.

Первая империя пала, и в этом заключалась огромная заслуга русской армии. К 1814 г. русские уже обладали колоссальным опытом боевых действий, во многом благодаря своим учителям – французам. Не случайно Александр I, проходя мимо Аустерлицких ворот в Доме Инвалидов в Париже, заметил генералу князю А. Г. Щербатову: «Без этого и мы не были бы теперь здесь»[597]. Генерал К. Ф. Толь, по словам А. И. Михайловского–Данилевского, проезжая поле Аустерлицкого сражения, вспоминал о том, «как тогда весьма немногие из наших генералов имели понятия о военном деле, а теперь… мы служим примером всей Европе, и перемена сия совершилась менее, нежели в десять лет»[598]. Русские корпуса показали, что могут воевать бок о бок с лучшими европейскими армиями. Сравнивая их с пруссаками и австрийцами, необходимо признать, что это были лучшие и самые боеспособные войска коалиции. При этом стоит отметить ряд поразительных моментов, может быть раньше слабо проявлявшихся в русской армии. Даже не резко возросшую тактическую подготовку войск, а организацию тыловой службы и поступление резервов. Ведь армейские базы снабжения отстояли в России на значительном расстоянии (и даже не в Пруссии и не в Австрии), а резервы готовились в Польше и бесперебойно поступали в армию. Не случайно именно после окончания военных действий Александр I щедро наградил генералов, готовивших пополнения в 1812 – 1814 гг., – главнокомандующего Резервной армией князя Д. И. Лобанова–Ростовского орденом Св. Андрея Первозванного, а командовавшего кавалерийскими резервами А. С. Кологривова орденом Св. Владимира 1-й степени. Тыловые службы смогли удовлетворительно поставлять в армию все необходимое в кампании 1813 и 1814 гг., частично делая закупки за границей и постоянно испытывая трудности с денежными средствами при пустой государственной казне. Необходимо отметить и хорошую подготовку рекрут в тылу офицерским и унтер–офицерским составом в этот период, новобранцы постоянно вливались в войска и очень быстро приобретали боевые навыки.

Что касается самого хода кампании, поражений и побед русской армии, то многие специалисты считают, что 1814 г. – вершина военного искусства или величайшее достижение Наполеоном полководческого мастерства. Изучая этот период и поражаясь неожиданным ходам французского полководца, трудно спорить с подобным утверждением, хотя многие его действия можно назвать и предсмертной агонией Первой империи или лихорадочной попыткой сохранить любой ценой власть, поскольку он являлся уже не столько военачальником, сколько императором. Он мог выигрывать отдельные сражения как вождь армии, но он уже был побежден как политический и государственный деятель, не учитывавший реальную политическую атмосферу своей страны и дух эпохи.

Не так однозначна научная литература по поводу роли российской армии в Заграничных походах. Дело в том, что в России можно буквально по пальцам пересчитать монографии и толковые работы, посвященные проблемам участия русских войск в 1813 – 1814 гг. Совсем недавно акцент на такое состояние историографии сделал английский историк Д. Ливен, который не считает удивительным, что «огромный вклад России в уничтожение империи Наполеона был преуменьшен британскими, французскими и немецкими историками. Более интересен вопрос – почему российские историки также внесли свой вклад в умаление значимости усилий своей собственной страны». Он полагает, что это произошло из–за одержимости нашими исследователями военными операциями 1812 г., как до революции 1917 года, так и в советский период. «Обратной стороной этой увлеченности стало то, что российские историки в значительной степени игнорировали события 1813 – 1814 гг.… Все это безусловно позволяло британским, французским и немецким историкам свободно интерпретировать свержение Наполеона в манере, наиболее подходящей для поддержания собственных национальных мифов и историографических традиций». По его мнению, в нашей военно–исторической науке «контраст между огромным объемом знаний, имеющимся о 1812 г., и очень ограниченным вниманием, уделяющимся периоду 1813 – 1814 гг., остается колоссальным и разительным»[599]. Трудно не согласиться с мнением, прозвучавшим из–за границы, поскольку объективность его не оставляет сомнений. Так же, как то, что национальные исторические школы разных стран писали историю «со своей колокольни», преуспели в этом, тем самым радикально принизили вклад России в союзную победу. В досадных упущениях есть и вина российской военно–исторической науки.

Смерть императора Александра I в Таганроге. Гравюра 1825 г.

Пребывание русских войск за границей

Нахождение российской армии полтора года за границей – интереснейший вопрос, которого часто не касались даже отечественные историки. В данном случае рассмотрим два аспекта: эффект, произведенный на Европу русскими войсками, и впечатления, которые вынесли русские военные после пребывания там.

В нашей стране до сих пор дискутируется вопрос: Россия – это европейская или азиатская держава? Сама эпоха 1812 г. показала, что без русского вмешательства Европа не смогла бы самостоятельно решить возникшую проблему, связанную с Наполеоном Бонапартом. Вся эпоха 1812 г. и особенно Заграничные походы русской армии крепко связали затем Россию с Европой. Именно поэтому современники стали привыкать рассматривать Россию в контексте общеевропейских и общемировых проблем и процессов. Отсюда возникла питательная почва для появления в будущем самых разных идей о миссии России и о ее роли в мировой истории, вплоть до внедрения на русской почве марксизма, а затем его дальнейшей трансформации.

Необходимо также заметить, что европейский дух и веяния исподволь разрушали основы патриархально–крепостнических порядков в стране. Русское дворянство всегда было тесно связано с патриархальной крепостной деревней. Поездки отпрысков в столичные центры на учебу или службу всегда являлись тяжелым испытанием для бюджета мелкопоместной дворянской семьи. Заграничное путешествие могли себе позволить лишь выходцы из русской знати, но это были единицы. А тут за государственный кошт на полтора года с достопримечательностями Европы познакомились около тридцати тысяч русских дворян, одетых в офицерские шинели. Посещение Европы, даже в военное время, отрядом более сотни тысяч русских офицеров и солдат не могло пройти бесследно для страны, хотя бы в культурном и образовательном отношениях, и дало импульс для дальнейшего развития. Это был толчок, от которого русская внутренняя жизнь приобрела иной характер, иное окружение и обстановку. Даже в консервативных по своему статусу казачьих областях после Заграничных походов стали появляться европейские веяния, элементы европейской культуры. Что уж говорить о крупных городах. Очень важно и то, как изменилось сознание у русских военных, что происходило в тот момент в их головах. Слишком многие могли сравнивать заграничные порядки с отечественными. Они увидели явный контраст между Европой и Россией, вынесли сильные впечатления, уже активно хотели и стремились к иной жизни. Осознание явной отсталости России в политическом и общественном устройстве, ненормальности положения крепостных и другие моменты породили стремление ликвидировать «главные язвы Отечества». И эти тенденции в разной степени уже захватили лучшие русские умы. Собственно, политические искания образованных представителей дворянской молодежи вылились в попытку вооруженного противостояния с самодержавием на Сенатской площади в 1825 г. Хотя не только движением декабристов ознаменовались последствия эпохи 1812 г.

За полтора года русские войска побывали в Германии, Богемии, Голландии, Швейцарии, Франции. За это время даже у простых солдат возникал опыт международного соприкосновения. Бесспорно, что при общении, например, русских с парижанами возникали языковые трудности и непонимание. Такие случаи припомнил и суммировал русский офицер И. М. Казаков: «Походы по Польше, Германии и Франции внесли путаницу в филологические познания наших солдат, так например, научившись в Польше по–польски, когда вошли в Германию, стали требовать, что им нужно по–польски и удивлялись, что немцы не понимали их… Прийдя во Францию, они усвоили себе некоторые немецкие слова и требуют от французов… Опять та же история: – является жалоба и объяснение…»[600]

В то же время в рядах русских войск находилось огромное количество офицеров, хорошо знавших французский язык. В воспоминаниях артиллериста И. Радожицкого также можно прочесть: «Если мы останавливались для каких–нибудь расспросов, то французы друг перед другом, предупреждали нас своими ответами, обступали, с любопытством рассматривали и едва верили, чтобы русские могли говорить с ними их языком. Милые француженки, выглядывая из окон, кивали нам головками и улыбались. Парижане, воображая русских по описанию своих патриотов, варварами, питающимися человеческим мясом, а казаков – бородатыми циклопами, чрезвычайно удивлялись, увидевши российскую гвардию, и в ней красавцев–офицеров, щеголей, не уступающих как в ловкости так и в гибкости языка и степени образования первейшим парижским франтам»[601].

Как раз во время пребывания в Париже по распоряжению Александра I войскам было выдано очередное денежное содержание, а всей русской гвардии даже годовое содержание «не в зачет»[602]. Достаточно сказать, что знаменитому моту своего века, генералу М. А. Милорадовичу, по его личной просьбе император «выдал вперед за три года следуемое по чину жалование». Излишне говорить, что деньги были израсходованы генералом (как и многими офицерами) еще до выхода русских войск из французской столицы[603]. Нет сомнений, что это был не единичный случай. Страстные игроки, да и просто желающие испытать острые ощущения, обращались к помощи карт и спускали свои деньги в игорных домах и казино. И не только свои. В Париже можно было открыть свободно кредит, не заботясь о погашении долга. Приведем свидетельство русского офицера Н. П. Ковальского: «Офицеры, имевшие свое собственное состояние, обращались к банкирам с простым удостоверением от корпусного командира, что они люди со средствами, и получали под векселя значительные суммы. Государь впоследствии заплатил за всех, и мы вдобавок были уволены от выговоров и замечаний… парижская жизнь так закружила меня своими удовольствиями, что вскоре я был вынужден продать за 9.000 фр. одну верховую и двух вьючных лошадей. Лошади тогда были чрезвычайно дороги»[604]. Тем не менее большинство (судя по мемуарам) вспоминало с большим удовольствием проведенное в Париже и в Европе время.

Конечно, самое сильное впечатление на Европу произвело казачество, азиатские или степные «варвары». Иррегулярное воинство, то есть казаки, по словам известного русского генерала А. П. Ермолова стали «удивлением Европы». Популярность среди населения разных стран они завоевали благодаря экзотическому виду и нестандартному поведению в бою и в быту, а также многочисленным стилизованным изображениям, широко растиражированным политическими лубочными изданиями союзников. Жгучий интерес подогревался и предшествующей наполеоновской пропагандой, рисовавшей казаков в виде дикой азиатской орды свирепых и косматых чудищ. Элемент любопытства заставлял обывателей Германии, Голландии, Бельгии и Франции при вступлении союзных войск в города сбегаться и специально поглазеть на поведение необычно выглядевших казаков. В Европе очень скоро «степные варвары» вошли в моду. Для художников они стали излюбленной натурой для рисования. В художественном оформлении изделий европейской промышленности (фарфор, платки и т. д.) преобладали сюжеты групповых сцен казаков во главе с их атаманом. Самые знатные дома стремились заполучить в гости казачьих начальников. Иностранные офицеры, перешедшие на службу в русскую армию, с гордостью надевали и с особым шиком носили униформу иррегулярных войск. Прусский король, в подражание русской иррегулярной коннице, решил создать в собственной армии подобные части, и форма для них шилась на казачий манер. В Англии всерьез обсуждался проект создания корпуса пикинеров по примеру казачьих полков. Во время заграничных кампаний генералы других государств особенно радовались, если в состав их войск придавались казачьи части. Рядовые казаки имели большой успех в среде простолюдинок, даже обладая минимальным запасом иностранных слов, они легко завязывали контакты с женщинами, в чем проявляли резкий контраст с поведением в подобных ситуациях русских солдат и даже офицеров.

Вокруг казачьих временных жилищ всегда толпился всякий люд, бегали дети, торговцы и особенно торговки предлагали свой товар. На два месяца иррегулярные полки стали едва ли не главной достопримечательностью для жителей Парижа. Об этом периоде оставил весьма интересные воспоминания один анонимный русский пехотный офицер. Попытавшись сравнить поведение в Париже своих солдат и представителей других европейских армий, он заметил существенную разницу и сделал не очень лестный вывод для своих подчиненных. Далеко не в их пользу оказались и сопоставления с вольными сынами степей. Вот его окончательное резюме: «Казаки, более свободные в своих движениях, в просторной своей национальной одежде, много перед ними выигрывали». Необходимо отметить, что в данный период среди нижних чинов российской армии процветало дезертирство (многие остались во Франции и затем натурализовались), таких случаев среди казаков в источниках нам найти не удалось. Несмотря на заманчивость и соблазны заграничной жизни, «дым отечества» оказался более притягательным. Французские искусы не затронули казачьи сердца, а остались лишь приятными воспоминаниями по возвращении в родные степные просторы.

Очень показательно в этом отношении творчество австрийского художника Г. Опица, создавшего в 1814 г. акварельную серию «Казаки в Париже». Вся серия дает весьма полное представление о любопытнейшей странице эпопеи войны 1812 – 1814 гг. и воссоздает наглядную картину ее победного окончания в Париже, ознаменовавшегося вводом союзных войск в столицу, и совершенно необычной атмосферы, воцарившейся в городе. Живость наблюдений, натурные зарисовки с невероятно добросовестным вниманием к мелочам и к передаче деталей, некоторый налет ироничности, смягченный доброй улыбкой, – все это придает акварелям Опица ни с чем не сравнимое очарование. В целом акварели Опица рождают у зрителя ощущение празднично приподнятой атмосферы, царившей в городе, и дружного единения победителей и побежденных. Это, конечно, взгляд стороннего наблюдателя, каким был художник, волей случая оказавшийся весной 1814 г. в Париже.

Во французской столице были назначены союзные коменданты города. С русской стороны должность коменданта исполнял полковник русской армии французский эмигрант граф де Рошешуар, а пост генерал–губернатора получил уважаемый в русской армии генерал барон Ф. В. Остен–Сакен. С момента вступления на территорию Франции Александр I отдал приказ по войскам, «чтобы обходиться с жителями как можно дружелюбнее, и побеждать их более великодушием, нежели мщением, отнюдь не подражая примеру французов в России»[605]. Русский генерал–губернатор Парижа Остен–Сакен также подтвердил приказом по войскам категорический запрет подвергать гонениям кого–либо из жителей за их политические пристрастия и проявление симпатий к любым политическим деятелям. Александр I очаровал парижан своим великодушием. Он оказался на вершине славы, его внешнеполитический курс достиг запланированной цели, а сдача Москвы была искуплена взятием Парижа. «Ликуй, Москва – в Париже Росс!» Эти слова, сказанные по поводу вступления русских войск во французскую столицу, вызывали бурю восторгов по всей России.

Сразу после подписания Парижского договора русская армия оставила территорию Франции. Гвардейская пехота была посажена на русские корабли в Шербуре и отправлена морем в С.—Петербург, остальные войска пешим порядком через Германию ушли в Россию и герцогство Варшавское.