Наполеоновские войны

Заграничные походы и дивиденды от окончательной победы в 1812 г.

12 (24) декабря 1812 г. в Вильно император Александр I в день своего рождения заявил собравшимся генералам: «Вы спасли не одну Россию, вы спасли Европу»[449]. Собственно, уже в этих словах заключалась концепция будущих действий русской армии и уверенность российского императора в необходимости перенесения войны в Западную Европу. В данном случае есть необходимость остановиться подробней на очень важном и не проясненном до конца в историографии вопросе – стоило ли русским войскам после победоносного окончания военных действий в 1812 г. идти дальше в Европу? Как писал в свое время участник военных действий историк Д. П. Бутурлин: «Гибельный Московский поход не заставил Наполеона быть умереннее; могущество его было сильно потрясено, но не совсем еще уничтожено»[450]. Необходимо прямо сказать, что Александр I в то время был один из немногих государственных европейских деятелей на континенте, кто верил в окончательную победу над Наполеоном. Но даже после катастрофы в России немногие предугадывали его падение. Верхи больших и малых держав, все находились тогда в поисках нового «модус вивенди». Большинство исходило из логики более чем десятилетнего наполеоновского господства, из тщетности усилий победить гениального «узурпатора». В лучшем случае рассматривали возможность нового «Тильзита». Но ситуация в начале 1813 г. для европейских политиков оказалась чрезвычайной и в их рядах наблюдалась полная растерянность и колебания. Что делать? Как поступать? Выгодно ли будет и впредь поддерживать французского императора?

Дрезденское сражение. Французские кирасиры атакуют позиции союзников на высотах вокруг Дрездена. Гравюра XIX в.

А российский император еще до 1812 г., разрабатывая оборонительные планы, принял на вооружение концепцию переноса военных действий в Европу, предвидя и делая ставку на антинаполеоновское и национальное движение в Германии. Он был убежден и до 1812 г., и после в необходимости добить дракона в его собственном логове. Это был продуманный внешнеполитический курс, иначе трудно объяснить, зачем русские власти так активно поддерживали всех немецких офицеров и патриотов из гражданских лиц, образовали в самом начале кампании 1812 г. Комитет по делам Германии, создавали Русско–немецкий легион, тратили денежные средства на пропаганду и поддержку «патриотов» внутри германских земель.

В последнее же время многие авторы высказывают мысль, что лучше было бы русским войскам остановиться на границе, чем продвигаться в Европу, обосновывая эту версию ссылкой на геополитические интересы России. Аргументация же приводится очень простая. Русские проливали кровь, а все дивиденды от окончательной победы над Наполеоном в итоге достались Великобритании, а отнюдь не России. В отечественной историографии одним из первых это суждение выразил авторитетный историк великий князь Николай Михайлович, комментируя высказывания сторонников невмешательства (как он выразился – «стариков») в дела Европы: «Будущее показало весьма скоро, что такое мнение имело свои основания, и что России последующие войны принесли мало пользы, а скорее даже вред». Он не поддерживал «вполне ненужное для русских интересов освобождение Германии от ига Наполеона», так как «восторжествовала опять идея коалиции, но не прямые интересы России»[451]. Многие историки делают при этом акцент на том, что не кто иной, как сам М. И. Кутузов, являлся сторонником идеи остановки армии на границе после освобождения русской территории[452]. Обычно при этом авторы приводят мнения Кутузова, высказанные им в конце кампании 1812 г. в разговорах с Р. Т. Вильсоном и А. С. Шишковым. Причем Шишков в своих воспоминаниях привел свою беседу с Кутузовым в форме диалога (вопрос–ответ). При анализе же этого текста становится ясно, что убежденным сторонником остановить дальнейшее продвижение русской армии в Европу был как раз сам мемуарист, а главнокомандующий лишь вяло соглашался с его доводами. Кутузов также упомянул, что на эту тему разговаривал с императором: «Я представлял ему об этом; но первое, он смотрит на это с другой стороны, которую также совсем опровергнуть не можно; и другое, скажу тебе откровенно и чистосердечно: когда он доказательств моих оспорить не может, то обнимет меня и поцалует; тут я заплачу и соглашусь с ним»[453].

В данном случае трудно опираться на косвенные свидетельства Вильсона и Шишкова, официально таких заявлений сам русский главнокомандующий никогда не делал, да и вся делопроизводственная переписка его и его штаба свидетельствовала об обратном. Главная армия, правда, в Вильно по его настоянию получила кратковременный отдых (она действительно нуждалась в этом), а остальные части продолжили безостановочное и, можно сказать, уже запланированное преследование противника в Европе. В докладе императору в начале декабря он считал, что «крайняя необходимость требует… чтобы Главная армия хотя на короткое время остановилась бы в окрестностях Вильны, ибо, естли продолжать дальнейшее наступательное движение, подвергнется она в непродолжительном времени совершенному уничтожению. Впрочем, сей отдых Главной армии ни мало не останавливает наших наступательных действий, ибо армия адмирала Чичагова и корпусы графа Витгенштейна, генерала Платова, генерала Дохтурова и генерал–лейтенанта Сакена продолжают действовать на неприятеля, а партизаны наши не теряют его из виду»[454]. 15 (27) декабря 1812 г. в приказе по русским войскам говорилось: «Уже нет ни единого неприятеля на лице земли нашей. Вы по трупам и костям их пришли к пределам империи. Остается еще вам перейти за оные, не для завоевания или внесения войны в земли соседей наших, но для достижения желанной и прочной тишины. Вы идете доставить себе спокойствие, а им свободу и независимость. Да будут они друзья наши!»[455] А уже в приказе войскам о победоносном окончании кампании прямо заявлялось: «Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Пройдем границы и потщимся довершить поражение на собственных полях его»[456].

Александр I и смертельно раненный генерал Моро. Рисунок XIX в.

Об этом свидетельствует и разработка последующих шагов в среде русской дипломатии. Из документов российского внешнеполитического ведомства можно выделить сделанный в конце 1812 г. доклад К. В. Нессельроде Александру I с анализом сложившейся ситуации в результате побед русского оружия. «Война, возникшая между нами и Францией, – полагал будущий министр иностранных дел, – не может быть рассматриваема как предприятие, начатое нами с намерением освободить Европу».По мысли дипломата, Россия не желала этой войны, а только оборонялась, но после кровопролитных и разорительных военных действий, она, конечно, нуждалась в мире («верно понятые интересы России, очевидно, требуют мира прочного и крепкого, после того как успехи ее против французских армий упрочили ее жизнь и независимость»). Но добиться «прочного мира» можно было только в результате возвращения Франции в ее старые границы между Рейном, Альпами, Пиренеями и Шельдой. Только русской армии в одиночку решить такую задачу было не под силу, а для того, чтобы достичь такой цели, необходимо было создание широкой антифранцузской коалиции, основой которой, по мысли Нессельроде, должен был стать австро–русский союз. Впоследствии к нему планировалось присоединение Пруссии, а сами военные действия субсидировались бы Англией. И только в том случае, если не удастся добиться соглашения с австрийцами, предлагалось пойти на заключение мирного договора с Наполеоном[457]. Безусловно, последовавшие события несколько разошлись с прогнозом Нессельроде (основой стал русско–прусский союз, а затем к нему присоединились австрийцы), но в докладе в целом ситуация оценивалась прагматично и выдвигались разумные предложения, в том или ином виде затем взятые на вооружение русской дипломатией. Среди иностранных советников российского императора за перенос военных действий в Германию активно выступал Г. Ф. К. Штейн[458]. Достаточно реалистичную позицию занимала и любимая сестра Александра I великая княгиня Екатерина Павловна, с мнением которой считался император. Она полностью поддерживала переход русской армии через границы и в 1813 г. заявила: «Но теперь–то именно не следует нам пьянеть от успехов; но, напротив того, собрать жатву»[459].

Если же вернуться к позиции, занимаемой М. И. Кутузовым в конце 1812 г., то стоит заметить, что историки лишь однажды (в завершение обсуждения его личности на круглом столе, устроенном журналом «Родина» в 1995 г.) обменялись репликами по этому поводу[460]. А этот, можно сказать, базовый вопрос приобрел принципиальное значение в нашей историографии, поскольку появились любители рассматривать контрфактические ситуации в истории. Ведь очень соблазнительно переиграть те или иные события в сторону альтернативы, которая устраивала бы самого исследователя, а не современников исторического процесса. Но даже если Кутузов в приватных разговорах позволял себе высказывания о том, что русскими руками не нужно «таскать каштаны из огня» для британского льва, официально сказать подобное он и как опытный царедворец, и как достаточно мудрый человек не мог по слишком многим причинам. Даже если он искренне придерживался такого мнения (в чем у нас есть сомнения), окончательное решение по столь важному вопросу принимал не он, а прибывший к армии Александр I. А Кутузов был весьма проницательным и гибким сановником, всегда умел подстраиваться и действовать в унисон с российским императором. Кроме того, существовала логика развития военных и политических событий. Как Наполеон был не в силах остановиться на пути движения Великой армии к Москве в 1812 г. (а в пагубности этого и о возможных негативных последствиях его предупреждали многие соратники), так и русская армия, нанеся почти смертельный удар по противнику, не могла застыть на своих границах, застопорить победный марш и отказаться «добивать корсиканца». А с точки зрения современных поклонников наполеоновской Франции, безусловно, это был бы очень благоприятный вариант – Англия без русской помощи вряд ли бы поставила на колени Наполеона на континенте.

Но после 1812 г. такого решения не поняла и не приняла бы ни русская армия, ни дворянское общество. Но как бы тогда дальше развивалась ситуация? После нокаута в России в 1812 г. Наполеону, потерявшему армию, но отнюдь не энергию и решительность, судьба предоставляла бы в таком случае возможность не просто перевести дух, а полностью прийти в себя. Наивно даже предполагать, что после отрезвляющего русского душа он отказался бы от попытки впоследствии взять реванш. Такие вещи в политике не забываются и не прощаются. Спрогнозировать возможную будущую ситуацию было нетрудно и в начале ХIХ в., и сейчас. Французский император через год или два мобилизовал бы весь потенциал Европы (включая опять же Австрию и Пруссию) и двинулся на Россию во второй поход. По образному сравнению историка–эмигранта А. А. Керсновского «недорубленный лес грозил вырасти. Наполеон… никогда не смог бы примириться с разгромом 1812 года. Через год или два он вновь собрал бы войска подвластной ему Европы и снова повторил бы нашествие – причем, конечно, постарался бы избежать прежних ошибок». Поэтому он сделал совершенно правильный вывод: «Поход за границу был настоятельной государственной необходимостью»[461]. Тут можно даже провести аналогию со Второй мировой войной: СССР в 1944 г., дойдя до своих границ, предложил бы союзникам дальше самим разбираться с Гитлером, ну, подумаешь, закончилась бы война позже, но наши солдаты не имели бы возможности увидеть, как жили европейцы, да и не было бы тогда разделения Европы на два лагеря, холодной войны, а мы бы продолжали мирно строить социализм. Как обычно, в данном случае мешает частица «бы».

Принц Е. Вюртембергский. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

Всегда трудно выбрать оптимальную стратегию, но российский император, твердо решивший воевать до победного конца, в данном случае исходил из национальных (и, следовательно, геополитических) интересов своего государства. Для Александра I все последующие ходы были определены еще до 1812 г., и он являлся убежденным сторонником переноса военных действий в Европу. Уже в 1812 г., благодаря заблаговременным решениям в русле принятой стратегии, были заложены условия для будущей окончательной русской победы в 1814 г. В то время когда регулярные войска в судьбоносный для России год сражались с французами, в тылу на основе рекрутских депо готовились запасные части. В течение 1812 г. было объявлено четыре рекрутских набора, которые могли дать в армию и флот свыше 400 тыс. солдат, правда, для их подготовки и обучения требовалось время. Уже во второй период кампании 1812 г. Кутузов, как умудренный опытом военачальник, понимая важность наличия резервов в будущем, отказывался принимать в Главную армию пехотные пополнения из спешно подготовленных рекрут, оставлял их в тылу, а старался брать только конные части. Уже 5 (17) февраля 1813 г. под командованием генерала от инфантерии князя Д. И. Лобанова–Ростовского была развернута Резервная армия из четырех пехотных и двух кавалерийских корпусов, которые первоначально были дислоцированы частично в Белоруссии, а затем переведены в герцогство Варшавское. Она была создана для восполнения больших потерь в 1812 г. и служила мощным резервуаром для укомплектования обученными пополнениями войск за границей в 1813 – 1814 гг. Это дало возможность в 1813 – 1814 гг. постоянно пополнять поредевшие в боях полевые войска и поддерживать их относительно стабильную численность. В роли резерва также использовали ополчение, сформированное в 1812 г., в основном для блокады гарнизонов крепостей, оставленных противником в тылу русской армии. Кутузов, как главнокомандующий, отлично знал численное состояние русской армии после кампании 1812 г. Если просмотреть десятидневные рапорты им подписываемые за период от декабря 1812 г. до апреля 1813 г., то станет ясно, что, несмотря на неполноту данных (многие части вовремя не подавали отчетов), что численность русских войск, вошедших в Германию, колебалась от 114 тыс. до 130 тыс. бойцов, многие пехотные полки насчитывали в своих рядах от 200 до 500 солдат (в лучшем случае – довоенный батальон), дивизии – 1,5 – 2 тыс. человек (довоенный полк), даже гвардейские полки имели под знаменами 500 – 700 человек[462]. Конечно, с такими силами удержать уже контролируемые немецкие земли было проблематично, не говоря уж о дальнейшем победоносном продвижении вперед в Европу.

Сражение при Гиссгюбеле 16 августа 1813 г. Отряд Остермана пробивается к Теплицу. Фрагмент картины Б. Виллевальде. XIX в.

Наполеон, как мог, постарался скрыть от Западной Европы масштабы катастрофы и потерь, понесенных в русском походе. Тем не менее влияние России в Европе резко возросло именно после 1812 г. Феноменальные результаты Русского похода буквально ошеломили многих европейских государственных деятелей, они явно находились в растерянности из–за неожиданной перемены ситуации, не знали, как реагировать, какую политику проводить дальше. Но обстоятельства складывались так, что им необходимо было делать выбор – оставаться с Наполеоном или идти против него. Оттяжка с быстрым и, главное, верным решением этого вопроса грозила очень большими издержками, динамичное развитие событий и слишком большие державы, боровшиеся друг с другом, не предоставят возможности постоять в стороне, все равно зацепят и вовлекут. Все понимали, что соблюсти нейтралитет не удастся. Все высшие государственные лица отдавали себе отчет в том, что может произойти резкое изменение положения их страны в европейской политической обойме, от взлета до падения. В то же время цена ошибки была очень дорогой, вплоть до потери государственного суверенитета.

А на повестке дня перед Александром I вставал вопрос привлечения на свою сторону бывших союзников и сателлитов Наполеона, по крайней мере вывода их из состояния войны с Россией. В первую очередь речь шла об Австрии и Пруссии. Наполеону же в этот период было крайне важно выиграть время для того, чтобы восстановить свои вооруженные силы в Европе и продолжить войну с Россией.

Подписание российско–прусской Таурогенской конвенции 18 (30) декабря 1812 г. генерал–майором И. И. Дибичем и командующим прусским вспомогательным корпусом генерал–лейтенантом Г. Йорком открыло новый этап в русско–германских отношениях. Надо сказать, что попытки переговоров с пруссаками велись (очень осторожно) с июля 1812 г. с помощью и через членов Комитета по делам Германии (бывших прусских офицеров на русской службе), созданного во время войны в России. О русских предложениях генерал Йорк извещал прусского короля. Но окончательно убедить и склонить на сторону России прусское командование удалось лишь в конце кампании. Генерал Йорк, официально не имевший полномочий на подписание соглашения, позволил русским отрезать его от корпуса маршала Макдональда и тем самым создать условия для заключения перемирия. В результате заключения конвенции прусский корпус становился нейтральным и уже не участвовал в боевых действиях, хотя сохранял полную свободу действий и оружие.

Правда, первоначально прусский король проявлял колебания и нерешительность, не ратифицировал конвенцию и даже приказал отдать Йорка под суд за грубое нарушение дисциплины, опасаясь в первую очередь возмездия со стороны Наполеона. Но значение Таурогена, как показали дальнейшие события, было очень велико. Очень быстро под влиянием успехов русской армии и под общественным давлением (вся Пруссия переживала национальный подъем) прусский король резко изменил свою позицию. Горячий патриот Г. Ф. К. Штейн, попав в Кенигсберг, созвал лантаг Восточной Пруссии, взял в свои руки административный контроль над этой землей и начал формировать ландвер (милицию). Возникала и реальная угроза, что студенты, роптавшие офицеры и Штейн могут все решить за короля. Фактически для правящих кругов Пруссии уже не оставалось выбора, его предопределяло давление снизу. Вскоре, по мере продвижения русских войск на территорию королевства, все страхи и колебания Фридриха Вильгельма III (и его окружения) сошли на нет. В Бреславле и Калише 15 – 16 (27 – 28) февраля 1813 г. М. И. Кутузовым и прусским канцлером К. А. Гарденбергом были подписаны союзные соглашения России с Пруссией[463]. Пруссия вступала в войну против наполеоновской Франции (выставляла на первых порах 80 тыс. человек, а Россия – 150 тыс. человек), а обе стороны взяли на себя обязательства не заключать мира до восстановления ее границ на западе, существовавших до 1806 г. Калишский союзный договор стал первым официальным актом и сердцевиной шестой антинаполеоновской коалиции, а резкий внешнеполитический поворот Пруссии и полный разрыв с Наполеоном подал пример другим государствам, кроме того, бесспорно, он способствовал дальнейшему подъему освободительного движения в Германии. Позднее к союзу присоединились в силу уже имевшихся договоренностей Великобритания и Швеция, а шведские войска высадились в Шведской Померании. О присоединении к союзникам заявили герцоги Мекленбург–Шверинский, Ангальт–Дессауский, курфюрст Гессен–Кассальский, против французов восстали города Гамбург, Любек и Люнебург, волнения происходили в герцогстве Ольденбургском и других районах Северной Германии. Король Саксонский первоначально заявил о нейтралитете. В апреле союзниками была создана Центральная комиссия по управлению освобожденными северогерманскими землями, которую возглавил известный немецкий либерал и патриот Г. Ф. К. Штейн. 29 апреля (11 мая) датские войска пришли на помощь освобожденному Гамбургу, тем самым Дания стремилась заручиться поддержкой союзников. О шаткости и неустойчивости положения Наполеона в тот момент свидетельствовал и факт зондирования почвы об условиях присоединения к коалиции шурина французского императора, неаполитанского короля И. Мюрата, стремившегося любой ценой сохранить свою власть.

Еще ранее, 18 (30) января 1813 г., русской дипломатии удалось заключить секретную конвенцию о перемирии с австрийским командованием, по которой был принят план отвода австрийских войск с территории герцогства Варшавского в Галицию[464]. Это означало фактический выход Австрии из состоянии войны с Россией и прекращение боевых действий против русских войск. Другое дело, что Венский кабинет не торопился с полным разрывом отношений с Наполеоном (лавировал и пытался погреть на этом руки), но это был первый шаг на этом пути. Австрийская дипломатия явно выжидала и предпочитала проведение уклончивой политики, пытаясь использовать свое важное стратегическое положение – нахождение австрийской империи на фланге театра военных действий. Сначала Венский двор предложил свое посредничество по ведению мирных переговоров между союзниками и Наполеоном. Александр I, мало веря в положительный результат, 27 февраля (11 марта) 1813 г. все же официально дал согласие на посреднические услуги, поскольку не раз высказывал надежду, что вскоре Австрия присоединится к коалиции. Но переговоры с Наполеоном, как несложно было предвидеть, не дали положительных результатов, и австрийская дипломатия (в лице К. Меттерниха) рекомендовала своему правительству ускорить военные приготовления, так как уже стало ясно, что Австрии не удастся избежать вовлечения в войну против Наполеона, в противном случае она могла оказаться на обочине европейской политики. Русский посол в Вене граф Г. О. Штакельберг достаточно прагматично в то время оценивал внешнеполитические шаги Австрии и 29 марта (10 апреля) 1813 г. докладывал своему императору: «Мы до известной степени имеем право беспокоиться и осуждать австрийский способ нейтралитета, ибо Россия могла с полным основанием надеяться на лучшее отношение венского двора. Однако, здраво оценив руководящие последним принципы и выдвинутые Австрией основы умиротворения, совершенно неприемлемые для императора Наполеона, легко прийти к выводу, что нынешний важный шаг австрийского императора почти неминуемо приведет к желательному для нас результату, то есть к войне Австрии с Францией. Это требует логика вещей, сегодняшние и завтрашние интересы венского двора… Иллюзорные надежды на возможность решить дело миром – единственное, чего мы могли опасаться со стороны австрийского императора, – отныне, как мне кажется, недопустимы»[465].

Сражение при Кульме. Гравюра В. Ф. Тимма. XIX в.

Русские в Германии

Международная обстановка в 1813 г. постепенно теряла черты неопределенности и стала проясняться. Четко обозначенные политические цели войны со стороны России (сокрушение империи Наполеона, освобождение Германии, установление европейского равновесия) обозначили прочный вектор развития будущих событий и создавали все предпосылки для присоединения к союзникам других заинтересованных государств и общественных сил. Вступление русской армии в Европу способствовало поднятию освободительных тенденций в первую очередь в Германии. Русских восторженно встречали как избавителей во всех прусских городах. Офицер В. С. Норов, описывая переход русских войск по прусским землям, сообщал: «Весь сей путь, от Одера до Эльбы, казался нам триумфальным маршем»[466]. Офицер–артиллерист Г. П. Мешетич вспоминал про свое пребывание в Пруссии: «Народ встречал россиян с радостными лицами, начал считать своими друзьями и избавителями от французских войск»[467]. Другой офицер, князь Н. Б. Голицын, также запечатлел в своих воспоминаниях радостный прием русских: «С каким уважением и даже восторгом, принимали тогда русских офицеров жители этой Германии, которые после долгого угнетения под игом Наполеона видели в нас будущих избавителей и людей, показавших первый пример сопротивления непобедимому»[468]. Известный немецкий историк и современник этих событий Б. Г. Нибур следующим образом описывал вход казаков в Берлин в письме своей знакомой: «Ты не представляешь себе ликование при вступлении русских и оказанную им повсюду встречу. Русские и пруссаки как братья между собой…» А один из немецких журналов писал в те дни: «Ничего подобного уже целый век не было в Берлине! Хрупкие женщины целовали бородатых казаков и лихо прикладывались к фляжкам с простой водкой, которые им подносились в ответ. Разве кто мог в чем–либо отказать людям, которые отвоевали для нас Отечество и готовы были в дальнейшем жертвовать ради нас своей жизнью. Во многих окнах развевались белые платки и повсюду раздавалось тысячекратное “ура”»[469].

20 февраля (4 марта) 1813 г. передовой отряд русской армии под командованием генерала А. И. Чернышева занял Берлин, а затем прусский король подписал воззвания «К Моему народу» и «К Моим войскам» и призвал к войне против Франции («Befreiungskieg» – «войну за освобождение»). Проведенные после 1807 г. военные реформы (Krьmper Sistem, когда в армии мирного времени служили лишь 6 месяцев) и создание корпуса резервистов дали возможность Пруссии быстро выставить боеспособную армию. Кроме того, создавался ландвер – прусское ополчение численностью около 100 тыс. человек. «В Пруссии, – написал в своем дневнике А. И. Михайловский–Данилевский, – все принимало военный вид, вооружение было поголовное»[470]. Все это происходило в условиях невиданного национального подъем во многих частях Германии. Очень быстро, помимо уже созданного в 1812 г. Русско–немецкого легиона, началось формирование из добровольцев Ганзейского легиона (около 3 тыс. человек), германо–английского легиона (почти 4 тыс. человек), гражданской гвардии Гамбурга, отряда вольных партизан («дружина мести») полковника А. Люцова (2,5 тыс. человек) и других подразделений. Все эти части позднее вошли в корпус генерал–лейтенанта Л. Г. Т. Вальмодена–Гимборна, достаточно пестрого по своему составу образования. Но сами эти во многом стихийные явления стали верным знаком быстро нараставшей воли к сопротивлению и готовности немцев сбросить с себя чужеземное господство.

Вслед за Берлином в марте русские войска очень быстро очистили всю территорию к востоку от Эльбы, а затем заняли Гамбург, Бреслау, Любек, Лауэнбург, Дрезден. Но назначенный общим главнокомандующим союзных войск Кутузов старался осторожно продвигаться вперед, предпочитал действовать отрядами легких войск и активно проводить партизанскую войну, оставляя основные силы в резерве. В первую очередь он стремился использовать преимущества в коннице. «Летучие» партизанские отряды под командованием генералов А. И. Чернышева, А. Х. Бенкендорфа, В. К. Ф. Дернберга, С. Н. Ланского, полковников Ф. К. Тетенборна, Д. В. Давыдова, В. Г. Мадатова, В. А. Пренделя, К. Х. Бенкендорфа, ротмистра М. Ф. Орлова, капитана Ф. К. Гейсмара действовали очень удачно и буквально хозяйничали в тылу и на коммуникациях противника. Правда, весной 1813 г. Кутузов не торопился с переходом Главной армии через Эльбу, предпочитая держать основные силы в районе Калиша. Он хотел произвести сосредоточение сил перед переходом в наступление и не раз осаживал генералов, нетерпеливо рвавшихся в бой. Так, главнокомандующий 25 марта (6 апреля) внушал в очередной раз генералу П. Х. Витгенштейну на его предложение переправиться и активно действовать на левом берегу Эльбы: «Повторить должен то, что ваше сиятельство из прежних моих отношений видеть изволили, а именно: что быстрое движение наше вперед для главного предмета будущей кампании никакой пользы принесть не может. Сие предположение мое исчислено на приближающихся силах неприятельских и на тех, которые к нам прибыть имеют»[471]. В частном письме к своему родственнику адмиралу Л. И. Голенищеву–Кутузову старый генерал–фельдмаршал довольно прагматично объяснял свои действия политическими и стратегическими моментами: «Отдаление наше от границ наших, а с тем вместе и от способов может показаться нерасчетливым, особливо если исчислить расстояние от Немана к Эльбе и расстояние от Эльбы к Рейну. Большие силы неприятельские могут нас встретить прежде, нежели мы усилимся прибывающими из России резервами, вот что тебе и всем, может быть, представляется. Но ежели войти в обстоятельства и действия наши подробнее, то увидишь, что мы действуем за Эльбою легкими отрядами, из которых (по качеству наших легких войск) ни один не пропадет. Берлин занять было надобно, а занявши Берлин, как оставить Саксонию и по изобилию ее и потому, чтобы отнять у неприятеля сообщение с Польшею. Мекленбург и ганзейские города прибавляют нам способов. Я согласен, что отдаление от границ отдаляют нас от подкреплений наших, но ежели бы мы остались за Вислою, тогда бы должны были вести войну, какую вели в [1]807 г. С Пруссиею бы союзу не было, вся немецкая земля служила бы неприятелю людьми и всеми способами, в том числе и Австрия»[472]. Кутузов, видимо, старался не увлекаться (слишком был опытен) и пытался контролировать процесс продвижения войск вперед. Как военачальник, он вполне реально оценивал возможности противника и опасался возможного контрудара, и однажды сказал с раздражением: «Самое легкое дело – идти теперь за Эльбу, но как воротимся? С рылом в крови!»[473] Его предвидение в некоторой степени оказалось пророческим. Не лишне будет напомнить, что переход через Эльбу диктовался еще и важными политическими соображениями, надеждами союзников, что наступление и первые успехи поднимут всю Германию, заставят вступить в войну против Наполеона Австрию. В целом за наступление высказывался и прусский генералитет, горевший мотивами отмщения за позор 1806 г. В данном случае стоит отметить, что Кутузов, так же как и в «годину бед, годину славы», имел отличное от большинства генералов мнение, но проводить свои решения в жизнь ему стало значительно труднее, чем в 1812 г.

Г. Л. фон Блюхер. Гравюра XIX в.

Заграничные походы. Генералитет под главенством «кротчайшего монарха»

Приезд императора в армию (вместе с ним в Вильно прибыли великий князь Константин, генералы А. А. Аракчеев, П. М. Волконский) повлек за собой очередную корректировку в расстановке сил среди верхушки армейского управления. Новые назначения происходили не без личных столкновений и подковерной борьбы, чему способствовало и прибытие в армию императорского окружения. «Главная квартира, где присутствует особенно царь, – писал С. Г. Волконский, – есть тот же столичный быт дворцовых интриг». «Связи и интриги делают все, заслуги – очень мало», – вторил ему Н. Н. Раевский. Александр I вынужден был считаться с Кутузовым, но недовольный, во многом справедливо, его деятельностью, твердо решил взять под строгий контроль происходившие процессы. Тем самым главнокомандующий продолжал выполнять почетную функцию победителя Наполеона (что было очень важно для привлечения будущих союзников по европейской коалиции), но его роль оказалась уже сильно ограниченной. В конце кампании 1812 г. стали отодвигать от дел дежурного генерала П. П. Коновницына. «По тем же разсчетам, по коим пал Бениксон, начал упадать и Коновницын; ибо слишком прославляемая в Петербурге слава его начала рябить в глазах Кутузова», – писал впоследствии С. И. Маевский. По его мнению, которое разделяли многие современники, К. Ф. Толь «после отступления неприятеля из Москвы начал играть большое лицо, независимо от Коновницына». Кутузов хотел видеть на должности дежурного генерала К. И. Оппермана, чему противился не хотевший терять своего влияния Толь. Но император распорядился по–своему. Пост начальника штаба занял доверенный генерал–адъютант императора князь П. М. Волконский. «Как мне показалось, – вспоминал Маевский, – фельмаршал этим выбором крайне был недоволен, потому что живой свидетель царя мог ему передавать живую картину фельдмаршала; при том, с нами он работал, когда хотел, а с Волконским работал хотя и по неволе, но без отказа»[474]. С этого момента все оперативные вопросы стали решаться уже через Волконского.

Все внутренние вопросы военного управления (хозяйственные, подготовка резервов, назначения, награды, переписка императора и многие другие вопросы) уже с начала войны Александр I сразу же замкнул на Аракчеева. «Июня 17-го дня, 1812 года в городе Свенцянах, – писал об этом событии сам знаменитый временщик, – призвал меня Государь к себе и просил, чтобы я опять вступил в управление военных дел, и с оного числа вся Французская война шла через мои руки, все тайные донесения и собственноручные повеления Государя Императора». Многие военачальники начали его именовать дежурным генералом, за что получали замечания от царского фаворита[475]. Роль Аракчеева в военном управлении на рассматриваемый период времени остается до сих пор до конца не исследованной в нашей историографии. Для публики он оставался в тени, но некоторое представление о значимости его фигуры в 1812 г. дает переписка между ним и Александром I[476]. Не случайно также, что большое количество документов той эпохи отложилось в личном фонде Аракчеева, хранящемся в Военно–историческом архиве (РГВИА, фонд 154). Во всяком случае, осведомленные современники отмечали его резко возросшую роль в коридорах власти. Прибывший в ноябре 1812 г. из армии в столицу А. А. Закревский в письме к А. Я. Булгакову отмечал: «Аракчеев в Петербурге сила всемогучая». Эту «силу» очень скоро почувствовал на себе и Кутузов. Он желал назначить на пост начальника артиллерии объединенных армий генерала Д. П. Резвого, но Аракчеев настоял, сославшись «на волю Государя», чтобы в этой должности был утвержден А. П. Ермолов. Сменивший Чичагова на посту 3-й Западной армии и призванный в Главную квартиру Барклай вынужден был несколько дней дожидаться приема у всесильного любимца императора, а когда, наконец, 10 февраля 1813 г. был удостоен аудиенции, то подвергся изощренному унижению[477]. Собственно, полный контроль над армией через близких лиц позволил императору единолично принять стратегически важное решение о переносе боевых действий за пределы России. Повторим то, о чем уже писали: еще во время кампании 1812 г. Александр I был уверен, что «если хотеть мира прочного и надежного, то надо подписать его в Париже»[478]. Престарелый генерал–фельдмаршал, даже имея собственное видение ситуации, в силу осмотрительности своего характера и будучи слишком опытным и искушенным царедворцем, по сути, и не имел иного выбора: он не противился царской воле и вынужден был подчиниться принятой стратегии, в лучшем случае мог в тактических вопросах сдерживать увлекающихся генералов.

Военные действия в Центральной Европе в 1813 г. и Лейпцигская операция

Отметим другой важный фактор. В 1813 – 1814 гг. произошел карьерный взлет молодежи. За заслуги на поле брани 1812 г. генеральские чины получили немногие. Основной поток наград и чинопроизводства за отличие пришелся на два последующих года. Генеральская среда пополнялась как ветеранами армии, так и молодежью. Эта новая генерация во многом определяла настроение армейского офицерского корпуса, а ее появление вносило коррективы в расстановку сил. Молодежь активно подпирала стариков, возникали новые нюансы во взаимоотношениях генералов. Многие следили уже не столько за ростом сверстников (имевших равные с ними чины), сколько опасались, что их обгонят скороспелые карьеристы.

Генеральские страсти не затухли к концу 1812 г., отголоски былых бурь были слышны и позднее. Так, осведомленный петербуржец И. П. Оденталь в письме к А. Я. Булгакову от 5 января 1813 г. писал, что П. Х. Витгенштейн, сказавшись больным, сдал команду и «писал к Государю, что не может продолжать службу со связанными руками». В этом же письме сообщалось: «В армии три противных партии и это между подданными кротчайшего монарха!!!»[479] Необходимо заметить, что Кутузов предпринял ряд шагов, чтобы осадить Витгенштейна, резко набравшего очки в 1812 г. и завоевавшего славу «защитника Петрополя». По мнению светлейшего князя, в операциях на Березине он показал себя не с лучшей стороны; помимо этого, ему ставили в вину беспрепятственный уход за границу остатков войск маршала Макдональда.

Тем не менее после того, как в зените славы ушел из жизни в г. Бунцлау 16 (28) апреля 1813 г. М. И. Кутузов, на место главнокомандующего объединенной русско–прусской армией был назначен «победоносный» П. Х. Витгенштейн. Этот выбор российского императора оказался обусловлен общественным мнением сановного Петербурга в ущерб принципу старшинства. Под его командой оставались многие дееспособные генералы, старшие его в чине: М. Б. Барклай де Толли, М. А. Милорадович, А. Ф. Ланжерон, М. И. Платов, а в запасе по разным причинам оставались Д. С. Дохтуров, Л. Л. Беннигсен, А. Вюртембергский, А. С. Феньш, помимо прусских генералов. В тот момент старейший полный генерал А. П. Тормасов не захотел подчиниться молодому в чине П. Х. Витгенштейну и, сказавшись «больным», отбыл из армии. Последовали и другие инциденты, в первую очередь с недовольным М. И. Милорадовичем, который в разгар сражения мог отказаться от командования арьергардом или через присланного адъютанта передавать главнокомандующему выговор («когда он бывал под моим начальством, я не посылал ему противоречивых повелений»). Случались и другие столкновения между генералами и неудовольствия друг другом.

Военные действия: Весенний поход Наполеона

Еще до смерти осторожного Кутузова русские и прусские войска были все же выдвинуты за Эльбу (около 100 тыс. человек) и сосредоточены в районе Лейпцига, Дрездена и Альтенбурга. Тем временем всю зиму и весну 1813 г. Наполеон, чтобы компенсировать огромные потери, спешно и энергично собирал новую армию для борьбы с коалицией. Это была для него первоочередная задача, и он проявлял уверенность, что не только остановит победоносное русское вторжение, но и достигнет решающей победы, способной не только сохранить его германские владения, но и отбросить русских из Европы. Французская империя все еще оставалась самой богатой державой в мире, имея 42 млн населения и прекрасное финансовое состояние, несмотря на проведение континентальной блокады. Будучи эффективным государственным менеджером, Наполеон смог в короткие сроки без увеличения налогов (самых низких в Европе) обеспечить денежными средствами свои будущие войска и заставить промышленный потенциал страны активно работать на армию. Самое сложное и трудное в этот период было сформировать новые корпуса в короткие сроки. Часть войск была переброшена из Испании и Италии, были мобилизованы недодобранные конскрипты и уклонисты прежних лет, проведен набор 1813 г. и даже частично 1814 г., включены когорты Национальной и Муниципальной гвардии, призваны жандармы, часть состава флота была переведена в сухопутные силы. Дополнительные воинские контингенты были потребованы также от германских государств. Организационным ядром новой армии стали выведенные из России унтер–офицерские и офицерские кадры, а также взяты ветераны войны в Испании, выпускники военных школ, отставники. Чтобы сохранить свои претензии на уже имеющуюся власть в Европе, Наполеон мобилизовал всех, кого мог. В короткое время в Германии была собрана армия около 200 тыс. солдат, большинство из которых являлись новобранцами. Но при всех своих усилиях даже административная гениальность Наполеона не могла восстановить за столь короткий срок состав французской кавалерии из–за недостатка лошадей и времени для обучения личного состава. Не было налажено и тыловое снабжение, в первую очередь из–за нехватки лошадей как тягловой силы.

Пока Наполеон энергично формировал новые части, остатки Великой армии под командой Э. Богарне старались сдерживать натиск союзников и выиграть драгоценное время. Но из–за своей малочисленности и слабости французы последовательно не смогли в начале 1813 г. удержать крупные водные рубежи на реках Висле, Одере и Эльбе, им приходилось отступать, оставляя гарнизоны в крепостях (Данциг, Торн, Модлин, Замостье, Ченстохов, Штеттен, Шпандау, Глогау, Кюстрин и другие). Это также значительно уменьшало силы, способные оказать сопротивление русскому наступлению, – вместо концентрации сил, их распыляли. Русские же для блокады гарнизонов крепостей старались оставлять резервные и ополченческие части, а регулярные войска держать в сосредоточенном состоянии.

Тем не менее в апреле 1813 г. с подходом так называемой Майнской армии Наполеона (еще была Эльбская армия под командованием Э. Богарне) соотношение сил на театре военных действий изменилось в пользу французов: у Наполеона стало около 200 тыс., а у союзников чуть больше 100 тыс. бойцов. Основные силы противники сосредоточили в Саксонии, где должны были произойти главные события. Союзники решили сосредоточить свои войска в районе Лейпцига и дать там бой, а в случае успеха они стремились таким образом оказать воздействие на Австрию, чтобы ускорить ее присоединение к коалиции, а затем из этого района развивать наступление в Германию. У Наполеона же, как можно понять, был более сложный план. С одной стороны, одним из главных его устремлений было взять Берлин, наказать негодного вассала Пруссию, а затем прийти на помощь к гарнизонам Данцига и других осажденных крепостей (там находилось примерно около 50 тыс. старых солдат). С другой стороны, он отлично понимал, что прежде необходимо нанести крупное поражение союзникам, чтобы умиротворить уже волновавшуюся Германию, восстановить там прежнее влияние и отбросить русских из Пруссии и Польши. Волновала его и двусмысленная политика Австрии, ее заигрывание с союзниками, и только крупная победа могла заставить Венский двор придерживаться союза с Францией. Поэтому Наполеон первый план отложил на будущее, а первоначально решил, сосредоточив свою армии за р. Заале, совершить маневр с целью захвата Лейпцига и далее на Дрезден, чтобы захватить переправы на р. Эльбе, отрезать находившиеся на юге главные силы союзников от Пруссии и даже Силезии, а затем зажать их у Богемских гор (как раз на границе с Австрией). Он даже был заинтересован, чтобы на юге левый фланг союзников как можно дальше продвинулся вперед. Существовали и другие вариации наполеоновского плана, но весь расчет строился на быструю победу.

Майнскую армию в апреле Наполеон успел сосредоточить в районе Эрфурта. Его главные силы двинулись от Эрфурта через Наумбург и Лютцен к Лейпцигу, а Эльбская армия Э. Богарне должна была подойти через Галле и Мерзебург. Переправа французских войск через р. Заале и первые сшибки с русскими у ручья Риппах, близ Вейссенфельса, 19 апреля (1 мая) 1813 г. принесли Наполеону и первые неприятные известия. Получил смертельное ранение в этом бою старейший и преданнейший соратник французского императора, начиная с Итальянской кампании 1796 г., маршал Ж. Б. Бессьер. Правда, французы заняли Лютцен, и Наполеон, оставив там для прикрытия корпус Нея, основные силы бросил на Лейпциг, полагая, что именно у этого города находится главная армия союзников. Но новый главнокомандующий союзников П. Х. Витгенштейн сосредоточил свои войска южнее Лейпцига (в 40 верстах от Лютцена, у Цвенкау и Пегау) и по предложению генерал–квартирмейстера И. И. Дибича принял решение атаковать правый фланг противника. Позднее в журнале военных действий будет сделана запись, что Витгенштейн решился предупредить Наполеона и «смелым нападением расстроить план его. Главное намерение наше клонилось к тому, чтоб в то время, как сильный корпус неприятеля пойдет на Лейпциг, напасть на ослабленную его армию и, по нанесению ей удара, дать легким войскам нашим, против которых он незадолго пред тем весьма усилился, вновь свободу действовать»[480]. Многое зависело от быстроты и решительности в самом начале сражения, но по замечанию С. И. Маевского «не было души, управляющей движением»[481]. Несколько моментов первоначально благоприятствовали союзникам. У французов в силу слабости кавалерии плохо была поставлена армейская разведочная служба, а кроме того, Наполеон растянул свои корпуса на пути движения к Лейпцигу и не знал, где находился Витгенштейн. Из–за недостатка кавалерии французы не обнаружили русско–прусские войска, находившиеся в опасной близости. Корпус же Нея стоял без всякого сторожевого охранения, да и сам Ней отсутствовал (отбыл к Наполеону под Лейпциг).

Но использовать эффект внезапности в полной мере не смогли даже пруссаки, которые около 12 часов утра 20 апреля (2 мая) первыми атаковали дивизию генерала Ж. Суама у деревень Кайя, Рана, Кляйн–Гершен и Гросс–Гершен. Французы были застигнуты врасплох, пришли на некоторое время в расстройство, однако затем быстро оправились и приняли бой. Слишком мало сил союзников принимало участие в первых атаках и ими слабо использовалась кавалерия, которой почти не было в наполеоновских войсках. Вскоре Ней прискакал к своим войскам, а Наполеон, удивленный подобным развитием событий и правильно оценив ситуацию, спешно развернул движение гвардии и корпусов в южном направлении к Лютцену, за исключением одной дивизии, которая должна была взять Лейпциг. Обе стороны последовательно, по мере прибытия войск, вводили их в дело. Основные события сражения происходили в центре позиции, где яростные бои развернулись за обладание деревнями Кайя, Рана, Кляйн–Гершен и Гросс–Гершен. Неоднократно они переходили из рук в руки, чтобы вернуть утраченные позиции, одна контратака противников сменяла другую.

Почти с самого начала сражения у союзников на поле боя находились российский император и прусский король и лично наблюдали за ходом битвы. Это в немалой степени стесняло и осложняло положение нового главнокомандующего Витгенштейна. Именно по указанию Александра I, без совета с главнокомандующим, был задержан ввод в дело гренадерского корпуса после первой атаки Блюхера, то есть не использован благоприятный момент для прорыва неприятельской линии в самом начале сражения. Правда, например, участник Лютценского сражения С. Г. Волконский считал, что император в тот день «оставлял полную свободу действовать главнокомандующему без какого либо собственного, личного с его стороны, вмешательства, но что государь везде делил опасность боя. Весьма хладнокровно разъезжал под стрельбою неприятеля»[482].

После 14 часов к своим войскам прибыл Наполеон и это, как обычно, вдохновило французов, а их атаки сделались еще яростнее. К 17 часам противные стороны уже сконцентрировали свои главные силы на Лютценской равнине. Численное преимущество к этому времени уже было на стороне французов: у Наполеона – примерно 100 тыс., у Витгенштейна – менее 75 тыс. бойцов. Союзников удалось потеснить на левом фланге (южнее д. Штарзидель), где оказалась только одна конница генерала Ф. Ф. Винцингероде, и на правом фланге (у д. Айсдорф и Китцен). По свидетельству адъютанта генерала А. П. Ермолова М. М. Муромцева, «при Люцене у нас была огромная кавалерия, которую граф Витгенштейн не умел употребить, и она стояла без дела»[483]. Для отбития деревень в центре позиции после 18 часов Наполеоном была брошена в бой гвардейская пехота, построенная в четыре колонны. Эта атака, поддержанная другими частями, привела к успеху, союзники вынуждены были отойти, у них оставалась лишь д. Гросс–Гершен. С наступлением темноты, в 19 часов, битва закончилась.

Союзники потеряли в тот день 11 – 12 тыс. человек, французы – от 15 до 20 тыс. выбывших из строя. Победители за победу заплатили больше, чем побежденные. Вечером Витгенштейн, не взявший на себя смелость принятия решений, собрал военный совет, где большинство высказалось за отступление, хотя были и мнения продолжить сражение на следующий день. Союзники не предполагали, что у Наполеона будет столь внушительное численное преимущество, кроме того, стало известно о сдаче Лейпцига. Противник мог перерезать путь отступления союзников на р. Эльстер. Витгенштейн доложил мнение генералов Александру I и, получив согласие, ночью начал отвод войск за Эльстер двумя колоннами, двигавшимися на Дрезден и Мейсен под прикрытием арьергарда под командованием генерала М. А. Милорадовича. Наполеон же не имел кавалерии, чтобы организовать эффективное преследование союзников. Он даже долго не мог узнать в каком направлении они отходят, поскольку отступление осуществлялось под плотной завесой казачьих полков.

Как водится, обе стороны объявили о своей победе. На основании победной реляции Витгенштейн был награжден орденом Св. Андрея Первозванного, а Блюхер получил орден Св. Георгия 2-го класса. Награды, что и говорить, немалые. Если же объективно рассматривать все обстоятельства и последствия сражения, то, конечно, лавры победителя принадлежали Наполеону, но эта победа имела очень уж невнятный и нерешительный характер. Да и много дивидендов получить в результате такой победы не удалось. Стало ясно, что союзники могут почти на равных сражаться со своим грозным противником, и они уже многому научились. Русские войска лишний раз проявили стойкость, а пруссаки доказали, что их армию уже нельзя сравнивать с временами Йены и Ауэрштедта. Да, французы поддержали свой упавший военный престиж после 1812 г. Но французский император не смог добиться полной победы и решить стоявшие перед ним основные задачи. Бесспорно, для союзников результаты были не благоприятны, так как в Германии затормозилось развертывание антифранцузского движения. Временно Наполеону удалось покончить с колебаниями мелких германских государств и восстановить прежнее влияние на государства Рейнской конфедерации, в частности, Саксония вновь вступила в военный альянс с французами.

Но в то же время Австрия активно продолжала переговоры с союзниками и дала им обещание вступить в войну, если Наполеон не пойдет на заключение мира. Австрийцы предложили 3 (15) мая созвать общий конгресс в Праге, но сам французский император предпочел договариваться с Александром I, для чего отправил к нему А. Коленкура. Но французского посланца даже не пропустили через аванпосты, а российский император не принял его и объявил через К. В. Нессельроде, что согласен вступить в переговоры только при посредничестве Австрии. Но попытки мирных переговоров не прекратили военных действий.

Шесть дней авангард Милорадовича успешно прикрывал отступление союзников (за свои действия был возведен в графское достоинство Российской империи), и Наполеон не смог извлечь больших выгод от преследования войск Витгенштейна. Он надеялся, что пруссаки отделятся от русских для защиты своей столицы, поэтому, исходя из этого предположения, первоначально отправил под началом Нея три корпуса (около 40 – 50 тыс. человек) в район Торгау, а затем к Лукау, одновременно с созданием угрозы прусской столице (это направление защищал слабый прусский корпус генерала Ф. В. Бюлова, отступавший к Берлину) они совершали обходной маневр против правого фланга главной армии союзников. Сам же Наполеон с оставшимися корпусами пошел вслед за Витгенштейном и 26 апреля (8 мая) занял Дрезден. Здесь он провел реорганизацию двух армий в одну под собственным командованием (свыше 200 тыс. человек), а вице–короля Э. Богарне заблаговременно отправил в Италию для создания армии, готовой противостоять ненадежной Австрии.

Союзники же, переправившись через Эльбу, остановились на заранее избранной и укрепленной позиции позади г. Баутцена. Союзное командование предпочло оставаться вблизи австрийской границы (к ней фактически примыкал левый фланг их позиции), маневрировать и тем самым оказывать давление на Австрию с целью ее присоединения к коалиции. Кроме того, это местоположение давало возможность прикрыть им дорогу на Бреслау, важную коммуникацию, соединявшую их с герцогством Варшавским, где находились русские тылы и резервы. В случае же движения основных сил Наполеона к Берлину войска союзников могли нанести удар против его правого фланга, лишь в случае прямого наступления противника от Дрездена решено было вступить в сражение. Ведь у Баутцена оказались собраны и войска, не участвовавшие в Лютценском сражении, – генералов Ф. Г. Ф. Клейста, М. А. Милорадовича, М. Б. Барклая де Толли. Последний привел сюда 3-ю Западную армию после окончания успешной осады и сдачи французами крепости Торн 6 (18) апреля. В целом союзникам было необходимо выиграть время для продолжавшегося формирования прусских частей, а также показать Европе, что их армия не потеряла способности к активной борьбе.

Положение войск под Лейпцигом 16 октября 1813 г.

Союзное командование решило дать оборонительное сражение. Но легкие отряды сообщили о движении больших неприятельских колонн на правом фланге. 7 (19) мая войска Барклая де Толли (подкрепленные гренадерским корпусом генерала Н. Н. Раевского), совершившие ночной марш из лагеря под Бауценом, атаковали под Кенигсватою беспечно стоявшую итальянскую дивизию генерала Л. Пейри (8500 человек), высланную для обеспечения маневра корпусов Нея. Результатом этой неожиданной атаки стал полный разгром итальянцев: потеряли только убитыми и ранеными более 2 тыс. человек, а в плен попало 750 солдат и 4 генерала, включая командира дивизии[484]. За это удачное дело Барклай был награжден высшим орденом империи – орденом Св. Андрея Первозванного, а прусский король Фридрих Вильгельм III пожаловал ему орден Черного орла. Менее успешно действовал прусский корпус генерала Г. Йорка, направленный в аналогичную экспедицию, он встретил у Вейссинга корпус Ж. А. Лористона и выдержал упорный бой и с уроном (около 2 тыс. человек) вынужден был отступить.

Сражение под Лейпцигом. Рисунок 1813 г.

Результатом этих двух боев стало решение союзного командования продлить расположение своих войск на правом фланге, которым командовал Барклай де Толли. Центр позиции – Креквицкие высоты – занимали войска Блюхера и Йорка, левый фланг под началом Милорадовича занимал корпус генерала князя А. И. Горчакова. В резерве находились русская и прусская гвардия, гренадерский корпус, две кирасирские и легкая гвардейская дивизии. Впереди главных укреплений имелась еще передовая позиция на болотистом берегу р. Шпреи, чтобы заблаговременно открыть силы и направления неприятельских корпусов при переправе через эту реку.

Помимо плюсов, имелся один важный недостаток укрепленной, но растянутой позиции союзников – отступление с нее было возможно только по двум дорогам до Рейхенбаха, а далее до Герлица лишь по одной. В данном случае союзное командование шло на большой риск. Кроме того, характер местности не позволял обороняющимся корпусам взаимодействовать между собой. Общая численность войск Витгенштейна перед сражением определялась в 93 – 96 тыс. человек. В распоряжении Наполеона находилось 140 – 150 тыс. человек, правда, у союзников все еще имелся значительный перевес в кавалерии – почти в два раза.

После предварительной рекогносцировки местности Наполеон решил сковать противника фронтальными ударами и имитировать напор против центра и левого фланга, но главный удар нанести силами Нея против правого фланга союзников, чтобы отбросить их от пути возможного отступления и припереть их к австрийской границе. Поскольку войска Нея еще не успевали выйти на исходные позиции и могли быть готовы к действиям только к следующему утру, французский император уже 8 (20) мая отдал приказ об атаке против центра и левого фланга союзников, чтобы облегчить выполнение задачи на следующий день. В полдень французы атаковали и взяли передовую позицию союзников (переправились через Шпрею), а затем корпуса Удино и Макдональда повели сильное наступление на левый фланг союзников. Цель заключалась в том, чтобы заставить союзников переместить туда главные резервы. Даже французские командиры не знали о ложном характере этой атаки, и их колонны настойчиво продвигались вперед. Уже вечером на этот участок была переброшена часть резервов (гренадерская бригада и л. — гв. Павловский и лейб–Гренадерский полки) и русские части смогли значительно потеснить и к ночи сбить французов с занимаемых высот. Как написал участник сражения офицер л. — гв. Егерского полка В. С. Норов, «французы сильно форсировали наш левый фланг по горам в лесу, но были прогнаны казачьей артиллериею»[485].

Некоторые русские генералы (например, Барклай) предлагали после окончания дня в сложившихся обстоятельствах начать отход к Герлицу, но против такого решения активно выступали пруссаки (особенно Кнезебек), поскольку дальнейшее оставление территорий и отступление могло ослабить боевой дух прусской армии. Пруссаков поддержал и Александр I, которому принадлежало последнее слово при принятии решений.

9 (21) мая рано утром Наполеон решил возобновить атаки Удино и Макдональда на левое крыло союзников, а войска Нея должны были опрокинуть правый фланг и занять их возможные пути отступления, а затем атаковать ослабленный центр. Когда в 6 час. утра французы повели атаки на оба фланга, Витгенштейн, предполагая демонстрационный и отвлекающий характер действий против левого фланга, заявил Александру I: «Ручаюсь головою, что эта атака ложная, Наполеон хочет обойти нас с правого фланга и оттеснить к Богемии»[486]. Но фактическим главнокомандующим или главным ревизором решений оставался российский император, Витгенштейна не послушали, и резервы (основные силы Гренадерского корпуса) выделили на левый фланг, что позволило Милорадовичу значительно потеснить там противника. На правом же фланге немногочисленные войска Барклая, которому просто приказано было держаться, с утра начали с боем отступать, имея против себя численно превосходящего противника. Восемь батальонов Гренадерского корпуса, переброшенные на помощь Барклаю с левого на правый фланг, лишь позволили сохранить контроль дороги, по которой можно было совершить отход.

Другое дело, что Ней вынужден был делать остановки в движении, и в целом не поняв замысел Наполеона, вместо энергичного давления на Барклая, попытался нанести удар на оголенный с фланга центр позиции и даже пытался атаковать Креквицкие высоты, но так и не вышел в тыл к союзникам. Они продолжали контролировать обе дороги на Рейхенбах. После полудня французы повели наступление на центр, который стойко обороняли пруссаки Блюхера и Йорка, но и они вынуждены были начать отход. Убедившись в превосходстве сил противника и уже не имея резервов, чтобы переломить ход сражения в центре и на правом фланге, союзники после 15 часов по предложению Кнезебека «прервали сражение» и начали поэтапное организованное отступление по двум дорогам на Рейхенбах, не оставив французам никаких трофеев, которые могли бы стать свидетельством победы. В 22 часа разыгралась сильная буря с проливным дождем, которая позволила отступающим оторваться от противника.

И вновь победители понесли бульшие потери, чем побежденные: урон союзников составил 10 – 12 тыс. человек, французы недосчитались 12 – 18 тыс. бойцов. И снова победители не смогли захватить никаких трофеев, ни пленных, ни орудий, ни знамен. Маневры, осуществленные Наполеоном под Лютценом и Бауценом, многие отечественные и иностранные авторы называют «шедеврами стратегии» или оценивают как «прекрасные». Но явно не хватало исполнительского мастерства у помощников французского императора, в частности у маршала М. Нея, впервые командовавшего таким большим соединением из нескольких корпусов. И большинство историков, возможно, справедливо критикуют его за допущенные им ошибки. Правда, нужно признать в конечном итоге, что это был выбор самого Наполеона и его собственный просчет или неумение правильно сформулировать задачу подчиненным. Но во время противоборства противников на войне промахи, как правило, допускают обе стороны. Война – это сплошная цепь ошибок и быстрое реагирование на них противников. С этой точки зрения можно говорить о том, что и союзники допустили большое количество оплошностей и неправомерных решений, но характер двух сражений (у Лютцена и Баутцена) отчетливо дает понять, что противники Наполеона или приспособились к манере ведения боев великого полководца, или приблизились к уже заданному уровню воинского мастерства, во всяком случае многому научились и не давали себя вчистую переиграть на поле боя. Тут можно отметить и резкую потерю качества французских войск, во многом состоявших из необученных новобранцев, которым уже очень умело противостояли русские ветераны и горевшие мщением пруссаки. Хотя новые части Наполеона по–прежнему демонстрировали способность совершать быстрые переходы, которыми славилась французская армия, но это достигалось большими потерями в отставших, и уже не было элемента внезапности, так как при полном господстве опытной кавалерии союзников на театре военных действий было крайне трудно скрыть большие передвижения армейских корпусов.

Наполеон был явно раздосадован новой нерешительной победой, которая не имела положительных результатов и почти не давала ему дивидендов. Он предпринял активное преследование отступавших в Силезию союзников, но не имел возможности проводить его эффективно при явном преимуществе русской кавалерии и при наличии у Витгенштейна легких казачьих полков. Не помогло и личное руководство императора передовыми частями. Арьергарды союзников умело сдерживали напор французской пехоты, а недостаток конницы ничто не могло компенсировать. Весьма чувствительны оказались и потери в командном составе. 10 (22) мая под Рейхенбахом был убит генерал Ф. К. Кирженер, смертельное ранение получил один из лучших французских кавалеристов генерал П. Ж. Брюйер и рядом с Наполеоном ядро в живот поразило его личного друга и обер–гофмаршала Ж. К. М. Дюрока, умершего на следующий день. 14 (26) мая Блюхер, устроив засаду у Гайнау, нанес внезапный удар конницей (участвовала и русская кавалерия) по дивизии генерала Н. Ж. Мезона (у него было всего 50 кавалеристов), взял много пленных и отбил 11 орудий. После этого французы стали продвигаться медленно и с осторожностью.

В рядах союзников критика в штабных и генеральских рядах Витгенштейна была повсеместно. Например, А. А. Закревский, изливая душу в частном письме к М. С. Воронцову, позволил себе весьма нелицеприятные слова про нового главнокомандующего: «Уж мы успели наделать глупостей вместе с графом Витгенштейном, который много на себя берет и ничего не смыслит». Достаточно резко отозвался он и о Лютценском сражении: «Дело было беспутное, о котором описания делать никакого не буду, а только скажу вам, что было в оном деле 7 главнокомандующих, всякий по своему умению приказывал…», и тут же, предположительно, назвал новую кандидатуру на пост главнокомандующего, М. Б. Барклая де Толли – «Сего крайне не желают люди, живущие в главной квартире, а служащие в линии душевно сего желают, да и польза службы сего требует. Но граф Витгенштейн быть главнокомандующим не может и не в состоянии: эту справедливость все ему отдают»[487]. Витгенштейном оказались недовольны не только русские генералы, но и пруссаки, которого они обвиняли в неудачах. 17 (29) мая главнокомандующим российско–прусскими войсками был назначен Барклай де Толли. Вообще, между русскими и прусскими генералами возникли разногласия по вопросу, куда и насколько далеко отступать. Пруссаки, исходя из общеполитической ситуации, естественно, не желали оставлять свою собственную территорию. Союзники приняли компромиссное решение, они не пошли к Одеру, а остановились в укрепленном лагере близ Швейдница, чтобы иметь возможность соединиться с австрийской армией, которую Венский кабинет положительно обещал выставить уже в июне. Союзное командование опять шло на большой риск, так как французы уже к этому времени взяли Бреслау, нависнув над лагерем под Швейдницем.

Плейсвицкое перемирие

В этой ситуации 23 мая (4 июня) главные силы противников застало заключенное при австрийском посредничестве Плейсвицкое перемирие, согласно которому военные действия прекращались до 8 (20) июля 1813 г. (позже продолжено до 29 июля). Демаркационная линия между ними была назначена по Эльбе от Гамбурга (в конце мая туда вошли войска маршала Даву) до Магдебурга, далее к Франкфурту–на–Одере и до устьев р. Кацбах, а затем через Лигниц до Богемии. Город Бреслау объявлялся нейтральным. Перемирие в целом учитывало все произошедшие изменения на второстепенных участках театра военных действий. Осажденные французские гарнизоны крепостей (Данциг, Модлин, Кюстрин, Замостье, Штеттин) должны были весь этот период получать продовольствие.

Согласившись на перемирие, обе стороны исходили из собственных здравых оценок момента, и оно не было заключено, если бы не отвечало интересам Наполеона или союзников. Например, офицер русского штаба А. А. Щербинин позднее свидетельствовал: «Мы не могли отвергнуть предложение о перемирии. После сражения под Бауценом беспорядок господствовал и в армии. Переменив главнокомандующего… надобно было ему дать время к приведению армии в устройство»[488]. После двух неудач войска союзников находились не в самой благоприятной ситуации (можно сказать, в очень трудной), хотя на севере Германии их ряды пополнили высадившиеся в Померании шведские войска наследного принца Карла–Юхана. В то же время, заключив военный союз с Наполеоном, против выступила Дания, несогласная отдать шведам принадлежавшую ей Норвегию. В целом союзники были потеснены на севере Германии и вынуждены оставить Саксонию, а под постоянной угрозой захвата находился Берлин.

Положение Наполеона в Германии, несмотря на присоединение к нему важных союзников (Саксонии и Дании), также нельзя было назвать устойчивым и прочным. Лояльность большинства немецких государств можно было назвать относительной. Французского императора очень беспокоило двусмысленное, а, по существу, и враждебное отношение Австрии, которая занималась мобилизацией своих вооруженных сил. Невразумительные полупобеды французского оружия под Лютценом и Баутценом, с нашей точки зрения, только подтолкнули Австрию в состав коалиции, поскольку австрийцы получили свидетельства явной слабости наполеоновской армии. Собственно, во французских войсках имелись большие проблемы – в первую очередь с кавалерией и в вопросах снабжения.

Обе стороны нуждались в отдыхе, реорганизации и в подтягивании резервов, и каждая стремилась максимально эффективно использовать мирную передышку. Кому оказалось перемирие выгодней? Большинство историков не без оснований и категорично считают, что союзникам. На момент подписания соглашения у французов, хотя их войска и были крайне утомлены, все же имелись неплохие перспективы для ведения дальнейших наступательных действий. Чего нельзя сказать про союзников, значительно уступавших войскам Наполеона в численности. У них в тех условиях имелось мало шансов удержаться на левом берегу Одера, а отступление отдавало бы во власть французам большую часть Пруссии с Берлином. Оставалась лишь надежда на выступление австрийцев, а Венский двор не торопился, считая, что для столь решительного шага нужно хорошо подготовиться, в первую очередь мобилизовать, вооружить и подтянуть к границам армию (хороший аргумент и для ведения переговоров). Наполеон же еще питал иллюзии, что во время переговорного процесса сможет найти общий язык с Александром I и договориться с ним. Но в 1813 г. время неумолимо работало не за, а против Франции.

Если вернуться к поведению Австрии, то, раскладывая политический пасьянс, она старалась не ставить собственное существование на одну карту. Австрия оставалась на континенте в 1813 г. единственной страной (кроме Франции и России), все еще располагавшей ресурсами великой державы. Но Дунайская империя стремилась как можно дольше балансировать между ослабленными войной Францией и Россией, в идеале не желая победы ни одной из этих сильных держав. Трудно даже точно сказать, кого руководитель австрийской политики К. Меттерних опасался больше – Франции или России? Правда, сильнее всего он как раз боялся заключения прямого сепаратного мира между Францией и Россией, тогда Венский кабинет ничего не получал, а только значительно терял, а именно свое влияние в Европе. Австрия встала на путь военного посредничества, чтобы попытаться бескровно получить обратно территории, потерянные ею в антинаполеоновских войнах и в то же время не допустить возрастания русского влияния в европейских делах. Главная цель австрийской политики заключалась в том, чтобы добиться ухода как Франции, так и России из Германии. Тогда расчищенное поле оставалось бы за Венским двором. Весной 1813 г. Австрии удалось даже заручиться поддержкой ряда центральноевропейских государств (Баварии и Саксонии, правда, этот блок распался), с их помощью Меттерних рассчитывал подкрепить свою посредническую миссию. Но гениальность и неукротимый нрав Наполеона не позволяли надеяться на то, что Австрии будет позволено долго ловить рыбу в мутной воде, то есть заниматься политическим шантажом. Нужно было срочно определяться, так как, с другой стороны, Россия и Пруссия уже явно испытывали не только недовольство, но и откровенное недоверие к ней, хотя крайне нуждались в альянсе с Венским двором. В итоге австрийская дипломатия в лице К. Меттерниха, определявшего политику Дунайской империи, вынуждена была сделать выбор в пользу меньшего зла – России.

Положение войск под Лейпцигом 18 октября 1813 года.

Очень долго австрийцы избегали скреплять свои обещания формальным договором. Но 15 (27) июня 1813 г. в Рейхенбахе союзниками была заключена секретная конвенция с Австрией, по условиям которой Венский кабинет взял на себя обязанности посредника при переговорах об условиях будущего мира с Францией, а в случае отказа Наполеона австрийская армия должна была вступить в войну против него. В этом случае Австрия и Россия выставляли по 150 тыс. человек, а Пруссия – 80 тыс. человек. Союзники перед Наполеоном выдвинули предварительные условия, в значительной степени скорректированные после долгих споров австрийской стороной: уничтожение герцогства Варшавского и последующий раздел этой территории между Россией, Пруссией и Австрией; расширение Прусских владений (прежде всего за счет Данцига) и вывод всех французских гарнизонов из прусских крепостей; возврат Иллирийских провинций Австрии; восстановление независимости ганзейских городов, по крайней мере – Гамбурга и Любека[489]. Безусловно, эти условия больше соответствовали ультиматуму, тем более предъявлялись французскому императору, только что выигравшему два крупных сражения и отвоевавшему значительный кусок территории. Выдвижение таких пунктов являлось следствием катастрофы Великой армии в России в 1812 г. Александр I тогда отлично осознавал, что Наполеон не станет договариваться, просто обе стороны крайне нуждались в передышке и в перегруппировки сил. Надо сказать, что Россия и Пруссия на самом деле занимали более жесткую позицию, их требования были значительно радикальнее, но были смягчены австрийцами. Тем не менее некоторые представители русской и прусской элиты опасались, что Наполеон может принять выдвинутые условия и пойти на уступки. Лишь австрийские официальные лица имели некоторые надежды на заключение мира даже при такой постановке вопроса. Об этом свидетельствует активная и сложная деятельность такого опытного и прожженного дипломата, как Меттерних, пытавшегося изобретательными методами и обманным путем сгладить все шероховатости выдвигаемых им каждой стороне проектов (которые не во всем совпадали). Он стремился ввести в заблуждение и Наполеона и союзников и одновременно произвести впечатление миролюбца, даже докладывая своему императору, искажал положение дел, чтобы тот воздействовал в нужном направлении на Наполеона как своего зятя. Но бонапартистский империализм всегда плохо сочетался с идеей баланса сил и политического равновесия в Европе. Фактически все предшествующие двухсторонние переговоры свелись к политическому торгу вокруг участия Австрии в войне.

К. Ю. Бернадотт. Гравюра XIX в.

Предложения союзников, переданные Меттернихом в Дрездене, как и следовало ожидать, ничего кроме язвительности и крайнего раздражения у Наполеона не вызвали. Французский император заявил австрийскому канцлеру: «Ваши Государи, предназначенные от колыбели к престолу, не могут понять моего положения. Они после неудачи не утрачивают озаряющего их блеска; для меня же, напротив того, как для солдата, необходима слава. Я не могу, потеряв ее, возвратиться во Францию»[490]. Наполеон достаточно хорошо представлял истинные мотивы Австрии, но был уверен, что та не вступит в войну на стороне союзников. Доводов в пользу такого предположения у него было много: из–за династического брака дочери Франца I Марии–Луизы, из–за трусости Венского кабинета (не мог же он так быстро забыть неоднократные поражения 1796, 1800, 1805 и 1809 гг.), а больше из–за русской угрозы австрийским позициям в Европе. Французский император решил до конца выяснить намерения Австрии, поэтому согласился на посредничество и отправил своих представителей на конгресс в Прагу, который проходил в июле – августе. Его целью являлась выработка и подписание мирного договора. Но и в Австрии имелась своя партия войны – австрийские генералы в Трахенберге 28 – 30 июня (10 – 12 июля) уже провели совещание с представителями России, Пруссии, Швеции и Англии о численности выставляемых после перемирия войск и о планах военных действий. Меттерниху не помогли никакие дипломатические трюки, ни продление сроков перемирия, поскольку французские эмиссары генералы Л. Нарбонн и А. Коленкур прибыли на конгресс, не имея полномочий на подписание договора, а лишь инструкции от своего императора. Вообще, Пражский конгресс – это отдельная, очень сложная, но занимательная история, где дипломатические хитросплетения переговорного процесса сторон нуждаются в длительном и подробном изложении. В данном случае можно ограничиться лишь констатацией факта полного фиаско австрийской политики, не достигшей своих главных целей. Меттерних наиболее всего опасался, что Наполеону удастся вступить в переговоры напрямую с Александром I, результатом чего мог стать сепаратный договор наподобие Тильзитского мира. В таком случае империя Габсбургов, не получая ничего, потеряла бы слишком много и осталась с двумя сильными потенциальными противниками, один из которых (Наполеон) впоследствии, безусловно, припомнил бы ее поведение и попытался отомстить. Австрийский канцлер оказался загнанным в угол с двух сторон – долготерпением союзников, имевших договор о вступлении Австрии в войну, в случае незавершенности переговоров, а с другой стороны – прямым вопросом Наполеона, как поведут себя австрийцы, когда военные действия продолжатся? Юлить дальше уже не было никакого смысла, и австрийцы предъявили Франции ультиматум, а 31 июля (12 августа) Австрия официально объявила ей войну. Как написал в своих воспоминаниях тогда еще юный офицер князь Н. Б. Голицын: «Между тем, после переговоров в Праге, Австрия положила на весы свое могущественное содействие. Таким образом, народы, желавшие свергнуть с себя иго Наполеона, соединились с русскими»[491].

Во время переговоров враждующие стороны напрягали свои усилия для увеличения и концентрации своих сил на будущем театре военных действий в Центральной Европе и смогли их довести до гигантских размеров. Как докладывал Александру I о боеготовности русских войск М. Б. Барклай де Толли 10 (22) августа: «Пользуясь перемирием успели мы значительно усилить армии наши прибывшими к ним резервами и выздоровевшими из отдаленных госпиталей людьми»[492]. Присоединение австрийских и шведских войск дало союзникам возможность создать значительный численный перевес над наполеоновской армией. В августе они уже имели 500 – 520 тыс. солдат, готовых к действию (175 тыс. русских, 130 тыс. австрийцев, 170 пруссаков, 27 тыс. шведов, 18 тыс. англичан, мекленбургцев, ганноверцев и др.), не считая корпусов при блокаде крепостей (102 тыс. человек), гарнизонов, тыловых войск и подходивших резервов (227 тыс. человек). Это была группировка огромной величины, никто до этого времени никогда не собирал для ведения войны таких сил в Европе. Наполеон же под своим командованием мог противопоставить союзникам на тот момент, даже после длительной передышки, всего лишь до 330 тыс. солдат на главном театре войны. Кроме того, он имел до 80 тыс. в блокированных гарнизонах в крепостях на Эльбе, Одере и Висле и резервы в Германии (25 тыс. человек) под командованием маршала Ожеро. В Северной Италии армия Э. Богарне (40 тыс. человек) была назначена действовать против 50 тыс. австрийцев. Нужно прибавить, что в Испании против французов воевала англо–испанская армия под командованием герцога Веллингтона, кроме того, для противодействия возможным английским десантам французы должны были держать войска на Атлантическом побережье страны, а также в Голландии. Перевес в силах (особенно в потенциале) у союзников был налицо.

Но на войне важное значение еще имеют и места сосредоточения войск. Союзники разделили свои силы, собранные в Германии, на три большие армии. Богемская (Главная) армия численностью около 260 тыс. человек (русских – 80 тыс., австрийцев – 130 тыс. и пруссаков – 50 тыс.) была сосредоточена еще до начала военных действий на австрийской территории в Богемии под командованием австрийского генерал–фельдмаршала князя К. Ф. Шварценберга. Силезская армия числом около 100 тыс. (русских – 60 тыс. и пруссаков – 40 тыс.) под командованием прусского генерала Г. Л. Блюхера находилась около г. Швейдница и прикрывала Силезию. Северная армия из 160 тыс. русских, прусских, шведских, английских и немецких войск под началом наследного принца Карла–Юхана (бывшего маршала Бернадота) была собрана под Берлином, а входивший в состав этой армии отдельный корпус генерала русской службы графа Л. Г. Т. Вальмодена–Гимборна (28 тыс.) прикрывал север Германии.

Общим главнокомандующим был назначен Шварценберг, получивший генерал–фельдмаршальский жезл за бои против русских в 1812 г. Ему было тогда 42 года, он участвовал во всех войнах Австрии против французов, но получил известность больше как дипломат. Если его можно назвать полководцем, то с большой натяжкой. Кроме того, в командуемой лично им Богемской армии находились три монарха (российский, австрийский и прусский), и этот августейший синклит, помимо советов, постоянно вмешивался в решения не только текущих, но особенно стратегических вопросов. Говорят, что главное начальствование предлагалось Александру I, но тот не принял (но амбиции на руководство у него, безусловно, имелись), да и австрийская зависть не позволяла это сделать. Вот как уклончиво об этом написал осведомленный штабной офицер А. А. Щербинин: «Шварценберг командовал армиями. Император принимал в оном участие, хотя не хотел принять титула главнокомандующего»[493]. Собственно, назначение Шварценберга можно рассматривать в качестве политической уступки австрийцам с целью удержать их как ненадежных союзников в коалиции. Высшие чины российской армии после Лютцена и Баутцена уже высоко не котировались, многие же из них ратовали за Карла–Юхана, считая его наиболее подходящей кандидатурой на этот высокий пост.

Отступающая французская армия преждевременно взрывает мост. Гравюра XIX в.

У Наполеона на Нижней Эльбе для прикрытия северо–германских земель был оставлен корпус маршала Даву (30 тыс., из них 10 тыс. датчан); против Северной армии в районе Лукау развернуты три армейских и один кавалерийский корпуса под началом маршала Удино (70 тыс. человек); против Силезской армии выдвинуты четыре армейских и один кавалерийский корпус под командованием маршала Нея (свыше 100 тыс. человек); а у Дрездена собрана группировка под главенством самого Наполеона (125 тыс. человек), куда входила гвардия, четыре армейских и два кавалерийских корпуса. Собственно, Дрезден стал опорной базой в будущих операциях французской армии, а сам Наполеон хорошо изучил и лично объездил верхом окрестности города.

В ходе предварительных совещаний 28 – 30 июня (10 – 12 июля) в Трахенберге, еще во время передышки, союзники достигли договоренности о плане военных действий. Военными специалистами рассматривались схожие предложения русского генерал–майора К. Ф. Толя и начальника австрийского Генерального штаба И. И. В. А. Ф. К. Радецкого. В основу действий был положен проект Толя с незначительными поправками наследника шведского престола Карла–Юхана, а стратегические идеи этого плана одобрялись командованием всех союзных армий. Выработанный план (очень сложный в деталях), которым союзники руководствовались вплоть до Лейпцигской битвы, учитывал весь предшествующий опыт войн против Наполеона, когда положительные результаты достигались лишь путем изнурения войск противника, затягивания военных действий, отказа от генерального сражения, активных действий на флангах против слабого неприятеля и его принуждения принимать бой в невыгодных для него условиях. Суть плана заключалась в следующем: в случае наступления главных сил Наполеона на одну из трех армий она начинает вести оборонительные действия и отходит, в то время как две другие (их действия уже будут облегчены) предпринимают активное наступление и в конечном итоге соединяются для окружения и нанесения совместного главного удара. Следовало отказываться от сражений с самим Наполеоном, но бить его маршалов и генералов. План был рассчитан на измор противника. Союзникам в данном случае важно было преодолеть первоначально вынужденное разделение сил (в этом состояла главная трудность и главная опасность) и не допустить в этот период грубых ошибок. Все зависело от умения главнокомандующих понять ситуацию, узнать настоящие силы противника и понять его намерения, чтобы действовать правильно.

На заключительном этапе войны за освобождение Германии: Дрезденское сражение

Нетрудно заметить, что главная группировка под командованием Наполеона занимала центральное положение и, имея выгоду коротких расстояний, теоритически могла нанести удар против любой армии союзников. К преимуществу Наполеона следовало отнести занимаемый им рубеж р. Эльбы (разделяла противников), удобный для обороны на протяжении 500 верст при наличии занимаемых им крепостей и укреплений: Кенигштайн, Дрезден (обширный укрепленный лагерь), Торгау, Виттенберг, Магдебург (первоклассная крепость), Вербен, Гамбург, Глюкштадт (защищался датчанами). В то же время это была хорошая исходная линия для ведения наступательных операций против Северной и Силезской армий союзников. Правда, с вступлением Австрии в ряды коалиции эта линия становилась уязвимой и могла быть обойдена с правого фланга из Чехии. Богемская армия могла нанести удар с юга и угрожать главным коммуникациям Наполеона в Саксонии, а в случае неудачи отступить в Богемию, где имела бы естественные препятствия (Рудные горы) и подготовленные укрепленные позиции за р. Эгером. Наполеон же действительно хотел воспользоваться разделением сил союзников, у него возникало несколько альтернатив, которые были скованы только его возможностями и вероятным противодействием союзников. Безусловно, преследуя определенные политические цели, он стремился нанести удары таким образом, чтобы вывести из войны союзников поодиночке, в первую очередь Пруссию и Австрию. Опираясь на Дрезден, Наполеон мог оперировать в любом направлении.

Маховик действий сторон раскручивался очень быстро после окончания перемирия. Исходя из недооценки сил Северной армии, французский император приказал группировке Удино при поддержке корпуса Даву на Севере начать наступление на Берлин (его давняя идея), чтобы протянуть руку помощи осажденным французским гарнизонам. Группа корпусов Нея долна была удерживать за р. Кацбах силы Силезской армии. В Богемии же он предполагал нанести удар основными силами с целью быстро вывести Австрию из войны. Но он еще не знал, что русские и прусские войска уже перешли туда и значительно усилили австрийцев. Он начал сосредоточение основных войск в районе г. Циттау и двинул вперед корпус Ю. Понятовского на австрийскую территорию. Только когда он по опросам первых австрийских пленных узнал, что значительные русско–прусские силы из Силезии уже прошли в Богемию, он стал понимать бесперспективность своего наступления. Движение через горы, имея превосходящего противника, не оставляло шансов на успех. Первое, о чем позаботились, союзники – прикрыть проходы через горы. Еще 6 (18) августа при первой встрече Шварценберга с Барклаем де Толли в г. Мельнике был составлен предварительный план военных действий Богемской армии и отдан на утверждение трех союзных монархов. В этом плане «положено между прочем, овладеть прежде теснинами Богемских гор, Эрцебирге называемых, дабы вход в Саксонию всегда был во власти союзников»[494].

Тут же Ней сообщил, что Блюхер 3 (15) августа начал движение вперед и оттеснил его за р. Бобер к Бунцлау и Левенбергу. Весь план был кардинально изменен, разгром Шварценберга отложен на будущее, и главные силы Наполеон перебросил на поддержку Нея. Французы, получив подкрепления, уже 9 (21) августа начали наступление. Но Блюхер, скоро узнав о прибытии против него самого Наполеона, тут же принял решение отойти за р. Кацбах, как было заранее договорено у союзников. Правда, наступление против Силезской армии в значительной степени оголило тылы французов в Саксонии. Уже 10 (22) августа Наполеон получил сведения, что в этот день в наступление с юга перешла Богемская армия, четырьмя колоннами двигающаяся в направлении Дрездена. Срочно французский император вынужден был отдать приказ гвардии и части войск форсированными маршами идти к саксонской столице и сам выехал туда же. Против Блюхера остались только три армейских и один кавалерийский корпус (70 – 80 тыс. человек) под началом маршала Макдональда.

Карикатура на Наполеона, которому Лейпциг оказался не по зубам

Чтобы поставить Богемскую армию в тяжелое положение, Наполеон первоначально хотел значительными силами начать наступление от Кенигштайна и Пирны в тыл Богемской армии с целью перерезать ей пути отступления. Это был для него очень перспективный вариант развития событий (большинство историков называют этот маневр прекрасным или превосходным). Но он опять видоизменил свои намерения, узнав о преимуществе сил союзников под Дрезденом и об опасности, угрожаемой защитникам города (оставленным там частям маршала Гувион Сен–Сира). Отдавать Дрезден союзникам (главная база армии и центр коммуникаций) Наполеон никак не хотел, а свободных войск у него под рукой явно не хватало. Французский полководец решил не рисковать и вынужден был как можно скорее бросить свои главные силы на помощь защитникам Дрездена. Для движения на коммуникации союзников был направлен лишь усиленный корпус генерала Вандамма (40 тыс. человек). Возможно, на принятие такого компромиссного решения повлияло донесение о неудаче маршала Удино против войск Северной армии при Гросс–Беерене 11 (23) августа (потери только пленными составили около 1500 человек) и о его отступлении перед силами наследного шведского принца. Но как–бы то ни было, надо сказать, что Наполеон успел вовремя появиться под стенами Дрездена.

Уже к вечеру 13 (25) августа части Богемской армии вышли к Дрездену. Командование союзников не имело данных о нахождении Наполеона и противостоявших им силах. Даже первоначально намеревались блокировать город и продолжить движение к Лейпцигу. Позже, исходя из стратегической важности этого пункта (как центра и главного склада Великой армии) и получив сведения о слабости защитников города, решено было взять Дрезден штурмом. 20 – 25 тыс. человек Гувион Сен–Сира не могли долго удерживать свои укрепленные позиции. Их начали заблаговременно обновлять и усиливать по приказу Наполеона, когда стало ясно, что Австрия может вступить в войну. В тот день у союзников под городом уже было стянуто до 60 тыс. войск, вполне достаточно, чтобы овладеть неприятельскими укреплениями города. Александр I и его советники настаивали на немедленной атаке. Но Шварценберг принял решение начать общую атаку даже не утром, а лишь в 16 часов 14 (26) августа (ждали подхода отставших частей, в частности австрийский корпус генерала И. Кленау). Время оказалось безвозвратно потеряно по вине Шварценберга. Наполеону предоставили целые сутки, и он ими воспользовался. «Упрямство австрийцев и систематической их медленности, – писал по поводу Дрезденского сражения А. И. Михайловский–Данилевский, – никакими красками описать нельзя, и хотя они дорого заплатили в прежних своих походах, но были неизлечимы»[495]. Вызывает удивление и столь странный выбор позднего срока атаки (или демонстрации, как было сказано в диспозиции), ведь даже в случае удачи заканчивать дело пришлось бы в ночной темноте.

Между тем как раз утром на следующий день, 14 (26) августа, в город прибыл сам Наполеон, как обычно, развил бурную деятельность, имел достаточно времени подготовиться и произвел рекогносцировку местности. После полудня к Дрездену стали быстро подходить французские корпуса, в том числе и гвардия. Многие части за четыре дня проделали путь длиною в 180 верст, для сравнения – союзники за пять дней наступления преодолели 70 верст. Великая армия все еще могла совершать быстрые длительные марши большими массами войск.

После полудня и союзники уже точно знали о прибытии Наполеона в Дрезден. Александр I предложил в 11 часов утра отменить общую атаку. И мысль русского царя о невыгодности подобного предприятия была очень даже понятна. Такая атака, как многие понимали после десятилетия наполеоновских побед, уже не обещала стопроцентного успеха в связи с появлением такого гостя в рядах противника, а скорее наоборот, могла таить массу неожиданностей и неприятностей. Да и существовала стратегическая установка союзников не вступать в большие сражения, если войска неприятеля возглавляет Наполеон. Состоялось очень бурное совещание первых лиц союзников. Против отмены наступления выступали австрийцы и их поддержал колебавшийся прусский король – на стороне союзников имелось явное численное преимущество (правда, им надо было грамотно воспользоваться). Но бывший французский генерал Ж. В. Моро («республиканский» соперник Н. Бонапарта), приглашенный Александром I из эмиграции в США (он его прочил на пост главнокомандующего), считал данную атаку бесполезной (можно только загубить войска), а также предсказывал, что в результате союзники будут отбиты. Он высказывался очень эмоционально, даже в сердцах бросил шляпу на землю и заявил упрямому Шварценбергу: «Э, чорт возьми, месье, я более не удивляюсь, что в течение 17 лет вы были всегда биты!»[496] Другой бывший французский генерал, барон Г. Жомини, вообще предложил отойти. Позднее он написал по этому поводу: «Я указал на необходимость движения на Дипподисвальде для выбора там выгодного поля сражения, но эту идею спутали с отступлением, и рыцарская честь помешала отступить, не обнажив меча…»[497] Тем не менее австрийский главнокомандующий, под напором разнообразных аргументов и как опытный придворный, вроде бы согласился с мнением российского императора (даже дал слово союзным монархам). Вот только приказ об отмене атаки так и не был передан в войска. Шварценберг слишком долго искал сотрудников своего штаба, а скорее всего не захотел идти на поводу у русских и республиканца Моро, а также менять свои распоряжения. Тот же Михайловский–Данилевский в общих чертах следующим образом описал этот эпизод: «Всего неприятнее был недостаток в единоначалии, ибо тут присутствовали три монарха и каждый окружен советниками, подававшими мнения, не редко противоречащие, а главнокомандующий князь Шварценберг не имел довольно веса, чтобы согласовать всех и принять такие меры, которые бы всех удовлетворили. Место, где стояли монархи с штабом своим и конвоем уподоблялось шумному народному совещанию»[498]. В общем, говорить об эффективности управления не приходилось. Даже нельзя сравнивать со штабной системой Великой армии, где все решения единолично принимал только один человек, а окружение в обсуждение не пускалось (не принято в военной среде), а только выполняло приказы. Также укажем, что в диспозиции, составленной накануне, даже не говорилось о поставленных целях, а всего лишь о рекогносцировке сил противника, а для самой атаки из 200 тыс. солдат Богемской армии назначалось примерно 50 тысяч. Кроме того, атакующие не имели ни лестниц, ни фашин, необходимых для штурма городских стен.

В 16 часов прозвучал сигнал (три орудийных выстрела), и союзники пятью колоннами, направленным по радиусам со всех сторон на левом берегу Эльбы, двинулись к городу. Фронт атаки составил около 15 верст. Первоначально все шло хорошо, почти на всех направлениях союзники захватили передовые укрепления французов и в некоторых местах почти дошли до предместий. Но Наполеон уже успел перевести на левый берег Эльбы прибывшие войска и расставить их на городских улицах в предместьях за передовыми частями линии Гувиона Сен–Сира. Примерно в 18 часов французы по сигналу перешли от обороны в наступление и контратаковали союзников из пяти застав (ворот). Элемент неожиданности сыграл свою роль, и расстроенные войска союзников повсюду вынуждены были отступить и оставить недавно захваченные укрепления.

Ни одним пригородом Дрездена союзникам не удалось овладеть. Но Шварценберг принял решение остаться на прежних позициях и принять на следующий день оборонительный бой. Собственно, у Наполеона имелось два варианта – или атаковать союзников, или отступить от Дрездена. Возможно, в рядах союзников кто–то и надеялся, что французы начнут отступление. Но надежды на подобное развитие событий оставались весьма слабыми. Французский полководец никак не мог оставить центр своих коммуникаций, да и не затем он так спешил, чтобы добровольно оставить столь важный для него город с точки зрения стратегической, да и с политической тоже. Он не желал отдавать саксонскую столицу (плохой пример для остальной Германии) и бросать саксонского короля на милость союзникам.

Шварценберг решил для обороны стянуть свои войска к центру, к Рекницким высотам, тем самым ослабил войска на флангах, примыкающих к Эльбе. Но главные дороги для возможного отступления (на Пирну и Фрайберг) отходили как раз не от центра, а проходили через равнинные местности по обоим флангам. Причем левый фланг, занимаемый австрийцами, был отделен непроходимым Плауэнским оврагом. У союзного командования не имелось конкретного плана действий – все зависело от инициатив противника. Наполеон же, учитывая растянутую позицию Шварценберга, четко принял решение сдерживать центр, а наступать на оба фланга союзников. При этом он не опасался, что союзники атакуют его укрепления как раз в центре, они на самом деле об этом даже и не помышляли. Все резервы Шварценберг также поставил за центром между дорогами, ведущими от Дрездена к Диппольдисвальде и Дона.

Ночью 15 (27) августа к Дрездену подошли еще два наполеоновских корпуса (маршалов Виктора и Мармона). Утром французский император предпринял атаку на оба фланга союзников, хотя его силы значительно уступали армии Шварценберга – примерно 120 тыс. французов против 150 тыс. австрийцев, пруссаков и русских. В этот день интенсивный проливной дождь (шел и в предшествующую ночь) мешал и делал огневой бой пехоты почти невозможным. В центре два французских корпуса маршалов Гувион Сен–Сира и Мармона (в резерве находилась Старая гвардия) сковали действия войск Шварценберга. Активно шла артиллерийская перестрелка. На правый фланг союзников наступали части Молодой гвардии (три дивизии) под командованием маршала Нея, поддержанные кавалерией (всего примерно 20 тыс. человек). Им противостоял сначала небольшой авангардный отряд русских войск генерала Л. О. Рота (5 тыс. человек). С 8 до 12 часов отряд Рота отчаянно отбивал атаки превосходящего противника и под угрозой обхода вынужден был оставлять одну позицию за другой. И под конец он оказался вытесненным с Пирнской дороги, имевшей важное стратегическое значение, за д. Райк и Зейдниц. На этом рубеже противник был остановлен.

Более драматично события развивались на левом фланге союзников. Австрийскими войсками там командовал генерал–фельдцейхмейстер граф И. Дьюлаи (примерно 25 тыс. человек). Его должен был подкрепить застрявший из–за ненастной погоды по дороге к Дрездену корпус генерала барона И. Кленау (чуть больше 20 тыс. человек). Французскую группировку, наступавшую против этого фланга, возглавил маршал Мюрат, а у него в подчинении находился корпус маршала Виктора и резервная кавалерия генерала Латур–Мобура (всего примерно 30 – 40 тыс. человек). Но главное – в распоряжении Мюрата находилось примерно 8 тыс. всадников против 2 тыс. австрийских кавалеристов. Именно на этом отдельном участке французам удалось создать преимущество в коннице.

Французы пошли в атаку по дороге на Фрайбург около 11 часов. Им удалось не только выбить австрийцев с передовых позиций, но и обойти их, а также осуществить несколько удачных конных атак, в результате чего линия австрийской обороны оказалась прорванной во второй половине дня, войска Дьюлаи начали отступать и подвергаться новым атакам конницы Латур–Мобура. Французским драгунам и кирасирам при поддержке конной артиллерии удалось смять несколько австрийских пехотных каре, а затем окружить и пленить целую дивизию генерала И. Мешко, захватить множество знамен и орудий. Генерал Кленау так и не успел прийти на помощь своему левому крылу, где французы одержали полную победу. Оставшиеся австрийские части на этом фланге также понесли большие потери и находились в полном расстройстве.

Эпизод заграничных походов русской армии 1813—1814 годов. Картина XIX в.

В рядах союзного командования, еще во время французского наступления против правого фланга, раздавались предложения нанести контрудар из района Рекницких высот на оторвавшиеся от резервов войска Нея и попытаться отрезать их от главных сил Наполеона. Эту идею высказали Александру I находившиеся при нем генералы Ж. В. Моро и А. Жомини (два «предателя» – как часто именуют их французские авторы). Российский император поддержал их, видя, что русско–прусские резервы, находясь в центре, только несут лишние потери от артиллерии противника, даже отдал приказ Барклаю де Толли контратаковать войска Нея во фланг и занять Пирнскую дорогу. Но против этого выступил Шварценберг, а прибывший к Александру I Барклай также отрицательно отнесся к такому решению. Он аргументировал свое мнение тем, что, поскольку дороги развезло, из–за сильной грязи было трудно спускать пушки по крутым горным скатам, а в случае неудачи могли и лишиться артиллерии, спущенные с Рекницких высот орудия уже не удастся по грязи затащить обратно наверх. В это время рядом с Александром I был смертельно ранен Моро, ядро ранило его в обе ноги. А после 14 часов стало ясно, что на левом фланге произошла катастрофа. Одновременно было получено тревожное сообщение, что от Пирны движется корпус Вандамма на коммуникации и в обход правого фланга союзников. Шварценберг принял решение об отступлении. Против выступали Александр I, прусский король и многие генералы, считавшие, что значительная часть свежих войск еще не принимала участие в сражении, наконец, подошел долгожданный корпус Кленау, а отступление по гористым и испорченным дождями дорогам чревато неприятными последствиями и большими потерями. Но и Шварценберг возражал, что в армии уже не хватало продовольствия, а самое главное, у австрийцев кончились боезапасы, а из–за плохого состояния дорог невозможно их быстро подвести. Как утверждал А. И. Михайловский–Данилевский в своих мемуарах: «На австрийцев нашел панический страх, они все считали себя погибшими, вероятно, в мыслях уже видели Наполеона в третий раз в Вене… Ничто не превозмогло малодушия австрийцев… Император с сокрушенным сердцем принужден был согласиться, ибо они только что не договорили, что в противном случае отстанут от союза своего с нами»[499]. В этом сказывались обычные недостатки и издержки коалиции.

Наполеон был уверен, что сражение продлится на следующий день. Но 16 (28) августа позиции союзников оказались пустыми, а они тремя колоннами по наступлению темноты ушли к Теплицу. Тут уж нечего было гадать или задаваться вопросом – кто победил в Дрезденской баталии? У Наполеона имелись все основания заявить о своей победе. Причем союзники понесли громадные потери – свыше 30 тыс. убитыми, ранеными и пленными (10 тыс., в основном австрийцы), были убиты австрийский генерал Д. Андросси, советник Александра I Ж. В. Моро, русские генералы Ф. А. Луков (выходец «из солдатских детей») и А. П. Мелисино (смертельно ранен). Убыль наполеоновских войск едва превышала число 10 тыс. человек. В руки французов попало значительное количество трофеев (в том числе 40 орудий и 15 знамен, в основном австрийских), а в плен австрийские генералы И. Мешко и Ф. Сечен.

Если объективно рассматривать всю ситуацию, то причины неудачи союзников прежде всего надо искать в плохом руководстве войсками и ошибками в планировании сражения. Конечно, в данном случае налицо была вина главнокомандующего, даже учитывая, что руки Шварценберга оказались опутаны веригами в виде трех монархов и их советников. Бесспорно, нахождение в армии венценосных особ и их военных свит только добавляло интриг в Главной квартире, нарушало и подрывало принцип единоначалия, столь важный на войне. Но в глаза бросаются и явные просчеты, вытекавшие как из всей системы австрийского военного командования и мышления, так и лично самого Шварценберга, который являлся прямым порождением этой же однолинейной системы. Шаблонность, методичность, медлительность, явно устаревшие методы развертывания и построения войск, неумение мыслить и действовать по–новому – вот краткий перечень огрехов тогдашней австрийской военной школы, словно нарочно пестовавшей своих питомцев, чтобы поставлять своих военачальников в качестве мальчиков для битья для французских генералов. Характер действий талантливого противника требовал от союзников совсем других, нетрадиционных решений, до которых никак не могли додуматься дисциплинированные мозги австрийских военачальников.

А Шварценберг, в силу полученных и укорененных в нем традиций и малого боевого опыта, оказался просто неспособным что–либо противопоставить своему противнику на полководческом поприще. У него явно не хватало командного опыта на полях сражений (до этого возглавлял корпус в 30 тыс. человек), а тут на его плечи свалилась огромная по численности Богемская армия, перед которой были поставлены грандиозные стратегические задачи, да еще он должен был координировать все вооруженные силы союзников в Западной Европе. Австрийский главнокомандующий по своим личным качествам и способностям просто не соответствовал ситуации и масштабности задач, о чем свидетельствовали даже его парадоксальные тактические промахи под Дрезденом. Как будто нарочно он делал то, чего очень желал его противник. 14 (26) августа он начал запоздалую атаку (или демонстрацию атаки?) на город, когда Наполеон уже был в силах и подготовился его достойно встретить. В результате – потери среди своих войск и возврат их на исходные позиции. Сражение же 15 (27) августа – это редкий пример в наполеоновских войнах, когда французы атаковали почти одновременно оба фланга противника и добились успеха. Но, собственно у Наполеона не оставалось особого выбора – у него имелся укрепленный центр (мог быть относительно за него спокойным) и явно слабые фланги противника; он даже не вводил в бой резерв (Старую гвардию) и тем не менее добился успеха при численном превосходстве союзников. Ведь основные силы Шварценберга являлись лишь пассивными свидетелями сражения, простояв весь день в центре позиции под артиллерийским огнем, а слабые фланговые отряды стали жертвами активности французов, словно были отданы им на заклание. По сравнению с Наполеоном Шварценберг выглядел как упрямый и самонадеянный ученик, пытавшийся опровергнуть уже не раз апробированный опыт и умение мудрого учителя. Вполне заслуженно за это поплатился и был поколочен.

Памятник под Кульмом, установленный Австрией в память о павших русских воинах

Именно этим объясняются постоянные споры и вмешательство в дела главнокомандующего пребывавших в его армии европейских монархов, в первую очередь Александра I. Необходимо отметить, что российский император, безусловно, считал себя в первую очередь военным человеком. Трудно полностью определить, насколько он являлся компетентным в военной области человеком, поскольку к этому времени его окружали и советовали неплохие профессионалы, и чаще всего русский монарх озвучивал и отражал их мнение. И его предложения под Дрезденом не были лишены смысла и являлись конструктивными. Хотя нельзя сбрасывать со счетов, как явствует из многих мемуаров, его раздражение личными качествами Шварценберга – упрямство, медлительность, неумение заглядывать вперед и отсутствие инициативности. Они были разные люди по темпераменту и восприятию действительности. Но в данном случае речь шла об очень важных делах (решалось будущее европейских государств), а, как показывала практика, Александр I всегда отбрасывал свое личное предубеждение при решении куда менее значимых вопросов. И русский монарх вынужден был терпеть Шварценберга – союз с Австрией оставался слишком нужным и важным для продолжения борьбы с Наполеоном. Но Александр I отнюдь не хотел потакать ему, особенно когда он или его ближайшее окружение видели явные неправомерные и непрофессиональные решения главнокомандующего и предугадывали последствия, которые от них могли произойти. Слишком многое оказалось поставлено на карту, а любые промахи и ошибки могли обойтись очень дорого.

Последствия Дрезденского сражения

Безусловно, под Дрезденом союзники не были разгромлены, а лишь потерпели неудачу. Для французов это был успех, и он воодушевил их войска. В рядах же отступавших в Богемию союзников наблюдалось уныние, особенно у австрийцев, они оказались близки к мысли о заключении мира с Наполеоном. Коалиция уже была готова распасться. Но последовала череда событий, кардинально изменивших ситуацию.

В первую очередь отметим последствия Дрезденского сражения. 16 (28) августа союзники тремя колоннами начали отступление, они должны были, как указывалось в диспозиции, подписанной Шварценбергом, двигаться по горным дорогам: через Дона, Гисгюбель и Петерсвальде к Теплицу (правый фланг под командованием Барклая де Толли); через Диппольдисвальде в Брюкс (войска, составлявшие центр); по дороге через Мариенберг к Коммотау (австрийцы с левого фланга). Но в действительности получилось совсем иное. Сначала австрийцы, поняв, что дорога на Фрайбург уже перерезана Мюратом, присоединились к центральной колонне. Затем Барклай, зная, что дорога на Пирну уже занята корпусом Вандамма, а войска Нея находились ближе к Гисгюбелю, чем его, конечно, опасался, что будет атакован с двух сторон французами и поставлен в весьма трудное положение. Поэтому его войска также повернули на Диппольдисвальде. Лишь прусскому корпусу Клейста он приказал совершить отступление по проселочной дороге на Максен. Таким образом, на одной дороге, ведущей в Диппольдисвальде, оказалась почти вся отступающая Богемская армия. Причем отход происходил в условиях продолжавшейся ненастной погоды, лил непрестанно дождь, а дороги, забитые обозами, сделались труднопроходимыми. Для Богемской армии создалась критическая ситуация, чреватая фатальными последствиями. Наполеон для преследования союзников направил четыре колонны, и они получали реальный шанс разгромить противника. Фактически без прикрытия осталась Пирнская дорога, по которой французы могли перерезать путь отступления союзников у Теплица.

Кроме того, фланговый марш в тыл армии Шварценберга осуществлял корпус Вандамма, двигаясь от Кенигштайна на Петерсвальде к Теплицу. Именно его действия могли оказаться для союзников самыми опасными и поставить их в катастрофическое состояние. Появление войск Вандамма в районе Теплица давало возможность французам контролировать проходы через Богемские горы, а фактически они запирали армию Шварценберга в горном ущелье. Правда, против Вандамма еще до Дрезденского сражения был послан 2-й пехотный корпус принца Е. Вюртембергского, но это были явно неравные силы, поэтому в помощь ему к Пирне еще 15 (27) августа была направлена 1-я гвардейская дивизия (цвет русской гвардии) под командованием генерала А. П. Ермолова, а над всеми войсками, выделенными против Вандамма (всего примерно 18 тыс. человек), принял начальствование генерал граф А. И. Остерман–Толстой.

Причем 16 (28) августа два русских генерала завязали спор, по какому пути отступать. Вюртембергский настаивал на необходимости пробиться к Теплицу через Петерсвальде, а Остерман предполагал отступление к главным силам к Максену (Барклай предложил ему на выбор два пути движения). Остерман согласился со своим оппонентом лишь после категорического заявления принца, что тот со своими войсками направится к Петерсвальде. Русские войска в тот день буквально штыками пробили себе дорогу у Гисгюбеля и Геллендорфа, с потерями, но прибыли к Петерсвальде, тем самым встали на пути корпуса Вандамма.

Первоначально Остерман ставил только цель соединиться с главными силами, но уже 17 (29) августа стало ясно, что только его отряд может прикрыть Богемскую армию перед Теплицем и спасти ее от надвигающейся катастрофы. Он также получил записку от прусского короля, в которой была обрисована ситуация и содержалась просьба задержать противника на какой–либо позиции перед Теплицем. Остерман вынужден был избрать позицию за Кульмом, у д. Пристен, в 7 верстах перед Теплицем. Собственно, эту позицию любой грамотный офицер сразу признал бы слабой, но выбирать уже было не из чего. Вандамм же к этому времени имел категоричный приказ Наполеона, который гласил: «Продолжать наступление, занять Теплиц и, утвердившись на сообщениях союзников, захватить все их парки, выходящие из гор»[500]. Арьергард Шварценберга еще оставался в Диппольдисвальде, а основные силы Богемской армии ночевали в горах.

Французы активно преследовали и оказывали активное давление на арьергард Богемской армии. Но части Молодой гвардии, двигавшиеся по самой удобной и уже свободной дороге, дойдя до Пирны, там и остановились. Туда даже прибыл 16 (28) августа сам Наполеон, но внезапно заболел и отбыл в Дрезден. Многие авторы упоминают, что французский полководец вымок под проливным дождем во время сражения (по словам его камердинера, выглядел так, словно его «окунули в реку»), а затем съел баранье рагу с большим количеством чеснока и с ним случился понос, поэтому и слег в постель. Мол, поэтому не имел возможности проявить присущую ему «гениальность». Даже можно выбрать причину – дождь, рагу или чеснок. Интересно, почему тогда никто не анализирует пищевой рацион союзных монархов и генералов при объяснении их военных неудач? Рискну предположить, что подобная причинно–следственная связь не помогает выявлению истинной ситуации, а только создает надуманные мотивы для оправдания Наполеона. Если же серьезно разбирать создавшуюся обстановку, то винить в промахах необходимо не подчиненных генералов, а самого французского полководца, не сумевшего их проконтролировать и не доведшего до конца исполнение своих «гениальных» задумок. Молодая гвардия в тот момент имела реальную возможность поддержать войска Вандамма, но эта остановка ставила корпус этого генерала в изолированное положение. Тем не менее Вандамм постарался сосредоточить свои полки и, точно выполняя полученный приказ, повел решительное наступление, первым делом оттеснив русское прикрытие под Кульмом.

Кульм – слава российской гвардии

17 (29) августа начался первый день знаменитого боя под Кульмом. Распогодилось и дождь прекратился, поэтому Вандамм мог увидеть расположение русских войск и оценить слабость сил противостоящего ему отряда (примерно 15 тыс. человек). Не дожидаясь подхода всех спускавшихся с гор колонн, французы начали атаку на левый фланг русских передовыми частями. Затем беспрерывно подходившие войска давали возможность наращивать удары. Без всякого сомнения, все русские полки проявили в тот день беспримерное мужество, стойко держались до последнего, неся большие потери, и постоянно контратаковали превосходящего противника. Когда Остерману в пылу боя оторвало левую руку и его вынесли с поля боя, командование принял генерал Ермолов. К 17 часам вечера, когда французам удалось оттеснить русских с центра позиции, наконец, пришла первая помощь. Прусский король лично привел прусскую батарею и полк австрийских драгун, а потом прибыли лейб–гвардии Драгунский и Уланские полки, 1-я и 2-я кирасирские дивизии во главе с генералом И. И. Дибичем. Контрудар подоспевших конных частей отбросил противника назад и остановил его дальнейшее продвижение. После 18 часов острое положение было ликвидировано. К концу вечера начали подходить уже пехотные части: 2-я гвардейская дивизия, 1-я гренадерская дивизия, а к ночи появилась австрийская дивизия генерала графа И. Колоредо. Причем она прибыла лишь после того, как генералу Жомини и лично Александру I с большим трудом удалось (после долгих поисков главнокомандующего) получить приказ от Шварценберга прийти ей на помощь русским войскам. Российский император также отдал приказание прусскому корпусу Клейста, находившемуся севернее, свернуть на свободную Пирнскую дорогу и направиться в тыл корпуса Вандамма.

18 (30) августа дорога на Теплиц все еще оставалась запруженной обозами и Богемская армия все еще не прошла Рудные горы. Вандамм в принципе имел возможность отступить, но на его руках имелся приказ Наполеона и он надеялся на подкрепление, которое, как он рассчитывал, должно было прибыть по Пирнской дороге. Союзники к утру уже имели на позиции у д. Пристен численное преимущество (до 40 тыс. человек), и их войска возглавил Барклай де Толли. По воспоминаниям С. И. Маевского, Александр I уже был готов был отступать, но Барклай отговорил его («Государь отдал уже приказ ретироваться дальше; но Барклай устоял дать сражение»)[501]. Обе стороны готовились атаковать, но первыми это сделали войска Вандамма. В 7 часов они попытались наступать против левого фланга союзников, но были отбиты. После этого русские части атаковали французов с фронта, а дивизия Колоредо попыталась обойти левый фланг Вандамма. В 10 часов утра дивизия Колоредо вышла на левый фланг французов и Вандамм, чтобы стабилизировать ситуацию, вынужден был бросить против нее почти все резервы. Около полудня, когда бой был в самом разгаре, у Ноллендорфа в тылу французов появились какие–то колонны войск. Вандамм первоначально принял их за долгожданную помощь Наполеона, но это оказались передовые части прусского корпуса Клейста (более 30 тыс. человек), проделавшего путь от Фюрстенвальде в 30 верст по горам.

В один момент обстановка кардинально изменилась, теперь уже в критическом положении оказался корпус Вандамма. Противники в одночасье поменялись ролями. Правда, командующий французским корпусом не потерял присутствия духа и сделал все от него зависящее в этой драматической ситуации. Он попытался организовать прорыв своих войск и вывести их из фактического окружения. Передовые части по его приказу атаковали д. Пристен, а конница (дивизия генерала Ж. Б. Ж. Корбино), затем поддержанная пехотными частями второй линии, бросилась на корпус Клейста. Конница, прокладывая путь сабельными ударами, смогла пробиться сквозь ряды пруссаков, причем французские кавалеристы изрубили несколько прусских батальонов и даже часть артиллерии. Но французскую пехоту Клейсту удалось остановить, и ей не удалось прорваться. Тем более что русские также усилили давление и пошли в атаку. Дальнейший бой разделился на отдельные участки, на которых французы оказывали сопротивление и пытались разрозненными группами уйти окольными тропами в горы, а союзники добивали остатки противника. По свидетельству участника сражения русского подпоручика В. С. Норова: «…увидели другое Маренго… Можно сказать без преувеличения, что все, что спаслось от штыка, легло под пикою и палашом»[502]. К 14 часам дело оказалось законченным, а французский корпус почти уничтоженным. Сам Вандамм был захвачен в плен казаками генерала В. Д. Иловайского (12-го), в плен также попало еще шесть наполеоновских генералов (еще трое погибли), от 7 до 10 тыс. французов сдалось на поле боя, убитыми французы потеряли до 5 тыс. человек. В руках союзников оказалось 66 (по другим сведениям, 80) орудий и большой обоз. Русские также понесли большие потери: только в частях отряда Остермана выбыло из строя 5200 человек убитыми и ранеными. В честь этой победы прусский король Фридрих Вильгельм III учредил новый орден – Железный крест, а первое награждение этим орденом было объявлено памятным и названо – Кульмским крестом. Им были награждены все участники боя 17 (29) августа, в основном русские воины. Да и Александр I не поскупился на награды за долгожданную и столь нужную победу. Барклай де Толли получил орден Св. Георгия 1-го класса, а от австрийского императора орден Марии–Терезии, Остерман–Толстой – орден Св. Георгия 2-го класса, Ермолов – орден Св. Александра Невского.

17 (29) августа вошло в анналы русской гвардии. Обычно отечественные авторы останавливаются на подвиге гвардейских полков (горстка гвардейцев спасла всю армию), чаще всего забывая про другие части, участвовавшие в этом деле. Тут сошлись несколько причин. Как писал, к примеру, про это сражение известный автор А. А. Керсновский: «Кульмская победа сияет славой на знаменах нашей Гвардии – это была любимая победа Императора Александра Павловича»[503]. Современник и участник события А. И. Михайловский–Данилевский, вспоминая о том, что «этот день был радостен для Александра», написал в своем дневнике: «Он до конца жизни своей говаривал об этом с особым удовольствием, и хотя он впоследствии одерживал победы, несравнимо значительнейшие, но Кульмское сражение было для него всегда любимым предметом воспоминаний»[504]. Гвардейская пехота в 1812 г. отличилась (да и то не вся) только в Бородинском сражении, а отдельные полки участвовали (или присутствовали) лишь в некоторых боях. А тут любимое детище Александра I действительно своим мужеством спасло всю Богемскую армию. Естественно, все пели хвалебный гимн российской гвардии. Император даже специально издал приказ по гвардии, в котором говорилось: «Храбрые гвардейские воины покрыли вы себя новыми неувядаемыми лаврами, показали важную Отечеству услугу… Воины, телохранители и защитники государства! Вы доказали, что достойно и праведно честь имени сего на себя несете. Изъявляю вам всего Отечества и мою благодарность. Вы вместе с бессмертною славою купили ее кровию своею и делами»[505].

Это было вполне понятное занятие, но имелась еще некая подоплека. Дело заключалось в том, что 2-м пехотным корпусом, также участвовавшим в сражении, командовал генерал принц Евгений Вюртембергский, к которому российский император не очень–то благоволил. И как раз родственные связи (принц являлся племянником императрицы Марии Федоровны) являлись причиной холодных отношений. В свое время император Павел I именно его планировал сделать наследником престола (и этот факт, видимо, не был забыт). Хотя принц Евгений являлся одним из лучших русских генералов дивизионного, а потом и корпусного уровня, большого хода его карьере Александр I не давал. В сражении при Кульме его роль (именно он настоял на отступлении к Теплицу) была не меньше, чем Остермана или Ермолова, но обычно вспоминали их, а не принца. Его войска сначала вынесли на своих плечах все трудности арьергардных боев, а затем при Кульме в первый день занимали первую линию в центре позиции, испытали на себе основную тяжесть этого кровопролитного боя и приняли участие во второй день сражения, в отличие от гвардии, поставленной в резерв. Особо отличать принца не хотели, поэтому постарались забыть и про 2-й пехотный корпус при Кульме, всячески выпячивая вперед гвардию.

Но значение победы при Кульме было действительно велико, и дело заключалось не только в уроне, нанесенном противнику. Союзники воспрянули духом. Австрийцы, которые уже напрямую подумывали, как бы получить прощение от Наполеона и выйти из войны, отказались от таких паникерских планов и остались в коалиции. Богемская армия прекратила отступление и расположилась у подножия Рудных гор.

Для Наполеона это был крайне неприятный удар, он совпал по времени с получением известий о новых неудачах французских войск на других направлениях. Сначала маршал Удино, пытаясь наступать на Берлин, раздробил свои силы, получил 11 (23) августа чувствительную трепку от войск Северной армии при Гросс–Беерене и вынужден был отступить (был разгромлен саксонский корпус генерала Рейнье и потеряно до 20 орудий). 15 (27) августа отряд генерал–адъютанта А. И. Чернышева и прусский корпус генерала Гирщвельда нанесли поражение при Хагельсберге французской дивизии генерала Ж. Б. Жирара, взяв в плен более 3,5 тыс. пленных и 8 орудий. Поэтому и успешно продвигавшийся на севере Германии маршал Даву (дошел до Шверина), узнав о неудачах на своем правом фланге (в первую очередь о деле при Гросс–Беерене), решил 16 (28) августа отступить к Рацебургу.

Еще более неприятные известия Наполеон вскоре получил от маршала Макдональда. Его группировка (три корпуса) была оставлена наблюдать за Силезской армией, отступившей за р. Кацбах. Полагая, что Блюхер продолжит отход, Макдональд решил его преследовать. 14 (26) августа (в первый день Дрезденского сражения) он разделил силы, а его войска двигались по удаленным одна от другой дорогам. Шли проливные дожди, движение было затруднено. Блюхер, узнав об отъезде Наполеона, также решил предпринять наступление. Во встречном бою на р. Кацбах французы потерпели полное поражение, дело решила стремительная атака русского корпуса генерала Ф. В. Остен–Сакена и русской кавалерии. Противник был прижат к берегу р. Кацбах и понес большие потери во время отхода. Было захвачено 36 (по другим данным, 42) орудия, 1,5 тыс. пленных. Несмотря на распутицу, Блюхер организовал активное преследование, во время которого союзники взяли большое количество пленных (около 3 тыс. человек), а 17 (29) августа (день окончания Кульмского сражения) под Левенбергом войсками генерала А. Г. Щербатова были пленены остатки дивизии генерала Ж. П. Пюто вместе с ее командиром (3 тыс. человек, 4 орла, 16 пушек)[506]. По словам очевидцев, дорога, по которой отступали французы, напоминала им путь от Москвы к Вильно. Всего потери войск Макдональда превысили цифру 30 тыс. человек (из них до 18 тыс. пленными) и 103 орудия.

Метания Наполеона

Такие победы кардинально изменили положение союзников и полностью перечеркнули их неудачу под Дрезденом. Наполеон же, не желая отдавать инициативу в руки коалиции, сначала вновь решил перейти в наступление против Северной армии в направлении Берлина, заменив Удино на храброго Нея. Но, узнав о поражении при Кацбахе и отступлении Макдональда к Баутцену, вынужден был поддержать последнего. Французский полководец с гвардией, корпусом Ю. Понятовского и резервной кавалерией быстро двинулся к нему на помощь, надеясь настигнуть и разбить Силезскую армию. Он скоро привел в относительный порядок расстроенные войска Макдональда и повел их вперед. Правда, как только Блюхер узнал о прибытии Наполеона, он сразу же 24 августа (5 сентября) начал отступление за р. Нейсе, согласно Трахенбергскому плану, принятому союзниками.

Наполеон был крайне раздражен таким поведением, но вскоре получил известия об активности Богемской армии и вынужден был вновь поспешить с резервами обратно к Дрездену. Шварценберг двинул лишь часть Богемской армии для демонстрации, которая имела цель облегчить положение армии Блюхера, но как только стало известно о возвращении Наполеона, его войска тут же отступили на исходные позиции. Одновременно с этим Силезская армия Блюхера вновь перешла в наступление и дошла до Баутцена. Одновременно Наполеон узнал уже о новых неприятностях. Он приказал Нею, заменившему Удино, начать движение на Берлин, это была его старая идея, но она не учитывала соотношение сил на этом направлении, союзники там по крайней мере в полтора раза превосходили в численности французские войска (а их качество оставляло желать лучшее). В результате 25 августа (6 сентября) три корпуса под командованием Нея, опять попытавшись наступать против Северной армии, потерпели поражение при Денневице, потеряв около 15 тыс. человек (в первую очередь саксонцев) и около 80 орудий. Урон в рядах союзников едва превышал 7 тыс. человек. Именно за это сражение наследный шведский принц был удостоен награждения (по политическим соображениям) высшим военным орденом Российской империи – Св. Георгием 1-го класса. Другие союзные монархи не отстали от Александра I, не поскупились и направили Карлу–Юхану высшие воинские награды своих стран – Железный крест (от Фридриха Вильгельма III) и орден Марии–Терезии (от Франца II). Делалось все, чтобы заставить осторожного Карла–Юхана активизировать действия Северной армии.

Союзники явно переигрывали французского императора, предпочитая громить корпуса его маршалов. Наполеон же не мог успеть (разорваться) на нескольких направлениях сразу, он и так утомил свой главный резерв бесконечными передвижениями по пути Дрезден – Баутцен. Погоня за постоянно ускользающим противником ничего не давала, кроме изнурения войск. Стало понятно, что и в следующий раз лично ему не удастся блеснуть своим военным мастерством, противники вновь постараются уклониться от сражения лично с ним. Как метко заметил Блюхер в письме своей жене, «Наполеон оказался в чернильнице». Поведение союзников явно выводило его из равновесия. Французский император все время под влиянием обстоятельств откладывал один план и пытался реализовать другой, суливший больший успех. Не внушало оптимизма и состояние армии, плохо снабжаемой и полуголодной. Силы французов таяли не только в результате больших сражений. Союзники в это время стали отправлять большое количество рейдовых конных отрядов, активно действовавших на флангах и в тылу французских войск. Они захватывали большое количество пленных, громили обозы, разрушали коммуникации. Специально для действий в тылах противника был вновь воссоздан казачий корпус графа М. И. Платова. Самым громким партизанским делом стал лихой набег отряда генерал–адъютанта А. И. Чернышева (5 казачьих полков и 6 эскадронов регулярной конницы) на столицу Вестфальского королевства г. Кассель. Брат Наполеона король Жером вынужден был бежать, а отряд Чернышева, проделав около 180 верст за четыре дня, 18 (30) сентября захватил город, 27 орудий, большое число пленных и королевскую казну, кроме того, от имени российского императора было дерзко объявлено об упразднении существования королевства[507].

Немецкие контингенты в рядах французской армии становились все ненадежнее, процветало дезертирство, все чаще и чаще уже отдельные немецкие части стали переходить на сторону союзников вопреки воле своих государей. Германия находилась накануне всеобщего восстания против Наполеона. Самое крупное государство в Рейнском союзе, Бавария, 29 августа (10 сентября) объявила о прекращении союза с Францией и о своем нейтралитете, а также вступила в активные переговоры с Австрией о готовности присоединиться к союзникам при гарантии соблюдения суверенитета. А это уже был опасный пример другим более мелким государствам. 26 сентября (8 октября) в Риде была заключена австро–баварская конвенция. Бавария присоединялась к союзникам, а Австрия за денежное вознаграждение получала обратно Тироль. А 20 тыс. австрийцев и 36 тыс. баварцев под командованием баварского генерала К. Ф. Й. графа Вреде должны были выступить против французов. Правда, Бавария объявила войну Франции лишь 2 (14) октября. Но это сразу же поставило под угрозу как французские коммуникации в Центральной Европе, так и связь Наполеона с империей. Фактически вступление в войну Баварии означало конец политического господства в Германии – это уже был вопрос времени, не более.

Императоры Франц I Австрийский, Александр I и Фридрих–Вильгельм III Прусский Гравюра 1814 г.

31 августа (12 сентября) Наполеон возвратился в Дрезден. Уже тогда он, очевидно, начал осознавать критическое положение своих войск в германском регионе и отдал приказ об усилении оборонительной линии на Рейне. В то же время он решил из–за уменьшения ресурсов и нехватки сил сузить зону боевых действий обороной Саксонии. Логика его действий была понятна – ему претило очистить Германию (сколько пролилось крови французских солдат в свое время?!), хотя понимал, что шансов удержать ее под своим контролем становится все меньше и меньше. Но даже отдав без боя часть (Германию), он прекрасно осознавал, что в непродолжительное время потеряет всю империю, поскольку проявит слабость, а тогда его перестанут бояться. Как возвратиться в Париж побежденным? Это было для него равносильно смерти. Его сила заключалась в первую очередь в военных успехах. Наполеон являлся бойцом, и ему нужна была только победа!

Французский полководец все еще рассчитывал использовать преимущество коротких операционных линий и свое центральное положение по отношению к отдельным армиям союзников, попытаться нанести им решающий удар, который бы привел к распаду коалиции. Он, видимо, реально понимал, что мог надеяться только на чудо или случай, вернее на то, что его противники вновь допустят грубые оплошности, а он ими сумеет воспользоваться, как в 1805 или 1806 гг. Наполеон действовал как азартный игрок, ставя все на кон. Но уже было совсем иное время – осень 1813 г., и противники были уже другие, им же наученные.

28 августа (9 сентября) 1813 г. в Теплице между союзниками были подписаны новые договоры о готовности продолжить войну с Наполеоном, что окончательно упрочило коалицию и в дальнейшем способствовало отложению от Наполеона его последних сателлитов. Хотя многие обтекаемые формулировки и скрывали существовавшие между участниками государственные противоречия, это был большой шаг вперед. Теплицкие соглашения окончательно закрепили складывание 6-й антинаполеоновской коалиции, определяли цели войны, количество выставляемых войск. Были в общих чертах конкретизированы будущие границы, кроме Польши (они должны были определиться после окончания военных действий на основе договора между Австрией, Пруссией и Россией). Союзники обязались не заключать сепаратных соглашений, восстановить Австрию и Пруссию в границах 1805 года, упразднить Рейнскую конфедерацию[508].

В лагере коалиции господствовало победное настроение. Как вспоминал позднее об этом периоде А. И. Михайловский–Данилевский: «Неприятелю были нанесены чувствительные удары, под Кульмом, при Кацбахе и при Деннивице, отчего мысль о мнимой непобедимости Наполеона, даже у самых робких союзников наших, начала исчезать»[509]. Под «робкими союзниками» историк явно имел в виду австрийцев, правда, победы были одержаны локальные в боях с наполеоновскими маршалами, но не с самим Наполеоном. Но именно ожидание победы подстегнуло союзников к разработке нового плана военных действий. К концу сентября у сил коалиции уже имелось подавляющее численное превосходство над Наполеоном. Помимо постоянного пополнения резервами всех армий, в сентябре в Богемию прибыла только что сформированная Польская (ее еще часто называли Резервной) армия под командованием генерала барона Л. Л. Беннигсена, в рядах которой числилось примерно 60 тыс. русских солдат. Она должна была усилить Богемскую армию Шварценберга. Этим двум армиям вместе ставилась задача наступления с юга через Рудные горы в направлении Лейпцига, не отвлекаясь на штурм Дрездена (для его блокады был оставлен корпус Польской армии под командованием генерала графа П. А. Толстого). Силезская и Северная армии также должны были сблизиться, перейти Эльбу и затем начать наступление к Лейпцигу с Севера. Союзники замыслили осуществить широкий обхватывающий маневр с флангов (с Юга и с Севера) с целью соединения в районе Лейпцига.

Лейпцигская операция

Если бросить взгляд на карту, то без труда можно заметить, что позиции армии Наполеона в Саксонии и части Силезии (с укрепленной базой – Дрезденом) вклинивались в территорию, контролируемую союзниками осенью 1813 г. Такое положение давало Наполеону большие преимущества и возможность оперативно действовать в любом направлении. Осуществление разработанного союзниками плана, с учетом переговоров с Баварией и с перспективой присоединения этой страны к коалиции, создавало ситуацию, когда армия Наполеона могла быть полностью отрезана от Франции в Саксонии. Получалось концентрическое наступление союзников, правда, принятый план был достаточно сложным и опасным. У Наполеона как раз в это время появлялся реальный шанс нанесения отдельных ударов по наступающим армиям и уничтожения союзников по частям. В то же время бросается в глаза схожесть замысла союзников на осень 1813 г. с «петербургским планом» 1812 г. – окружения французов на Березине, то есть нанесение ударов с флангов и выход на операционную линию противника. Разница заключалась в том, что в 1812 г. в котел на Березине, помимо войск с флангов, Великую армию принуждала и загоняла с фронта Главная армия М. И. Кутузова, а в 1813 г. главные силы союзники должны были перебросить на фланги, фактически полностью оголив центр (направление на Силезию и даже на Берлин), оставив две операционные линии в Германии (Северной и Силезской армий) незащищенными.

А. И. Чернышев. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

Процесс выработки плана союзников Лейпцигской операции был очень сложным. Несколько аналитических записок Александру I подал в августе – сентябре барон Жомини, требовавший срочно принять план действий, ввиду благоприятно складывавшейся для союзников ситуации, а также предложивший несколько вариантов операций. 28 августа (9 сентября) состоялся военный совет, который первоначально принял решение соединить силы Богемской, Польской и Силезской армий в районе Пирны, а затем начать активно действовать против противника. В предложенной схеме отсутствовала Северная армия, она фактически выключалась из действий против наполеоновских войск. Но против этой идеи (переход Силезской армии по горным дорогам в виду неприятеля) в первую очередь выступили Блюхер и его начальник штаба Гнейзенау, не принимавшие участия в военном совете. Блюхер дважды направлял письма Александру I с просьбой отказаться от такого соединения и приводил веские аргументы. В какой–то степени эти мысли разделял и Барклай де Толли. Лишь 13 (25) сентября Блюхер получил от Александра I приказ действовать по обстоятельствам, после чего Силезская армия устремилась на соединение с войсками Карла–Юхана, а на ее место в Богемию была направлена Польская армия Беннигсена[510].

Точно неизвестно, кто был автором идеи. Александр I? Жомини? Толь? Блюхер? Возможно, это был плод коллективной мысли, рожденный под влиянием обстановки. Однако ясно, что мысль и рука Петербурга в этом плане явно присутствовали. По принятому союзниками решению Богемская армия должна была от Коммотау решительно двинуться двумя дорогами на Цвикау и Хемниц, а затем на Лейпциг в обход Дрездена. Там же для противодействия и сковывания войск противника первоначально оставлялась Польская армия, усиленная австрийскими частями. Польская армия рассматривалась как резерв и должна была в дальнейшем подтянуться к Богемской армии. В целом с южного направления должно было участвовать до 200 тыс. войск. Силезская армия, уже занявшая Баутцен, произведя демонстрацию на Дрезден с целью отвлечь Наполеона, должна была затем под прикрытием Эльбы, двигаясь по ее правому берегу, направиться на соединение с Северной армией. После соединения в районе Виттенберга – Рослау обе армии, осуществив переправу через Эльбу, должны были двинуться вниз по р. Мульда и с севера прибыть в район Лейпцига. Эти две армии имели в своих рядах до 140 тыс. войск. Две группировки союзников, осуществив фланговые движения, должны были соединиться у Лейпцига, в тылу у Наполеона. «Положено было, – как вспоминал в своих воспоминаниях генерал К. Ф. Толь, – чтобы после ожидаемых успехов Лейпцигское поле служило бы общим сборным местом союзных армий для нанесения окончательного удара Наполеону»[511].

Расположение армии французского императора перед наступлением союзников было следующим. На юге для противодействия Богемской армии выделялась группа корпусов под командованием маршала Мюрата (40 – 50 тыс. человек). Фактически эта группировка выполняла роль заграждения, которая могла лишь замедлить наступление союзников. Под Дрезденом оставались войска маршала Гувион Сен–Сира (30 тыс. человек). Наполеон не желал оставлять этот стратегический пункт, хотя понимал, что эти войска могут быть блокированы. Группа корпусов маршала Макдональда находилась также непосредственно у Дрездена, на правой стороне Эльбы, и защищала это направление у Мейссона и Вайссига. Группа корпусов маршала Нея (30 – 40 тыс. человек) располагалась против Северной армии на левом берегу Эльбы, чтобы противодействовать переправиться ей через реку. Остальные войска составляли резерв Наполеона, готовые двинуться в любом направлении.

Самый сложный и ответственный (опасный) элемент плана союзников выпадал на долю армии Блюхера, оперировавшей вблизи центральной группировки войск Наполеона, близ Дрездена. Именно Силезская армия первой начала исполнять принятое решение. 15 (27) сентября основные силы Блюхера начали покидать Баутцен и двинулись по правому берегу р. Эльба на север для соединения с армией наследного принца Швеции. Для заслона от противника около Дрездена был оставлен лишь корпус генерала князя А. Г. Щербатова и австрийский отряд генерала графа Ф. Бубны (всего чуть более 10 тыс. человек). Уже 20 сентября (2 октября) основные силы Блюхера переправились через р. Эльбу, а на следующий день Силезская армия у Вартенбурга атаковала корпус генерала А. Г. Бертрана (около 13 тыс. человек). Соотношение сил было явно в пользу союзников, небольшой французский корпус был обойден с фланга, понес крупные потери, а затем отступил к Дюбену. При этом в плен сдались два конных полка (вюртембергский и вестфальский). Одновременно и Северная армия переправилась у Рослау и Акена через Эльбу, а противостоящие ей корпуса Нея, в силу многочисленности противника, вынуждены были отступить к Деличу.

Вслед за этим и Богемская армия стала медленно сосредотачиваться в районе Комматау – Дукса и 18 (30) сентября начала переход через Рудные горы в Саксонию. Ее место у Дрездена (против частей маршала Гувиона Сен–Сира) заняли части Польской армии и австрийского корпуса генерала графа И. Колоредо. Но продвижение союзников на юге производилось неторопливо и с крайней осторожностью, что было характерно для австрийских штабов и лично для Шварценберга. Как позднее заметил, упоминая про это наступление, русский штабной офицер А. А. Щербинин, «медлительность в действии всегда была отличительным признаком австрийских генералов»[512]. Другой участник событий, А. И. Михайловский–Данилевский, оставил свои воспоминания в несколько иной тональности, правда, косвенно подтверждая этот тезис: «Поход наш был медленный, и мы шли с осторожностью, потому что мы готовились дать такое сражение, от которого должна была зависеть участь Европы»[513]. Только 23 сентября (5 октября) передовые части Шварценберга заняли Цвикау и Хемниц, но лишь часть Богемской армии из–за нерешительности своего главнокомандующего медленно продвигалась вперед на фронте наступления в 60 верст и находилась в растянутом положении. Это вызывало неудовольствие русских генералов и опасение, что противник может воспользоваться рассредоточением войск. В частности, больной Барклай де Толли 22 и 23 сентября (4 и 5 октября) направил Александру I два письма, в которых считал, что движение «с половиною частию армии ни на что не похоже, тогда как нам надо приготовиться к главнейшей операции, которая одна только победить сможет неприятеля», он опасался контрудара со стороны Наполеона, в то время как «мы слишком раздробили силы». Поэтому он предлагал подтянуть резервы к передовым частям[514]. Неторопливые и медленные передвижения Богемской армии облегчали выполнение поставленной задачи корпусам Мюрата, силы которого по численности раза в три уступали Шварценбергу. Тот явно опасался неожиданных ударов главной группировки Наполеона и активизировал свои действия, только узнав, что французский полководец направился с главными силами на север против Блюхера. Но даже 28 сентября (10 октября) австрийский корпус генерала князя М. Лихтенштейна пропустил к Лейпцигу у г. Наумбурга шедший из Вюрцбурга французский корпус маршала Ш. П. Ожеро, что лишь усилило группировку Мюрата в этом районе. Дорога, ведущая из Лейпцига во Францию (отход на запад), также все еще осталась под контролем французов.

Положение войск в январе 1814 г.

Наполеон, находясь с гвардией и двумя корпусами (примерно 80 тыс. человек) в районе Дрездена и получая сведения об активности союзников на своих флангах, испытывал определенные колебания. Он не торопился и выжидал, поскольку нужно было принять верное решение, а затем осуществить его – нанести противнику выверенный удар. Французский император понимал, что у него появился, может быть, минимальный, но шанс разгромить поодиночке армии союзников, до этого избегавших главного сражения с ним. Он рассчитывал на медлительность в действиях Шварценберга, и в этом не ошибся. Пока две группировки союзников находились в разных концах и не могли прийти на помощь друг другу, Наполеон имел возможность сначала обрушиться на одну из армий своих противников.

А. И. Никитин. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

25 сентября (7 октября) французский полководец наконец–то решился атаковать Блюхера. Он покинул Дрезден и с гвардией и с корпусом Макдональда на следующий день прибыл в Вурцен. Он надеялся на встречном курсе разгромить Силезскую армию у Дюбена, затем выйти к Эльбе, захватить переправы у Виттенберга и Рослау, что открывало ему прямой путь на Берлин. 27 сентября (9 октября) мобильный кулак Наполеона из пяти корпусов и гвардии (до 130 тыс. человек) обрушился на Дюбен. Но очень скоро выяснилось, что этот удар наносился по пустому месту. Оказывается, Блюхер, организовав переправы через р. Мульду, в последний момент из–под носа Наполеона увел свою армию в западном направлении и 29 сентября (11 октября) таким окружным путем прибыл в Галле, достигнув р. Заала. Причем Силезская армия, значительно удлинив свой маневр (по сути, обходной), теперь могла наступать на Лейпциг с северо–запада (для соединения с Богемской армией), угрожая полностью перерезать прямой путь отступления в империю. Французы под Дюбеном даже чуть не захватили врасплох Главную квартиру Силезской армии, оставшуюся без прикрытия, правда, им досталась в добычу лишь часть обозов, а затем они вышли к Эльбе. Прямая дорога на Берлин была свободна (от Виттемберга до Берлина – 90 верст), хотя Наполеон не знал, что союзники фактически отдали ему свою операционную линию – оставшиеся части прикрытия (прусский корпус генерала Ф. Б. Э. Тауэнцина) вряд–ли создали бы серьезную помеху в случае движения его армии в этом направлении.

Но главное заключалось в другом. Блюхер ушел, не оставив следов. Наполеон не знал, куда он направился, так же, как не имел никаких сведений о Северной армии. Из–за недостатка кавалерии он не получал достоверных данных и не имел возможности сделать правильные предположения. Противоречивые сообщения из войск долго не могли прояснить ситуацию – где находился противник? Его блестящий маневр на внутренних линиях провалился. Под Дюбеном он потерял два драгоценных дня в раздумьях и ожидании нужной информации. Надо сказать, французский император весьма смутно представлял ситуацию и не понимал намерения противника. Все же больше Наполеон склонялся двинуться на Берлин, поскольку предполагал, что Северная и Силезская армии скорее всего бросятся прикрывать это направление и ради спасения прусской столицы дадут сражение. Так бы ранее поступили все военачальники феодальной Европы. Его части уже перешли Эльбу, он отдал приказания подготовить мосты на р. Мульде в случае отхода Мюрата от Лейпцига в сторону Дюбена, распорядился о подготовке новой операционной линии (через Магдебург на Гамбург). Но все это имело бы смысл, если Силезская и Северная армии перешли бы на правый берег Эльбы для защиты Берлина.

О том, что союзники в тот момент решали, как поступить в данной ситуации, свидетельствует фрагментарная запись в дневнике от 1 (13) октября русского полковника А. А. Лехнера, находившегося в Главной квартире Северной армии: «В большой нерешительности по поводу дальнейших действий. Берлину угрожает опасность быть взятым французами, а у нас нет надежды упредить неприятеля»[515]. В сложившейся обстановке необходимо отдать должное Блюхеру, которого многие авторы и по сей день характеризуют как хорошего рубаку, но лишенного стратегического дарования. Его армия совершила самый сложный и опасный маневр, поставив в тупик самого Наполеона. Прусский военачальник пошел на огромный риск, оставив все свои коммуникации открытыми и доступными противнику. Мало того, он проявил большую твердость в исполнении своего замысла, смог убедить в своей правоте соседа, главнокомандующего Северной армией Карла–Юхана, который как раз мыслил в устаревших рамках стратегии и уже велел отвести войска за Эльбу и идти на защиту Берлина. Шведский наследный принц мог сделать то, чего так жаждал Наполеон. Вот как позднее в частном письме описывал борьбу мнений двух главнокомандующих в этот драматический момент начальник штаба Силезской армии генерал А. В. Гнейзенау: «Затем началась наша борьба с наследным принцем шведским. Он не хотел идти на неприятеля. Последний предпринял обманное движение на Берлин, и кронпринц позволил ввести себя в заблуждение. Он хотел отступить обратно за Эльбу и послал нам приказ соединиться с ним и также отойти за Эльбу. Он официально заявил, что будто бы император Александр поставил нас под его команду. Это была ложь. Мы не поверили и не послушались. Более того, мы еще ближе продвинулись от Галле к Лейпцигу. Наконец, он решился последовать за нами и тем самым избег позора, который неминуемо бы пал на его голову, если бы он оставался верен своим намерениям»[516]. Хотя Блюхер и ошибался в частностях, его решение в этой ситуации было абсолютно правильным. Он думал не только о себе, а действовал в рамках главной стратегической идеи (разгром армии Наполеона) и этому подчинил все действия Силезской армии. Союзники уже все равно не успевали бы защитить Берлин, их силы оказались бы разъединенными и могли стать легкой добычей для французов. Главное же – Наполеон вынужден был играть уже не в свою игру, раз ему пришлось догонять союзников и пытаться перевернуть ситуацию в свою пользу.

Налет казаков на Наполеона после сражения при Бриенне. Литография XIX в.

Что было бы, если все же французский полководец решился идти на Берлин? Это вопрос представляет только чисто академический интерес. Если бы он двинул на Берлин войска, имеющиеся в его прямом распоряжении на тот момент, вероятно, без особых трудностей захватил город, временно поставил под контроль пространство между Эльбой и Одером, ему даже бы удалось, возможно, деблокировать французские гарнизоны крепостей на севере Пруссии и Польши, включая Данциг. Но у союзников еще оставались бы не нарушенными коммуникации через Силезию и Австрию. А вот цену за движение на Берлин он заплатил бы очень дорогую. Наполеон в этом случае оставлял бы союзникам не только Саксонию, но и всю Германию, кроме севера – и то это был бы вопрос времени. Ясно, что союзники или расправились бы с корпусами Мюрата, или оттеснили бы их за Эльбу. Имея операционную линию через Гамбург, значительно удлинявшую его коммуникации, французы рисковали бы в любой момент потерять связь с империей. А союзники как раз вышли бы к границам Франции, и как бы развивались последующие события, конечно, трудно предсказать. Но, зная сегодня случившееся, можно уверенно сказать, что империя без своего императора, вероятно, не оказала бы серьезного сопротивления силам коалиции. Слишком много в этой конструкции было завязано на самой личности французского императора, большинство государственных механизмов могло слаженно крутиться, лишь получая импульсы от ее создателя. Без его присутствия на французской земле вся государственная машина начала бы работать вхолостую, стала давать сбои и рухнула бы. Думаю, что Наполеон это отлично сознавал и меньше всего хотел допустить.

Французский император тогда находился в Дюбене, это чуть больше 30 верст от Лейпцига или Виттенберга. В принципе он в любой момент мог быстро развернуть и направить свою группировку или на Берлин, или на Лейпциг. 30 сентября (12 октября), получив сведения от Мюрата о том, что Богемская армия начала сосредоточение у Лейпцига, Наполеон все же принял решение все главные силы перебросить на помощь Мюрату. Но он еще не имел представление о том, где находились и что намеревались делать Силезская и Северная армии. Поэтому лишь на следующий день три корпуса и кавалерия, задействованные на Эльбе, были отозваны под Лейпциг. Демонстрация (угроза) Берлину создавала надежду, что хотя бы две армии союзников устремятся к этому пункту, а значит, под Лейпцигом будут отсутствовать. Сам же французский полководец прибыл к Лейпцигу со своей гвардией в полдень 2 (14) октября и смог достаточно быстро сосредоточить у города до 200 тыс. своих войск – фактически все, что он был в состоянии собрать, за исключением 30 тыс. солдат маршала Гувион Сен–Сира, блокированных в Дрездене.

Ко 2 (14) октября из союзных армий к Лейпцигу подошли лишь передовые части Богемской армии. К 3 (15) октября Шварценберг сумел перед городом сосредоточить основные силы своей армии. Остальные армии накануне сражения находились на марше: Силезская армия в 10 верстах в Шкейдице, Северная (двигалась очень медленно) – в 30 – 40 верстах возле Галле и Цербига, Польская – в 50 верстах под Вальдгеймом. Всего же численность всех войск коалиции, которые могли собраться у этого города, в потенциале составляла цифру около 320 – 360 тыс. солдат. Этот день оказался богат на события. 2 (14) октября на подступах к Лейпцигу, под Вахау и Либертвольквицем, произошел ожесточенный кавалерийский бой авангардов – 6000 русских и прусских кавалеристов генерала П. П. Палена (затем подкрепленных 2000 австрийцев) против примерно 6000 сабель Мюрата. Эта жаркая кавалерийская схватка, происходившая с переменным успехом, стала прелюдией к самому большому военному столкновению в Европе в ХIХ столетии, в котором участвовало более полумиллиона человек.

«Битва народов»

4 – 7 (16 – 19) октября произошло грандиозное сражение, получившее уже у современников название «Битва народов» («Vфlkerschlacht»), а затем прочно вошедшее в обиход историков. Со стороны союзников в ней участвовали русские, прусские, австрийские и шведские войска, были даже английские ракетные батареи. А им противостояли полки наполеоновской армии, набранные и сформированные из народов почти всей Европы: французы, итальянцы, поляки, немцы Рейнского союза, швейцарцы, голландцы, бельгийцы, хорваты, испанцы, португальцы и другие. Можно даже сказать Восток сражался с Западом Европы.

По мнению современников, Лейпциг окружали восхитительные места для прогулок, но именно они и стали кровавой ареной, где решалось будущее Европы. Позиция наполеоновских войск, помимо красот, которыми восхищались любители природы, имела ряд выгодных моментов с оборонительной точки зрения. Сам город окружали хоть и старые стены, но французы их укрепили. На равнине перед городом протекали реки Эльстер, Плейсса, Парта (впадала в Плейссу), они делили местность на четыре отдельных сектора. На юге было много лесистых и заболоченных участков, перемежающихся холмами. Правда, на севере, выше р. Парты, местность была равнинная. Главным уязвимым местом являлась дорога на запад – путь отхода. Она проходила по болотистой местности через насыпную дамбу у м. Линденау (с множеством больших и малых мостов), важный пункт, обладание которым давало возможность вывести французские войска из Лейпцига, а в случае захвата союзниками – запереть армию Наполеона в городе. Хотя перед сражением операционная линия французов проходила от Лейпцига через Торгау на Магдебург, то есть на фланге и в тылу у нее находились Силезская и Северная армии, пожертвовавшие в результате проведенного маневра своими собственными коммуникациями, фронт расположений армий противников оказался перевернут. Собственно, первоначально союзники контролировали только юг и север, а на западе и востоке у них не было войск. Лейпциг находился как бы между молотом и наковальней. Правда, к концу операции союзники, используя свое численное превосходство, смогли именно перед Лейпцигом замкнуть с двух сторон кольцо на востоке, перерезать французские коммуникации с Торгау и образовать дугу вокруг города, оставив свободным от своего присутствия лишь западное направление.

В первый день сражения, 4 (16) октября, у Наполеона под рукой находилось примерно 170 – 180 тыс. человек; свыше 20 тыс. солдат он выделил для охраны коммуникаций, а на подходе находилось около до 25 тыс. бойцов. План действий французского императора сводился к следующему. В первую очередь он стремился не допустить возможности соединения северной и южной группы союзников. Он рассчитывал на то, что Силезская армия не рискнет двинуться по прямой дороге от Галле к Лейпцигу, а скорее всего постарается уйти к Вейссенфельсу и таким образом усилить левый фланг союзников. Но на всякий случай севернее р. Парты все же было оставлено четыре корпуса под командованием маршала Нея (более 30 тыс. человек и ожидался еще подход корпуса генерала Рейнье). Для защиты позиций у Линденау (правый южный фланг) было выделено (в течение дня) около 20 тыс. человек. Основные силы же были сконцентрированы на южном направлении против войск Богемской армии. Наполеон намеревался сначала сковать фронтальными атаками центр Шварценберга (выделялись три корпуса при поддержке кавалерии – примерно до 50 тыс. человек) и вынудить противника подтянуть туда все резервы, затем корпус Макдональда (25 тыс. человек) на левом фланге должен был совершить обходной маневр против правого фланга союзников. В критическую фазу боя резерв императора – гвардия, корпуса маршалов Ожеро и Мармона, снятого с северного участка (всего до 50 тыс. человек), – нанес бы решающий удар и прорвал бы центр Богемской армии.

Расположение войск в первый день Шестидневной компании Наполеона

Более противоречивые сведения приводят историки о количестве войск двух союзных армий, участвовавших в первый день сражения. Правда, все они сходятся в одном – у коалиции было, хоть и минимальное, но преобладание в численности. 50 – 60 тыс. – в Силезской армии, 140 – 150 тыс. – в Богемской армии, а всего 190 – 200 тыс. человек. План же союзников на предстоящее сражение вызвал споры среди высшего генералитета. Шварценберг, как главнокомандующий, предложил главные силы поместить на узком болотистом участке в междуречье рек Эльстер и Плейсса, чтобы оттуда, переправясь через Плейссу, совершить атаку на д. Конневиц и Делиц, то есть во фланг французским войскам. Вместо широкого развертывания войск и соединения с Блюхером, он предложил весьма сомнительный маневр (в чем убедился на следующий день), на который бы потребовались целые сутки. Кроме того, это лишало бы возможности Богемскую армию, загнанную между двух рек, подать какую–либо помощь соседям. Против этого предложения сначала выступили генералы Жомини и Толь, но их доводы не подействовали на упрямого Шварценберга. Лишь затем поддержал их и Александр I, резко заявивший, что ни один русский солдат в этот своеобразный болотистый мешок направлен не будет. Развитие дальнейших событий полностью подтвердило русские опасения. В результате Шварценберг для наступления на этом участке оставил лишь австрийский корпус генерала графа М. Мерфельдта, а сзади поставил австрийский резерв наследного принца Ф. Гессен–Гомбургского (всего до 30 тыс. человек). Другой австрийский корпус, генерала графа И. Дьюлаи (примерно 20 тыс. человек), отдельно на левом фланге союзников должен был наступать западнее р. Эльстер на Линденау, чтобы отрезать Наполеону путь наступления на Запад и войти в контакт с Силезской армией. На правом фланге Богемской армии стоял австрийский корпус генерала барона И. Кленау и казаки графа М. И. Платова. Главные силы были сосредоточены в центре позиции, восточнее р. Плейссы, здесь располагались в три эшелона русско–прусские войска и русско–прусский резерв под общим командованием Барклая де Толли. На долю этих войск и выпала основная тяжесть сражения. Им ставилась задача овладеть высотами у Вахау и Либертвольквица. Но именно на этом направлении Наполеон сосредоточил свои главные силы, далеко превосходящие по численности войска Барклая (в этом сходятся большинство исследователей). Свыше 100 тыс. французов против примерно 60 – 70 тыс. человек у Барклая. Имея в своем распоряжении в целом меньше войск, французский император на направлении главного удара смог, как всегда, создать численное преимущество.

Но как у союзников, так у Наполеона все пошло не так, как они задумывали. Первыми атаковали позиции противника части Богемской армии, правда, не в 7 часов утра (как было предписано диспозицией Шварценберга), а в 8 часов, но и в это время многие корпуса еще не вышли на исходные для атаки пункты. Союзники попытались захватить инициативу в свои руки, и передовая линия войск Барклая под командованием П. Х. Витгенштейна (корпуса генералов Ф. Г. Ф. Клейста, Е. Вюртембергского и А. И. Горчакова) двинулась вперед. Фронт наступления составлял примерно 8 верст. Основной бой шел с переменным успехом за обладание высотами у деревень Маркклееберг, Вахау и Либертвольквиц. Упорные контратаки противников сменяли друг друга, а селения не раз переходили из рук в руки. Александр I, находившийся вместе с другими союзными монархами на высоте Вахтберг (около д. Госсы), увидев явный перевес сил у французов, придвинул к д. Госса, ближе к передовой линии, гренадерский корпус генерала Н. Н. Раевского, подтянул гвардию, а также приказал Шварценбергу (находился с войсками Мерфельдта) срочно перебросить австрийские резервы принца Гессен–Гомбургского с левого на правый берег р. Плейссы. Корпус Кленау на правом фланге запоздал со своевременной поддержкой частей Барклая у Либертвольквица, а после 11 часов против него начал обходное движение французский корпус Макдональда (также запоздал с выходом), после чего Кленау был оттеснен с господствующей высоты Кольмберга и отступил к Университетскому лесу.

Австрийцы Мерфельдта, собранные на левом берегу Плейссы, предприняли ряд попыток форсировать реку у Конневица, но были без особого труда отражены. Уже во второй половине дня напротив Делица Мерфельдт лично перевел батальон вброд на другой берег, батальон был полностью разбит, а сам Мерфельдт получил легкое ранение и попал в плен. Не совсем удачно развивались для австрийцев и события под Линденау. Наступательное движение с разных сторон трех австрийских колонн началось лишь после 10 часов. Медленное выдвижение войск Дьюлаи и потеря времени (пока у французов там находились лишь слабые части) позволили противнику подтянуть силы и отбить все атаки на этот важный пункт.

После 13 часов взаимные атаки на линии Маркклееберг, Вахау и Либертвольквиц прекратились и наступило временное затишье, работала только артиллерия сторон. Французам удалось сосредоточить более 100 орудий (этой общей батареей командовал генерал А. Друо), оказывавших мощную огневую поддержку и наносивших большой урон войскам союзников. В это время Мюрат сконцентрировал между Вахау и Либертвольквицем 80 эскадронов конницы (от 8 до 12 тыс. всадников), только на одно построение этой ударной массы ушло два часа. В 14 часов Наполеон, так и не дождавшись прибытия корпуса Мармона, задержанного Неем на северном участке, приказал начать общее наступление. Вперед устремились корпуса Ожеро, Понятовского, Виктора, Лористона и части Молодой гвардии. Еще до 15 часов эта общая фронтальная атака была подкреплена броском кавалерии Мюрата. Большинство авторов ее оценивают в эпитетах «блестящая» и «образцовая», правда, некоторые сводят ее в первую очередь к успешной атаке кирасирской дивизии генерала Э. Бордесуля, не получившей нужной и своевременной поддержки со стороны двух кавалерийских корпусов и гвардейской кавалерии. Действительно, атака огромной массы кавалерии не только произвела впечатление на участников сражения. Ее удар пришелся на ослабленный русский корпус Е. Вюртембергского, который потерял к этому времени до половины своего состава. Кирасиры врезались глубоким клином в линию союзников и прорвали центр 2-го пехотного корпуса, был полностью уничтожен батальон Кременчугского пехотного полка, захвачено 26 орудий, а прислуга изрублена. А огромная масса всадников, одетых в латы, продолжила движение вперед, по пути опрокинув не успевшую развернуться гвардейскую кавалерийскую дивизию генерала И. Г. Шевича (убит ядром). Гвардейские конные полки оказались «втиснутыми» в болото. Оставшаяся на флангах прусская и русская пехота свернулась в каре и не могла остановить конницу. А кавалерия Мюрата мчалась дальше и достигла прудов у д. Госсы. Рядом, в 80 метрах, находилось подножие высоты Вахтберг, где за боем наблюдали три союзных монарха и прибывший туда Шварценберг. От латников Бордесуля их отделяла лишь болотистая лощина. Эта была критическая минута для союзников. Нужно было выиграть время, так как сюда уже спешили резервы. Тогда Александр I, не покинувший свою ставку, приказал лейб–гвардии Казачьему полку, составлявшему его конвой в 1813 г., контратаковать прорвавшегося противника. Четыре сотни лейб–казаков под командой полковника И. Е. Ефремова (награжден орденом Св. Георгия 3-го класса) смело бросились вперед и ударили во фланг французов. Для отечественных историков монархического направления этот эпизод в описании сражения стал излюбленным сюжетом – мужество государя, подвиг и самопожертвование по его приказу лейб–казаков. Но, действительно, надо отдать должное гвардейским казакам, они спасли положение, причем на глазах своего императора. Прошло немного времени, и оправившаяся гвардейская кавалерия также пошла в контратаку, их поддержала с двух сторон прусская кавалерия и русская кирасирская дивизия генерала барона И. М. Дуки. В бой вступила также 100 орудийная батарея генерала И. О. Сухозанета. После бешеной двухверстовой скачки утомленные успехом французы не смогли противостоять свежим силам союзной кавалерии и были отброшены назад, даже не успев увести захваченные орудия.

Сражение под Вошаном. Гравюра XIX в.

Между тем Наполеон, предполагая, что центр Богемской армии прорван, а корпус Макдональда успешно продвигался на левом фланге, уже послал в Лейпциг поздравление с победой саксонскому королю и приказал в честь этого в церквях звонить во все колокола. Но он явно поторопился, дело оказалось не сделанным, а блестящая атака, из–за недостатка сил, осталась без последствий. Положение на этом участке стабилизировалось, в бой у д. Госсы вступил гренадерский корпус генерала Н. Н. Раевского, подкрепленный гвардейской пехотой. Правда, французские корпуса продолжили свои атаки. Но и к союзникам подошли уже австрийские резервы принца Гессен–Гомбургского, и на левом фланге австрийским войскам удалось взять д. Маркклееберг. К 18 часам бои на южном секторе закончились. Французский император в этот день так и не бросил в бой Старую гвардию, вероятно не почувствовал перспективы ее эффективного использования, или же не захотел рисковать.

Многие авторы считают, что если бы Наполеон находился на командном пункте в момент «блестящей» и «образцовой» атаки Бордесуля, то он, несомненно, подкрепил бы ее и развил достигнутый успех. Можно, конечно, поохать, что он оказался в нужное время не на том месте. Дело в том, что французский император не прохлаждался, а был вынужден оставить на время южный сектор и переключить свое внимание на северный, так как именно оттуда стала слышна сильная артиллерийская канонада. Примерно после полудня севернее Лейпцига в бой с частями Нея вступила подошедшая Силезская армия. Прусский корпус генерала Йорка в 14 часов начал интенсивные атаки против французского корпуса маршала Мармона (Наполеон так рассчитывал на этот корпус на южном участке) у д. Меккерн, а русский корпус графа А. Ф. Ланжерона атаковал польскую дивизию генерала Я. Г. Домбровского у д. Веттериц. Войска Нея не только защищали Лейпциг, но и прикрывали дорогу, ведущую из Дюбена, по которой в это время должны были отступать парки. Ожесточенный бой за эти пункты (особенно за Меккерн) шел примерно до 17 часов. Блюхер не знал сил противника, шедших по дороге из Дюбена (на самом деле – только одна дивизия генерала А. Г. Дельма – около 5 тыс. человек), и вынужден был до последнего держать в резерве русский корпус генерала Ф. В. Остен–Сакена. Но не зря главнокомандующий Силезской армией в свое время получил прозвище генерал «Вперед». Под конец дня он подкрепил Йорка, вынужденного совершать лобовые атаки на Меккерн, войсками Сакена и бросил в дело прусскую кавалерию, решившую исход дня. Именно в результате кавалерийской атаки было смято несколько батальонов противника, захвачено до 2 тыс. пленных и более 50 орудий. Мармон же вынужден был отступить к р. Парте, а Домбровский к д. Шенефельд. Правда, значительная часть парков успела пройти по дороге в Лейпциг, лишь часть из них досталась в добычу войскам Ланжерона. Героем этого дня в лагере коалиции, без сомнения, стал Блюхер, а также и его армия, внесшая весомый вклад в победу, которая оказалась не за горами.

На северном участке бой явно закончился не в пользу французов, а их успехи на южном участке оказались минимальными. 4 (16) октября вопрос о победе остался не решенным. В этот день ни один из противников не смог нанести решительного удара и войска остались на местах, где их застал конец сражения. Результат стал промежуточным, но оказался в целом более выгоден для союзников. И это, несмотря на явные просчеты в планировании сражения и бездарное управление войсками Шварценбергом. Надо признать, что для спасения положения (чтобы избежать поражения), больше полезного сделал Александр I (по сути, дилетант в полководческом деле), чем фактический главнокомандующий.

Проблема потерь сторон остается дискуссионной, поскольку в литературе постоянно до сих приводятся разные цифры. Лишь примерно можно сказать, что в армии Наполеона личный состав сократился от 20 до 25 тыс. человек. Но, вероятно, у союзников убыль была больше – от 20 до 40 тыс. человек (разброс цифр очень велик). В данном случае был важен с моральной точки зрения сам по себе факт, что союзники выстояли этот день против самого Наполеона. Кроме того, на них работало время. К ним подходили находившиеся в пути подкрепления и две свежие армии – Северная и Польская (в общей сложности свыше 100 тыс. человек). К Наполеону же присоединились где–то 20 – 25 тысяч. Французская армия могла иметь в строю под Лейпцигом 190 – 200 тыс. бойцов, а в рядах союзников численность войск уже превышала более 300 тыс. человек. Шансы на победу в последующие дни у французов стремительно улетучивались и, наоборот, возрастали у союзников.

5 (17) октября в сражении последовал небольшой перерыв и день в целом прошел спокойно, за исключением небольших боев. Хотя союзники были готовы продолжить сражение в этот день (даже была назначена атака на 14 часов), они ожидали подхода Северной и Силезской армий, которые прибыли ближе к вечеру. Их войска были утомлены, из–за этого приняли решение возобновить атаку лишь на следующий день. Наполеон к этому дню уже отлично осознавал необходимость отступления, но союзники успели полностью перерезать его операционную линию на Торгау – Магдебург. Восстанавливать ее уже не имело смысла, да и сил и возможностей не было. Оставался только один выход – на запад по единственной дороге, которую к этому времени не контролировали союзники, но могли в любой момент перерезать. Поэтому он приказал корпусу генерала А. Г. Бертрана (около 20 тыс. человек) скрытно направиться к Лютцену, а затем к Вейссенфельсу и Мерзебургу, чтобы защитить путь отхода и переправы через р. Заала. От этого зависело спасение его армии. Затем он встретился с пленным австрийским генералом Мерфельдтом, и тот согласился передать союзникам его предложения о перемирии. Французский император в тот момент был готов признать потерю многого (даже того, чем еще владел или контролировал – Голландии, Ганзейских городов, роспуск Рейнского союза), даже соглашался признать независимость Италии взамен на возвращение захваченных французских колоний. Он также предлагал, чтобы русские и прусские войска ушли бы за Эльбу, австрийцы – удалились в Богемию, а французы – лишь отступили за р. Эльстер, оставив Лейпциг. Трудно определить, был ли это демарш, чтобы выиграть время, или попытка завязать переговоры? Во всяком случае, эти предварительные условия являлись по меньшей мере несерьезными. Союзники, чувствуя свои возросшие силы, предпочли вообще не отвечать на эти французские предложения.

Положение войск в последний день Шестидневной кампании Наполеона

Но в целом ситуация для Наполеона складывалась нерадостной. Как генерал, он понимал необходимость отступления, но в данном случае речь шла не только о смене невыгодной военной позиции, а и о политическом значении этого шага. Это означало для французского императора не только утрату своего определенного влияния, а по сути, потерю всей Германии, государств Рейнского союза. Все неблагоприятные политические последствия такого решения тогда даже было трудно предвидеть или просчитать. И как генералу, и как императору, ему также не хотелось оставлять в тылу у союзников на произвол судьбы примерно 180 тыс. французских солдат в гарнизонах осажденных городов. Это – целая армия, это те войска, которых так не хватало императору в первый день Лейпцигского сражения, чтобы добиться успеха. В общем, налицо имелась двойственность взглядов Наполеона, трезвомыслящий военачальник в нем постоянно боролся с импульсивным имперским политиком. Отсюда у него происходили постоянные колебания при принятии решений. В конце концов, готовясь отойти, он отдал приказ о сужении линии расположения своих войск. В 2 часа ночи 6(18) октября под проливным дождем французы в южном секторе оставили свои позиции и отступили на 4 версты ближе к Лейпцигу (и примерно в 7 верстах от города), в целом они заняли затем своеобразную дугу вокруг города, вытянутую почти полукругом примерно на 15 верст с севера на юг фронтом к противнику. Наполеон решил «сражаться, отступая».

У союзников же перед началом сражения 6 (18) октября возникла проблема шведского наследного принца, собственно, проблема эта уже давно существовала. Расчетливый Карл–Юхан (бывший маршал Франции Бернадот), несмотря на принадлежность к коалиции, не очень–то жаждал участвовать в сражении. Да и до этого он всячески уклонялся от встречи с противником, а когда она происходила, то больше действовали и проявляли активность его подчиненные – прусские и русские генералы. Историки усматривают несколько причин для этого: Карл–Юхан не хотел рисковать репутацией в случае поражения (он был всего лишь наследником престола, а королем ему предстояло стать только в будущем, поэтому нужно было набрать политический капитал); не желал проливать французскую кровь (политические угрызения совести или запоздалый патриотизм) и надеялся получить в итоге с помощью Александра I французский трон (трудно, если его имя в народе стало бы ассоциироваться с врагами Франции); хотел сберечь шведов для предстоящих сражений против датчан, так как претензии к ним имелись только у шведов (получить Норвегию – обговоренная цена за участие Швеции в коалиции). К шведскому принцу неоднократно посылались самые разные эмиссары негодовавших союзных монархов, дабы вразумить и пробудить того к активности, но Карл–Юхан вел себя по–прежнему, играл в свою игру. Так, флигель–адъютанту российского императора полковнику графу Л. В. Л. Рошешуару наследный принц отвечал следующем образом: «Ах, мой друг, подумайте сами, в моем положении нужна величайшая осторожность; кроме вполне понятного нежелания проливать французскую кровь, мне необходимо поддерживать свою славу, я не должен ею злоупотреблять; моя судьба зависит от битвы, если я ее проиграю, то никто во всей Европе не одолжит ни одного экю по моей просьбе»[517]. Возможно, все эти причины, указанные историками, в комплексе воздействовали на его поведение, возможно, одна из них. Во всяком случае, Карл–Юхан виртуозно балансировал весь 1813 г. между верностью принципам коалиции и своими собственными интересами, а союзные монархи вынуждены были это терпеть и всячески с ним заигрывать. Правду сказать, и в наполеоновской армии он придерживался схожей манеры поведения (уклонения от активных действий), чем неоднократно вызывал гнев французского императора. Тогда маршала спасала родственная принадлежность его жены к клану Бонапартов, а в 1813 г. – насущная необходимость для коалиции нахождения в ее рядах Швеции. Дело заключалось даже не в количественном составе (на театре военных действий шведские силы составляли мизерный процент войск союзников), а в политическом аспекте, который являлся не менее важным для окончательной победы коалиции. Конечно, можно было лишить шведского престолонаследника командования, отозвать русских и пруссаков из его армии, но тогда бы разразился скандал, а его не хотели.

Вот как описал один из конкретных методов воздействия на Карла–Юхана накануне Лейпцигской битвы начальник штаба Силезской армии генерал А. В. Гнейзенау: «17-го армии большей частью спокойно стояли друг против друга, готовясь к новой битве. Только Силезская армия с частью кавалерии и конной артиллерии атаковала противостоящего противника и отбросила его за Парту. Тем временем кронпринц шведский пребывал в нескольких милях позади нас и, вопреки всем своим обещаниям, не принимал участия в бою. Тогда утром 18-го старый фельдмаршал (Блюхер. – В. Б.) собрался лично напомнить принцу об его долге. Я не сопровождал своего начальника, ибо был слишком возмущен. Принц Вильгельм поехал с ним. Он отлично исполнил обязанности переводчика. То, что там фельдмаршал в самых сильных выражениях высказал принцу, оказало свое воздействие, и принц сдвинулся с места. К нему присоединили наш корпус Ланжерона. Последний тут же был брошен в атаку, в то время как кронпринц поставил своих шведов в четвертую линию»[518]. Напомним, что в свое время, в ноябре 1806 г., именно французскому маршалу Бернадоту был вынужден сдаться в Любеке генерал Блюхер со своим корпусом. Теперь же «старый фельдмаршал», всегда ненавидевший Наполеона, учил, как себя вести, своего бывшего противника. Какие доводы он приводил, неясно, но, видимо, говорил с «солдатской прямотой», без дипломатических ухищрений. Но это оказалось крайне действенным аргументом, по крайней мере Северная армия приняла участие в Лейпцигской битве.

Пространство между реками Плейсса и Парта союзники решили атаковать 6 (18) октября четырьмя колоннами. Первая колонна под командованием принца Ф. Гессен–Гомбургского (50 тыс. австрийцев) должна была продвигаться по дороге от Реты на Конновиц. Вторая колонна под командованием Барклая де Толли (50 тыс. русских и пруссаков) получила направление движения от Либертвольквица и своей целью имела д. Пробстхайде, главный оплот обороны французов. Третью колонну под командованием генерала Л. Л. Беннигсена составляли русские войска Польской армии, подкрепленные австрийцами (примерно 65 тыс. человек), она должна была поддержать атаку второй колонны и взять д. Цуккельсхаузен и Хольцхаузен. Четвертую колонну возглавил наследный шведский принц Карл–Юхан, она оказалась самой многочисленной (около 85 тыс. русских, пруссаков и шведов), поскольку, кроме Северной армии, ему был передан корпус графа Ланжерона из Силезской армии. Войска Северной армии Карла–Юхана, переправясь через р. Парту, затем от Таухи, продвигаясь по дороге из Айленбурга, имели задачу достичь д. Шенефельд и Паундорф. На флангах – пятая колонна под командованием Блюхера, состоявшая из частей Силезской армии (всего 25 тыс. человек) должна была наступать прямо на Галльское предместье Лейпцига, а отдельному австрийскому корпусу Дьюлаи, как и прежде, ставилась задача захвата важного стратегического пункта – Линденау, через который лежал единственный путь отступления армии Наполеона.

Около 9 часов утра союзники приступили к активным действиям в южном секторе. Французы сразу же отступили с занятых ими 4 (16) октября позиций и заняли оборону на рубежах, предварительно намеченных Наполеоном. Первая колонна принца Гессен–Гомбургского встретила достойное сопротивление корпусов Ожеро и Понятовского перед д. Конневиц. Сам принц оказался ранен (его заменил генерал граф Коллоредо), а австрийцы понесли тяжелые потери. Французы смогли контратаковать и вновь взяли оставленную ими д. Делиц. Тогда Шварценберг приказал генералу Дьюлаи переправить через р. Плейссу часть своих сил на подмогу первой союзной колонне. Александр I, видя тяжелое положение австрийцев, подал им руку помощи, направив русские резервы (2-ю гвардейскую пехотную и 3-ю кирасирскую дивизии). С помощью подкреплений австрийцы ликвидировали создавшуюся угрозу и вновь взяли Делиц, но дальше продвинуться не могли. После полудня на этом участке стороны вели лишь артиллерийский огонь.

Утром вторая колонна Барклая без особого труда захватила Вахау и Либертвольквиц, но затем встретила упорное сопротивление корпусов Виктора и Лористона у д. Пробстхайде, находившейся на господствовавшей над местностью возвышенности. Около 14 часов был предпринят штурм французских укреплений. Наполеон, лично прибывший к этому пункту, даже подкрепил обороняющихся, и по его приказу в дело ввели 2-ю дивизию Старой гвардии. Предпринятые лобовые атаки союзников не дали результатов, пруссаки и русские несколько раз достигали окраин деревни, но всякий раз, неся большие потери, вынуждены были отступать. Поэтому Александр I приказал прекратить атаки и дожидаться результатов действий соседних колонн. Напротив этого опорного пункта французской обороны были выставлены батареи, подвергавшие позиции противника сильному обстрелу.

Третья колонна Беннигсена заняла оставленные французами высоту Кольмберг и д. Баальсдорф, в 11 часов атаковала позиции, которые защищал корпус маршала Макдональда, и к 14 часам захватила д. Цуккельсхаузен и Хольцхаузен.

Основную часть четвертой колонны составляли войска Северной армии под командованием шведского наследного принца. После упомянутой уже утренней личной встречи Блюхера и Карла–Юхана три корпуса Северной армии снялись с места ночлега при Брейтенфельде (за позициями Силезской армии) и выступили в район д. Таухи. Это фланговое движение войск Карла–Юхана утром прикрыл русский корпус графа Ланжерона, временно переведенный из состава Силезской армии в Северную. В 10 часов он перешел на левый берег р. Парты у Моккау и затем атаковал корпус маршала Мармона, занявший оборону у д. Шенефельд, главный опорный пункт французов на левом фланге. Яростная борьба за эту деревню продолжалась весь день. Русские предприняли восемь крупных атак и только последняя из них уже в темноте, в 18 часов, завершилась взятием развалин уже сгоревшей деревни. Общие потери корпуса Ланжерона во время этого кровопролитного боя составили 4 тыс. человек. Северная армия на исходные позиции прибыла лишь в 14 часов. Прусский корпус генерала Ф. В. Бюлова в 15 часов сходу захватил д. Паунсдорф. При этом две саксонские бригады из корпуса генерала Рейнье вместе с артиллерией (всего 4 тыс. человек), воспользовавшись моментом, перешли на сторону союзников (затем их примеру последовали два полка вюртембергской кавалерии). Можно сказать, что саксонцы оказались не настолько верны французскому императору, как их король. В линии расположения французских войск образовалась временная брешь. Чтобы залатать образовавшиеся прорехи в обороне, Наполеон, прибывший на этот участок, вынужден был бросить части гвардейской кавалерии и пеших гренадер и егерей Старой гвардии, которые лишь на время стабилизировали ситуацию. Уже в 18-м часу пруссаки Бюлова штурмом взяли д. Штюнц и Зеллерхаузен.

Пятая колонна Блюхера, оказавшись самой малочисленной, смогла для атаки в этот день выделить русский корпус генерала Сакена. Это корпус вплотную подошел к Лейпцигу с северной стороны и атаковал польскую дивизию генерала Я. Г. Домбровского, защищавшую Галльсское предместье, но встретил яростное сопротивление. Все попытки продвинуться дальше в город закончились неудачно, при этом тяжелое ранение получил командир 27-й пехотной дивизии генерал Д. П. Неверовский, прославившийся во многих сражениях 1812 г. (вскоре скончавшийся от полученной раны). Вечером Сакен отвел корпус от города. На южной стороне австрийский генерала Дьюлаи, по приказу Шварценберга отделивший часть своих сил на помощь первой колонне, не смог даже приблизиться к Линденау, а затем вообще отвел свои войска. Тем самым, как полагают некоторые авторы, Шварценберг французам построил «золотой мост» и оставил свободным единственный путь к спасению – дорогу, ведущую к Рейну и к Франции.

Успехи союзников, весь день атаковавших позиции противника, можно назвать весьма скромными, а оборону наполеоновской армии очень упорной и умелой. Пять союзнических колонн смогли захватить добровольно уступленную незначительную территорию на южном направлении и потеснили французов на восточном и северном участках. Во многом это можно объяснить отсутствием одновременности и несогласованностью действий союзников, а также нецелесообразным распределением войск. Достаточно сказать, что у них в боях не принимало участие около 100 тыс. солдат, простоявших весь день в резервных колоннах, хотя в целом это повышало союзникам их шансы на следующий день. Главным плюсом стал тот факт, что армии коалиции смогли выстроить войска железным полукольцом и фактически прижать противника к городу. Они установили около тысячи орудий и активно вели обстрел позиций армии Наполеона.

У французов же практически не осталось свежих войск. Самым печальным для них оказался огромный перерасход артиллерийских припасов. За два дня сражения французская артиллерия сделала более 200 000 выстрелов, притом, что после полудня уже стали экономить и уменьшили интенсивность стрельбы. После чего в запасе у них оставалось не более 16 000 зарядов, а этого хватило бы только на несколько часов хорошего боя. Не имея налаженной коммуникационной линии, взять боеприпасы было неоткуда. Было бы просто безумием в такой ситуации надеяться продолжить сражение на следующий день. Все козыри оказались на руках союзников. Это отлично осознал Наполеон и уже в 17 часов отдал приказ об отступлении на следующий день. Но еще вечером 6 (18) октября через город потянулись обозы и парки, была переправлена часть кавалерии. Перед рассветом 7 (19) октября французские войска стали организованно отходить с занимаемых позиций, начиная с гвардии. Положение усугублялось тем, что через рукава р. Эльстер у Линденау имелся только единственный мост. Другой, наскоро устроенный мост, тут же обрушился при начале отступления. Поэтому отходившая французская армия вытянулась в одну колонну, и отступление происходило очень медленно. Улицы Лейпцига оказались запружены войсками и обозами, всюду возникали заторы, вспыхивали беспорядки. Прикрывать отступление должны были корпуса Макдональда, Понятовского и Лористона. Они получили приказ держаться в городе весь день.

Нетрудно было предвидеть со стороны союзников, что Наполеон, прижатый к городу, на следующий день не вступит в сражение и начнет отход от Лейпцига. Слишком много признаков свидетельствовало об этом. Александр I и его советники предложили еще вечером 6 (18) октября направить не участвовавший в бою русско–прусский резерв Богемской армии и кавалерию к Вейссенфельсу, чтобы попытаться перерезать путь отступления Наполеона и переправу через р. Заала. Но, как всегда, против выступил любитель полумер Шварценберг, неуверенный в том, что противник начнет отвод своих корпусов. Он обосновал свое мнение усталостью войск и необходимостью пополнения продовольствия. Правда, Блюхер уже вечером смог выделить из своей армии прусский корпус Йорка с кавалерией, но эта группа войск должна была идти долгим окружным путем, чтобы достичь Мерзебурга. Из австрийских войск Шварценбергом был отряжен к Пегау для возможного преследования корпус Дьюлаи (как расположенный на самом крайнем левом фланге), но и тому был отдан весьма странный приказ: «Остерегаться поражения, и как только будет открыт путь отступления Наполеону, преследовать одною кавалериею»[519]. Дьюлаи, усиленный казачьим корпусом Платова, лишь на рассвете 7 (19) октября начал движение в указанном направлении.

Ранним утром 7 (19) октября союзники удостоверились, что противник начал отступать в город. Их войска в том же самом порядке, в каком они действовали ранее, подошли к предместьям города. Перед союзным командованием открывались две реальные возможности. Первая – организовать преследование и попытаться перерезать пути отхода противника в местах переправ через водные преграды. Это открывало бы и хорошие перспективы для будущих действий. Вторая – штурмовать город. Выбрали второй вариант, не самый лучший, так как овладение Лейпцигом было вопросом времени, он все равно бы доставался союзникам. В принципе, имея громадное численное преимущество, можно было использовать оба варианта одновременно, но союзники даже не попытались начать наступление на дамбу у Линденау, взятие которой запирало бы французов в Лейпциге или по крайней мере значительно ускорило бы их отступление.

Наступление на сам город было несколько задержано бесплодными переговорами с депутацией от магистрата с просьбой о перемирии. Только около 10 часов утра союзники начали наступательное движение со всех сторон на предместья и вынудили противника отойти в сам город. Упорный бой кипел на городских улицах, когда примерно после 12 часов был взорван единственный мост через реку Эльстер. Мост заминировали еще ночью (заложили три бочки с порохом), и было приказано взорвать его «при первом появлении противника». Ответственным за это дело являлся генерал граф Ш. Ф. Дюлолуа, перепоручивший взрыв своим подчиненным. В результате приказ о подрыве моста отдал саперный унтер–офицер, когда небольшое количество русских егерей из корпуса Ланжерона проникло в близлежащие дома. Последствия преждевременного взрыва для французов оказались ужасными, так как значительное количество их войск (до 20 тыс. человек) и обозов еще оставались в городе. Они оказались запертыми в городе. Не многим из них удалось избежать смерти или плена. Многие вплавь, как маршал Макдональд, бросились в быстрый Эльстер, и им удалось добраться до другого берега, а многие, как маршал Понятовский (произведенный в маршалы на поле боя при Лейпциге), утонули. Остальные попали в плен, среди них командиры корпусов генералы Лористон и Рейнье, а всего в общей сложности за время боев пленено сорок шесть наполеоновских генералов и четырнадцать было убито. Военнопленным союзники сочли и саксонского короля Фридриха–Августа (отправили в Берлин), несмотря на его запоздалое раскаяние.

Потери армии Наполеона за все время Лейпцигского сражения оказались огромны. Исследователи обычно оперируют цифрами вокруг числа 60 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными (приводится цифра в 37 тыс. человек). По всей вероятности, значительно больше, так как считается, что из Лейпцига смогли вырваться едва 100 тыс. французов. Победителям досталось 325 орудий, большое количество обозов, парков и вооружения. Потери союзников, правда, также были велики – от 50 до 80 тыс. человек, но при имевшемся численном преимуществе они оказались не так чувствительны, в любом случае у них оставалось где–то 250 тыс. человек. Так, в труде классика нашей военно–отечественной историографии М. И. Богдановича приводятся следующие данные об убыли в рядах союзников убитыми и ранеными при Лейпциге: русских – 22 604, пруссаков – 16 430, австрийцев – 12 653 человека[520]. Среди убитых было и девять русских генералов: И. Г. Шевич, Н. Д. Кудашев, Я. Е. Гине, И. Б. Ререн, Ф. А. Линдфорс, И. В. Мантейфель, Д. П. Неверовский, И. И. Полетаев и В. И. Каратаев. Но союзники, в первую очередь российская армия, по праву праздновали победу. Александр I за воинские заслуги в этом сражении возвел Барклая де Толли и Беннигсена в графское достоинство Российской империи. Не были забыты и другие военачальники.

1814 год. Художник Ж.-Л.-Э. Мейссонье. 1864 г.

Говоря о результатах Лейпцигской операции, проще всего приписать причину неудачи Наполеона явному численному превосходству союзников. Правда, до этого французский полководец очень часто бил противников, имея в своем распоряжении меньше сил, выигрывал за счет умения, тактической выучки войск, благодаря наличию опытного и инициативного командного состава, а также верной оценки ситуации и нестандартным стратегическим ходам. Хотя, безусловно, при Лейпциге фактор численного преимущества сыграл определенную роль, его не стоит абсолютизировать. Прежде всего приходится признать, что армия у Наполеона была уже не та, что прежде. Изменилось в худшую сторону качество войск, набранных на скорую руку, хотя все еще демонстрировавших высокую боеспособность. Но и противник (русско–прусские, но не австрийские войска) показывал зачастую образцы воинского мастерства, не уступающие французским, а с учетом моральных факторов (стойкость русских солдат и антифранцузская ненависть пруссаков) боеспособность союзных армий поднималась на порядок выше. Также немаловажное, а скорее всего первостепенное значение имела выработка в верхах коалиции нетрадиционной стратегии. Наполеона переиграли там, где раньше он был сильнее всего. Сначала его переходили и измучили, вырвали инициативу, заставили догонять, а вот сил и средств у того не хватило, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Была задумана и осуществлена сложная (очень опасная) многоходовая стратегическая комбинация, поставившая в невыгодные условия маститого полководца, из которого он не нашел достойного выхода. Союзники допускали массу промахов (немудрено, имея во главе такого военачальника, как Шварценберг), но не сделали ни одной грубой ошибки, за которую бы могли поплатиться своим поражением, а расплата последовала бы незамедлительно. Наполеону не за что было зацепиться, чтобы победить, его военный гений и целеустремленность в данном случае оказались бессильны.

Как писал сразу после событий под Лейпцигом генерал Н. Н. Раевский: «Великий Наполеон, став весьма маленьким, бежит менее чем со ста тысячами человек, я надеюсь, что лишь Рейн нас остановит»[521]. Грандиозная «Битва народов», в которой приняло участие свыше полумиллиона человек, безусловно, закончилась поражением французов, а военная репутация императора всех французов была поколеблена. Наполеону удалось вывести остатки своей армии, но контроль над Германией оказался безвозвратно утерянным. Тенденция была ясна и до этого, большое количество немецких контингентов в Великой армии в 1813 г. ногами голосовало против наполеоновского диктата, добровольно переходя на сторону союзников. Сразу же после Лейпцига с треском развалился Рейнский союз. Баварский пример оказался очень заразительным, вслед за баварским королем, первым отложился от Наполеона король Вюртемберга (монарх самого крупного государства из оставшихся), а потом, как по команде, более мелкие владетели (герцоги Гессен–Дармштадтский, Баденский, Нассауский, Саксен–Веймарнский, Саксен–Кобургский и другие). Марионеточное Вестфальское королевство Жерома Бонапарта прекратило свое существование. 12 (24) ноября во Франкфурте–на–Майне был подписан акт о роспуске Рейнского союза. Бывшие члены Рейнской конфедерации, спеша продемонстрировать свою лояльность союзникам и скрепить новые договоры кровью своих подданных, обязались выставить против Наполеона в общей сложности 145 тыс. линейных войск и такое же количество ландвера. Кроме того, их обложили особым взносом на военные нужды в размере 17 млн гульденов (около 10 млн руб. серебром). Эту сумму (переведенную в облигации) разделили главные союзники, из которых Австрия, Пруссия и Россия получали по 5/16, а Швеция – 1/16 часть. Это значительно улучшило финансовое положение коалиции, можно сказать, она стала зарабатывать деньги и начинала жить по наполеоновскому принципу – «война кормит армию».

Остатки войск Наполеона сначала ушли к Эрфурту, где имелись значительные запасы. Сначала союзники опасались, что там французы попытаются закрепиться или дать новое сражение, но они продолжили свое быстрое отступление к Рейну. Организовать же эффективное преследование не смогли, и даже слабо пытались это сделать. Отчасти это объяснялось медлительностью и нерасторопностью Шварценберга, или даже его опасением потерпеть поражение от все еще грозного полководца. Скорость передвижения французов также имела важное значение. Расстояние, на которое войска Наполеона тратили два дня, войска союзников преодолевали за четыре. Вслед за Наполеоном отправились лишь Богемская и Силезская армии. Северная и Польская армия оставались, чтобы покончить с французскими гарнизонами крепостей и для противодействия войскам маршала Даву в Северной Германии.

Кроме того, наперерез Наполеону устремился австро–баварский корпус под командованием баварского генерала графа К. Ф. Вреде (примерно 45 тыс. человек), к которому присоединились летучие отряды генералов А. И. Чернышева, графа В. В. Орлова–Денисова, В. Д. Иловайского и П. С. Кайсарова. Со взятием г. Ганау союзники надеялись, по крайней мере, повторить Березинскую операцию. Но даже повторения не получилось. 18 (30) октября под Ганау войска Вреде был атакованы сначала корпусом Макдональда, а затем к нему на помощь пришла старая гвардия. После удачных действий артиллерии генерала Друо (50 орудий) французская кавалерия совершила стремительную атаку, которая окончательно решила дело. Австро–баварский корпус потерпел решительное поражение, понес внушительные потери (до 9 тыс. человек), вынужден был отступить и сойти с дороги. Наполеон не стал преследовать противника, ограничившись лишь язвительной ремаркой про генерала Вреде, своего недавнего сподвижника: «Я мог, конечно, сделать его графом, но не мог сделать из него полководца»[522]. Победа под Ганау расчистила французскому полководцу дорогу к Рейну. 19 (31) октября Наполеон уже был во Франкфурте, а 23 октября (4 ноября) переправился через Рейн и отправился в Париж. Вместе с ним на другую сторону Рейна перешли от 60 до 80 тыс. его солдат, проделав путь от Лейпцига длиной в 350 верст. Кампания 1813 г. заканчивалась. Но она стоила Франции потери собранной в 1813 г. армии в Германии в количестве примерно 400 тыс. человек. Потери вполне сопоставимые с катастрофой Русского похода 1812 г. Это был очередной полный провал.

Крепостная война и освобождение Северной Германии и Голландии

После Лейпцигского сражения значительная часть войск Северной и Польской армий была направлена против войск маршала Даву на Нижней Эльбе. Это был один из лучших маршалов Франции, по уровню сравнимый с самим Наполеоном, но попавший в опалу к императору после Русского похода 1812 г. И его войска вскоре были отрезаны в Северной Германии от Франции. Уже во второй половине октября Северная армия заняла Ганновер и оттеснила войска Даву за р. Биль. Затем Карл–Юхан, выставив заслон против Даву, обратил свои главные силы против датчан, поскольку претензии к ним со стороны Швеции являлись одной из побудительных причин ее участия в коалиции. Датский корпус отступил, а Дания пошла на уступки. 2 (14) января 1814 г. в г. Киле англичанами и шведами был подписан договор с Данией, по которому она отдавала Швеции Норвегию, получая взамен Шведскую Померанию, присоединялась к союзникам и выставляла для войны с Наполеоном корпус в 10 тыс. человек. Тем временем армия Беннигсена обложила Гамбург и Гарбург, которые защищал корпус Даву, а войска генерала Ф. Ф. Винцингероде заняли герцогство Ольденбургское и Фрисландию, а также Дюссельдорф. Летучие отряды генералов А. И. Чернышева, А. Х. Бенкендорфа, Е. Ф. Сталя и полковника Л. А. Нарышкина в ноябре вошли в Голландию, население которой сразу же выступило против французов, а в Амстердаме началось народное восстание. Находившийся здесь корпус генерала графа Г. Ж. Ж. Молитора не смог оказать серьезного сопротивления. Сдавая города и крепости, он вынужден был в силу своей малочисленности и подъема национального движения отойти в Бельгию. В Гааге было сформировано национальное временное правительство, а 20 ноября (2 декабря) в Амстердам прибыл принц Вильгельм Оранский, объявивший о независимости Голландии. Тут же началось формирование Голландского легиона, а на территорию Голландии в дополнение ко всему высадились британские десанты.

Все земли, лежавшие на пути движения во Францию союзников, присоединялись к ним и тем самым расчищали им дорогу. 21 ноября (4 декабря) Швейцария заявила о своем нейтралитете. Еще в Эрфурте Наполеона покинул Мюрат и отправился в свое королевство. Собственно, он уже давно, опасаясь за свое будущее, вел тайные переговоры с австрийцами и англичанами. 19 (31) декабря 1813 г. Австрия выдвинула ультиматум Мюрату – немедленное присоединение к коалиции или потеря прав на престол, то есть она давала понять, что не позволит неаполитанскому королю быть простым зрителем борьбы. 27 декабря 1813 г. (8 января 1814 г.) австрийцы подписали союзный договор с неаполитанским королем. Мюрат, правда, отказывался от претензий на Сицилию, а взамен (за обещание императора Франца позаботиться об его интересах) выставлял 35 тыс. неаполитанцев, которые с юга Италии должны были ударить в тыл французским войскам вице–короля Э. Богарне[523]. В итоге – Франция к концу 1813 г. осталась без союзников, если не считать Итальянского королевства, во главе которого в качестве короля находился сам Наполеон. Фактически после Лейпцигской битвы все развалилось с неожиданной быстротой, а император остался без империи.

Правда, за Рейном Наполеон оставил большое количество французских гарнизонов в блокированных крепостях. И после Лейпцига союзники часть сил (Польская и Северная армия) направили для решения этой проблемы. Причем было принято решение принимать капитуляцию крепостей только на условиях сдачи в плен. До этого часто капитуляции подписывались на почетных условиях (выход гарнизона с оружием или без него, возвращение на родину с условием не принимать участия в боевых действиях какой–то срок, как правило, 6 месяцев). Эта была бескомпромиссная позиция, которая лишь свидетельствовала о серьезных намерениях союзных верхов довести борьбу с Наполеоном до конца.

Самые крупные французские контингенты были сосредоточены под Дрезденом и Данцигом. Оставленный под Дрезденом корпус Гувион Сен–Сира еще до Лейпцигского сражения был блокирован сначала 25 тысячным ополченческим отрядом генерала графа Толстого, затем туда подошли австрийские корпуса генералов графа И. Кленау и маркиза И. Г. Шателера. Собственно, Наполеон как вариант предлагал Сен–Сиру прорваться из Дрездена сначала к Торгау, затем к Виттенбергу и Магдебургу, присоединить гарнизоны этих крепостей, а затем примкнуть к корпусу Даву в Гамбурге. Сен–Сир предпринял несколько активных попыток осуществить этот проект, но безуспешно. 30 октября (11 ноября) была подписана капитуляция, по которой Сен–Сир сдавал Дрезден, оставлял 245 орудий, а его корпус обязался не воевать с союзниками в течение 6 месяцев. Но эти условия не были утверждены союзным руководством, только 15 (27) ноября все солдаты корпуса Сен–Сира были объявлены военнопленными. Таким образом в плен попали почти 35 тыс. французов вместе с 33 генералами во главе с маршалом. Примерно такая же история произошла и с гарнизоном Данцига, который оборонял корпус генерала Ж. Раппа. Командовавший там союзными войсками дядя царя герцог Александр Вюртембергский активно вел переговоры, и 17 (29) ноября была подписана аналогичная с дрезденской капитуляция, которая также была не утверждена Александром I. Окончательная капитуляция на условиях союзников была подписана 17 (29) декабря, по которой крепость была сдана 21 декабря (2 января 1814 г.) с 584 орудиями, а в плен попали больше 10 тыс. человек, в том числе 15 генералов и адмиралов. Ранее, в ноябре – декабре капитулировали гарнизоны крепостей: Замостья, Модлина, Штеттина, Эрфурта, Торгау, Виттенберга, Глюккшадта. Всего, таким образом, за конец года попало в плен около 75 тыс. французских солдат и две с половиной тысячи орудий.

Но союзники продолжали еще блокировать и держать осадные корпуса в Германии в 1814 г. под Глогау, Кюстрином, Магдебургом, Гамбургом, Гарбургом, Девентером, Везелем, Кастелем и др. Но эти крепости превратились в ловушки для их многочисленных гарнизонов (примерно 80 тыс. человек), поскольку они были разрознены и изолированы, их нельзя уже было использовать в полевых сражениях. Причем количество таких крепостей, оставленных в тылу союзников (правда, с меньшими гарнизонами, из–за нехватки сил), стало увеличиваться в 1814 г. в Бельгии, Швейцарии и особенно в самой Франции. Тактика Наполеона была прежней. Можно перечислить основные французские гарнизоны: Майнц, Люксембург, Тьонвиль, Мец, Верден, Лонгви, Безансон, Вюрцбург, Петерсберг, Страсбург, Ней–Брезах, Ландау, Оксон, Бельфор, Фор–Жу, Фальцбург, Бич, Ла–Фер, Петит–Пьер, Лихтенберг, Гюниненгем, Мобеж, Саарлуи, Берген–оп–Зом, Антверпен, Суассон, Реймс, Ла–Фер, Горинхем, Горкум, Маасрихт, Бельфор. Многие из них, самоотверженно выполняя свой воинский долг, сдались лишь по окончании военных действий в 1814 г.

Значение России и ее армии в 1813 г.

Объективный исследовательский анализ действий союзников должен признать, что главную роль в событиях 1813 г. играла российская армия и российская дипломатия. В самом начале 1813 г. Россия была единственной державой, находящейся на континенте в военном противостоянии с наполеоновской Францией, а к концу года уже смогла присоединить и увлечь за собой практически все европейские государства. Как было сказано в манифесте Александра I, подписанном им 6 декабря 1813 г. в Карсруэ: «Не проходит еще года как уже победоносные наши знамена веют на берегах Рейна и ополчавшаяся против нас Европа ныне добровольно шествует с НАМИ…»[524] Русские войска весь 1813 г. вынесли на своих плечах наибольшие невзгоды военных неудач и являлись основным цементирующим началом, позволявшим добиться громких побед. Русские составляли костяк всех четырех армий союзников, а умелая деятельность русской дипломатии способствовала с самого начала созданию, а затем и сплочению и расширению сил коалиции. Во всех крупных сражениях (Лютцен, Баутцен, Дрезден, Гросс–Беерен, Кульм, Деннивиц, Кацбах, Лейпциг) именно русские солдаты принимали на себя главные удары противника, несли основные потери и являлись стержневыми виновниками всех без исключения побед, подорвавших неоспоримое военное превосходство Наполеона в Европе.

Причем именно русские понесли самые большие потери в период военных действий в 1813 г. «При всех, однако, громких успехах кампании нынешней признаться надобно, – писал 28 октября (9 ноября) 1813 г. Барклай де Толли Александру I, – что она собственно нам стоит новых и весьма важных пожертвований: она стоит нам половины армии! …Есть полки, в коих налицо не более уже 100 человек. Недостаток штаб– и обер–офицеров причиною, что и сии малые остатки не могут быть приведены в надлежащий порядок. В амуниции, и особливо в сапогах, рубахах и одежде, солдаты терпят крайнюю нужду. Кроме резервного корпуса, сохранившего еще вид порядочного войска, и кроме войск, находящихся в армии наследного принца шведского, кои менее других употребляемы были в дело и, следовательно, менее других потерпели, все другие действующие корпусы не могут делать значительного счету в армии, и я с тягостнейшим для меня прискорбием должен решительно донести… что они в настоящем положении их ежеминутно приближаются к уничтожению». В письме Барклай, давая «истинное изображение состояния действующей армии» и докладывая по многим вопросам, в частности обеспечения ее всем необходимым на будущую кампанию 1814 г., затронул многие аспекты. В частности, касаясь ее раздробленности и «настоящего образа управления», закончил достаточно веским резюме с точки зрения любого военного: «Ничего не может быть убийственнее для войск… как зависимость их от посторонних генералов. Ничего не может быть полезнее, как соединение их в одну массу, и особливо в такое время, когда мир или война должны обеспечить благосостояние отечества нашего»[525]. Другое дело, что российский император, принимая самые разнообразные решения по обеспечению армии, в первую очередь резервами, пожелал оставить и на будущее раздробленность русских корпусов по армиям союзников. Видимо, Александра I такое положение больше устраивало по политическим соображениям, поскольку нахождение русских войск в каждой армии союзников создавало ему лучшие возможности для личного контроля и воздействия на главнокомандующих.

Наполеон при сражении Арси–сюр–Об. Картина XIX в.

За год воинских лишений 1813 г. у русских возникло определенное братство по оружию с прусской армией (чего нельзя сказать про австрийскую). Это явление вело свои истоки еще с кампаний 1806 – 1807 гг., а закрепилось именно в 1813 г. Русские отлично отдавали себе отчет в вынужденном характере участия пруссаков в кампании 1812 г. против России. Например, М. И. Кутузов в 1812 г. полагал, что Пруссия – противник, который «по несчастным обстоятельствам завлечен в сию войну»[526]. Если и существовала недоброжелательность, то она исчезла с вступлением русских войск в Пруссию. Местное население встречало их как братьев и освободителей. О том, что русским оказывался очень теплый прием (с иллюминацией, цветами и лавровыми венками), свидетельствуют как официальные документы, так и переписка и воспоминания современников и участников событий. В 1813 г. Пруссия, как более слабый и ведомый партнер, полностью доверилась России и действовала в русле ее внешнеполитического курса, хотя и стремилась выжать все выгоды из сотрудничества с русским медведем, но была вынуждена и настроена вести борьбу до решающего исхода. Прусская армия тогда с немецкой стороны являлась главным носителем идеологии освободительного движения. Русским была вполне понятна ненависть пруссаков к французам, чувство мести за поругание национальной гордости, то, что в минимальной степени присутствовало, по разным причинам, у австрийцев. В этот период пруссаки даже ввели униформу, подражающую русским образцам. Многие русские мемуаристы, вспоминая этот поход, называли пруссаков (но отнюдь не австрийцев) термином «наши войска», а под словом «мы» подразумевали только русско–прусские части. Уже с марта 1813 г., как писал генерал Ф. Ф. Довре своим частям: «Войски прусские уже соеденены с нашими и будут смешаны в рядах ваших, дабы горя одинаковым жаром чести и славы разить вместе с нами общих врагов вселенной»[527]. И действительно, позже во всех трех армиях (Богемской, Силезской и Северной) русские и прусские полки, бригады, дивизии и корпуса действовали всегда вместе и поровну делили все тяготы и невзгоды военной жизни, а резерв Богемской армии так одно время и назывался – русско–прусским резервом. Прапорщик лейб–гвардии Семеновского полка И. М. Казаков вспоминал о совместном походе: «Пруссаки шли вместе с нами, и их солдаты разговаривали с нашими… С австрийцами такого лада не было, а на фуражировках бывали и драки»[528]. Необходимо также отметить, что пруссаки в этот период благодаря русской армии почувствовали не только горечь поражений, но и вкус побед, обрели уверенность в своих силах. Пруссия же вновь стала ощущать себя за спиной России великой державой, способной влиять на европейские, в первую очередь германские, государства, лидером своего национального региона.

В этот период нельзя сказать, что исчезли все коллизии в отношениях среди военных. Для русского генералитета с 1813 г. резко изменилась внешнеполитическая ситуация. Помимо Пруссии, в боевые действия против Наполеона на европейском континенте постепенно вступили австрийские и шведские войска. На главном театре военных действий союзниками были созданы четыре армии, из которых только одна Польская армия оказалась по составу русской, и ее возглавил русский генерал (Л. Л. Беннигсен). В остальных (Северная, Силезская, Богемская армии) русские корпуса подчинялись главнокомандующим генералам–иностранцам. Внешнеполитический фактор несколько притупил внутренние противоречия среди российского генералитета. Необходимость противостоять претензиям со стороны прусских, шведских, австрийских (в первую очередь), а затем германских генералов, в связи с пополнением 6-й коалиции войсками лоскутных немецких государств, в определенной степени сплачивала командный состав русской армии. В 1813 – 1814 гг. вопрос старшинства был выведен на международный уровень. Возникла проблема выяснения статуса российских военачальников и их взаимодействия с союзниками. Так, А. И. Михайловский–Данилевский вспоминал о переговорах 1813 г. с пруссаками, когда впервые «зашла речь о том, кому в случае совокупного действия русских и прусских войск надобно будет начальствовать русскому ли генералу или прусскому, с нашей стороны предложено было, чтобы тот принял команду, кто старее в чине…»[529]. Таким образом, именно этими, веками испытанными и проверенными в «партийных» схватках, принципами русские генералы руководствовались в повседневной практике общения со своими коллегами из европейских армий. В то же время еще многоопытный и мудрый М. И. Кутузов при жизни пытался погасить интриги в верхах союзной прусской армии. Так, он следующим образом инструктировал Витгенштейна по поводу пруссаков: «Гарантируя нам больше возможностей и больше ресурсов, этот союз налагает на нас в то же время обязательство поддерживать между генералитетом обоих государств полнейшее согласие. Только оно может обеспечить нам успех, без него же все чудеса храбрости, проявленные нашими войсками, будут напрасными и мы не сможем воспользоваться преимуществом, проистекающим из огромности наших ресурсов по сравнению с противником. Точно так же мы должны в самом зародыше пресекать интриги недоброжелателей, которые бывают особенно сильны в коалициях государств»[530]. Поэтому он рекомендовал поддерживать среди пруссаков влиятельного генерала Г. Д. Шарнгорста («всецело преданного нашему делу»), а не постоянно ему противодействующего «завистника» генерала К. Ф. Гнейзенау. Таким образом в 1813 г. генеральские страсти во многом оказались перенесенными в высшие военно–дипломатические и международные сферы и кипели они теперь главным образом в ставке союзников.

Сражение при Фер–Шампенуазе. Художник В. Ф. Тимм. 1839 г.

Нужно сказать и о роли, которую играл во взаимоотношениях в верхах союзников российский император. Что Александр I стоял у истоков ангтинаполеоновской коалиции, упоминают большинство авторов. Именно его личная позиция сплачивала союзников и определяла их стратегическую линию поведения, хотя в советской историографии, превозносившей только Кутузова, а в биографической литературе других русских генералов, не принято было называть Александра I военно–политическим лидером союзников. Но официально–делопроизводственная документация того периода (переписка Блюхера, Карла–Юхана, Барклая, Беннигсена и других генералов с русским царем) дает полные основания говорить о том, что именно он являлся и теневым главнокомандующим союзными армиями. Во всяком случае, в спорных случаях к нему в первую очередь обращались и докладывали ситуацию главнокомандующие Северной и Силезской армиями. А. И. Михайловский–Данилевский даже в 1815 г. писал о том, что Блюхер «пренебрегает прочими монархами Европы и дорожит только двумя предметами: привязанностию прусской армии и уважением нашего Государя. “Он мой император, – говорит часто почтенный старик, – я ему доношу о моих военных действиях, а уже он пусть сообщает их королю. Он один может меня судить, и я от него принимаю охотно и выговоры, и награждения”»[531]. Александр I в первую очередь (а не Шварценберг) реально контролировал решения Силезской и Польской армий, пытался воздействовать на активность главнокомандующего Северной армией (у Шварценберга не хватило бы авторитета). Ему, а не Шварценбергу подчинялись все русско–прусские корпуса Богемской армии. Фактически под юрисдикцией австрийского главнокомандующего оставались и напрямую подчинялись только австрийские части (в это Александр I не мог вмешиваться). Все же стратегические решения Шварценберга должны были утверждаться советом трех монархов, где преобладающая роль принадлежала Александру I, – прусский король находился под его влиянием с давних пор, а австрийский император был достаточно индифферентен к военным вопросам. Де–факто из четырех армий союзников под русским императорским оком и контролем находились три с половиной армии.

А. И. Михайловский–Данилевский, находившийся в окружении российского императора во время Лейпцигской битвы, считал, что он «начальствовал армиями, а не кто другой, к князю Шварценбергу потеряли доверенность, а прочие два монарха ни во что не вступались». Причем мемуарист указывал, что такая ситуация сложилась не сразу, а постепенно: «Александр, ознакомившись в течении двух месяцев с австрийцами, уже не оказывал им такой уступчивости, как в начале союза своего с ними, при разногласиях он твердо настаивал в своих мнениях. Пруссаки во всем ему покорялись, и сами австрийцы, признавая его возвышенные дарования и отвержение его всяких личных честолюбивых видов, начинали его слушаться, тем более, что присоединение к нам армий Беннигсена, Бернадота и Блюхера увеличивало число войск, непосредственно зависевших от распоряжений государя, истинного Агамемнона великой брани»[532].

Можно даже подписаться под правильностью определения Александра I как «Агамемнона царей Европы» (он таковым являлся в действительности), но вот в честолюбии ему никак отказать нельзя. Просто его честолюбие заключалось не в занимаемой должности (он и так был императором великой державы – куда уж больше), а в общественном признании его заслуг. Стать победителем самого Наполеона – вот его честолюбивая цель! Кроме того, главнокомандующий – это ответственность, а вот от ответственности он всегда устранялся. Да и как умный человек, российский император понимал, что при отсутствии нужного боевого и тактического опыта он не сможет командовать на поле сражений. Как верно заметил об этом тот же Михайловский–Данилевский, в целом положительно отзывавшийся о военных способностях императора: «Сколько я не видел государя, рассуждавшего о военных делах на поле, его мнения были самые основательные и дальновидные, но в нем была какая–то недоверчивость к самому себе, и он имел тот недостаток для военного человека, что он не скоро узнавал местное положение поля сражения, или, говоря техническим выражением, он с трудом мог ориентироваться»[533]. «Недоверчивость к самому себе» и неумение «ориентироваться» – это сильные качества для полководца! Да, одно дело руководить и давать указания главнокомандующим, а другое – каждодневно заботиться о дисциплине, боеприпасах, продовольствии и амуниции, составлять расписания и маршруты, вести полки, расставлять их по месту, направлять в бой, в общем, не царское это дело.

Тут необходимо отметить еще один аспект, поскольку наличие номинального и теневого главнокомандующего с точки зрения военной науки не могло привести ни к чему хорошему, а только грозило возможной катастрофой для войск. Как показал отечественный опыт, русских главнокомандующих (Кутузова в 1805 г., Барклая в 1812 г., Витгенштейна в 1813 г.) присутствие в армии Александра I не просто стесняло, но часто приводило к фактическому отсутствию командования. Они, как люди военные и как верноподданные, привыкли смотреть императору в рот (по всем регламентам – верховному главнокомандующему) и ждали от него руководящих указаний. Царь

упорно этого не хотел понимать. Спасибо, что в начале кампании 1812 г. сановники попросили его уехать из армии. Если Кутузов в 1813 г., уже имея заслуги, смог проводить собственную линию лишь при коррекции царя, то уже «молодой» генерал Витгенштейн фактически полукомандовал армией. В данном случае наличие австрийского главнокомандующего давало возможность хоть почувствовать Александру I сопротивление материала. Русские генералы бы только соглашались с высочайшим мнением. В силу этого он лишний раз старался не вмешиваться в дела управления, а делал это, вероятно, с подачи своих советников (Барклая, Толя, Дибича, Жомини), только тогда, когда решения Шварценберга были слабы в профессиональном отношении или противоречили выработанной стратегической русской линии. То есть российский император, являясь военно–политическим вождем коалиции на континенте, только направлял движения армий в нужное русло, а чаще всего подстегивал медлительного Шварценберга, больше всего боявшегося потерпеть поражение от Наполеона. За год Александр I, безусловно, набрался опыта и мог уже адекватно оценивать военную ситуацию, во всяком случае в стратегическом плане. Но именно благодаря императору и его возрастающему престижу Россия заняла в Европе ведущее место. Примечательна высокая оценка этих усилий самого крупного (после смерти М. И. Кутузова) российского полководца М. Б. Барклая де Толли. 15 января 1814 г., когда русские войска только вступили на территорию Франции, он изложил свои суждения в частном письме к неизвестному адресату: «Если Россия, как возрожденная, выйдет из этой борьбы, покрытая бессмертною славою, и поднимется до высшей ступени значения и могущества, то причину этого надо искать в плане кампании 1813 года, начертанном с предусмотрительностью и остроумием. Особенно же в твердости и неуклонности нашего императора, выносливому терпению и неутомимому попечению которого мы обязаны этим еще никогда невиданным феноменом, что такая огромная и сложная коалиция до сей поры существует и с энергией преследует всю ту же цель»[534].

На высотах Монмартра. Рисунок И. М. Жерена. 1813 г.