Глава первая. История Топтыгиных

Девять — десятый

Председатели в Березках менялись, как сны. Просто беда бедой. Можно сказать — наваждение. За несколько лет сменилось их девять. Только приедет один, едва осмотрится, только приступит к работе — смотришь, на смену спешит другой. За ним третий, четвертый, пятый…

Одни уезжали по доброй воле. Других по партийной снимали линии. Кого-то забрали куда-то наверх, то есть люди пошли на повышение. Со снижением тоже были. Правда, последнее реже. Короче, с колхозным начальством история длинная. Как-то в Березках председатели не держались. Хотя и климат в Березках, можно сказать, отличный и люди душевные.

И вот приехал в село десятый.

Был он ни стар, ни молод. Ни худ, ни толст. Голос имел не громкий.

— Савельев, Степан Петрович, — представился прибывший.

Встречали его бригадиры и члены правления. А от рядового народа — старик Опенкин. После каждой подобной председательской встречи Опенкин делал прогноз, надолго ли новый в Березки прибыл. Как он к выводам своим приходил, из каких там примет и поверий, никому не известно. Но не было случая, чтобы старик ошибся. Поэтому на встречи его и брали.

Как водится, первым делом приехавший совершает обход по колхозу: пройдет по селу председатель, заглянет на фермы, на птичник, конный двор, другие осмотрит колхозные службы.

Все ждали, что новый с того же начнет.

И вдруг:

— Где здесь в Березках кладбище?

Где? За околицей. На самом высоком месте. Метрах в двухстах от села. Кто-то когда-то очень давно очень верно тут выбрал место. Гордились раньше в Березках кладбищем. Лучшее было во всей округе. Но те времена миновали. Теперь страшно глянуть на тот погост. Ограда давно разрушена. Ненасытные козы, как волки, бродят. Могильные холмики сникли, осыпались. А половина и вовсе с землей сровнялась.

Пришел председатель на кладбище. Шапку снял, постоял, посмотрел на убогие эти могилы. На кресты, которые вкривь и вкось, на козлиное это стадо.

Ничего не сказал председатель. Молча поклонился земле и ушел.

Вернулся Савельев в село, и дальше начался обычный всему осмотр.

Посещение председателем кладбища, столь неожиданное и непонятное, посеяло в колхозе десятки догадок.

— Может, он из поповского рода?

— Может, умер кто-то из очень близких и он на могилах теперь чуть тронутый?

— Оригинал!

— Ну как? — обращались крестьяне к деду Опенкину. — Надолго приехал в село десятый?

Дед чесал бороду, но с ответом тянул. Необычным поведением председателя он и сам был поставлен в немалый тупик.

Первый

Да не везло Березкам на председателей. Не получалось.

Первый, о котором ниже пойдет рассказ, вовсе не самый первый. Первым председателем в Березках был Капитон Захаров. В 1931 году его кулаки убили. Этот же первым просто для счета назван. Первый он потому, что с него и пошли неудачи в Березках, завертелась мельница председательских смен.

Фамилию этот первый носил Топтыгин. Фамилию он оправдал.

Левонтий Михалыч Топтыгин был мужчина огромного роста. Уже заметно в летах. Со сложившимся характером и привычками.

С одной стороны, был мягок, с другой — крут и словно начинен взрывчаткой. Если Топтыгин сердился — отбегай, как от мины, от него на версту.

Впрочем, и мягок — слово не то, просто податлив он оказался на лесть и делал для тех поблажки, кто ходил следом и подошвы ему лизал.

А такие нашлись. Даже в Березках.

В остальном же Топтыгин был настоящий Топтыгин. Возражений никаких не терпел. Мнений чужих не слушал. Довел колхоз до того, что и пикнуть при нем не решались.

Попробовал, правда, бригадир Червонцев, но тут же был скручен в бараний рог. Лишь через два председателя после Топтыгина Червонцев вернулся опять к бригаде. А работник он был исключительный. Человек тоже.

Дед Опенкин и тот пострадал. Однако по собственной неосторожности. Отозвался он как-то недобрым словом о председателе. Кто-то немедленно донес Топтыгину. Опенкин попал в опалу. Единственная работа, которую теперь старику поручали, — это возить на поля навоз.

В общем, словно бы набежала над селом и колхозом туча. И песни при Топтыгине в Березках пропали, и посиделки стали совсем не те.

Дети тоже его боялись. Поэтому матерям достаточно было сказать: «Вот Левонтий Михалыч тебя заберет», — как любой озорник становился сразу шелковым.

«Я поставлен над колхозом», — любил повторять Топтыгин.

Решал все сам. Колхозного правления не собирал. В Березках при нем даже забыли, кто у них в членах правления.

И вот само собою сложилось так, что как бы ни поступил, что бы ни сделал Левонтий Михалыч — это самое верное, самое мудрое. Что бы он ни сказал — то включай хоть в учебник истории, храни на века для потомства. Топтыгин и сам в такое уверовал.



Хозяйство он вел более или менее со знанием дела, но так приглушил людей, что о каком-то развитии, о росте колхоза при Топтыгине нечего было и думать.

Жили со скрипом. Вперед не двигались.

Конечно, долго продолжаться так не могло. Конец Топтыгина был неизбежен. И он наступил.

— Помер Топтыгин, — говорили в Березках. — Скончался естественной смертью.

«Рука»

Вслед за Топтыгиным приехал в Березки Кирилл Матвеев.

У нового председателя наверху, в областном управлении имелась «рука» — то есть кто-то очень его поддерживал.

Впрочем, Матвеев того не скрывал. Скорее, наоборот.

Уж насколько опротивел этот Матвеев даже районным властям, однако трогать его не решались.

Чуть что — Матвеев сейчас же:

— Я тут с одним человеком советовался, так он, как и я, в точности так же по этому делу думает.

А поди докажи, советовался ли он с тем человеком и так ли тот думает.

Правда, как-то в районе чуть поприжали Матвеева. Но тут же почувствовали — верно, «рука» имеется.

А прижать было за что: Матвеев был горьким пьяницей. И если вступал в запой, то это надежно, надолго. Хорошо бы, сидел, отсыпался дома. Однако Матвеев был из других — лез на солнце, на люди.

А ведь пьяному даже море по щиколотку, не то что колхоз Березки. В пьяном виде и любил председатель управлять людьми и колхозом.

— Вы со мной не пропадете! — кричал Матвеев.

И тут же брал непомерные для колхоза обязательства и давал налево и направо невыполнимые обещания.

Любил также Матвеев идти с соседними колхозами на разного рода обмен. Причем всегда несуразный. Менял племенного быка на таратайку. Отару овец — на стол для правления. Молотилку — на старый мотоциклет.

Однако, придя после запоя в здравое состояние, председатель хватался за голову. Человек он был вовсе не глупый. Ездил поспешно в область — к «руке». И самое страшное улаживалось: попойка прощалась, взятые обязательства район пересматривал.



Потом начинался возврат добра из соседних колхозов. Отгоняли назад таратайку — возвращали племенного быка. Отвозили из правления стол и пригоняли назад отару.

Через некоторое время у Матвеева опять начинался запой. Председатель кричал:

— Вы со мной не пропадете!

И все начиналось заново.

История с Матвеевым кончилась враз, неожиданно. Как-то председатель снова поехал в область к своей областной «руке» и к колхозным делам не вернулся.

Потом в Березках узнали, что именно в это время отрубили ту областную «руку». Получалось, что вместе с «рукой» отлетел и Матвеев.

Ссыльный

Председатель Посиделкин сам не отрицал того, что он временный. Знали колхозники, что прибыл он к ним в Березки как бы в ссылку. Впрочем, вовсе и не они это слово придумали.

— Ссыльный я, ссыльный, — говорил сам Посиделкин. За что же он ссыльный и на долгий ли срок, в Березках того не знали.

Доброты оказался он редкостной. От этой доброты главным образом и страдали Березки.

Зачастили в колхоз при Посиделкине разные районные гости. Приезжали они поштучно, а то и целыми группами. Основной массой — с августа по октябрь, то есть в сезон урожая.

Особенно гуси боялись этих визитов. Следом за ними шли поросята. С пустыми руками гости домой не ехали.



— Нельзя, нельзя из села без гостинцев. Пусть не думают, что мы тут какие-то бедные, — объяснял колхозникам добрейший их председатель.

Вот и уплывало в машинах, в телегах, в мешках, в корзинах колхозное добро из Березок.

— Печенеги, — говорил об этих гостях бригадир Червонцев.

Сельский всезнайка Федор Кукушкин тут же всем объяснил, что были когда-то такие степные народы и известны они по истории набегами злыми на Русь.

— Печенеги, — соглашались колхозники.

Кроме того, председатель оказался большим любителем всякой охоты. А так как бродить с ружьем по полям и лесам одному вроде и не по сану и как-то неинтересно, то и на охоту снова в Березки съезд. Приезжали люди даже из области. Пальба здесь стояла в такие дни, словно на фронте во время прорыва.

Для подобных охот завел председатель аэросани. Так эти аэросани по всей округе носились, как метеор, и все живое, вплоть до последнего зайца, из Березок как ветром выдуло.

Прошли годы. Уже и Посиделкин в Березках давно забыт, а вот зверь, видать, прошлое помнит: он и сейчас обходит Березки, словно чумное место.

На лето к председателю съезжались разные родственники, а за ними родственники родственников, и далее — друзья и просто знакомые, а следом знакомые тех знакомых.

От разных зонтов и халатов, пижам и панамок здесь рябило до боли в глазах. На речке было тесней, чем на пляже в июле в Сочи.

И снова страдали гуси, снова страдали куры…

А в остальном жизнь в Березках текла мерно. Председатель ждал окончания ссылки. Колхозники ждали окончания председательского срока.

Короче, великое ждание было главным сейчас в Березках.

Ноздря в ноздрю

Рядом с Березками находился колхоз «Дубки».

Жили соседи мирно. Соревновались между собой в труде и приходили часто на помощь друг другу.

В соревнованиях между колхозами то уходили вперед Дубки, то вырывались вперед Березки. Но в итоге была только общая польза.

И вот председателем в Березках стал Рысаков.

В Дубках в те же годы председателем был Галопов.

Между ними тоже возникла борьба за первенство. Рысаков никак не хотел отстать от Галопова. Ну, а Галопов, конечно, от Рысакова. А так как Дубки в то время по всем показателям шли впереди, то Рысаков и бросил свой знаменитый лозунг: «Ноздря в ноздрю!»

То есть чтобы во всем ни на шаг от Дубков, во всем на едином, на одинаковом уровне.

Скажем, отстанут Березки чуть по пахоте — Рысаков тут же снимает всех со всех остальных работ, все дружно идут на пахоту. Смотришь — догнали они Дубки. То же самое повторялось в дни прополки, в дни сенокоса и других колхозных работ.

Правда, в Березках в такое время творилось нечто невероятное. Коровы мычали, оставаясь недоенными, свиньи визжали, будучи не кормленными. Петухи диким криком голосили от жажды.

Зато шли председатели, как кони в одной упряжке. Никто не вырывался из них вперед.

Короче, ноздря в ноздрю.

Тогда, решив обойти все же Рысакова, Галопов стал завышать обязательства. Рысаков не остался в долгу. А так как взять обязательства проще, а выполнить их сложнее, то у председателей начались трудности.

Выход нашел Галопов. Завышение было как раз по маслу. Чтобы выполнить обязательства, Галопов стал покупать масло в других колхозах и даже в других районах. Мало того: отправлял людей в город, и те в городских магазинах скупали для колхоза масло. И его же потом государству сдавали.

Чтобы не отстать от Галопова, Рысакову пришлось повторить то же самое.



Выполнили председатели свои обязательства. Вздохнули свободно. Никто не остался из них позади.

В общем, снова ноздря в ноздрю.

С хлебом было намного сложнее. Тут выход нашел Рысаков. Подчистил он накладные. Подправил, подставил цифры. И сдал как отчет в район.

И Галопов подчистил цифры. И тоже отправил в район отчет.

На отчетах они и попались. Разобрались в районе в тех дутых цифрах. А заодно и во всем остальном. Посадили виновных в тюрьму. Судили. Дали им по суду одинаково, каждому равный срок.

Смеялись тогда в Березках:

— Снова в одной упряжке. Снова ноздря в ноздрю!

Пятый

С председателем, по счету от Топтыгина пятым, произошла история драматическая. А точнее сказать — трагедия.

В те годы увлекались составлением различных бумаг. Строчились отчеты, справки, сметы, поправки к сметам, добавления к справкам, и даже справки по количеству посланных справок, и даже отчеты по количеству сделанных смет и отчетов.

В район посылались донесения по любому в колхозе шагу, любому успеху, любому вздоху и даже выдоху. В тех местах, где стояли Березки, составление справок затмило все. Колхозы даже вели между собой борьбу за первенство в этом деле. Лучшие из них награждались.

И пятый не видел других для себя задач, как вовремя, подробно и четко ответить на любой приходящий в колхоз запрос.

Иными словами: председателем стал он отчетным, бумажным. Не председатель, а писарь, каллиграфист. Выводил он буквы и цифры действительно здорово.



Весна. Природа кругом в цветении. Журчат ручейки у Березок на тысячи разных тонов. Дуют весенние теплые ветры. А небо такое синее, такое уж синее, словно на его обновление потрачена вся на земле лазурь. Самое время думать о севе. Некогда думать пятому.

Пятый сидит пишет свои отчеты.

Осень. Идет она по лесу, по полю. Длиннее ночи, короче дни. Самое время о том подумать, где разместить, как урожай сохранить, какими путями колхозный доход умножить. Некогда думать пятому.

Пятый сидит пишет свои отчеты.

То же самое с ним зимой.

И даже летом, в самую страдную пору, некогда пятому выйти в поле.

Пятый пишет свои отчеты.

Из-за этих круглогодичных отчетов даже в отпуск бедняга поехать не может. По-человечески даже не спит.

Бумаги, бумаги, бумаги… Сотни, тысячи, десятки тысяч одних бумаг. Номера входящие, номера исходящие. Папки с ответами, папки с запросами. Бумажное море. Папочный океан.

И вот однажды глубокой ночью, сидя в правлении, строчил пятый какой-то сверхсрочный, сверхважный отчет. И вдруг рухнул на пятого шкаф с бумагами. Придавил он каллиграфиста. И в самый разгар работы. Правда, медицина у нас сильна, отходили врачи несчастного. Однако от этих производственных травм стал человек калекой.

Вышел пятый на пенсию, а было ему от роду тридцать всего годов.

Знаменитость

— Кто у вас знаменитость? — Это было первое, что услышали в Березках от нового своего председателя Виталия Разумневича. — Знаменитость, и так, чтобы не ниже областного масштаба? Разумеется, за труд, — вносил важное уточнение председатель.

Таких знаменитостей в Березках пока что не было. Правда, дед Опенкин был известен на весь район — так это своей болтливостью. Да вот Глафира Носикова — ее дважды задерживала за спекуляцию районная милиция. Но это совсем не та знаменитость и вовсе не тот масштаб.

А вот так, чтобы на область, на всю страну, за работу, за труд, — таких знаменитостей не было. Были они до Великой Отечественной войны. Но мало ли что когда было.

— Значит, нет, — переспрашивал председатель. — Вот отсюда и ваши беды. Нужна знаменитость!

Стал председатель подбирать кандидата на ту знаменитость. Ходил и почему-то прежде всего в лица вглядывался.

Наконец остановился на Наталье Быстровой.

— Молода — это хорошо, — говорил председатель. — Молодежь выдвигать надо. Потом фамилия у нее не то чтобы Корытова или Немытова, а благозвучная. Это тоже немаловажно. И имя хорошее — Наталья, Наташа… Наташа Быстрова. — Председатель расплывался в улыбке. — Почти Наташа Ростова, как в романе «Война и мир». А главное, — объяснял председатель, — лицо у Быстровой фотогеничное.

Что это значит, мало кто понял. Но сельский всезнайка Федор Кукушкин тут же всем объяснил:

— Это значит, на фотографиях и в кинохронике хорошо получается.

Председатель смотрел вперед.

И вот стали делать из Натальи масштабную знаменитость. Определили ее в доярки. Ставку сделали на удой.

Корова Василиса оказалась податливой. И дело пошло. Правда, для той Василисы Прекрасной был построен отдельный коровник и кормили ее по санаторным нормам питания и даже выше; конечно, за счет всяких прочих других буренок.

Колхозный зоотехник из-за этой коровы перешел чуть ли не на казарменное положение. За все лето из Березок ни шаг ногой. Да разве только один зоотехник! В колхозе, как на судне во время шторма, был объявлен общий аврал. Все крутилось теперь вокруг Василисы и Натальи Быстровой, словно вместе они составляли солнце.

Знаменитость делали скопом. Надои стали расти.

Вскоре в известность об успехах Натальи Быстровой был поставлен район. Приехал первый корреспондент. Взял интервью. Потом слух достиг области. И опять приезжал газетный работник, а вместе с ним и фотограф. В газете появился Наташин портрет.

Лицо у нее и в действительности оказалось фотогеничным.

Председатель потирал руки. Впрочем, и все радовались восходящей славе колхоза.

Приметил Наташу столичный журнал. Поместил разворот, на котором был уже не один портрет Быстровой, а сразу несколько: «Наташа дома», «Наташа делает физзарядку», «Наташа за книгой» (вот же шельмец фотограф — Наташка вообще ничего не читает!), «Наташа и ее рекордистка» (это Быстрова вместе с коровой).



Пробудь Разумневич в колхозе дольше, наверное, и другие стали бы знаменитостями. Но через Натальину знаменитость он и сам вошел в знаменитость. Забрали его из колхоза.

Председатель пошел на повышение.

Дровоколов

Дровоколов явился в Березки с идеей развести в этом неюжном краю баклажаны.

Он довольно ловко обосновал, какое это будет от тех пока никому здесь не известных растений великое счастье для всех в Березках.

Выходило со слов председателя, что эти самые баклажаны в жизни колхоза чуть ли не решат главное дело.

Правда, старики покачивали головами:

— Да как их сеять?

— Как же ходить за ними?

— Может, земли наши к тому не очень…

— Научимся, научимся, — говорил Дровоколов. — Литературу освоим. Это же продвижение южных культур на север.

И тут же, к слову, вспоминал о великом садоводе Мичурине.

Дровоколов вообще любил увлекать идеями. По любому поводу говорил:

— Давайте заглянем в завтрашний день.

Рисовал картины заманчивее одна другой. То со строительством многоэтажных домов в Березках. То с газификацией всего района. И даже говорил о возведении в Березках собственной телестудии.

За время правления Дровоколова колхозники раз тридцать, не меньше, смотрели в завтрашний день и так привыкли к обещанным асфальтовым мостовым, газовым кухням и прочим чудесам XX века, что вдруг в один прекрасный день их родные, их дорогие, столь любимые ими Березки показались им черт знает чем. Даже стали стыдиться своих Березок.

Зато с баклажанами дело сдвинулось. Пошли на убыль в Березках земли под рожь и лен. Стали пахать под баклажаны.

Кто его знает, возможно, они и принесли бы обещанное счастье Березкам, но здесь все остановилось. То ли в области, то ли выше нашлись люди, которые задержали этот проект.

Вернулись колхозники снова ко ржи и ко льну. И очень были этому рады.

С неменьшей радостью была встречена в Березках весть и о том, что забирают от них и самого Дровоколова. Потому что чем больше колхозники заглядывали с новым председателем в завтрашний день, тем больше на самом деле возвращались в день прошлый, вчерашний.



С отъездом Дровоколова как-то стало вдруг все на свои места. И опять родные Березки кажутся всем лучшей землей на свете. Да так оно и есть и на самом деле.

Коренной

Рыгор Кузьмич Губанов до приезда в Березки на пост председателя был в областном городе директором ипподрома.

Коней он любил, толк в них понимал. Но случилась в городе у него какая-то неприятность — вот и перевели с ипподрома Рыгора Кузьмича в колхоз. Скорее всего, просто по конской аналогии, так как в самом сельском хозяйстве Губанов абсолютно ничего не понимал — путал репу с укропом.

Работа на ипподроме не прошла для Рыгора Кузьмича бесследно. С его появлением в Березках пошли здесь лошадиные клички и термины. О колхозных планах Рыгор Кузьмич говорил: «оседлаем», о срочных делах: «пустим аллюром», о необходимости что-нибудь приобрести: «заарканим».

Именами и фамилиями новый председатель колхозников не называл, а всех окрестил по-своему. Вот и появились в Березках вместо Григория Сорокина — Пират, вместо Сыроежкиной Анисьи — Гортензия, вместо Степана Козлова — Маркиз. На других он не тратил и этого.

Сельских подростков обобщенно звал «лошаки».

Деда Опенкина — «сивый мерин».

Тетку Марью — и того хлеще.

Не обошел и себя.

— Я у вас коренной, — говорил председатель.

Начинал собрания так:

— Поскольку табун собрался, разрешите открыть собрание.

Если Рыгор Кузьмич хотел кого-нибудь похвалить, говорил:

— Этот — конь с гривой.

Если ругнуть… Простите, но это не поддается печатному слову.

Обижались вначале колхозники, потом многие попривыкли. Откликались и на Пирата, и на Гортензию, и на более худшее. И лишь один бригадир Червонцев, хотя ему-то чего обижаться — он как раз ходил в тех, которые «конь с гривой», — говорил:

— Рыгор Кузьмич, осторожнее. Это не те приемы. Не те манеры.

И прямо в открытую, прямо в глаза председателю.



Что было нового и хорошего при ипподромном председателе, так это то, что увеличилось в Березках конское поголовье. Даже появился племенной жеребец Султан. Правда, заплатили за него огромные деньги.

В другом колхоз не изменился. Стоял на месте. Ни вперед, ни назад не двинулся.

Недолго пробыл в Березках Рыгор Кузьмич. Говорят, к его уходу был причастен Червонцев. Возможно, это и так.

Забрали Рыгора Кузьмича по-тихому. Без повышения, без понижения. Просто — в соседний колхоз.

«Ватерлоо»

Из всех председателей временных самым временным оказался в Березках Николай Семенович Лапоногов. Процарствовал Николай Семенович в колхозе, как Наполеон при втором восшествии на престол, ровно сто дней.

Лапоногова в Березках знали еще до прихода к ним в село. Был он до этого председателем колхоза «Передовой». Колхоз развалил.

Его бы вообще подальше от дел колхозных. Но в районе почему-то решили Лапоногова поддержать. Нет бы сменить начальство — решили сменить колхоз. Вот и рекомендовали его в Березки.

Как известно, председателя избирают на общем колхозном собрании. Так было и тут.

Однако, несмотря на рекомендацию к ним Лапоногова, в Березках решили за нового председателя не голосовать.

Даже дед Опенкин как бы от имени всех заявил:

— Не допустим!

И действительно, не допустили. Провалили его на собрании.

После голосования бригадир Червонцев сказал:

— Ватерлоо.

Сельский всезнайка Федор Кукушкин тут же всем объяснил, что Ватерлоо — это название маленькой деревушки в Бельгии, возле которой в 1815 году был разбит французский император Наполеон.

Узнали в районе — а люди там были жалостливые, — что их кандидат не избран, забили тревогу, нашли какой-то недостаток в проведении собрания, короче, придрались и предложили колхозникам переголосовать.

На новое собрание приехал из района специальный представитель.

Представитель говорил горячо. Находил в Лапоногове массу достоинств. Народ заколебался. Прежней общей решительности уже не было. Голоса распались, и надо же: как раз на две равные половины.

Представитель забегал тревожно глазами по залу, стараясь найти хоть еще одного, кто поднял бы руку «за».

Тут и попался ему Опенкин.

Представитель сразу пошел в атаку:

— А что же вы, товарищ дед, «против»? Что вы имеете против товарища Лапоногова?

Понимает Опенкин, что вопрос обращен именно к нему, а главное, сидит дед так, что ни за чью другую спину не спрячешься.

Решил старик прибегнуть к хитрости.

— Да я что… Я ничего… Рука у меня болит, — нашелся старик и тут же показал на свою правую руку.

— А вы левой, товарищ дед, левой, — наседал гость из района.

Так и не отбился Опенкин. Короче, поднял он руку, и Лапоногов стал председателем.

— Вот тебе и твое Ватерлоо, — говорили колхозники после собрания бригадиру Червонцеву.

— И все же Ватерлоо, — отвечал Червонцев. — Это еще не точка.

Набросились односельчане и на деда Опенкина.

— А я же левой, — оправдывался дед. — А левой — она как бы не в счет, не по закону.

Прав оказался Червонцев. Все же в районе потом осознали свою ошибку. Выборы определили недействительными. А представитель района был даже строго наказан.

Пробыл Лапоногов в Березках ровно сто дней. Вот и получилось, как в ту далекую эпоху. Разница только в том, что Наполеон был разбит у бельгийской деревушки Ватерлоо, а Николай Семенович Лапоногов — в русском селе Березки.

Вслед за Лапоноговым и приехал сюда Савельев.

Удачное слово

— И чего он ходил на кладбище? — мучился дед Опенкин.

Между тем необычное поведение Савельева имело последствия самые неожиданные. Прежде всего — для самого же кладбища. Все как-то невольно, не сговариваясь друг с другом, потянулись к отцовским могилам и навели наконец там порядок.

Имел этот визит прямое отношение и к деду Опенкину, и тоже опять непредвиденное. Поколебался непререкаемый дедов авторитет.

Сутки поразмыслив над тем, что же сказать народу, старик, как в девяти предшествовавших случаях, решил действовать наверняка:

— Этот тоже, считайте, временный. — И тут же добавил: — Недолговечный.

Но почему-то на этот раз слова деда были приняты всеми как-то холодно. А тетка Марья, человек мудрый и праведный, даже сказала:

— Тебе бы, старый, лишь каркать.

На что, конечно, дед тут же при всех обиделся и обозвал тетку Марью, как тот, ипподромный, недобрым словом. Но старику простили такую вольность. И даже тетка Марья сама рассмеялась, ибо вид у деда был не более чем петушиный и все знали занозистый нрав Опенкина.

Но это лишь еще больше старика распалило.

— Временный он! — кричал дед Опенкин. — Не сойти с места — временный!

Домой дед Опенкин вернулся злым, хватанул хворостиной козу. Однако, еще раз подумав, дед пришел к выводу, что, судя по настроению односельчан, вряд ли своим ответом попал он в точку.



— Ошибся я, — говорил на следующий день Опенкин. — Этот приехал сюда, мужики, серьезно.

На следующий день на общем колхозном собрании состоялись выборы нового председателя.

Речь Савельева была краткой, и это понравилось. «Не балабол, — зашептались в рядах. — Видать, понимает, что языком землю не вспашешь».

Дед Опенкин окончательно понял, что нужно срочно менять свой вывод.

— Ошибся я, — заявил он тут же после собрания. — Этот приехал сюда, мужики, серьезно. Этот приехал навечно. На том бугре и ему лежать. Вот почему он туда ходил.

Не избежать бы старику за столь резкий поворот в своих предсказаниях едких насмешек, но деда спасло то, что бросил он слово «навечно».

Пришлось по душе это слово колхозникам. Всем очень хотелось, чтобы все было именно так. Устали люди от председателей временных.

Загрузка...