Наша улица (сборник)

Не могу сказать, что письмо дочери меня совершенно успокоило. Я догадывался, что она неспроста не хочет ггисать нам и просит, чтобы и мы ей не писали. Выражение "на то есть много причин" мне, понимаете ли, очень не понравилось. Ничего не поделаешь, нынешним детям не прикажешь. И давайте вспомним, - а мы-то сами, разве мы вели себя так, как хотелось нашим родителям?

Проходит месяц за месяцем, а от нее ни строчки. Я не обращаю внимания на ее просьбу и посылаю письмо за письмом на адрес Винтера. Я умоляю ее: "Черкни хоть раз в месяц два словечка: "Жива-здорова"... Никакого ответа. А тут мне раз повстречался старый Карл Винтер и сказал, что его сын умер.

- Овдовела ваша дочь, - говорит он, - умер мой Фриц.

Не послушался меня, армер тойфель!

Теперь я уж и вовсе понятия не имею, в Москве моя дочь или не в Москве. Что можно знать о человеке, который находится за тысячу верст и ни слова не пишет?

А мать все свое - плачет...

3

Миновал пятый год, революция и погромы, и вдруг откуда ни возьмись Бейлка!

Исхудавшая, осунувшаяся, с ввалившимися щеками и с черными кругами под глазами - на себя не похожа.

Вы, наверное, думаете, что она стосковалась по отцу и матери и просто приехала повидаться с нами! Ничего подобного. Она, оказывается, была арестована, около пяти месяцев просидела в тюрьме, - разумеется, не за воровство, - и вот теперь ее в административном порядке выслали на родину под надзор полиции... Могло кончиться и хуже, не правда ли?..

Что ж, пусть будет так, только бы видеть ее живой.

А она, знаете ли, ходит грустная, молчаливая, задумчивая, смотрит вокруг себя своими большими глазами, будто чего-то ищет. Иногда начнет ходить взад-вперед по комнате, и может так прошагать весь день, не говоря ни слова. Улыбнется грустно и молчит или же закутается в платок, заберется с ногами на кушетку и углубится в книгу.

А заговоришь с ней, она вспыхивает, как спичка:

- Ради бога, не трогайте меня, оставьте в покое!

Когда наступила весна, Бейлка начала возвращаться к жизни. Понемногу у нее появился аппетит, она стала выходить на улицу, встречаться с людьми, снова начала гулять со своими подругами и кавалерами, - словом, постепенно приходила в себя... Я узнавал в ней нашу прежнюю веселую, резвую Бейлку.

Пора было подумать и об устройстве ее судьбы, но приглашать сватов я не решался. Я помнил, что брак по сватовству всегда ей претил.

Чтобы нащупать почву, я однажды говорю, будто в шутку:

- Почему бы тебе, дочка, не найти хорошего жениха?

Бейлка улыбается:

- Ты ведь отец, вот и подыскал бы мне жениха!

- Только бы твоя воля, - говорю, - найду хоть сегодня. Сваты пороги обивают.

- Пусть напрасно не беспокоятся, - отвечает Бейлка серьезно. - Я уже без них нашла себе жениха.

Я думаю, что она шутит, и смеясь спрашиваю:

- Кто же этот жених? Не мешает и мне знать!

- Почему бы тебе не знать? Это не секрет - Пинкус, главный бухгал!ер из "Взаимного кредита".

- Смеешься, - говорю, - шуточки шутишь?

- А что, - спрашивает она, - разве жених тебе не нравится?

- Наоборот, - говорю, - очень нравится.

И в самом деле, я ничего не имею против него. Парень хороший, образованный и собой недурен. Правда, священным писанием не интересуется, но это дело наживное. Со временем образумится. Главное - что человек порядочный, умница. И Бейлка говорит, что он влюблен в нее по уши. Чего же лучше?

Короче говоря, в субботу после праздника хануки должна была состояться свадьба, - в добрый час!

Итак, мы начали готовиться к свадьбе. Я раздобыл немного денег, а мать с дочерью позаботились о том, чтобы их истратить.

4

Примерно за месяц до свадьбы я пошел к казенному раввину по поводу необходимых бумаг. А он и говорит:

- Как это ваша дочь собирается выйти замуж? Разве она с Калмановичем развелась? Или он, боже сохрани, умер?

Я смотрю на раввина как на помешанного.

- Не понимаю, что вы такое говорите? Может быть, вы имеете в виду ее брачный контракт с Фридрихом Винтером, так ведь это было не по-настоящему, для правожительства придумано. Но Винтер давно уже умер. А о Калмановиче я и не слыхал. Не понимаю, что вы говорите?

Какой Калманович? Кто он такой, этот Калманович?

А он улыбается своей ехидной улыбкой - противный человек наш казенный раввин - и говорит:

- Сначала она вышла замуж за немца Винтера не понастоящему, а потом за еврея Калмановича по-настоящему. А дальше, - говорит он, - я ничего не знаю. Знаю только: мещанская управа сообщила, что Бейля Мееровна урожденная Ройтман, вдова лютеранина Фридриха Винтера, вышла замуж за несвижского личного гражданина Нахмена Менделева Калмановича, в чей паспорт она в настоящее время вписана. Спросите свою дочь, - может, она вам лучше все растолкует, что к чему.

Тут я совсем растерялся. Побежал домой. Так и так, спрашиваю, что это все значит, дочка?

Бейлка побледнела и схватилась за сердце:

- Ой, совсем забыла...

- О чем забыла? - спрашиваю.

- Что я вышла замуж... - говорит она, ломая руки.

Я стою и думаю: кто из нас двоих сошел с ума?

- Как это забыла, что вышла замуж? Во-первых, это ведь было не всерьез, фиктивный брак, как ты это называешь, он ведь давно уже умер.

- Кто, Калманович умер? - метнулась она ко мне.

- Какой Калманович?

- Ну, за которого я вышла замуж после Винтера.

- Как, - говорю, - ты в самом деле вышла замуж второй раз? За кого?

- Я же сказала, за Калмановича.

- За какого Калмановича?

- Разве ты не знаешь Калмановича, провизора Калмановича, сына фельдшера Мендла. Ну, который жил в Москве...

Тут я уж вышел из себя.

- Что с тобой делается, не пойму. Слышали такое?

Вышла за земляка и ни словом не обмолвилась. И как же ты собираешься выйти замуж, когда ты замужем?

- Странный ты человек, отец! Не понимаешь разве, что это был фиктивный брак?

- Как, - говорю, -снова вышла замуж шутки ради?

- Ну конечно, что же я всерьез стану выходить за Калмановича? отвечает она, будто само собой разумеется, что такой жених ей не подходит.

- А зачем, - говорю, - тебе это снова понадобилось?

- Ну конечно же для правожительства. Я ведь тебе писала, что еврейка вдова христианина - не имеет правожительства. Так вот, когда Винтер умер, а мне по разным причинам необходимо было остаться в Москве, я попросила Калмановича - он очень порядочный человек и хороший товарищ - вписать меня в свой паспорт, и мы с ним фиктивно обвенчались. У меня это совсем из головы выскочило... Ах, боже мой, что же теперь делать?

Она закрывает лицо руками и плачет.

- Не плачь, - говорю, - дочка! Это дело поправимое, - Как поправимое? Какой же может быть выход?

- Выход простой, - говорю, - развод. Напиши ему письмо, чтоб он выслал тебе развод - Да, развод, но где я его теперь найду, этого Калмановича?

- Как, - говорю, - он ведь не умер...

- Все равно что умер... Сослан на шесть лет в Якутскую область, в страшную глушь.

Тут уж у меня потемнело в глазах.

- В самом деле плохо, - говорю. - Может пройти бог знает сколько времени, пока свяжешься с ним...

- Дело не только во времени. Я ведь даже не знаю точно, где он находится. А если и удастся узнать, все равно связаться с ним не так просто. Девять месяцев в году он отрезан от всего мира... И потом, кто их разберет, все ваши законы... Эскимос, что ли, оформит ему там развод, провалились бы в тартарары все предрассудки, все эти идиотские церемонии...

С тех пор прошел уже год. Адрес Калмановича мы кое-как узнали. Наш раввин через якутского казенного раввина хлопочет о разводе, а дело пока ни с места. Если письмо идет туда несколько месяцев, можете себе представить, сколько нужно времени, чтобы чего-нибудь добиться.

Видите, вышла замуж не по-настоящему, а разводиться надо по-настоящему...

Чего только не случается в Николкиной России!

1912

БЕЗ ПРИСТАНИЩА

1

В поезде началось оживление, как бывает обычно перед концом маршрута.

Кто сворачивал и увязывал постель, кто торопливо снимал чемоданы или узлы с верхних полок. Женщины с полотенцами в руках спешили в туалет. Один пассажир искал свой чайник, которым в пути пользовалась чуть ли не половина вагона. Пожилая женщина беспокойно звала: "Миша, куда ты девался, Миша?" Какой-то нервный субъект послал самого себя к черту за то, что забыл уложить в тюк с постелью подушечку и теперь приходилось заново его развязывать.

Пассажиры, успевшие покончить со всеми приготовлениями, смотрели в окна, отмечая приметы приближения к Москве. Самые нетерпеливые стояли с чемоданами в тамбуре, чтобы сразу выпрыгнуть на платформу, как только поезд остановится. Каждый стремился поскорей попасть домой, к родным и близким, вернуться к своему делу, к привычной жизни.

Один только я хотел, чтобы поездка никогда не кончилась. Здесь, в вагоне, у меня никто документов не требует. Но что будет там, в огромной Москве? Куда я направлюсь, когда выйду из вагона, к ксму мне обратиться за советом, где я сегодня проведу ночь?..

Мой родственник Левитин предупредил меня: "Если бы даже у нас было место, я не мог бы тебя приютить. Дворник у нас черносотенец. Чуть что бежит в полицию. А полиция и сама не оставляет без внимания домов, где живут евреи: то и дело наносит ночные визиты. Без прописки - ни шагу. Бесправному еврею лучше жить у русских, там спокойнее". Левитин уверял меня, что волноваться все-таки нечего. Квартиру всегда можно достать. Были бы деньги.

В вагоне я познакомился с евреем, который добрых десять лет уже живет в Москве "так", то есть без прописки.

Вообще-то он прописывается, но не больше чем на три месяца, как положено при наличии доверенности, остальные же девять месяцев в году живет по милости дворника или швейцара.

Мой новый знакомый дал мне список адресов, где можно жигь "так". Есть даже меблированные комнаты, где охотно устраивают евреев, просто потому, что с бесправного человека можно содрать побольше. Правда, комнаты эти не бог весть что, но, за неимением лучшего, можно и там переночевать. Короче говоря, все не так страшно, как мне кажется. Страшно-то, конечно, страшно, нечего греха таить.

Горя хватает, унижений тоже не занимать стать, но ничего, выход всегда найдется.

- На улице в Москве ночевать не будете, - заверил он меня.

Хорошо знакомый, очевидно, из собственной практики со всем, что имеет отношение к правожительству, а также с топографией "верных" квартир для бесправных, человек, который живет "так", дал мне исчерпывающую характеристику каждой из них.

- Если вы захотите снять угол вместе с другими гостояльцами, то на Мещанской это вам обойдется недорого, каких-нибудь пятнадцать - двадцать рублей в месяц. На Александровской улице в Марьиной роще вы можете снять отдельную комнатушку, но за чистоту не ручаюсь. На Большой Грузинской, номер тринадцать, вы за трешку в месяц купите дворника со всеми потрохами, но боюсь, там слишком много клопов... Вот на Сретенке, двадцать три, вы можете спать спокойно, как у себя дома, сам околоточный приютит. Но это обойдется в целое состояние...

В общем, посмотрите, что для вас лучше.

Если опытный человек говорит, что можно устроиться, то это, наверно, в самом деле так. Старый московский житель, не кто-нибудь, - старался я себе внушить.

И все же не мог отделаться от тоскливого чувства.

2

Пыхтя, словно он устал от бега, поезд медленно вполз под стеклянную крышу вокзала. У меня забилось сердце:

Москва!

Суматоха в вагоне усилилась. Люди рвались к выходу, как будто спасаясь от пожара. Не успел еще поезд окончательно остановиться, как из всех вагонов понеслись отчаянные крики: "Носильщик, носильщик!" Можно было подумать, что люди здесь находятся в величайшей опасности и зовут на помощь. Только я один не торопился выйти из вагона. Мне показалось, что жандарм, застывший как изваяние на платформе, пропуская вагон за вагоном, окно за окном, пронзил меня испытующим взглядом. Стоит мне только выйти из вагона, и он потребует: "Документы!"

Мой чемоданчик был мал и тощ, но носильщика я тоже взял: если я пройду мимо жандарма с пустыми руками, он, может быть, не обратит на меня внимания... Подумает, что кого-то встречаю...

3

Было типично московское октябрьское утро. Над городом низко нависли тяжелые, свинцовые тучи. Как сквозь сито сеял мелкий дождик. Все кругом было мокро, серо и хмуро.

Подняв воротник и глубоко засунув руки в карманы пальто, во всех направлениях мимо меня проходили люди, такие же хмурые, как погода. Дрожки с поднятым верхом, блестящим от дождя, то и дело подкатывали к вокзалу и отъезжали от него. Носильщики в белых фартуках, с медными бляхами на груди, навьюченные как верблюды, провожали отъезжающих и встречали прибывающих. Привокзальная площадь кишела как муравейник.

Я стоял растерянный. Первый записанный в моей записной книжке адрес был: Вторая Мещанская, 34. Но где она находится, эта Вторая Мещанская? У городового спросить? Нет, такой глупости я не сделаю. Он и так, кажется, смотрит на меня подозрительно. Во всяком случае, задерживаться здесь дольше не стоит.

- Барин, подвезу!

Медленно проезжая вдоль тротуара, извозчик наклонился ко мне с сиденья:

- Куда прикажете, ваше степенство? Дорого не возьму.

Садитесь, барин, в момент доставлю.

"Не взять ли в самом деле извозчика? - соблазнился я. - Он бы меня и довез прямо до Второй Мещанской".

4

Я поднялся по темной и скользкой лестнице на третий этаж. Дверь отворила светловолосая женщина средних лет со вздернутым носом на недобром лице.

- Что вам угодно?

За длинным некрашеным столом сидели десять - двенадцать девушек и шили. Еще несколько девушек строчили на машинах.

Когда я вошел, все уставились на меня с любопытством.

- Здесь живет госпожа Темкина?

- Нет здесь никаких Темкиных, - сердито ответила курносая. - Я здесь живу, Анастасия Рыбакина. У меня белошвейная мастерская. Чего глаза выпучили? - набросилась она на девушек. - Мужчину не видали? Занимайтесь-ка своим делом!

- Извините! - Я повернулся и быстро вышел из комнаты. За моей спиной захихикали девушки. Торопливо спускаясь с лестницы, я старался внушить себе, что это хихиканье меня нисколько не трогает: эка важность, девушки смеются... И все же, сам не знаю почему, я испытывал унижение.

Выйдя со двора, я снова задумался: куда же идти?

Спрашивать я не решался. У меня на носу, казалось мне, написано, чго я бесправный.

Купив газету, я самым независимым тоном спросил газетчика:

- Как вы думаете, за двадцать минут я доберусь до Александровской улицы?

- Нет, даже в том случае, если вы всю дорогу будете бежать, - и газетчик начал перечислять все улицы по пути к Александровской. Из его слов я понял, что дай бог мне добраться туда за час.

На Александровской улице, по второму записанному в моей книжечке адресу, я застал старика в кресле-качалке. Ноги у него были закутаны в ватное одеяло, сшитое из разноцветных ситцевых лоскутков, шея обернута шерстяным шарфом. Глаза старика смотрели бессмысленно, рот у него скривило на сторону, седые, давно не мытые волосы слиплись на лбу. Парализованный пытался что-то вымолвить, но не мог. Женщина, стоявшая рядом с креслом, однако, поняла старика.

- Он говорит, - объяснила она мне, - что с тех пор, как умерла его жена - на пасху будет год, - он больше не держит квартирантов. Некому их обслуживать. За ним самим некому присмотреть, - добавила она уже от себя.

Старик внимательно слушал и одобрительно кивал головой. При последних словах женщины мутная слеза выкатилась из его остекленевшего глаза. Он мучительно старался вытереть этот глаз, но парализованные пальцы не слушались его.

Я вздохнул, попрощался и ушел.

Расспрашивая людей победнее и попроще на вид, я к полудню добрался по третьему адресу, где-то в Грузинах. Это был старый, облупленный деревянный домишко, стиснутый между двумя многоэтажными фабриками. Рядом с этими огромными зданиями он казался собачьей конурой.

Во всем домике было четыре квартиры: две на первом этаже и две - в мезонине. Прямо на двери одной из нижних квартир был изображен сапог с подписью под ним:

"Заказы и починка". Из двери противоположной квартиры, несмотря на осенний холод широко открытой, выбивался пар, смешанный с запахом мыла и соды. Две женщины с засученными на худых руках рукавами склонились над лоханями с бельем.

- Кого вы ищете? - хриплым, застуженным голосом спросила одна из них.

- Где здесь живет мадам Шейнзон?

- Анна Леонтьевна, вдова? Которая квартирантов держит?

- Да... Она, кажется, держит квартирантов...

- Наверху, направо, - показала мне рукой хриплая "сенщина. - Здесь я живу, напротив - сапожник Гаврилов, пьяница. Наверху, с левой стороны, живет Авдотья Чуйкина, а с правой - Анна Леонтьевна.

Поднявшись по узкой лестнице, я отворил обитую рогожей дверь и в тесном темном коридорчике встретился лицом к лицу с бледной, неряшливо одетой женщиной средних лет, закутанной в платок, - видно, она собралась уходить.

- Здесь живет мадам Шейнзон?

- Я Шейнзон, - ответила женщина, пытливо глядя на меня.

- Мне говорили, что вы сдаете комнату.

- Комнаты у меня нет. Угол, если вас устроит, я могла бы сдать. Еще с двумя.

- Можно посмотреть?

Помещение, куда ввела меня хозяйка, было частью комнаты, разгороженной надвое не доходящей до потолка побеленной фанерной перегородкой. Меблировку комнаты составляли три провалившиеся железные кровати с кривыми ножками, ржавый умывальник с ржавым тазом под ним и два венских стула преклонного возраста. Зеленое сукно на допотопном ломберном столике, красовавшемся в центре, было изъедено молью.

Степы, одна из которых позеленела от сырости, украшали гнезда хорошо прижившихся клопов. Углы комнаты были опутаны паутиной. Пахло пылью и плесенью.

Как я ни устал, оставаться в этой комнате было выше моих сил. Чтобы не обидеть хозяйку, я для приличия спросил:

- Сколько будет стоить в месяц этот угол?

- Восемнадцать рублей, - последовал хладнокровный ответ.

Видно заметив, что такая цена за эту дыру меня удивила, хозяйка сказала:

- Если накроют, не вам придется сидеть в остроге, а мне. Я бедная вдова. В полиции не имею руки. Вот и живу в вечном страхе.

- Может быть, вы и правы, - согласился я. - Ну посмотрим. Пока прощайте!..

Короткий осенний день был на исходе, а я все еще не нашел себе угла. Я теперь сожалел, что послушался своего заботливого родственника и приехал без доверенности.

"Надо быть сумасшедшим, - писал он мне, - чтобы брать доверенность за два месяца до начала года. Как-нибудь перебьешься эти два месяца, потом достанешь доверенность и проживешь с ней спокойно целый год..."

Однако будь у меня сейчас доверенность, я мог бы зайти в первую попавшуюся гостиницу и там переночевать. И как это у меня не хватило ума взять у еврея, живущего "так", хотя бы один адрес меблированных комнат, куда пускают бесправных? Но кто мог подумать, что из всех адресов, которые он мне дал, ничего не получится.

Еще один только адрес оставалсй у меня, последний, где на худой конец можно было, по словам того же еврея, скоротать ночь. Если и на этот раз меня постигнет неудача, придется волей-неволей явиться незваным гостем к Левитину.

Дождь перестал, но холодный сырой ветер пробирал до костей. Я с трудом передвигал ноги от усталости.

- Барин, дай пятачок на ночлег!..

Шаркающими мелкими шажками, забегая сбоку, уже несколько минут следовал за мной оборванный субъект неопределенного возраста. Из прорех старой ватной фуфайки, в которую он кутался, торчали клочья грязной ваты, обшлага брюк превратились в бахрому. На одной ноге у него была старая калоша, на другой - искривленный рваный сапог. Отставшая подошва открывала грязные пальцы. Придерживая одной рукой фуфайку без пуговиц, а вторую протянув ко мне, босяк клянчил:

- Барин, ночь холодная, один пятачок на ночлег...

- Бери, - подал я ему первую монету, которую нащупал в кармане.

Босяк схватил монету и, не поблагодарив, приплясывая, убежал. Я смотрел ему вслед, с горечью думая: "Босяк, пьяница, а весь мир перед ним открыт. Если он эти несколько копеек не потратит на шкалик водки, он сможет получить ночлег, пусть в ночлежке, но крышу над головой он все же будет иметь. А я? Хуже бродяги. Если я отдам все, что у меня есть, до последнего гроша, для меня все равно не найдется угла в этом огромном городе.

Но к чему философствовать? Нужно во что бы то ни стало устроиться хотя бы на одну сегодняшнюю ночь".

Почти час добирался я до Большого Сухаревского переулка - последний адрес, записанный с моей книжке.

Не чуя ног от усталости, я медленно поднялся на второй этаж и робко нажал кнопку звонка.

Дверь отворила толстая женщина с сильно напудренным и нарумяненным лицом, с папиросой в крашеных губах. Приветливо улыбаясь, она с излишней развязностью пригласила широким жестом:

- Пожалуйте, молодой человек!..

Я переступил порог и остановился: не спутал ли я опять адрес?

Но толстая дама не давала мне долго думать:

- Пожалуйста, пожалуйста, проходите дальше... Милости просим... Снимите пальто!..

Я не трогался с места. Прислушиваясь к смеху, звукам пианино и топоту танцующих ног в соседней комнате, я пробормотал:

- Здесь живет мадам Айнбиндер? Или я, может быть, не туда попал?

- Здесь, здесь. Проходите, пожалуйста. Не стесняйтесь.

Подхватив под руку, толстая дама ввела меня в небольшой ярко освещенный зал.

- А, гость... Сюда, сюда, красавчик!.. Вот этот меня угостит... Ко мне подойди, ко мне!..

Полуобнаженные девушки окружили меня со всех сторон, приглашая каждая к себе.

Ошеломленный, подавленный, я бормотал, вырываясь из их рук:

- Оставьте меня... Я перепутал адрес... Не туда попал... Отстаньте, а то я устрою скандал... Отпустите, говорю!

Мадам смотрела и улыбалась. Но убедившись наконец, что я и в самом деле не туда попал, крикнула:

- Эй, Степа, укажи ему на дверь!

Здоровенный рыжеволосый и скуластый верзила схватил меня за шиворот, рванул дверь и вышвырнул на лестницу, бросив мне вслед пальто и шапку.

- Вот тебе, брандахлыст! Шляется тут всякая шантрапа!..

На улице ждала меня холодная осенняя ночь...

1912-1960

НА ЧУЖОМ ПИРУ

1

В настоящее время Марьина роща является составной частью Дзержинского района - одного из многих благоустроенных районов Москвы. Асфальтированные, обсаженные деревьями улицы, универмаги, школы, клубы, кинотеатры, больницы - все как и в других районах советской столицы. В конце прошлого века Марьина роща была такой же органической частью Москвы, как и сейчас, но по каким-то непонятным административным соображениям считалась деревней. Первая половина бесконечно длинной Александровской улицы (ныне Октябрьской) была частью города Москвы, а вторая половина той же Александровской улицы проходила через деревню Марьина роща.

Деревня с благозвучным названием "Марьина роща"

весной и осенью утопала в грязи, летом задыхалась от пыли, а зимой лежала под сугробами никогда не счищаемого снега.

Одноэтажные и двухэтажные домики - в большинстве своем деревянные были до отказа набиты беднотой:

всякого рода ремесленниками, грузчиками, точильщиками, шарманщиками, тряпичниками. Находили там приют также и социальные отбросы большого города - воры, скупщики краденого, фальшивомонетчики, сутенеры и другие темные личности, для которых встречи с представителями власти не были желательны.

Как и в любой другой деревне, всю "власть" в Марьиной роще представлял один-единственный урядник. От него легче было скрыться, а в случае нужды и поладить с ним, чем с многочисленными представителями власти в огромной Москве.

По этой именно причине "швейцарские подданные" предпочитали Марьину рощу любой другой части Москвы. Здесь они вносили ежемесячную дань уряднику, а при случае обходились платой одному только дворнику дома.

Парадный ход дома Смирнова на углу Сущевскою вала и Александровской (трехэтажный, неоштукатуренный большой дом, - пожалуй, самый большой в Марьиной роще) не охранялся швейцаром в ливрее с позументами и в фуражке с золотым околышем. Дом Смирнова вообще не имел "парадного" и "черного" хода. Единственный, далеко не парадный вход вел на полутемную грязную лестницу, пропитанную неистребимыми запахами кислых щей, белья, кухонных отбросов и кошек.

На первом этаже, там, где теперь помещается аптека, была ночная чайная для извозчиков. На верхних двух этажах жила "чистая публика": мелкие акцизные и почтовые чиновники, трактирные музыканты, официанты и... евреи, обитавшие здесь на правах "швейцарских подданных", если не считать дантиста Перельмана, занимавшего на втором зтаже квартиру из четырех комнат, одну из которых он сдавал мне за двенадцать рублей в месяц.

"Административные единицы" дома Смирнова состояли из старшего дворника Михея - крайне ленивого мужика, которому его флегматичность нисколько не мешала быть себе на уме, и его племянника, младшего дворника Кондрата. Михей выписал его к себе для того, чтобы устроить на работу, и благодарный племянник исполнял всю работу по дому и за себя и за благодетеля дядю.

Михей не признавал никаких напитков ниже сорока градусов. По этой причине он был лучшим другом своих "подданных", у которых в любое время можно было выжать лишний полтинник на водку.

2

Михей справлял свои именины. В дворницкой, окошко которой чуть поднималось над мостовой, собралось лучшее общество Марьиной рощи: дворники из соседних домов, важный кучер в плисовых шароварах и в кумачовой рубахе, выгнанный за пьянство бывший барский повар, отставной городовой, вся грудь которого была украшена серебряными и бронзовыми медалями, фонарщик, молодая прачка с руками, сморщенными и бледными от постоянного пребывания в воде, судебный курьер и два ночных сторожа со своими женами.

На белом, некрашеном столе возвышалась целая батарея бутылок с водкой и разными наливками - подарки гостей имениннику; стояли тарелки с нарезанной колбасой, кислой капустой, селедкой, салом. На самой середине стола красовались два огромных пирога - один с капустой, другой с рисом и яйцами. Закуску, как и бочонок пива, примостившийся тут же у стола на табурете, заготовил сам виновник торжества за счет проживавших в его владениях бесправных евреев.

Пир был в самом разгаре. Дым из трубок и козьих ножек тяжелой тучей висел под низким сводом дворницкой и валил как из трубы в маленькое открытое оконце, которое было не в силах очистить воздух в тесном, переполненном до отказа подвале.

Два раза чуть не доходило до драки. Один раз - между отставным городовым и бывшим поваром из-за того, что последний назвал городового "гороховой душой". Второй раз - между тем же поваром и одним из ночных сторожей, жену которого повар щипал под столом за ногу. Но стараниями хозяина мир оба раза был восстановлен. Вместо того чтобы сцепиться, враги благодушно потчевали друг друга водкой и целовались, и все же никто не был уверен в том, что пир окончится без потасовки.

Но пока гости еще не были достаточно пьяны, не пришло еще время пустить в ход кулаки и бутылки. Даже не начали "играть песни". Пока это была лишь веселая, более или менее в меру выпившая компания, где все говорили разом и несколько громче, чем говорят трезвые люди.

Каждый из гостей рассказыват о себе какую-нибудь историю, призванную убедить присутствующих в том, что именно он самое важное лицо в этом обществе. Бывший повар расписывал изысканные блюда, которые он готовил, когда служил у его превосходительства действительного статского советника Михаила Александровича Ефремова; однажды он простой ухой, приготовленной по собственному рецепту, утер нос французскому повару из ресторана Било, специально приглашенному барином, чтобы приготовить обед в день именин его дочери. Кучер хвастал своим умением объезжать самых норовистых чистокровных лошадей и кутежами, которые его барин, первой гильдии купец Афанасий Ферапонтович Троебрюхов, закатывает в загородных ресторанах "Яр" и "Стрельна". Бывший городовой восхвалял отвагу и силу, проявленные им и его начальством во время облав на преступные элементы. Курьер суда уверял, что задолго до того, как суд выносит приговор, он может точно сказать, кто из подсудимых угодит на каторгу, а кто отделается двумя-тремя годами тюрьмы. Прачка похвалялась тем, что из-за ее руки спорят целых три пожарных и один кузнец.

Сам виновник торжества, Михей, не уступал своим гостям в беспардонном вранье.

Не смотрите, что он всего-навсего дворник. Если бы не проклятое вино, он теперь уже был бы - фью-юи! Этот свист должен был показать, как высоко мог бы вознестись Михей.

Хоть он и не более чем старший дворник, но человек грамотный, был старостой в своей деревне, - как говорится, человек с положением. Смутил зеленый змий. "Что греха таить, иногда, бывало, заработаешь рубль-другой на стороне... Делал людям добро... Но если человеку не везет, так не везет..." Говорили, будто он, Михей, общественные деньги растратил. С трудом выпутался... Адвокат - хороший человек, помог, но раздел его до рубахи. Что Михею оставалось делать? Пошел в город и стал дворником. Но это ничего не значит, все равно он ведет компанию только с лучшими людьми дома. Многие даже здороваются с ним за руку: "Здрасьте, Михей Данилыч". Да, он не кто-нибудь!

Надув мясистые щеки, Михей обводил гостей выпученными глазами, словно говоря: "Вот каков я есть, Михей Данилыч!"

В окно подвала видны были ноги проходивших по двору людей. По этим ногам Михей узнавал жильцов дома и каждого из них "представлял" гостям:

- Вот возьмите хотя бы этого! Образованный... В банке служит... А здоровается со мной за руку: "Мое почтение, Михей Данилыч..." Потому Михея уважают...

На горе мне, я оказался одним "из лучших людей"

дома, с которыми вел компанию Михей.

Увидев в окно мои ботинки и нижнюю часть полосатых брюк, он высунул голову и позвал:

- Данил Ефимыч! - Михей давно уже заменил привычным русским Данилой еврейское имя Давид. - Данил Ефимыч, пожалуйте сюда на одну минуточку.

У меня екнуло сердце. Наверно, Михей собирается сообщить мне, что ожидается облава и поэтому мне лучше некоторое время не ночевать дома.

У Михея трудно было узнать, является ли тревога настоящей или же она служит только средством выжать лишпин полтинник на водку сверх месячной мзды. Я сделанным спокойствием спросил:

- Что хорошего скажете, Михей?

Михей улыбнулся в свою бороду-лопату.

- Вы, Данил Ефимыч, не беспокойтесь. К нам пожалуйте! Именины справляем.

Я засунул руку в карман: как не порадовать Михея хотя бы пелковым в день его именин?

Но Михей остановил меня:

- Нет, нет, Данил Ефимыч! Не извольте беспокоиться.

Никаких благодарствиев. Вы только уважьте выпить с нами стопочку и поздравить по-приятельски!

Из-за спины Михея выглядывали его гости, очевидно любопытствуя: в самом ли деле молодой барин в приятельских отношениях с Михеем и спустится в подвал выпить с ним или это не более чем пустое бахвальство?

Я не знал, как поступить: общество в подвале было чрезмерно велико и, как мне казалось, слишком весело настроено. С другой стороны, как не пойти, когда от Михея зависит "быть или не быть" мне в Москве? Никогда нельзя знать, что способен выкинуть Михей в пьяном виде. Он тут же может приказать тебе убираться вон из "его" дома.

И я решил: черт с ним, спущусь на минутку!

Смешанный острый запах махорки, водочного перегара и распаренных человеческих тел ударил мне в лицо, как только я переступил порог подвала.

- Вот, будьте знакомы... Мой приятель, сын первой гильдии купца Данил Ефимыч.

Один за другим все присутствующие подали новоиспеченному сыну первой гильдии купца шершавые руки. Женщины протягивали свои потные ладони не сгибая, лопаточкой, и важно поджимали при этом губы: и мы, мол, знаем обхождение в хорошем обществе.

- Ну, а теперича выпьем! - сказал Михей, как только церемония представления была окончена.

Рюмки мгновенно наполнились.

- Будем здоровы, Данил Ефимыч! Нет, нет, это не пройдет, Данил Ефимыч! - завопил Михей, увидев, что я только пригубил водку. - Пей до дна, и никаких! - решительно заявил он.

Чтоб поскорей отделаться от веселой компании и выбраться из душного, накуренного подвала, я проглотил рюмку водки, закусил коркой черного хлеба, поблагодарил и собрался уходить. Но Михей и слушать об этом ке хотел.

Как же так? Ведь это кровная обида. Я должен еще раз выпить и закусить как следует-колбасой, салом...

попробовать пироги, собственноручно испеченные жено"

Михея... Разве он может отпустить своего лучшего друга, самого близкого приятеля с одной рюмкой водки и корочкой черного хлеба. Да ни за что!..

Недолго думая он еще раз наполнил мою рюмку и положил на тарелку понемногу из всего, что было па столе.

- Откушай, Данил Ефимыч, будь моим гостем, самым уважаемым гостем...

Запах капусты с луком, поджаренной на постном масле, вызывал у меня тошноту, но из вежливости я еще раз выпил, закусил кусочком пирога и опять стал прощаться.

Михей, однако, не мог допустить, чтобы я ушел, не чокнувшись со всеми его гостями.

Я понял, что мне не уйти до самого конца торжества.

И я чокался с Михеем, с кучером, с ночными сторожами, с отставным поваром и с отставным городовым. "Дамы"

требовали, чтобы я с ними тоже выпил. Молодая прачка, чокнувшись со мной, подмигнула мне и многообещающе улыбнулась.

Выпив со всеми, я подумал, что теперь наконец могу уйти. Но не тут-то было. Михей, уже изрядно пьяный, и разговаривать со мной не стал. Он запер дверь и положил ключ в карман брюк. Потом подошел ко мне, хлопнул по плечу и крикнул:

- Гуляй, душа!..

И сколько я его ни упрашивал, сколько ни уговаривал отпустить меня все впустую.

Я достал из кармана рубль и подал его Михею:

-- На, это тебе опохмелиться завтра утром!

Михей отстранил мою руку:

- Н-нет, бр-ра-т! Михей у пр-ри-ятеля на вод-ку не берет.

Я попытался улизнуть через открытое окошко.

Михей схватил меня за ногу и уже далеко не по-приятельски сказал:

- Слу-шай, бр-ра-тец, ты с Михеем живи л-ладно...

Не ссорься с Михеем... А то... знаешь, я хоз-зяин в этом доме... Что захочу, то с тобой и сделаю, понял?..

Этого "тонкого намека" было достаточно, чтобы я покорился.

Тем временем пир шел своим чередом, все веселее, все шумнее.

Каждый потчевал соседа по столу водкой и пивом. Чем дальше, тем больше краснели и потели лица, тем тяжелее ворочались языки. Вдруг откуда-то появилась гармонь.

Бывший кучер заиграл камаринскую, все встали с мест:

мужчины затопали тяжелыми сапогами, женщины закружились, хлопая в ладоши.

- Где Данил Ефимыч? Где мой приятель-первогильдеец? - вдруг вспомнил обо мне Михей. - Возьмите его в хоровод!

Через секунду я уже кружился со всей компанией в хороводе. Моя правая рука была крепко зажата в огромной лапе отставного городового, а левая - в потной руке охмелевшей молодой прачки.

Наплясавшись, еще выпили. Пьяные гости с мокрыми от водки и пива усами лезли ко мне целоваться; жена одного из ночных сторожей все время почему-то обращалась ко мне с просьбой не обижать ее, называя не иначе, как "барин" и "господин хороший"; пьяная прачка со словами "кр-расав-чик, милай!.." кидалась мне на шею.

Проходил час за часом. Висячая керосиновая лампа начала коптить, и воздух в подвале стал еще удушливее.

Гости пили без особой охоты, только потому, что в бутылках еще оставалась водка, шумели и пьяными голосами вразброд пели до хрипоты.

Я тихо сидел в углу подвала и благодарил бога, что про меня забыли. Тошнота подступала к горлу, от жары, дыма и копоти стучало в висках, голова была как свинцом налита.

Об уходе я уже и не думал.

На все мои просьбы у Михея был один ответ:

- И н-не го-вор-ри... Давай выпьем...

Поэтому я решил лучше молчать, по крайней мере пить не заставят.

Было уже далеко за полночь. Гости устали и наконец угомонились. Кучер сладко храпел под столом. Отставной повар и отставной городовой, которые всего час назад чуть не хватались за ножи, приникли теперь один к другому головами и мирно похрапывали друг другу в лицо - повар басом, городовой фистулой, как флейта. Курьер из суда спал сидя на стуле. Голова его низко склонилась на грудь.

Лицо его было бледно-зеленым, как у утопленника. За столом продолжали сидеть только два ночных сторожа, прохлаждаясь пивом. Сам хозяин, уронив тяжелую голову на подоконник, издавал клокочущий храп. Я неоднократно пытался достать из его кармана ключ от двери, но он каждый раз просыпался и рычал:

- П-шел, убью!..

Я опять садился на ящик в углу. У меня болела голова.

Глаза смыкались от усталости.

Вдруг сильно затрещал звонок. Несколько секунд было тихо. Потом звонок зазвенел еще сильнее и настойчивее.

Михей встрепенулся и поднял одуревшую от слишком обильной выпивки голову.

- Звон-нят, что ль? - пробормотал он и снова упал головой на подоконник.

Теперь звонок уже трещал беспрерывно.

Я стал трясти Михея за плечо:

- Михей, слышишь? Кто-то обрывает звонок. Идь посмотри, не урядник ли это, а может, околоточный из города приехал. Уж очень настойчиво звонят.

- А? Что? Звонят, говоришь? - Михей с трудом приходил в себя. - Ну что ж... Р-раз звонят, надо откррывать...

Эх, черти! И поспать человеку не дадут...

Вздыхая и широко зевая, он снял с гвоздя у двери ключ от ворот и пошел открывать. Вслед за ним и я выскочил в сени и спрятался за дверью. У меня не было никакого желания встретиться с урядником или, что еще хуже, с представителем городской полиции.

Михей отпер калитку, и я сразу услышал раздраженный голос и звонкую пощечину. Такой голос мог принадлежать только начальству.

- Ах ты, каналья! Сукин ты сын! Ты пьянствуешь, а я стой здесь целый час за воротами! Рррасшибу! Морду разобью!

И звук новых пощечин, сдобренных крепким ругательством, ясно донесся до моего слуха.

Вслед за тем тот же сердитый голос заговорил уже с меньшим раздражением:

- Иди, мерзавец, надень шапку и отведи пьяного, вон валяется у самых твоих ворот, в вытрезвитель при участке. Да живо!

Михей как подстреленный скатился вниз по лестнице.

Хмель с него как рукой сняло, словно он никогда в жизни и капли в рот не брал. Губы у него были в крови. Правый глаз слезился и стал как бы меньше. Но Михей всего этого не замечал. Ошеломленный, он вертелся по дворницкой, мелко крестился и бормотал:

- Ах ты господи! Куда девалась моя фуражка? Пропащий я человек... Он меня еще и оштрафует... Тьфу... Все зубы выбил... Где же моя фуражка, ах ты боже мой? Вот она, проклятая!..

1911-1955

НОЧНАЯ ВСТРЕЧА

1

В одно морозное утро мой родственник Борис Левитин, тот самый заботливый родственник, который хлопотал о моем устройстве в жизни, случайно встретившись со мной на улице, воскликнул:

- А, Давидка, вот кстати! Я к?к раз собирался написать тебе открытку. В будущее воскресенье, пятого, день рождения моей Рахили, приходи, у нас будут гости. Встретишься с земляками: Эпштейны будут, Карасик обещал быть, приглашены Поляк с женой. Приходи же! Приятно проведешь вечер.

По правде говоря, у меня не было особой охоты ходить в гости к Левитиным. Я жил у черта на куличках - в Марьиной роще, а он, как полноправный московский житель, на Таганке. Вот и ходи к нему на званые вечера, а потом тащись поздно ночью через весь город в Мгрьину рощу! И общество, которое соберется там, тоже не бог весть как меня привлекало. Не принять приглашения, однако, нельзя: как-никак родственник и старается меня устроить. Правда, до сих пор ему ничего существенного не удалось сделать: его знакомые, полноправные евреи-купцы, не проявляли особого желания принять на работу "бесправного" еврея: "Метут выйти неприятности с полицией..." Подготовить кого-нибудь из их детей в гимназию или репетировать тупого оболтуса, уже поступившего в гимназию, - это пожалуйста! Но принять на службу человека без правожительства, к сожалению...

Борис утешал меня: все же лучше давать уроки вМсскве по три рубля за час, чем где-нибудь в провинции за три рубля в месяц. И потом надо только запастись терпением:

он еще найдет для меня такую должность, что все позавидуют мне.

- Хорошо, забегу, - сказал я Левитину.

- Не забегай, а приходи непременно. И без опоздания!

- Хорошо, приду непременно и без опоздания.

В назначенный день у Левитиных собралось человек двенадцать пятнадцать гостей. В меру выпили, закусили и после ужина, как водится, играли в девятку.

Около часа ночи гости стали расходиться. А мне так не хотелось уходить, просто с места не мог двинуться!

Здесь тепло, светло, чисто и уютно - удивительно приятно!

И хозяйка такая славная, улыбающаяся, - я бы сказал, тоже уютная. А тут еще единственный сынишка Левитиных - пухленький, довольно избалованный, но все же очень милый ребенок - вцепился в меня ручонками: "Пусть дядя Давид не уходит, пусть останется у нас!" И вот приходится оставлять этот уют, это тепло и тащиться в Марьину рощу, в маленькую холодную каморку с голыми стенами и замерзшими окнами! Но что делать? Надо ведь когда-нибудь уходить!

Я спустил мальчика с колен.

- Ну что ж, пора и мне...

По моему лицу и по тону, которым я произнес эти слова, нетрудно было догадаться, что мне очень не хочется уходить.

- Знаешь что, Давид, - сказал Левитин, - переночуйка у нас сегодня!

В другой раз он не сделал бы такого необдуманного предложения. В те годы никто не торопился предложить ночлег еврею, не имевшему правожительства. Если же этот еврей был настолько бестактен, что сам набивался скоротать ночь у какого-нибудь знакомого, ему вежливо давали понять, что в Москве можно найти немало других мест, где можно переночевать. Люди были на все готовы, даже денег взаймы дать, лишь бы избавиться от непрошеного гостя.

Особенно осуждать за это не приходилось: кому интересно рисковать штрафом в триста, а то и в пятьсот рублей из-за гостя? Таким образом, приглашение Левитина можно было объяснить только его исключительно хорошим расположением духа. Семья его была здесь, в Москве, дела шли неплохо, в карты ему в тот вечер необычайно везло, гости с деланным восторгом расхваливали сынишку, восхищались его декламацией - одним словом, сплошная радость. Левитин видел, что, в противоположность ему, я расстроен и подавлен; вот он и предложил мне остаться на ночь у них. А мне и хотелось остаться, и вместе с тем я не мог решиться: а вдруг нагрянет облава и Левитина оштрафуют из-за меня? Зачем подвергать его такому испытанию?

- Не буду вас беспокоить. Пойду в свой собственный "отель". Так лучше...

Я говорил, а в душе надеялся, что меня будут упрашивать.

Но первое побуждение, которое, как известно, почти всегда бывает хорошим, у Левитина уже прошло. В самом деле, с какой стати ему напрашиваться на возможные неприятности?

- Как знаешь, мой милый, - сказал он с кислой улыбкой.

Когда Левитин вдруг начинал называть меня "мой милый", это означало одно из двух: либо ему казалось, что я собираюсь попросить у него денег взаймы, либо ему хотелось поскорее от меня избавиться.

Мне ничего не оставалось, как только одеться и уйти.

Но мальчик ни за что не хотел меня отпускать, повис у меня на шее и захныкал:

- Пусть дядя ос-та-нет-ся... Я не хочу, чтобы дядя уходил... А то спать не пойду...

Ну как же матери в такой торжественный день не доставить удовольствия ребенку? К тому же мадам Левитина приехала в Москву совсем недавно, не представляла себе, что такое облава. Глядя с нежностью на своего малыша, она сказала:

- В самом деле, Давид, оставайтесь у нас! Куда вы потащитесь так поздно? Я постелю вам здесь, на диване.

Не беспокойтесь, приготовлю вам постель на славу, выспитесь не хуже, чем дома. А ты что скажешь, Борис? - обратилась она к мужу.

- Ведь я уже раньше сказал, - ответил Борис, явно недовольный тем, что жена так настойчиво упрашивает меня остаться. - Маруся! Постели-ка молодому барину в столовой, на диване.

И я остался ночевать у Левитиных.

Было уже около двух или трех часов ночи. Я только успел уснуть, как услышал звонок. Я сразу вскочил, словно в мою теплую постель вылили ведро холодной воды. Этот звонок, видите ли -" особого рода звонок, был мне хорошо знаком: продолжительный, резкий, нетерпеливый. Одним словом, полицейский звонок, который... ну, не могу вам точно описать... Вы меня все равно не поймете, разве только, если сами жили в Москве без правожительства. Одно только могу сказать: как бы сладко я ни спал, этот звонок меня сразу разбудит. Вообще-то я сплю очень крепко, можете хоть учиться на скрипке играть над самым моим ухом - не разбудите... Но стоит только раздаться полицейскому звонку, как я немедленно вскакиваю, точно пожарник при сигнале тревоги.

Я подскочил к дверям спальни Левитиных и постучал:

- Борис, слышишь?

Первой проснулась мадам Левитина.

- Боже мой! Что случилось? - тревожно спросила она.

- Не пугайтесь, Рахиль Исааковна, это я...

- Что с вами? Почему вы не спите? Что вам нужно?

Наш разговор разбудил Левитина.

- Что такое? Как ты очутился здесь? - спросил он спросонья.

- Мне кажется, полицейский обход, - ответил я. - Полиция в доме.

Услышав слова "полиция", "обход", Левитин окончательно проснулся, соскочил с кровати и выбежал в столовую. Вслед за ним, в капотике и в туфлях на босу ногу, вышла и Рахиль Исааковна. Но, увидев меня в одном нижнем белье, она ахнула и быстро скрылась за дверью.

Левитин, тоже в одном белье, вертелся по столовой испуганный, встревоженный, словно он сам не имел правожительства.

- Вот тебе и на! - говорил он. - Этого еще не хватало... Ведь я говорил... говорил... Все она, ее выдумки:

"Здесь переночевать..." - возмущался он, словно жена, а не он первый предложил мне переночевать у них. Каково было у меня на душе - вы сами можете себе представить.

Я не столько беспокоился за себя, сколько за них, за Левитиных. Мне что? Вышлют - обратно приеду. Но их-то оштрафуют на триста, а то и на пятьсот рублей! Зто не пустяк!

- Нельзя ли как-нибудь договориться с ними? Кто в вашем участке делает обходы - околоточный или сам пристав? - спросил я.

- "Договориться"! - в сердцах передразнил меня Левитин. - С цепными собаками шестого участка он хочет договориться... Наш пристав готов выложить четвертной билет из собственного кармана за удовольствие оштрафовать еврея на пятьсот рублей.

- Так нельзя ли мне спрятаться где-нибудь?

- Спрятаться? Вы в самом деле хотите спрятаться? - язвительно говорил Левитин, переходя вдруг на "вы" - доказательство сильнейшего раздражения. - Не беспокойтесь, от них вы никуда не спрячетесь. Я-то этих черносотенцев знаю. Не впервые они приходят ко мне с ночным визитом.

В его голосе и во взгляде была такая злость, будто я самолично пригласил полицию явиться сюда с визитом в три часа ночи.

- Разве в садовой беседке переждать? - вдруг вспомнил он.

- В какой беседке?

- Я ж тебе говорю, в какой: в беседке, что в саду.

И не мешкай! Они уже на лестнице. Обуйся скорей, накинь на себя мою шубу и беги по черной лестнице в садик. Сиди в беседке, пока я тебя не позову.

- Убери отсюда постель, - сказал я, - а то поймут, что здесь кто-то спал.

Накинув на себя шубу Левитина, я выбежал на черный ход и в несколько прыжков очутился в беседке, радуясь за Левитина, которому не придется платить штраф, а также и тому, что мне посчастливилось избежать встречи с полицейскими ищейками.

Но вот беда: прошло немного времени, и у меня озябли ноги. Впопыхах я не успел надеть калоши, а башмаки были тонкие. В садике лежал глубокий, нетронутый снег: ни одна живая душа не ходила туда зимой, и я, пробираясь по сугробам, набрал полные ботинки снега. А тут дело не одной минуты... Дом большой, евреев в нем немало, может пройти часа два, а то и три, пока проверят все квартиры. Чувствую, что ноги у меня совсем окоченели: мороз трескучий. Да и простудиться боюсь. Я подумал: будь что будет. Вышел из беседки, оглянулся, набрал горсть снега, слепил снежок и бросил в-окно Левитиных на пергой sгaже... Тут же открылась форточка, и из нее высунулась голова Левитина.

- Тсс... Зто я. Выбрось мне, пожалуйста, мои калоши.

Ноги мерзнут.

- Хорошо, - сказал Левитин. - Только сиди тихо. От нас уже ушли, теперь они у Выгодских.

Через минуту в открытую форточку полетела сначала одна калоша, потом другая. Но пока я добрался до калош, я снова набрал полные ботинки снега. Кое-как вытряхнув снег и надев калоши, я стал быстро шагать взад и вперед по маленькой беседке, чтобы хоть сколько-нибудь согреться. Вдруг слышу идут! Вернее, не идут, а бегут! Я так и обмер. Кто, кроме полиции, может явиться сюда в три часа ночи? Я забился в угол лицом к стене, как будто это могло скрыть меня от глаз полицейских, и жду: вот схватят меня за шиворот. Кто-то рванул дверь. Но вместо ожидаемого: "Эй, ты там, выходи-ка!" - я услышал испуганный крик:

- Ой, мама!

В дверях беседки стояло странное существо... Широкое и белое, оно как будто держалось в воздухе, так как ног его не было видно. Странное существо тяжело дышало. Что это не полицейский, сразу стало ясно. А если не полицейский, так чего, казалось бы, пугаться? Но, поверите ли, у меня зуб на зуб не попадал от страха.

Я все же набрался храбрости и спросил:

- Кто это?

- Я, - ответило странное существо. - А вы кто?

Вместо того чтобы ответить на вопрос, я предпочел снова спросить:

- Кто это "я"?

Но "оно" тоже не ответило на вопрос и в свою очередь спросило:

- Вы еврей?

- Вот тебе и на! А кто же я такой, по-вашему? Не будь я евреем, я бы не сидел в садовой беседке, то есть сидеть-то я, возможно, и сидел бы, да только в теплый летний вечер, а не в три часа ночи в лютый московский мороз.

Я решился подойти поближе. Вижу, стоит молодая девушка в черной юбке, голова и плечи у нее укутаны ватным одеялом в белом пододеяльнике. Из одеяла, как из белой рамы, выглядывает матово-бледное миловидное личико, на котором еще не стерлись следы испуга. Черные глаза девушки доверчиво смотрели на меня. "Я уверена, - говорили они, - что вы порядочный человек и ничего плохого со мною не случится".

- Не бойтесь, - сказал я, - я не вор и не убийца, хотя и прячусь зимней ночью в заброшенной садовой беседке.

И я рассказал ей вкратце мою историю.

Девушка рассмеялась тихим, грустным смехом:

- Выходит, что мы оба герои одной и той же трагикомедии: раз бесправные, значит, преступники... Моему зятю - Выгодскому из двенадцатой квартиры, он женат на моей сестре, - пришла в голову та же гениальная мысль, что и вашему родственнику: он велел мне переждать полицейский обход в садовой беседке.

Мы разговорились. Я рассказал, каким образом попал в Москву, чем занимаюсь и каковы мои планы на будущее. Девушка, со своей стороны, тоже рассказала свою биографию: зовут ее Соней, родом из Витебска. В прошлом году окончила гимназию, мечтала поступить на медицинские курсы, но не попала: помешала процентная норма [При царизме в высшие учебные заведения евреев принимали только пять процентов из общего количества поступающих; в столицах - три процента.].

Придется пока поступить в зубоврачебную школу. Она собиралась поехать учиться в Варшаву или в Юрьев - там легче поступить в высшее учебное заведение. А тут такое горе - внезапно умерла мать. Тогда сестра забросала ее письмами: "Приезжай да приезжай! Немного рассеешься, отдохнешь, а потом поедешь учиться". Ну, она и приехала в Москву. Целую неделю уже здесь. Вдруг ночью - обход!

Она даже не могла выйти в переднюю надеть шубку, у парадного звонила полиция. Еле успела накинуть на плечи одеяло и выскочить с черного хода.

Так мы тихо-мирно беседовали и не заметили, как прошло время.

Когда облава окончилась и Левитин пришел звать меня домой, а Выгодский тоже явился за свояченицей, оба дружно рассмеялись.

- Вы только поглядите на эту воркующую парочку! - сказал Левитин.

- Будем надеяться, что их первая встреча не окажется последней, шутливо заметил Выгодский. - Остается только пожелать им болееблагоприятных обстоятельств и лучшей обстановки для дальнейших встреч.

Слова Выгодского оказались вещими: как для Сони, так и для меня не нашлось места под солнцем родины: и я и она были вынуждены искать знаний и хлеба в чужих краях.

Наша вторая встреча, на чужбине, оказалась более длительной, чем первая встреча в садовой беседке в зимнюю морозную ночь: она продолжалась почти полвека...

1911-1956

СПОКОЙНАЯ КВАРТИРА

1

Однажды утром - дело было поздней осенью - Михей остановил меня, когда я выходил со двора, и с опаской оглянулся. Опираясь одной рукой на метлу, а другой почесывая затылок, он как-то нерешительно сказал:

- Так что, милый, думаю, вам лучше на время перебраться на другую фатеру. Третьего дня ночью жандармы арестовали длинноволосого из одиннадцатого номера, того самого, который служит в земской управе.

Еще раз оглянувшись, Михей шепотом добавил:

- Засаду там оставили... Кто в ту фатеру - цап!..

А один в штатском - тоже, видать, из ихней братии - все допытывается у Михея о каждом жильце, особенно о молодых: кто да что, кто к кому ходит да чем занимается, не бывал ли который из них у длинноволосого. Не заметил ли он, Михей, чего-нибудь этакого...

- Холера их знает, чего они от меня хотят, - выругался Михей.

Михей боялся, как бы жандармы или полицейские не вздумали проверять всех жильцов. Они даже урядника не предупредят заранее, нагрянут из города с обходом, и делай что хочешь. А тут многовато-таки непрописанных евреев... Всыплют Михею так, что не дай бог! В любую минуту могут нагрянуть, и потому мне лучше сегодня же убраться отсюда подобру-поздорову, пока они угомонятся.

- Я всех ваших уже предупредил, - закончил Михей, явно сожалея о том, что из-за какого-то длинноволосого он лишается дохода. - Через недельку-другую опять можете переезжать ко мне. Дело верное!

Всыплют ли Михею - осталось пока неизвестным; мне, однако, Михей уже всыпал своим сообщением. В Москве не так легко было найти охотника сдать угол еврею, не имеющему правожительства. А если некоторые и решались на такой "криминал", они объявлений в газетах не печатали.

Где же найти пристанище - и немедленно - в этом огромном городе?

Ночь-другую можно скоротать на каком-нибудь вокзале или же в ночной чайной для извозчиков, хотя и то и другое связано с некоторым риском: пассажир без всякого багажа может показаться подозрительным станционному жандарм), и он потребует предъявления документов. В ночной же чайной будет слишком выделяться моя интеллигентная внешность, которая навряд ли способна внушить доверие шпикам в случае, если они туда заглянут. Что же делать? Где переночевать хотя бы сегодняшнюю ночь?

Перебирая в памяти знакомых, на помощь которых я мог рассчитывать в эту критическую минуту, я неожиданно вспомнил своего земляка Гирша Пальчика. Сам он рекомендовал себя так: "Григорий Миронович Пальчик - биржевой маклер".

Раз в год, а то и реже Гирш Пальчик навещал свою семью, которая жила в нашем городе, и каждый раз рассказывал о себе чудеса в решете: он, видите ли, прибыл сюда из Киева или же из Харькова, недавно посетил Петербург, а потом был в Порт-Артуре, в Риге, во Владивостоке... Что же касается Москвы, он там как у себя дома.

Пользуется кредитом в любом размере у самых крупных московских фирм, и все открытым счетом, без векселей...

Если вы нуждаетесь в банковском кредите - пожалуйста!

Только попросите его, он вам устроит все в два счета...

"Мое имя у нас в Москве - капитал", - хвастал Пальчик.

Правожительство-для него раз плюнуть. Он в самых приятельских отношениях с приставами всех полицейских участков. Имя Григория Мироновича Пальчика знакомо самому московскому градоначальнику; какой же тут может быть разговор о правожительстве? "Говорю же - раз плюнуть!"

Пальчика обыкновенно слушали со скрытой улыбкой:

более чем скромное существование его семьи да и его собственный, весьма потрепанный вид мало вязались с его россказнями о привольной жизни и высоком положении, которое он занимает в Москве.

Но где искать Пальчика? За все время моего пребывания здесь я ни разу его не встретил. Мои знакомые даже имени Пальчика не слыхали. Мне вспомнилось, что Пальчик хвастал, будто он важное лицо на московской бирже, и я отправился туда.

К зданию торговой биржи на Ильинке то и дело подкатывали на чистокровных рысаках толстопузые, краснолицые купцы в суконных чуйках и в картузах. Входили и выходили оттуда по-европейски одетые молодые и старые спекулянты и финансовые тузы, необыкновенно подвижные биржевые маклеры и степенные купцы-татары в каракулевых шапках, азиатские дельцы в цветных халатах и тюбетейках, кавказцы в национальных костюмах с кинжалами за поясом.

На высоком крыльце биржи толпились биржевые зайцы, всякою рода мелкая шушера, люди неопределенных занятий, которым внутрь здания не было доступа. Люди собирались кучками на улице и оживленно разговаривали об акциях, ценных бумагах, о ценах на всякого рода товары.

Кругом гудело, как в улье.

Я обходил одну кучку за другой, вглядывался в лица - Пальчика нигде не было.

Уже собираясь уходить, я вдруг увидел его в переулке слева от биржи. С большим воодушевлением он что-то втолковывал какому-то человеку, держа его за пуговицу пальто.

В Пальчике, с худым лицом и бегающими глазами, одетом в узкое, сильно поношенное пальто и в стоптанные ботинки, трудно было узнать всегда бодрого биржевого маклера, который во время своих наездов к нам в юрод с такой важностью рассказывал о занимаемом им положении в Москве и об уважении, которым он там пользуется.

Обождав, пока Пальчик расстался со своим собеседником, я подсшел к нему и поздоровался.

Беспокойными, почти испуганными глазами всмотрелся он в мое лицо и неуверенно спросил:

- Сын Хаима, если не ошибаюсь? Что вы делаете в Москве? Студент?

- Пока нет. Надеюсь стать им со временем.

- Так чем же вы занимаетесь? Раз вы на бирже, значит, делаете дела? оживился Пальчик. - Не продаете ли вы чего-нибудь, а может, покупаете? Что вас интересует? Могу предложить небольшую партию шелка - ну, просто находка! Если располагаете хотя бы незначительной суммой наличных, вы ее получите наполовину задаром.

Поймав мой взгляд на своем обтрепанном палью, он сказал:

- Черт возьми! Утром было совсем тепло. Думал, в шубе будет жарко. Оказывается - собачий холод. Так что же вы покупаете? У меня есть для вас, говорю, дешевка, чистая находка!

- Самой большой находкой была бы для меня сейчас комната или хотя бы какой-нибудь угол, - заметил я с горькой усмешкой.

Убедившись, что я ничего не покупаю и не продаю, Пальчик потерял ко мне всякий интерес. Моя печальная история его мало тронула.

- Ах, во-от что-о! - почти равнодушно протянул он. - Впрочем, мне это знакомо... Ну что ж, надо будет подумать, подыскать для вас что-нибудь подходящее. Постараюсь расспросить знакомых.

- Да, но мне уже сегодня негде ночевать, - объяснил я.

Пальчик наморщил в раздумье лоб:

- Да-а, это, знаете, де-ело сквер-но-е.

- Нельзя ли мне пока переночевать у вас ночь-другую? - с решимостью отчаяния спросил я.

Пальчик не торопился с ответом.

- Может быть, вас, Григорий Мироныч, смущает теснота или какие-нибудь неудобства в вашей квартире, так вы об этом не беспокойтесь. Мне бы хоть как-нибудь переночевать несколько ночей, пока я найду комнату.

- Теснота, неудобства - это пустяки! - Пальчик махнул рукой, как бы говоря: "Есть о чем толковать!" - У нас в Москве, вы должны знать, еврей без правожительства живет не там, где хочется, а где можется. Ваш месячный доход может составлять хоть десять тысяч, а занимать угол вы будете у какого-нибудь сапожника...

У меня... - он на минутку задумался. - Я вам скажу правду. То, что у меня тесновато, не важно. Мы бы какнибудь устроились. Нельзя же в самом деле оставить вас на улице! Весь вопрос в том, в каком виде застанем хозяина. Если он успел нализаться, мы у него чего хочешь добьемся. Если же найдем его трезвым, то лучше не показываться ему на глаза. Трезвый он зол как черт. Только и слышишь от него: "Убирайся отсюдова! Не хочу, - кричит, - на три месяца в кутузку из-за какого-то еврея!"

Мне предстоял выбор: либо бродить всю холодную осеннюю ксчь по улицам, либо поехать с Пальчиком - авось его хозяин успел напиться. Я выбрал последнее.

- Мне терять нечего, - сказал я. - Попробуем. На мое счастье, мы, может быть, застанем eгg под градусом.

- Да, зто с ним нередко бывает, - утешил меня Пальчик. - Итак, приходите сюда же часов в пять вечера, и вместе поедем ко мне на квартиру.

- Хорошо. Я не заставлю себя ждать.

Час с лишним мы добирались через Лубянку по Сретенке и Сухаревской площади, по бесконечно длинной Первой Мещанской до еще более длинной, широкой и грязной улицы, ведущей к селу Алексеевскому. Потом мы еще полчаса шли по немощеным, утопающим в жидкой грязи улицам, мимо маленьких одноэтажных деревянных домиков, мимо беленых и небеленых заборов, миновали пустырь, за которым потянулись жалкие халупы. В окна освещенных керосиновыми лампами хибарок можно было увидеть на низкой скамейке сапожника за работой или портного, сидящего на столе с поджатыми под себя ногами. Слышались визг пилы, скрежет напильника о железо, стук топора.

Трудно было поверить, что всего какой-нибудь час езды отделяет это царство тяжелого труда, горькой нужды и непролазной грязи от богатого города с ярко освещенными улицами, нарядными домами, манящими витринами магазинов, элегантно одетыми людьми, бодрыми и веселыми, для которых каждый день - праздник.

- Морозовы и Поляковы [Морозов и Поляков - московские миллионеры], наверно, здесь не обитают, - заметил я.

Пальчик, забыв на минуту о своем "высоком" положении в Москве, простодушно ответил:

- Разумеется, нет. Все Алексеевское работает на Москву. Мелкие кустари. Я да еще два-три бесправных еврея - это единственные "купцы" здесь.

Еще некоторое время мы шлепали по жидкой грязи.

Вдруг Пальчик схватил меня за рукав.

- Слышите? - сказал он довольным голосом. - Вам повезло: он готов!

- Кто готов? - не понял я.

- Да мой хозяин. Если он поет эту песенку, значит, полон до отказа.

Из темноты доносилось хриплое пьяное пение:

К.о-г-да я был сва-бо-де-ный ма-аль-чик, Не знал я го-ря и ну-же-ды...

- Это поет мой хозяин, - повторил Пальчик. - Все в порядке. Вот мы и дома. Осторожно, в сенях темно, высокий порог... Нагните голову: дверь здесь низкая...

А ну-ка, давайте я вас проведу. В темноте вы и двери не найдете.

Переступив высокий порог, я невольно схватился за нос: смешанный запах кислой капусты, сырой кожи, пота, перегорелой сивухи и грязною белья ударил мне в лицо.

В комнате было накурено и жарко, как в бане. Над столом висела большая коптящая лампа. У стола один подмастерье и двое мальчиков-учеников шили меховые шапки, не обращая ни малейшего внимания на пьяного хозяина.

Зто, видно, было им не в новинку.

Сам хозяин -человечек маленького роста, худощавый, с изможденным, бледным лицом, рыжей с проседью, торчащей во все стороны бородой, со спутанными, свисающим"

иа лоб волосами - стоял посреди комнаты и, раскрывая рот до ушей, плачущим голосом затягивал одну и ту же песню, в которой он, видно, помнил только две первые строчки.

Устав петь, он начал притопывать босыми ногами по грязному, липкому полу. Медный крестик, висевший на замусоленном шнурке, подпрыгивал на его открытой волосатой груди, как бы принимая участие в пляске.

Пальчик с полным удовлетворением смотрел на своего квартирного хозяина. Я стоял за его спиной и, зажимая нос, невольно пятился к двери.

- Куда это вы отступаете? - насмешливо спросил меня Пальчик.

- Вот здесь вы и живете? - ответил я вопросом.

Пальчику, должно быть, не понравился тон, которым я задал свой вопрос. Указав рукой на разделявшую комнату фанерную перегородку, он с едким сарказмом ответил:

- Да, в этом особняке, вон за той мраморной стеной, мы и обитаем... А вы, ваше сиятельство, будете бога благодарить, если вам удастся разделить со мной мои апартаменты.

- Эй, кто там раз-го-варрри-вает? - с трудом ворочая языком, спросил хозяин, вглядываясь в нас отекшими близорукими глазами.

Мальчики за столом с трудом сдерживали смех.

- Кто там, черт возьми? Где мои очки?

- На носу, Иван Михайлович, на самом кончике носа, - приятельским тоном весело ответил Пальчик.

- Ах, под-лы-е! На носу, говоришь?

И, надвинув очки высоко на лоб, он обрадованно воскликнул:

- А-а!.. Гри-гор Миро-ныч! Наше вам с кисточкой!..

Как жив-ем?.. Выпь-ем, што ль...

- Выпьем, выпьем, Михалыч... Как не выпить? Непременно выпьем, - не замедлил согласиться Пальчик.

- А энто что за фруктец? - спросил Михалыч, тыча в меня пальцем.

- Это мой приятель, Иван Михалыч, из наших, - хлопнув меня по плечу, представил Пальчик мою особу хозяину. - Он у меня переночует сегодня.

- А-а-а! Из ва-ших? По-ни-маю... Ну ладно, пущай ночует... Да сколько хошь живи... Иван Михалыч не выдаст... Ну, давай, душа, выпьем...

Не прошло и десяти минут, как Иван Михалыч уже лез ко мне лобызаться, называл меня "братец" и "миленький", бил себя в обнаженную грудь и клялся, что лучше сгноит себя в тюрьме, а приятелей своих не выдаст. Положив одну руку на мое плечо, а другую на плечо Пальчика, Михалыч объяснялся нам в любви:

- Потому люб-лю вашего брата... Хор-рошие вы ребята. С вами всегда можно выпить.

На следующее утро, когда мы с Пальчиком вышли из-за фанерной перегородки, Михалыч сидел за столом, опершись головой на руку. Лицо его было хмуро, глаза смотрели на нас с открытой неприязнью.

Пальчик быстро втолкнул у:еня обратно за перегородку:

- Подождите минутку!

И туг же я услышал его вкрадчивый голос:

- Опохмелиться бы нам, Иван Лшхалыч. Васька! На, сбегай, принеси-ка полбутылочки! Пятьдесят седьмой, да живо, Васька!

- Старое, испытаннее средство, - объяснил мне Пальчик, когда мы вышли из дома. - Теперь вы можете спокойно жить у меня, пока не отыщете для себя что-нибудь получше.

Я остался жить за "мраморной" стеной, у Пальчика.

Спокойная квартира...

1912-1956

ЛАКЕЙ

1

С помощью знакомых, действовавших через своих знакомых, путем сложных протекций Левитину наконец удалось устроить меня на службу. И на какую!

На службу, которая давала мне правожительство в Москве. Короче говоря, я поступил к известному адвокату Аркадию Вениаминовичу Гольскому... лакеем, только номинально, конечно, ради правожительства [Евреям с высшим образованием, пользовавшимся правожительством вне черты оседлости, царское законодательство давало право прописать у себя двух слуг-единоверцев на то время, что они служили у них]. В действительности же я работал в его большой адвокатской конторе вместе с несколькими помощниками присяжных поверенных и целым штатом служащих помельче.

Аркадий Вениаминович Гольский - один из самых популярных в Москве юристов - обладал красивой "ассирийской" бородой, красивой женой, красивой, богато обставленной квартирой и широкой практикой.

В Москве он пользовался славой радикала. "Почти революционер", говорили о нем. На "пятницы" в салоне его жены, известной пианистки, собирались адвокаты, врачи, писатели, художники, известные актеры и музыканты - верхушка московской либеральной и радикальной интеллигенции.

Меня, самою молодого среди служащих знаменитого адвоката и самого незначительною по занимаемой должности, на эти "пятницы", конечно, не приглашали, но в открытую дверь кабинета, где я допоздна переписывал бумаги и подшивал дела, ко мне часто доносились звуки музыки и обрывки разговоров о беззаконии, о произволе царской власти. До моих ушей иногда даже доходило крамольное слово "конституция", которое в те времена произносилось не иначе как шепотом.

Не знаю, долго ли оставался бы я "лакеем" у либерального адвоката, если бы не одно необычайное происшествие, положившее конец и моей "лакейской" службе, и моему пребыванию в Москве.

2

Поздно вечером я стоял на Трубной площади и дожидался конки, которая должна была доставить меня в Лялин переулок на Покровке, где я, теперь полноправный житель юрода Москвы, снимал комнату. На Трубной в маленький вагончик конки, влекомый парой худых кляч, впрягали третью клячу, чтобы подтащить конку вверх, к Сретенским воротам. Там подсобную клячу выпрягали, и босой мальчик - "форейтор" возвращался верхом обратно на Трубу в ожидании нового вагона конки.

Вагончик был набит пассажирами, словно консервная коробка сардинами. Мне не удалось протиснуться внутрь, и я, крепко уцепившись за поручни, висел на подножке, то и дело рискуя свалиться, так как стоявшая впереди дама навалилась на меня всей тяжестью своего тела. Вдруг она истерически вскрикнула:

- Ох, боже мой, меня обокрали!

Как бы не веря своим глазам, она перебирала нервными пальцами в раскрытой сумке, плакала и причитала:

- Наше состояние... Все, до последней копейки...

Я покончу с собой... Муж этого не перенесет... Ничего у нас больше нет... Люди добрые, помогите мне найти пропажу!

В вагоне поднялся шум. Некоторые подозрительно смотрели на своих соседей, другие искали у себя под ногами: не уронила ли дама деньги или вор, может быть, испугался и подбросил их. Многие громко выражали свое удивление:

- Какая неосторожность! Разве можно везти большую сумму денег в ручной сумке?

Посыпались всевозможные советы, требования остановить вагон, всех поголовно обыскать...

Но остановить вагон на крутом подъеме нельзя было.

Конка остановилась на своей обычной остановке у Сретенских ворот. Кондуктор дал свисток, и на месте происшествия сразу появился городовой, который тут же начал следствие:

- Кто стоял рядом с вами, мадам? Не заметили ли вы, кто напирал на вас сзади, толкал вас?

Дама, потрясенная несчастьем, возбужденная, полными слез глазами смотрела на окружающих:

- Откуда я знаю?.. Многие стояли рядом со мной...

Полный вагон людей... Не пошевельнешься... Откуда мне знать? - Вдруг ее взгляд остановился на мне. - Вот этот молодой человек стоял позади меня, все время проталкивался вперед... Я не знаю...

- Обыскать его, немедленно обыскать! - раздались голоса.

Кровь бросилась мне в лицо.

- Что вы говорите, мадам?! Вы все время своей тяжестью сталкивали меня с подножки, и я был занят только тем, чтобы удержаться. Ни на секунду не мог отнять руки от поручней.

Пассажиры обрадовались - наконец-то нашелся "виновный".

Все настойчиво требовали, чтобы меня обыскали.

- Позвольте проверить карманы.

И, не дожидаясь моего разрешения, городовой проверил мои карманы. Их содержание не удовлетворило ни его, ни даму, ни публику. Денег не оказалось. Паспорт тоже был в порядке, прописан в Москве, все честь-честью. Публика, однако, не унималась.

- Знаем этих мазуриков! Они всегда работают на пару.

Тот, кто таскает из карманов, никогда не оставляет у себя краденою, а передает товарищу, который тут же скрывается. И мазурику тогда нечего бояться, смотрит невинной овечкой. Отведите его в участок, непременно в участок!

- Подозрение на него имеете, мадам? - обратился городовой к пострадавшей.

- Почем я знаю? Вагон был набит до отказа. Он все время напирал на меня...

- Что тут долго разговаривать? Отведите его в участок! - требовали со всех сторон. - Там уж разберутся.

Там с ним иначе поговорят... Может, вы еще сегодня получите свои деньги обратно, мадам.

- Пойдем, что ли... - неохотно потянув меня за руку, сказал городовой. - И вы, мадам, пойдемте с нами.

Трудовой день в участке давно уже кончился. В большой приемкой царил полумрак. Только один стол, стоявший недалеко от кафельной печи, был освещен лампой под зеленым абажуром.

В освещенном круге виднелась коротко остриженная голова дежурного околоточного надзирателя, погруженного в чтение "Полицейской газеты".

В сторонке в полутьме сидел городовой в расстегнутом мундире, без оружия и совсем по-домашнему набивал папиросы.

При нашем появлении околоточный поднял глаза от газеты и широко зевнул:

- А-а-а! Ночные гости уже начинают собираться, а-а-а!

Кто там у тебя, Ефремов?

- Да вот, ваше благородие, у этой дамы украли в конке, между Трубной площадью и Сретенскими воротами, деньги из сумки. Дама подозревает, что это они украли, - указал на меня пальцем городовой.

Видно, из уважения к моей приличной внешности он говорил обо мне во множественном числе и старался возложить ответственность за возможные последствия на пострадавшую.

Околоточный, которому осточертели всякие такие истории, даже не потрудился взглянуть, кто стоит перед ним.

- Хорошо. Обыщем его и пока задержим, - сказал он безразличным голосом и обратился к даме: - А вы что скажете, сударыня?

С дамой снова началась истерика. Шестьсот рублей наличными и выигрышный билет. Это все, что они с мужем имели... Я стоял сзади, все время напирал на нее. Она покончит с собою... Она не смеет показаться мужу на глаза...

Шестьсот рублей и выигрышный билет...

- Ну-ка, господин хороший, выкладывайте из карманов все по порядку, приказал околоточный.

К тому, что нашел у меня Ефремов, ничего не прибавилось.

Околоточный вышел из-за стола и для верности провел руками по моим карманам.

- А сейчас составим протокол.

Сначала он записал имя, отчество, фамилию и местожительство пострадавшей, где и на какую сумму ее обокрали. Потом, записав мое имя, отчество, фамилию и адрес, спросил:

- Ваше занятие?

Слегка поколебавшись, я пробормотал:

- Лакей.

Мой ответ прозвучал неубедительно. Околоточный пристально посмотрел на меня. Как внешность, так и одежда не отвечали названной мною профессии.

- Лакей? - переспросил околоточный. - У кого служишь лакеем? - На всякий случай он перешел со мной на "ты".

- У адвоката Гольского.

- У Аркадия Вениаминовича Гольского?

- Да, у адвоката Гольского.

- Гм... Странно! А ну-ка, давай сюда паспорт! - Он перелистал паспорт с первой до последней страницы, проверил дату прописки, печати.

- Да, как будто все в порядке. А все же здесь что-то неясно. Вы, сударыня, можете идти домой. В случае чего известим вас. А тебя, парень, мы временно задержим, до выяснения твоей личности.

Я запротестовал:

- Как так задержите? На каком основании? Не имеете права.

- Ну, что касается права, ты можешь положиться на нас. Право - это не твое дело... А задержим тебя потому, что сомневаемся насчет твоей личности. Нам надобно выяснить, действительно ли состоишь лакеем у адвоката Гольского. Уж ты не обижайся...

В последних словах явно прозвучала ирония.

- Господин околоточный, Аркадий Вениаминович будет жаловаться обер-полицмейстеру на незаконное задержание его человека. Как бы не получилась неприятность.

Лучше позвоните по телефону моему барину, и он сам подтвердит, что я у него служу.

Намек на могущие возникнуть неприятности возымел свое действие.

- Ладно. Это мы можем. Позвоним. Ефремов, отведи-ка его в приемную и подожди там с ним, пока не позову.

4

Долгий день напряженной работы, а потом нелепая передряга, в которую я попал, совершенно обессилили меня.

Я сидел в передней, опершись головой на руку, и дремал, когда услышал знакомый голос лакея Гольского - настоящею его лакея - Афанасия:

- Так что, ваше благородие, к нам телефонировали отсюдова, из участка, значит; барина нашего просили сюда пожаловать, потому, значит, будто задержан вами наш лакей. А барина нашего дома нет. Они с барыней в театр уехавши. Вот я и пришел доложить вашему благородию, что меня, ихнего лакея, значит, не задержали. Выходит, ошибка. Я, значит, вполне на свободе.

В таких, можно сказать, ясных выражениях отставной солдат Афанасий, ныне лакей Гольского, докладывал о себе околоточному.

- Вы служите лакеем у присяжного поверенного Аркадия Вениаминовича Гольского? - спросил околоточный, из уважения к важной осанке и "генеральским" бакенбардам Афанасия обращаясь к нему на "вы".

- Так точно. Мы у них служим старшим лакеем.

Прежде мы служили у председателя окружного суда действительного статского советника Сергея Николаевича Никифорова, а теперь - у присяжного поверенного Гольского. Хорошая служба, ничего не скажешь, хотя они и евреи, жаловаться не можем...

- А других лакеев, помимо вас, барин не держит? - остановил околоточный словоохотливого Афанасия.

- Как не держать? Держим. Пятачок Мишка есть, то есть звать-то его Мишка Данилов, но мы его кличем Пятачком, потому...

- Погодите, погоднте-ка, - снова перебил его околоточный, - а где сейчас этот самый Данилов?

- Так что я его оставил в прихожей. В случае чего дверь открыть. Нельзя же оставить дом безо всякого призора...

- А сколько лет этому Мишке?

- Еще совсем молокосос, пацан, даже пушка на губе нету, а с девками уже балуется... И выпить не дурак...

Барин говорит...

- Постой, постой! Я тебя не спрашиваю, - потеряв терпение, околоточный перешел на "ты", - любит ли Мишка девок или не любит. Ты вот что скажи мне: кроме тебя, других лакеев, постарше Мишки, у вас не имеется?

- Нет, я самый старший. Разве только повар, так он ведь чухонец...

- А сколько лет повару?

- А черт его знает. Не очень еще старый. Голова гладкая, как колено. Ни одного седого волоса.

- А лакеев, кроме тебя и Мишки, они, говоришь, не держат?

- Как не держать? Держат. Судомойку держат, горничную. Так вить они женского полу. И харчей своих не стоят...

- Я тебя о лакеях спрашиваю, а ты мне о горничных да судомойках. Говори толком!

Афанасий пожевал свою бритую губу.

- Так что из мужского пола, кроме меня и Мишки, больше слуг у нас нету.

- Ефремов! Введи задержанного! - приказал околоточный.

Увидев меня, Афанасий, прежде чем околоточный успел слово сказать, воскликнул не то с удивлением, не то с испугом:

- Ба-тюш-ки! А вы-то что здесь делаете, барин?! Тоже по поводу нашего задержанного лакея пришли? Так его, то есть меня, вовсе не задержали... Я их блаюродию об этом докладывал.

Совершенно сбитый с толку околоточный переводил взгляд с меня на Афанасия и с Афанасия на меня.

- Ты его знаешь? - наконец обратился он к Афанасию.

- Как не знать? Аркадия Вениаминовича помощник Они у нас в канцелярии работают. Новенький.

- Какой помощник? Он ведь говорит, что служит у Гольского лакеем.

- Что вы, ваше благородие, как можно? Они образоваиные-с... Они всякие бумаги пишут, всуд ходят... Лакей!

Как можно-с?

- Аркадий Вениаминович уже знает, что я нахожусь здесь? - спросил я лакея.

- Никак нет, барин. Они не знают. Они с барыней в театре. А как позвонили из участка, что задержали нашего лакея, я пришел сказать, что я не задержан, то есть что никаких наших лакеев не задержали.

- Как только Аркадий Вениаминович возвратится из театра, передай ему, что я прошу его позвонить приставу Сретенского участка.

- Слушаю-е, Давид Ефимыч. Сей минут!

Околоточный все меньше и меньше понимал происходящее перед ним.

- Черт его знает что за путаница! Один говорит "лакей", другой "помощник присяжного поверенного". Иди разберись тут! Что-то здесь не в порядке. Вот что, - обратился он к Афанасию. - Ты иди домой. А как только твсп барин приедет из театра, скажи ему, что просят потрудиться зайти сюда для выяснения личности человека, который выдает себя за его лакея. Понял? Ну, иди, Ефремов! - позвал он. - Отведи задержанного!

- В прихожую?

- Нет. Может быть, ему придется остаться здесь до утра. Кто же его сторожить будет? В камеру, обыкновенно.

Ефремов запер за мной дверь. На меня устремились любопытные взгляды двух молодых парней, почти мальчиков, находившихся в камере. Очевидно не обнаружив во мне ничего интересного, один из них достал из-под собственного сиденья карты, спрятанные при появлении Ефремова, и прерванная игра возобновилась.

С каждым часом дверь открывалась все чаще, камеру наполняли все новые лица.

Раздраженные городовые вталкивали подобранных ими на улицах пьяных, которые оставались лежать там, куда их бросили. Одни не подавали при этом никаких признаков жизни, другие что-то невнятно бормотали.

Приводили также мелких карманных воришек, подозрительных лиц, задержанных в разного рода увеселительных з?веденнях, бродяг.

Большая часть этих людей чувствовала себя здесь как дома. Они спокойно ожидали завтрашнего дня, когда их рассортируют: кто останется тут, а кого перешлют в другие участки, кого отправят в сыскное отделение или в тюрьму, а кого этапом "по месту жительства". Найдутся и такие счастливчики, которые и вовсе будут отпущены на свободу.

В камере происходили встречи старых знакомых, и тут же завязывались оживленные разговоры на "блатном" жаргоне, понятном одним только собеседникам. Некоторые из арестованных перестукивались с соседней камерой - нет ли там друзей-приятелей.

Вначале никто на меня не обращал вньмания, но когда новые заключенные перестали появляться и каждый занял свое место в камере, завсегдатаи участка сразу узнали во мне чужака.

- Это что за птица? - ни к кому особенно не обращаясь, спросил парень с белым шрамом - след ножевой раны - во всю ширину багровой щеки.

- Фраер или студент.

- Из-за девки, должно быть, попал сюда.

- А может, пытался проверить чужой карман?

- Не похоже. Должно, фраер.

Они обсуждали мою личность, будто меня здесь не было.

- Эй, очкастый! Студент, что ли?

- Нет, не студент.

- Беспачпортный?

- Heг, по недоразумению. Меня скоро освободят.

- А-а!.. За грехи родителев. Понятно...

Шутка вызвала веселый смех. Какому-то типу с распухшим носом и узкими как щелочки, заплывшими глазами приглянулся мой пиджак.

- Хорош пинжак! - одобрил он, щупая полу. - Мой пннжак мне узковат, а :ебе будет как раз впору. Скидывай, что ли!

Не долго думая он стал снимать свой засаленный пиджачок с огромными заплатами на локтях, намереваясь тотчас же, не сходя с места, произвести обмен, независимо от того, хочу я этого или нет.

Тут отворилась дверь, и Ефремов позвал:

- Вы, что у адвоката, выходите!

У околоточного я засгал Аркадия Вениаминовича.

- Вот вы куда попали! - с наигранной веселостью, как мне показалось, встретил он меня. - Ну ладно, пойдемте. Мой извозчик ждет нас у подъезда.

Околоточный, хотя и, видимо, довольный, все же раболепно извинялся:

- Ничего не поделаешь, Аркадий Вениаминович! Случается, все случается на свете. Ошибка вышла. Бывает-с. Есе этот болван Ефремов! Я-то сразу увидел, с кем имею дело... Уж вы нас извините... И вы тоже, молодой человек, Бывает-с...

- Бол-ваны! - сказал в сердцах Гольский, как только за нами затворилась дверь.

Я молчал.

- Ну, залезайте же в дрожки. Сегодня вы переночуете у нас. Куда вы потащитесь в два часа ночи?

Всю дорогу Аркадий Вениаминович говорил с иронией о полицейских порядках, о глупости и произволе полицейской власти, говорил долго и красиво, так же красиво, как на "пятницах" в салоне своей жены.

Я молчал.

- Что вы сидите как в воду опущенный? - покосившись на меня, спросил наконец Аркадий Вениаминович. - Неужели на вас так повлияли два часа, которые вы провели в участке?

На обращенный ко мне прямой вопрос я не мог не ответить.

- Нет, Аркадий Вениаминович. Не в этом дело. Дватри часа в арестантской камере - пустяки. Я думаю о том, что мне пора покинуть Москву.

- Почему же? Работой недовольны или патроном?

- Нет, работой я очень доволен, своим шефом - тем более. Но я не хочу, не могу больше оставаться лакеем.

- Глупости! Это ведь не более как пустая формальность.

Лакей на бумаге. Подумаешь какой срам. Пусть стыдятся те, которые создают такие позорные, варварские законы, а не вы!

Но я чувствовал, что даже на бумаге не могу больше оставаться лакеем. Слишком дорогая цена за "устройство"

на работу.

- Нет, Аркадий Вениаминович! Не могу. Унизительно!

- Как знаете, молодой человек, - сказал он, - и давайте не будем больше об этом говорить.

Мой родственник был вне себя, когда узнал, что я собираюсь уходить от Гольского.

- Да ты спятил, не иначе! - воскликнул он. - А как ты будешь жить в Москве? Опять "швейцарским подданным", опять зависеть от милости какого-нибудь дворника?

По Марьиной роще соскучился или по пьяному шапочнику в Алексеевском?

- А где это сказано, что я непременно должен жить в Москве? Россия велика.

- Велика-то велика, да не для тебя.

- Нечего говорить. Я лакеем не останусь.

Левитин окончательно потерял терпение.

- Дурак! А если еврей, для того чтобы получить правожительство, покупает у лютеранского пастора свидетельство о переходе в лютеранство, он разве перестает быть евреем? Или же когда еврейская девушка, невинная и чистая как голубка, достает себе желтый билет, чтобы, получив правожительсгво, иметь возможность поступить на высшие женские курсы в Москве или Петербурге, она в самом деле становится проституткой, что ли? Это же вс.е одна формальность! Слыхали вы что-либо подобное? Покинуть Москву, оставить такую должность у самого Гольского только потому, что его гонор, видите ли, не позволяет ему числиться лакеем даже на бумаге! Интеллигентские сентименты! Больше ничего.

Но все доводы Левитина ни к чему не привели.

Звание "дакея", хотя бы только на бумаге, претило мне с самого начала. Каждый раз, когда я натыкался на импозантного Афанасия с его глупым лицом и подстриженными бакенбардами - "котлетами", я вспоминал, что я тоже "лакей". Я постоянно чувствовал на себе ярлык "лакея", словно желтый туз на арестантском халате. Меня и раньше не раз подмывало сбросить с себя свою бумажную ливрею.

Да и блестящей будущности переписка бумаг и подшивка дел мне не сулили. Конечно, постоянные скитания по гря-"- ным углам, подпольная жизнь "швейцарского подданного"

меня изводили и унижали. Но я долго не мог решить, что для меня унизительнее: положение "швейцарского подданного", живущего в Москве по милости пьяных дворников, или звание лакея у либерального адвоката Гольского. Несколько часов, проведенных в полицейском участке, решили мучительный вопрос: не хочу и не могу больше пребывать в подданстве у дворников, не хочу и не могу больше оставаться "лакеем" - пусть даже на бумаге - у либерального адвоката Гольского.

В Америку!

Об Америке много говорили в городах и городках черты оседлости. Мысль о поездке туда давно тлела у меня в голове В Америку уезжали ремесленники, которых было больше, чем требовалось; уезжали люди тяжелого физического труда - биндюжники, носильщики, чернорабочие, которым не к чему было приложить свою силу. За океан ехалм портнихи, чулочницы, "модистки, девушки-бесприданницы, как молодые, так и засидевшиеся, мечтавшие о любви, о семейной жизни; ехали - в меньшем количестве - "приличные люди": мелкие лавочники, обанкротившиеся или полуобанкротившиеся купцы, попавшие в сети ростовщиков домовладельцы и разорившиеся люди, еще не свыкшиеся со своей бедностью и всячески скрывавшие ее. Бежали от безработицы, от бесправия, от погромов...

"Кто только хочет работать, в Америке не пропадет" - так думали многие.

"Приличные люди" видели достоинство Америки в том, что там никакая работа не считается зазорной. Здесь, в родном городе, такой человек скорей умрет с голоду, чем унизит себя физическим трудом, в Америке же все можно.

Молодые парни, не имевшие ни малейшего желания "служить Николке" или же, по примеру отцов, похоронить себя на всю жизнь в грошовых лавчонках, полуинтеллигенты, носившиеся с туманными мыслями о свободе, находили для себя выход в эмиграции.

Люди жили в постоянном ожидании "леттерс", "маниордерс" и "пикчерс" из Америки.

Не писем, не денежных переводов и фотографий, но именно "леперс", "мани-ордерс" и "пикчерс", как называли это в своих письмах их мужья, сыновья и дочери.

Шоп и фектори, бизи и слек, страйк и локаут, босс и форман [Мастерская и фабрика, занятость и безработица, забастовка и локаут, хозяин и мастер (англ.)] - все эти слова были известны в городах и местечках черты оседлости.

В потогонных мастерских Нью-Йорка и Филадельфии, на шахтах Пенсильвании, на сталелитейных заводах Питсбурга, на фермах в Висконсине, на плантациях Калифорнии тяжело трудились десятки тысяч евреев, белорусов, украинцев и поляков, не нашедших себе места в царской России.

Еще раньше, когда я жил в родном городе, мой старший брат, уехавший в Америку потому, что "ненавидел царя", не переставал мне писать, чтобы я выкинул из головы все аттестаты и дипломы и приехал к нему.

"Все, чего ты можешь дождаться от Николки, - это борща с кашей в одной из его казарм, а то и тюрьмы, если тебe захочется сказать свободное слово". "Страна золота" - писал мне брат, - тоже не рай, как некоторые себе представляют: достаточно приходится выбиваться из сил для того, чтобы как-нибудь прожить. Но здесь, по крайней мере, тебе не надо бояться погромов, здесь ты можешь сказать, что тьбе наплевато на самого президента, и никто не упрячет тебя за это в тюрьму".

- Он погубит нас своими письмами! - возмещался отец. - Расписался, герой! Сидит в Америке и показывает кукиш в кармане русскому царю.

То, что в Америке можно плевать на президента, мне очень понравилось, но ехать туда не хотелось. Я слышал, что Гретхен, разбившая мое сердце, уже успела выйти замуж за своего двоюродного брата Джека Винстона с его "фойрничер стор", так на что сдалась мне Америка? Теперь, однако, когда рана, нанесенная моему сердцу Гретхен, по временам только слегка ныла доказательство, что она начала заживать, и, когда я к тому же убедился, что звания выше лакейского в древней столице Российской империи мне не добиться, я решил ехать.

Но как? Где взять денег на дорогу? Брат не был в состоянии дать мне их. "На дорогу до Лондона я постараюсь наскрести для тебя денег, это я как-нибудь осилю. А в Лондоне тебе придется на некоторое время задержаться, поработать и самому накопить денег на дальнейшую дорогу", писал мне брат.

Так и порешили.

Еще в бытность мою в Лодзи я, сидя однажды в "млечарне", где за двадцать грошей можно было получить овсяную похлебку и хлеб с маслом, случайно познакомился с одним "верным человеком". За пятьдесят рублей он брался доставить в Англию целым и невредимым любого со всеми его пожитками.

Зтот самый "верный человек" и повел меня к границе вместе с целым транспортом бесправных людей, без заграничных паспортов и без железнодорожных билетов. Были здесь евреи, поляки, белорусы, парни призывного возраста, женщины и дети, направлявшиеся к своим мужьям и отцам по ту сторону океана.

- Зачем платить за билеты, - говорил "верный человек", - если я могу столковаться с кондуктором за полцепы?

Границу мы переходили в тихую зимнюю ночь.

- Боже милостивый, - шептали женщины, - господь всемогущий, дай нам благополучно добраться ..

Но "верный человек" не нуждался в помощи бога для своих рискованных операций.

- Не бойтесь Идите смело, - успокаивал он толпу - Все обеспечено От начальника до часового на границе...

Да идите же, юворю, смело, как в баню.

Женщины, однако, верили, что с богом оно спокойнее, и не переставали шепотом звать его на помощь

- Замолчите, бабы, тише, хватит вам бормотать! - сердился "верный человек".

Вскоре он нам объявил:

- Поздравляю, мы уже находимся по ту сторону границы. Теперь вы можете галдеть сколько душе угодно, - сказал он, обращаясь к женщинам.

В ту ночь я перешел две границы - границу родины п границу своей юности ..

1912-1960

НА ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ

НА ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ

1

Постучали во входную дверь. Три удара дверным молотком: два быстрых, один за другим, и чуть погодя - третий. Так обычно стучал почтальон.

Не отрываясь от стирки, Малка оглянулась на детей, игравших в уголке на полу, и сказала:

- Эйби, Сэми, подите кто-нибудь откройте дверь. Там почтальон письмо принес.

Она снова склонила голову над лоханью, уголком глаза выжидательно поглядывая на дверь.

Через минуту Эйби, запыхавшись, вбежал в комнату с возгласом:

- Ма, это не почтальон! Это какие-то чужие дяди!

В дверях показались двое: первым вошел приземистый толстый господин с круглым багровым лицом, обрамленным бахромкой седых бакенбардов, которые сходились у него под плотным, гладко выбритым подбородком, придавая ему сходство с шотландским фермером или, скорее, с голландским рыбаком, какими их изображали старинные живописцы. Вслед за толстым господином в комнату бочком втиснулся высокий угловатый еврей с бородкой, в длиннополом сюртуке, в сапогах с мягкими голенищами и в суконном картузе с широкой тульей. С первого взгляда можно было узнать в нем "чужака", который только что приехал из какого-нибудь литовского местечка.

При виде двух посторонних мужчин Малка быстро откинула упавшие на лицо волосы, вытерла кое-как о передник распаренные мокрые руки и, крикнув: "Тише, дети!" - больше по привычке, потому что дети, разинув рты, молча глазели на чужих "дядей", - бросилась к газовому рожку.

Прибавила огня, всмотрелась во второго посетителя и, всплеснув руками, радостно воскликнула:

- Боже мой, да это же дядя Хаим! Дядя Хаим приехал!

- Ну вот, я доставил вас к вашим родственникам, - сказал господин с бритым подбородком. - Я из "Джуйш шелтер" ["Джуйш шелтер" - организация, обслуживающая вновь прибывших иммигрантов-евреев], - пояснил он, обращаясь к Малке. - А теперь я пойду - надо и других отвести к их землякам. Гуд бай, миссис.

Малка засыпала гостя вопросами:

- Что у вас слышно? Как там тетя Гнеся? Как детишки, дай им бог здоровья? Барнет хотел вас встретить на Викториастейшн, - трещала она без умолку, не давая гостю слово вставить. - Но его, видно, не отпустили в рабочее время, чтоб им пропасть, проклятым эксплуататорам... Положим, сверхурочно он сегодня работать не будет, хоть бы там не знаю что... Сейчас он уже должен вернуться, - она бросила взгляд на часы и вдруг, спохватившись, воскликнула: - Да что это я, человек с дороги, устал, проголодался, а я тут разболталась... Может, выпьете стакан чаю? Закусите? Нет? Ну тогда хоть умойтесь с дороги...

В комнате пахло мокрым бельем, непроветренной детской постелью, мышами, но Хаиму казалось, что он попал в рай.

Несколько часов подряд бродил он по городу вместе с большой группой других иммигрантов, которых работник "Джуйш шелтер" должен был развести по родичам и землякам. Шли от дома к дому, ждали, пока провожатый вводил очередного подопечного в квартиру и сдавал "с рук на руки" хозяевам, потом отправлялись дальше.... Хаим тащился по улицам и переулкам Ист-Энда, и ему казалось, что они идут вечно. Он не мог разобрать, день теперь или ночь: все вокруг застилал мутный грязно-желтый туман, от которого трудно было дышать. Провожатый назвал его "фоп, что ли... На улицах горели большие газовые фонари, но их свет не достигал земли, пропадая в густом тумане.

В двух шагах ничего нельзя было разглядеть. Слышались только звонки трамваев, которые медленно ползли по рельсам, топот лошадиных копыт и гудки омнибусов. На перекрестках пылали жаровни, у которых грелась бездомная беднота.

Чем дольше Хаим шел, тем сильнее им овладевала усталость. Тревожные мысли о будущем, беспокойство, которое он испытывал все время, пока ехал сюда, отступили назад, заглушенные смутным страхом перед окружавшим его настоящим. Жутким казался ему этот мрак, весь этот странпый мир, где день похож на исчь, где все не такое, как дома, чужое, пугающее... Постепенно и это чувство исчезло. В голове стоял туман, такой же густой, как на улице. Одна только мысль шевелилась в его мозгу: как бы не отстать от компании, не потерять провожатого. Один, в этой непроглядной тьме, он пропадет... Он страшно устал, тело ныло, как после долгой тяжелой работы. Хотелось поскорее добраться до места и лечь, лечь... Думать он будет потом, когда отдохнет.

После мрака и пронизывающей сырости улицы на него здесь пахнуло теплом и уютом родного дома.

- Ух, все косточки оттаяли... Хорошо!

Вскоре вернулся с работы Барнет, по-старому - Берл.

Он тепло расцеловался с Хаимом и просил извинить, что не встретил его на вокзале.

- Как же, отпустят они в рабочее время, жди!

Попозже, к вечеру, стали собираться земляки. Некоторым Хаим привез подарки от родных: кому пару теплых носков домашней вязки, которых "т а м ни за какие деньги не достанешь", кому кулек домашнего печенья, которое "так и тает во рту", кому семейную фотографию: жена, дети, а посередине старушка мать.

Гости по-домашнему скинули пиджаки и остались в рубашках: кто в крахмальной, кто в мягкой, фланелевой.

Маленькая комнатка наполнилась табачным дымом, на столе запенились кружки с пивом, и потекла беседа, неторопливая, задушевная, от которой люди становятся добрее, приветливее и ближе друг другу, - беседа об отчем доме. Гости спрашивали, что слышно у родных и у чужих, изменилось ли что-нибудь с тех пор, как они уехали, вспоминали старые забавные истории и с превосходством людей европейского мира подсмеивались над отсталым местечком; подсмеивались, - но даже в этой насмешке над нелепыми местечковыми нравами и обычаями чувствовалась невысказанная тоска по родной земле, по родному воздуху.

Хаиму было сейчас необыкновенно хорошо. Он чувствовал себя центром этого маленького общества. Настоящий праздник ..

- О господи! Что может быть милее родного края, родного дома. . вздохнул Хаим.

И, словно желая оправдаться в том, почему он этот всеми горячо любимый дом оставил, Хаим начал рассказывать, что привело его в Англию.

Да разве думал он когда-нибудь отправляться в чужие края? Никогда в жизни! Его правило: дал бог день- даст и пищу. Скажете - не так? Был у него собственный домик, плохонький, но все-таки свой, денег за квартиру платить не надо. И огородик при доме...

- Чего мне не хватало? Богатства? Я за богатством ке гнался. Хлеб и похлебка есть - и слава богу. Бывает, конечно, и лучше, так ведь лучшему, говорят, нет предела. А она, моя Гнеся, насела на меня: поезжай да поезжай! Тот поехал, да этот поехал. Люди там счастье свое нашли...

- Счастье! - перебила его Малка. - Скажите пожалуйста, счастье! Благодарим бога, когда есть кусок хлеба.

- Ну, а если и правда счастье, так надо ехать за ним в Англию? - развел Хаим руками. - Захочет господь помочь человеку, он поможет ему без Лондонов и без Америк.

- Питает бог и человека и червя... - набожно подсказала Малка со вздохом.

- Вот это самое я ей и толковал, а она мне в ответ:

я тоже знаю, что господь - наш отец, а все же на чудеса лучше не надеяться. Слыхали? На чудеса я надеюсь! Кто говорит о чудесах? Просто: не может ведь бог не помочь, если ты положишься на него во всем... Скажете не так?

Гости покуривают, пускают колечками дым и одобрительно кивают головами. Им сейчас так хорошо, так тепло и уютно, что они готовы согласиться с чем угодно.

Хаим степенно, маленькими глоточками, отпивает из кружки пиво, утирается и раздумчиво продолжает:

- Я ей как говорил: возьми, говорю, к примеру, голубей. Погляди, сколько их каждое утро слетается к нашему крыльцу. Почему? А потому, что они надеются на Хаима: может, он им кинет горстку пшена или хлебных крошек или Гнеся выставит плошку со вчерашней кашей. Так как же? Голубь, выходит, на человека не боится понадеяться, а ты не надеешься, что бог тебя пропитает? Неужто, спрашиваю, отец наш небесный не сделает для человека того, что я делаю для голубя, - не даст куска хлеба?

Мужчины перемигиваются с усмешкой: мол, что ты скажешь про Хаима? Философ...

- Я бы ее и не слушал: что женщину слушать, пусть себе говорит. Жизнь прижала, да так, что дальше некуда.

Народа в местечке не стало! Кто уехал в Америку, кго сюда, в Англию. Не на кого стало работать. Хоть бы ты сказал, рубль в неделю, и того не выколотишь. Какой дурак станет перед отъездом заказывать новую мебель или даже старую чинить? Тут уж она, это я про Гнесю мою говорю, взялась за меня крепко: поезжай да поезжай, а не то мы еще, не дай бог, с голоду помрем! Посмотри на детей, на кого они похожи... Я и подумал: а что, если она праваРСколько можно сидеть без работы? Так, не дай бог, и правда пойдешь с сумой... Главное - дети. Шутка ли сказать - дети!

Оно конечно, всевышний нас не оставит, да только.., э-э...

как это говорится? Пока солнце взойдет... Ну что же. Заложил я свой домишко, Иче-ростовщик дал мне под него сто рублей - и вот я здесь! А что теперь со мной будет - одному богу известно...

Хаим как-то сразу потускнел. Он поник головой, сгорбился. Весь его вид говорил о крайней неуверенности и беспомощности.

- Левермай [Искаженное neveг mind (англ.) - здесь: не тужи.], Хаим, не пропадешь! Устроишься и ты не хуже других! - бодро крикнул ему Барнет.

- Да что он - калека?

- Потомственный мебельщик.

- Мало сказать мебельщик - краснодеревец! Помните, как он отделал кивот для большой синагоги? С резными столбиками, со львами! Весь город ходил смотреть!

- Золотые руки! - хором откликнулись присутствующие, на все лады расхваливая мастерство Хаима в столярном деле.

- Левермай, не пожалеешь, что приехал!

- Подумаешь что он там оставил... Николаевскую Россию! Есть о чем горевать.

- Николай Николаем, а Россия остается Россией, - не согласился Барнет. - Что ни говори - родина. Этого из сердца не выкинешь.

- А кем ты там был, в зтой твоей России? - с горечью спросил один из гостей. - Я пять лет отслужил Николаю, а потом вот пришлось искать счастья на чужбине. Во всей России для Менделя Райциса места не нашлось. Загнали три миллиона евреев в черту оседлости, и пусть себе там задыхаются.

- А погромы? - напомнил кто-то.

- Николай не вечен, - стоял на своем Барнет. - Скинут когда-нибудь Николая, и тогда лучшей страны, чем Россия, на свете не найдешь... Помяните мое слово.

- Это он на митингах социалистов наслушался, - желчно заметил Райцис. Ну, ну, блажен, кто верует.

- Да что это вы пустились в политику? - вмешалась Малка. - Лучше подумайте, как бы поскорее найти для дяди Хаима работу.

- Левермай, Хаим, - живо откликнулся Барнет. - Только не вешать головы, слышишь, Хаим? Пока что ты наш гость, а потом подыщем тебе и работу. Мы да чтоб не нашли! Все будет олл раит, Хаим! Будешь и ты жить, как добрые люди живут, станешь заправским англичанином, и никаких коврижек, как говорят у нас в России!

Он произнес свою маленькую речь и огляделся с победоносным видом: вот, мол, я каков!

- Оф коре, оф коре [Конечно, конечно (англ.)], - дружно поддержали его остальные. - Все будет олл райт. Положим, с работой теперь слэка, но что-нибудь да найдется. Все будет олл раит, Хаим.

Хаим едва понимал этот странный язык. Но он видел, что все эти люди, которых он знал в родном городке, хотя и говорят на каком-то новом еврейском языке и называют друг друга новыми именами, по-прежнему остались добрыми друзьями и готовы помочь ему всем, что в их силах.

У него отлегло от сердца. Он подумал, что, пожалуй, не так уж глупо поступил, послушавшись Гнесю. Вот же все они, как он видит, неплохо одеты и выглядят куда лучше, чем там, дома... А бог - он повсюду есть. Захочет помочь, так и здесь поможет.

2

Прошла неделя, а Хаим все еще жил у Барнета на положении гостя. Почти каждый вечер заходил кто-нибудь из земляков, узнать, что слышно "дома". Все обещали искать работу, но уже никто не кричал, как в первый вечер: "Левермай, Хаим, не пропадешь!" Да, конечно, спрашивать они будут, но надо бы и самому походить, поискать.

- Лондон, брат, это тебе не Старобин. На дом работы никто не принесет.

- Я у своего хозяина спрашивал, - сказал однажды Барнет Хаиму. Сказал: посмотрим. Пока что рабочих рук хватает. Может, через некоторое время.

Хаим чувствует себя виноватым: ему стыдно ничего не делать, когда все кругом работают так тяжело.

Дома он места себе не находит. Малка все время жалуется на дороговизну, на "фог" - проклятый туман, из-за которого приходится целыми днями жечь газ. "Каждый час бросай в газометр пенни, каждый час пенни..." А он сел этим людям на шею, ест их хлеб... Ни Барнет, ни Малка худого слова ему не говорят, наоборот, следят, чтобы он не встал из-за стола голодный: "Ешь, ешь, Хаим, не стесняйся". Но он-то видит, что живется им туго, и давится каждым куском.

Когда Барнет бывает дома, еще полгоря. Он мужчина, с ним как-то веселее. "Не горюй, Хаим, устроишься!" Но когда он уходит на работу и Хаим остается с Малкой, ему кажется, что каждая ее жалоба, каждый ее вздох направлены против него.

Он тихонько выходит из дому и отправляется бродить по окрестным улицам и переулкам. Он ищет работу. Наткнувшись случайно на столярную мастерскую или маленькую мебельную фабрику, где, как видно, работают евреи, Хаим долго стоит под окнами или перед открытой дверью, не решаясь войти, точно ему здесь надо милостыню просить.

Наконец, собравшись с духом, он входит и спрашивает: не нужен ли хороший мебельщик? Нет, в рабочих сейчас никто не нуждается, отвечают ему. И, бросив взгляд на его долгополую хламиду и сапоги с голенищами, иногда добавляют:

- Для своих, для здешних работы не хватает, не то что для приезжих. Слэк...

Как-то во время своих странствий он забрел на Петикотлейн - центр уличной торговли в районе еврейских иммигрантов, или, проще говоря, на толкучку. Там его оглушили пронзительные крики торговцев: "Пейпер, энвелопс!" [Бумага, конверты! (англ.)], "Ленты, гребешки, шнурки для ботинок!", "Хрен, хрен, тертый хрен!", "Кому пуговицы, пуговицы!", "Селедка копченая!", "Календари!"

Кому все это нужно? И это называется "просперити", как они здесь говорят!

Странная жизнь, думает Хаим. Чужая и совсем не веселая. Детей на улице - как мух в мясной лавке в летний день. И все такие дерзкие, отчаянные! Идет человек в длинном сюртуке - дерг его за полу, борода у человека - дер г за бороду!.. И вообще это не жизнь: вечно все куда-то бегут, спешат... А попробуй с кем-нибудь объясниться! Дома он тоже гимназий не кончал, однако, когда нужно было, мог и с самым важным барином насчет работы договориться.

А здесь... Немой, да и только. Еврея и то трудно понять:

"левермай", "вейджес", "слэк", "рент"... Провалиться бы ей, этой проклятой стране, прежде чем он о ней услышал! Знала бы Гнеся, что здесь за жизнь, ни за что бы его сюда не отправила.

3

Барнет принес Хаиму хорошую новость: их предприятию понадобился рабочий, и когда он, Барнет, попросил "босса", чтобы взяли земляка, тот сказал: "Олл раит, пусть приходит".

- Одолжение мне сделал, черт бы его побрал! - выругался Барнет. - А сам рад, собака, без памяти, что попался простак приезжий, - таких легче эксплуатировать.

А деться некуда. Вот он, Барнет, живет в Англии уже шесть лет и все не может вырваться из своей "светинг-шоп" [Потогонная мастерская (англ.)].

На крупные мебельные фабрики иностранца не примут, разве что он хорошо говорит по-английски и разбирается в чертежах. Но как этого добиться, когда работаешь по десять часов в сутки, а то и больше? Где взять силы, чтобы после этого еще учить английский язык?

- Это нам, в наши годы, учить английский? - пожимает Хаим плечами. Сама эта мысль кажется ему странной.

Барнет с ним не согласен.

- Были бы только силы да время! Но что делать: работа так изматывает, что не успел ты прийти и поесть, как уже валишься и засыпаешь.

Перед тем как лечь спать, Барнет сказал Хаиму:

- Завтра я тебя рано разбужу. Пойдешь вместе со мной на работу.

- Будить меня не придется, - ответил Хапм. - Раньше твоего встану.

Когда Барнет проснулся, Хаим был уже на йогах. Повернувшись лицом к востоку, он тихо молился. На сердце у него было и радостно и тревожно. Кто знает, еще возьмут ли его на работу? Может, он этому "боссу" не понравится?

Может, здешняя работа окажется не по нем? Правда, дома он слыл лучшим мебельщиком на всю округу, но ведь здесь все по-иному. "Лондон это тебе не Старобин", - слышит он на каждом шагу.

И, как всегда в минуты душевного смятения, он молился с удвоенным жаром, чуть слышно бормотал слова молитвы с той особой заунывной напевностью, которая так успокаивает верующего и дает ему чувство общения с его богом.

Барнет сидел за столом, торопливо жевал хлеб с маслом и, обжигаясь, прихлебывал кофе из большой фаянсовой кружки. Не переставая жевать, он бросил взгляд на Хаима и сказал:

- Покороче, Хаим. Лондон не Старобин. Хватит тебе молиться. Мы опоздаем на работу.

Хаима словно холодной водой окатили. Так грубо прервать его тихую, задушевную беседу с богом...

- Ум-гу, - промычал он в ответ, что должно было означать: "Хорошо, я сейчас". Он наскоро, глотая слова, закончил молитву, одновременно складывая свой талес.

Выпить чаю и поесть он уже не успел. Малка приготовила обоим мужчинам по пакетику с "ленчем", чтобы они могли подкрепиться в обеденный перерыв. Уже совсем было собрались идти, когда Барнет, окинув взглядом Хаима, вдруг сказал:

- Знаешь что? Снимай-ка ты свой лапсердак и надень, ну, хоть мой старый пиджак, что ли.

Хаим посмотрел на него с недоумением:

- Зачем?

- Да знаешь, народ там у нас озорной, боюсь, поднимут тебя на смех. Парни молодые, пустоголовые. Увидят длинный сюртук и начнут языки чесать.

Не ожидая ответа, он подошел к вешалке, снял поношенный пиджак и протянул его Хаиму:

- Надевай!

Неохотно сбросил Хаим свое долгополое одеяние, влез в кургузый, тесноватый пиджак. Он стоял в нем, чуть расставив опущенные руки, и с блуждающей, оторопело-виноватой улыбкой смотрел на свои ноги, которые как будто стали длиннее. Смотрел на расходившиеся закругленные полы, хватался за пуговицы, оттягивал слишком короткие рукава... Виду него был такой, словно он сам себя не узнает.

- Как-то... не тою... - промямлил он, трогая себя за левое ухо, которое начало почему-то гореть.

- Что - не того? - не понял Барнет. - Еще совсем хороший пиджак.

- А... э-э... мой сюртук... разве он не годится? - заикаясь, бормотал Хаим. - Вещь добротная. Дома я его только по субботам носил.

- Эх, не будь ты деревенщиной! -не выдержал Барнет. - Субботний сюртук! Говорят тебе: ребята на смех поднимут, если ты появишься в этой хламиде. Много ты видел таких сюртуков в Лондоне? Лондон, братец мой, это не Старобин. Берл здесь - Барнет, Хаим - Хейман, а таких сюртуков здесь не носят. И поторапливайся, не то изза твоего сюр-ту-ка мы оба опоздаем на работу!

Неуверенно, как стреноженный конь, двинулся Хаим за Барнетом и, шагая, все время посматривал на ноги, как будто видел их впервые.

До обеденного перерыва в мастерской почти не разговаривали. Лишь изредка кто-нибудь ронял несколько слов, имевших непосредственное отношение к работе. Хозяин, в мягкой фланелевой рубахе с засученными по локоть рукавами, зажав в зубах короткую погасшую трубку, прохаживался среди рабочих: одному давал указания, около другого просто останавливался и смотрел, время от времени механически выкрикивая:

- Хари ап! Живее, ребята! Хари ап!

Этот окрик, привычный, как скрежет пилы и свистящий шорох рубанка, не производил на рабочих ни малейшего впечатления. Каждый продолжал заниматься своим делом, не замедляя, но и не ускоряя темпа. Один Хаим всякий раз непроизвольно вздрагивал и с еще большей силой налегал на тяжелый фуганок.

В час дня хозяин сказал:

- Перерыв! - и вышел из мастерской.

Как только за ним затворилась дверь, все заговорили одновременно, словно вознаграждая себя за долгие часы вынужденного молчания.

Хаим продолжал строгать.

Худой парень с натруженными руками подошел к станку, за которым работал Хаим. Засунув руки в карманы, он с минуту наблюдал за ним, затем сказал хрипловатым голосом:

- Послушайте, земляк! Уж больно вы стараетесь...

Лицо его при этом сохраняло серьезное выражение, только в уголках губ появилась насмешливая улыбка.