Настоящая принцесса и Снежная Осень

Глава 2,

В заведении «Жабы и Богданович» было пустовато, хотя в Амберхавене обычно в одиннадцать вечера жизнь ещё только начиналась. За развесистым цветущим кактусом у окна пан Лисовски полушёпотом обсуждал какие-то бумажки с робеющей дипломанткой. А в закутке у самой стойки за столиком на одну персону рыжий первокурсник в белом свитере сосредоточенно стучал по клавиатуре ноутбука — только пальцы мелькали. Время от времени рыжий шуршал объёмистой книгой с маятником на обложке.

Хозяин заведения Богданович, напевая себе под нос, предавался извечному барменскому занятию — протирал бокалы — и прислушивался к разговору рыжего с компьютером. Телевизор у него за спиной беззвучно мельтешил новостями. Тихо пылилась на полочках по стенам подобравшаяся за несколько веков коллекция разнообразных жаб — от хрустальных до плюшевых. Главная жаба Джабба, налакомившись улитками до полной невменяемости, дремала в террариуме.

— Вот это сохрани, — говорил рыжий, — а потом новый документ создай мне, пожалуйста, и табличку в нем сделай в пять столбцов.

— А поужинать? — У машинки был трескучий капризный голосок, будто кузнечик стрекотал. — Сам небось третью чашку кофе пьешь!

— Прости, Мэри-Энн, заработался, — виновато улыбнулся рыжий и вытащил из кармана пакетик орехов. Сбоку компьютера мгновенно выдвинулся небольшой перламутровый ящичек.

— Фисташки? — просвиристела Мэри-Энн. — Хррр-шо…

Ящичек с чмоканьем втянулся. В ноутбуке удовлетворенно захрустело.

В новостях безмолвно пошел новый сюжет. Богданович поставил бокал на стойку, обернулся и уставился в экран. Бесчисленные брелоки на кожаной жилетке звякнули, как кольчуга. Телевизор под пристальным взглядом длинного бармена мигнул и послушно забубнил — сначала тихонько, а потом погромче. Рыжий книгочей резко поднял голову от книжки.

— …зима. Несмотря на беспрецедентное похолодание, городу в ближайшие часы грозит наводнение…

Рыжий бесшумно поднялся и тоже уставился в телевизор.

— …коммуникации и электроэнергия. Аэропорт «Пулково» закрыт… Железнодорожное сообщение…

— Нет, ты видел?! — пробормотал Богданович. — Это что, их за сегодня так скрутило? За один день?! Куда храни… куда все смотрели?!

— «Пулково» закрыли и поезда не ходят, — очень тихо отозвался рыжий студент. — Туда ж не попасть теперь…

— Фробениус умеет, — лаконично сообщил бармен. — Скоро зайдёт.

Пан Лисовски за кактусом повертел в руках листок с какой-то сложной схемой и с усмешечкой показал его дипломантке вверх ногами. Та ахнула и застрочила в блокноте, то и дело кивая. Лисовски удовлетворенно усмехнулся, отчего крошки на скатерти тут же сложились в длинную формулу. Дипломантка покрылась испариной, склонилась над столом и стала списывать. Уши у неё заалели.

— …музыкальный фестиваль. Всемирно известный музыкант, композитор и меценат, который родился и вырос в этом городе… — гнул своё телевизор. Бармен поднял бровь. Телевизор покорно показал крупный план — элегантного господина в тёмных очках. На губах у него играла сдержанная, корректная улыбка человека, привыкшего к вниманию журналистов.

— Богданович, — рыжий студент забарабанил по стойке, как по клавиатуре. — Это он.

Бармен вгляделся в экран и скривился.

— А я его тоже знаю, — заключил он, прищурив жёлтые ягуарьи глаза. — Это же Алоис

— На службе, — обиженно ответил девчоночий голос. — А у нас наводнение и света нет, вот! А я думала, ты приехал!

— Лизкин, ты меня послушай, — вполголоса сказал Инго. — Ты можешь пока дома посидеть и никуда не выходить?

— Инго, ты чего? Тут вообще на улицу не выйти, тут наводнение…

— Вот и хорошо, что не выйти, вот и славно. Так надёжнее, а то знаю я тебя, пролезантка.

— Бузюзю! — не очень уверенно ответил девчоночий голос.

— Что Филин про это всё говорит?

— Ничего не говорит, — на том конце провода явно надули губы и захлюпали носом. — Он спит, потому что более-е-е-ет, температу-у-ура у него со-о-орок.

— Ч-чёрт, как некстати… Дома тепло?

— Ну, так… Еда ещё есть.

— Лисёночек, тебе что, там страшно?

— Нет, — помедлив, твёрдо сказала Лиза, задёргивая занавеску, чтобы не глядеть в окно. Там было всё то же самое — проливной дождь лупил в стекло, и в тёмных окнах блуждали тусклые огни — кто-то ходил со свечками. «Не буду про Лёвушку говорить, — решительно сказала себе Лиза, — и про Паулину тоже. Что человека волновать, всё равно он далеко и сделать ничего не может. И вообще у него только в этом году нормальная жизнь началась, так что пусть сидит себе в Амберхавене!»

— Лизкин, всё образуется. Ты только не ходи никуда и… знаешь что ещё… окна не открывай. Спокойной ночи. — Инго повесил трубку и задумчиво уставился на дремлющую Джаббу. — Богданович, что же наши-то этим не занялись, а?

— Почему же, занялись, — сказал рядом очень спокойный голос. У стойки возник маленький кудрявый человек. Он близоруко оглядел зальчик, по-птичьи склонив голову набок. — Думаю, не сегодня-завтра пространственники отправят кого-нибудь разобраться. Полагаю, Грифонетти поедет или Герш-Иоффе. Или даже Бубендорф. А что вы так волнуетесь, Инго, — у вас кто-нибудь в Петербурге? Вы же из Радинглена, или я опять всё перепутал?

При виде близорукого король Радингленский облегчённо вздохнул. В Амберхавене его никто «величеством» не называл — на одном только Магическом факультете училось несколько принцев, парочка королей и эрцгерцог Месмерийский. И все они яростно противились титулованию: дома хватило.

— Вы ничего не перепутали, мейстер Фробениус, — ответил он, через силу улыбнувшись. — У меня в Петербурге все.

— Так-так-так, сейчас разъясним… Вы пока собирайтесь, минут через пять-десять я вас отправлю. — Фробениус повертел кудрявой головой, махнул рукой спускавшейся с лестницы весёлой компании и устремился к ней, чуть прихрамывая. От компании откатился симпатичный толстяк в тирольской шляпе с легкомысленным зелёным перышком, и они с Фробениусом подсели к пану Лисовски, оттеснив зардевшуюся дипломантку.

— Постой, — вполголоса велел Богданович и вытащил из большой стеклянной чаши на стойке два сцепленных брелочка-бубенчика. — Вот тебе, — он расцепил брелочки и один бросил Инго, а второй прикрепил к своей кожаной жилетке. — Если что — сигналь.

Фробениус уже о чем-то уговорился с Лисовски и толстяком и спешил к стойке.

— Ну что, всё-таки поедете, Инго? — спросил он. — Я бы вас кратчайшим путем через Радинглен переправил, но боюсь, его от Питера тоже отрезало. А вообще — смотрите, там ведь и без вас разберутся, дело опасное…

— Мне бы поскорее, — умоляюще сказал Инго.

— Поскорее так поскорее, — Фробениус успокаивающе закивал. — Вот сейчас Танидзаки-сан подбежит, и мы вчетвером вас за милую душу… Простите, я забыл, вы кофе без сахара пьёте?

— Да, — удивился Инго. — Только мне уже больше некуда.

— Один глоточек придётся. Богданович, нам, пожалуйста, пять эспрессо, один вон в ту чашку, — попросил Фробениус.

Богданович, не оглядываясь, протянул руку к полке, на которой выстроилось в ряд десятка два сувенирных кружек: Прага, Зурбаган, Иерусалим, Синдбадия, Иллирия, Эмпирей, Гаммельн, Оксенфорд, Нью-Йорк, Катманду…

— Нет-нет, левее, — Фробениус привстал на цыпочки и сощурился. — Этак ведь в Венецию угодить можно. Что совершенно излишне.

Богданович плеснул немного горячего кофе в кружку с изображением Медного Всадника и вручил Инго. Фробениусу, Лисовски, толстяку и подоспевшему Танидзаки бармен невозмутимо раздал фирменные зелёные чашечки.

— Готовы? Куда именно вам надо, точно решили? — Фробениус ласково посмотрел на Инго снизу вверх. — Тогда пейте. До свидания, Инго. Удачи вам.

Инго заглянул в кружку, пожал плечами и глотнул кофе.

От радужной вспышки Джабба проснулась и недовольно вздохнула всем брюшком. Суета сует…

Прочая публика в баре даже не оглянулась — здесь и не такое видывали. Фробениус взобрался на освободившийся табурет у стойки.

— Который час? — поинтересовался он у бармена.

— Одиннадцать пятнадцать, — Богданович вытащил из жилетного кармана серебряные часы на цепочке. — А в Петербурге уже четверть второго. — Он ещё раз сверился с часами, потом что-то прикинул, зажёг белую овальную, как яйцо, свечку в старинном подсвечнике в виде гнёздышка, пылившуюся рядом с кружками, и стал бережно заводить часы.

— Давайте-ка мы с вами, Фробениус, объясним друг другу, почему мы так легко согласились отправить мальчика в это пекло… — бармен говорил так тихо, что его не услышала даже жаба в террариуме. — Как это он нам так головы-то заморочил, а? Ведь он вроде бы ничего такого и не говорил…

— Стыд и позор нам, — печально отозвался Фробениус, глядя в пустую зеленую чашечку с черным кругом на дне. — Ведь поняли же уже, что способный словесник, — так надо было ухо востро держать. Мне в его возрасте для этаких фокусов пришлось бы сочинять заклинание с «Одиссею размером… И все бы заметили и на смех подняли…

— А он просто попросил, и мы, как миленькие…

— Да.

— Вот талантище… Вернуть никак?

— Смеётесь?!

— Пропадёт же!

Фробениус опустил глаза и повозил чашку по стойке.

— Не пропадёт. Во-первых, в Петербурге сейчас Глаукс, а они в паре очень неплохо работают. Во-вторых, талантище. В-третьих, Богданович, этот мальчик так решил…

— В-четвёртых, судьба, — замогильным голосом отозвался бармен и театрально закатил жёлтые глаза. — Фатальный рок.

— В-пятых, пространственники туда кого-то отправят, — веско отозвался Фробениус и слез с табуретки.

— В-шестых и в-седьмых… — пробормотал Богданович. Это прозвучало как крепкое ругательство. — Шляпы мы с тобой, Джабба, — тихо сказал он, повернувшись к аквариуму. Жаба вздохнула, не открывая глаз. — Думать надо было. А ведь не стоило его туда отпускать. Не стоило. Одна надежда — там Глаукс…

Над Радингленом моросил дождь. Он так мерно и убаюкивающе постукивал по крыше караульной будки, что стражник начал потихоньку клевать носом. Да и тусклый огонек фонаря, покачивавшегося снаружи на кованом крюке, тоже как будто засыпал — мигал и гаснул, вскидывался и опять мигал. На пустынном перекрёстке Трилистника послышались лёгкие шаги. Стражник сонно заморгал: по блестящему булыжнику легко и стремительно скользила женщина в длинном плаще с капюшоном. Плащ серебрился от дождя и даже как будто светился изнутри.

— Не иначе, привидение Бессонной Дамы. Бедная, несчастная… — невнятно пробормотал стражник и вновь задремал под песенку дождя.

А дама поспешила дальше, ни на миг не теряя царственной осанки. На шаг впереди неё чёрной тенью стлался кот.

— Разгильдяи, — сердито, но всё-таки не повышая голоса, сказала дама, миновав спящего стражника. — Караул называется…

Её величество Таль, королева-бабушка, огляделась и щёлкнула кнопкой электрического фонарика. В экстренных случаях цивилизация бывает очень кстати. Над крыльцом, отражая свет, покачивалась и позванивала от дождя вырезанная из тонких медных листов раскрытая книга.

Дверь распахнулась прежде, чем королева взялась за дверной молоток.

В глубине комнаты замигала от ворвавшегося ветра свеча, и по тёмным стенам закачались тени.

— Ваше Величество! — удивленно сказал хозяин лавки, срывая с головы фланелевый колпак с кисточкой. — Среди ночи… Я полагал, утренняя аудиенция… Простите мне мой вид…

— Что стряслось, Гарамонд? — без околичностей спросила Бабушка и откинула капюшон. — Говорите сразу. Неужели вы думаете, что, выслушав такие вести, я стану мирно спать до утренней аудиенции?

Гарамонд плотно прикрыл дверь и усадил Бабушку в креслй.

— Вот… — он снял с шеи какой-то ключик на шелковом шнурке, щёлкнул хитроумным замочком и поднял резную крышку деревянной шкатулки. Королева Таль наклонилась поближе. В шкатулке стеклянно поблескивало и переливалось. — Вы ведь знаете, как действует схема?

Больше всего содержимое шкатулки было похоже на сверкающую гроздь крупных мыльных пузырей. Которые чуть-чуть светились. Приглядевшись, Бабушка заметила, что в одном из них как будто вставлена маленькая картинка с зеленоватым морем и городом-островом, черепичные крыши которого поблескивают от ночного дождя. Только картинка эта была объёмная и живая. Соседние шарики были прозрачны, и только в одном из них… Бабушка сощурилась.

Некоторое время слышалось только потрескивание фитильков. Наконец Бабушка выпрямилась. Лицо у неё было усталое, как после экзамена или большого дворцового приема.

— Вот, Ваше Величество, — показал Гарамонд. — Видите — один из шариков светлее прочих. Кристаллы показывают тот мир, в котором мы сейчас находимся. Это Радинглен. В соседнем кристалле, то есть шарике, должен быть Петербург. И всё время был.

— Что-нибудь сломалось? — уточнила Бабушка не предвещавшим ничего хорошего тоном. Студенты обычно от такого тона покрывались мурашками. — Да не молчите же, Гарамонд!

— Схема в порядке, — тихо сказал Гарамонд. — Она лишь отражает происходящее.

Динь-дилинь. Шур-шур-шур.

— Что такое? — Бабушка насторожилась и вновь вгляделась в кристаллы. В стеклянной грозди совсем рядом с Радингленом что-то темнело. Внутри шкатулки шебуршалось и позванивало, как будто вместо схемы миров туда посадили десяток хрустальных мышей. Шуршащий звон стал ещё громче, и к нему добавилось странное побулькивание — будто что-то кипело на огне. И Бабушка заметила, что тёмное пятнышко медленно, неуклонно чернеет и растёт.

— Петербурга больше не видно, — тщательно подбирая слова, проговорил Гарамонд, словно не решался или не имел права сказать все сразу. — Он… он исчез… или его отгородило в отдельный мир, Вместо него теперь вот это. Видите, Ваше Величество, там сгусток темноты.

— Что — это? — голос у Бабушки все ещё был суровый, но сама она стремительно побледнела. — Что-то мне это очень напоминает, — пробормотала она. — Когда за тобой приходит кот, жди вестей… ё

— Мрмяу! — Мурремурр взъерошил чёрную шерсть. — Но не всегда же дурных, Ваше Величество!

— Прости, Мурремурр, — Бабушка провела рукой по его пушистой шкурке, и из-под руки полетели искры. — Я не хотела тебя обидеть. Видно, жизнь у нас такая весёлая, что хороших вестей тебе приносить не выпадает… — Она рассеянно отвела со лба выбившуюся из прически седую прядь. — Что же нам делать? Вот что. Сначала я пойду и проверю, отзовется ли Мостик. Или нет, лучше связаться с Филином, он-то наверняка знает, в чём дело… — Она что-то поискала в бархатном кошельке у пояса и досадливо поморщилась — ну вот, конечно, оставила бубенчик во Дворце!

Гарамонд плотнее запахнул шлафрок, будто ему стало холодно. Но сказать он ничего не успел: дверь распахнулась настежь, и из мокрой ночи, как кит из океанской пучины, всплыла огромная фигура.

— Господин Гарамонд! — сипло провозгласила фигура. — Что стряслось-то, а? Дайте-ка глянуть! Где что не так, плетён батон?!

— Добрый вечер, мастер Амальгамссен, — отчетливо сказала Бабушка.

Великий радингленский маг-механик поспешно отвесил поклон, причем, как всегда, в карманах у него разнообразно забрякало. Потом мастер заметил Мурремурра, приветственно выгнувшего спину, и озабоченно спросил:

— Ну как, господин кот, получилось у вас через Мостик-то пройти аль нет?

Мурремурр прижал уши. Бабушка с Гарамондом переглянулись: они впервые видели доблестного кошачьего рыцаря сконфуженным. Ещё бы: чтобы кот да куда-то не пробрался — это почти такой же кошачий позор, как свалиться с забора!

— Так, по порядку. Мостик, значит, опять пропал. Гарамонд, ваши кристаллы это и отражают? — Бабушка взяла инициативу в свои руки, но никакого порядка не получилось, потому что кот, маг-механик и радингленский летописец заговорили наперебой:

— Не муррпропал, Ваше Величествоу…

— Господин кот сам ко мне пожаловали…

— …Если ход из Радинглена в Петербург отрезан…

…говорят — гляньте, мастер, дело неладно…

— …извольте мурррпроверить…

— …а сами от щепок-опилок отряхаются и шипят и шерсть у них дыбом…

На слове «щепки» Бабушка решительно встала и накинула капюшон:

— Идёмте.

Гарамонд аккуратно запер шкатулку на ключик, а ключик повесил на шею.

Снаружи по-прежнему сеялся дождь, качались на ветру вывески и блестели на мостовой лужи. Мурремурр брезгливо поднимал лапы и подергивал спиной. Гарамонд раскрыл над Её Величеством внушительный чёрный зонтик. Все четверо прошли по Флейтовой улице, на которой и располагалась Гарамондова лавка, свернули на Хрустальную, с неё — в проулок Трёх Удодов и очутились на берегу Оборонного рва. Неподалеку, шагах в двадцати, горбился Птичий мост, но Бабушка в ту сторону даже и не глянула. Она тихонечко позвала Бродячий Мостик.

Канал подернулся знакомым туманом. Мурремурр навострил уши, мастер Амальгамссен просипел: «Ну, елки гнутые! Ну же!», Гарамонд приложил палец к губам, и механик затаил дыхание.

Туман сгущался, но теперь он больше походил на дым. Мурремурр настороженно принюхался, а Гарамонд кашлянул. Да, пахло дымом — горьковато, как будто горела бумага. Бабушка глубоко вдохнула и шагнула вперед.

Доски Мостика, которые обычно дружелюбно поскрипывали, вдруг зловеще затрещали.

Амальгамссен не выдержал:

— Ах ты, песий хвост! — заорал он и ринулся в туман, за королевой с Гарамондом.

Летописец и Бабушка, хором кашляя от тумана и крепко держась за перила, стояли на середине Мостика, который опасно покачивался и проседал под ногами. И немудрено — теперь это была никакая не середина, а конец: Мостик упирался в глухую стену из неизвестного радингленским жителям материала. Бабушка, впрочем, сразу признала в нём тупой бетон, грубо покрашенный масляной краской в два цвета: снизу, где-то в рост принцессы Лиллибет, тюремно-зелёным, а остальное — больнично~белым.

Гарамонд выпростал из-под плаща руку, бесстрашно колупнул пальцем стену и, скривившись, сказал:

— Цвет выбран неудачно.

Чувствовалось, что сказать радингленскому летописцу хочется и много других слов тоже.

— Что ж это такое деется-то? — Мастер трясущимися ручищами ощупывал покорёженные перила Мостика и размозжённые в щепки доски. — Это как же понимать-то прикажете? — Амальгамссен выпрямился. — Вы вот что, Ваше Величество, отойдите-ка, а то уж больно опасно тут.

Бабушка слепо водила рукой по влажной твёрдой стене.

— Что ж, надеюсь, у Её Высочества хотя бы достанет благоразумия не выходить из дому, — полушёпотом произнесла она.

Амальгамссен шумно вздохнул, как голодный сенбернар, и многозначительно покосился на Гарамонда. Тот потупился, сохраняя каменное лицо. В благоразумие её высочества Гарамонду не верилось.