Настоящее имя

Глава 1 Задание «слепому» агенту

— А вот и Максим Витальевич, — генерал Золотарев шевельнулся в своем «президентском» кресле, напоминающем обитый свиной кожей трон средневекового вождя. — Проходите.

Вошедший прикрыл за собой дверь. Иван Федорович привычным взглядом окинул подтянутую, собранную фигуру, увереные движения (кабинеты высокого начальства, видно, неспроста оборудованы двойными дверями, в которых легко запутаться человеку непривычному), и лицо так называемого «закрытого типа» с правильными чертами и чуть тяжеловатым подбородком.

— Здравствуйте, — Карданов дипломатично остановился на середине комнаты, не желая провоцировать Золотарева на рукопожатие.

Справа от генерала, в длинном ряду выстроившихся вдоль стены стульев, сидел в несколько напряженной и угловатой позе невысокий человек лет сорока. На нем был хороший итальянский костюм.

— Это Станислав Владимирович Яскевич, руководитель Западно-Европейского сектора, — кивнул в его сторону Золотарев. — Он тоже хочет побеседовать с вами, если вы не против. Присаживайтесь, Максим Витальевич. Чашку кофе?

Не дожидаясь ответа, генерал щелкнул тумблером селекторной связи.

— Ирочка, три черного, покрепче. — Он поднял глаза на Карданова. Тот, успев поздороваться за руку с Яскевичем, присел на один из стульев у противоположной стены.

— Ну что, Станислав Владимирович, тогда перейдем к делу?

Яскевич, который даже не подозревал, что здесь требуется какое-то его разрешение, прокашлялся и тихо произнес:

— Да, конечно.

Со стороны все это выглядело респектабельно и даже несколько буднично: рабочее утро в одном из кабинетов бывшего Первого Главка, а ныне Службы внешней разведки, начальник и его команда, отлаженный механизм общения. На самом деле здесь только что была одержана ещё одна моральная победа державного типа мышления над кислым интеллигентским чистоплюйством. Ведь генерал-майор, начальник управления, не должен заниматься поисками и подбором сотрудников — это работа Яскевича, ему за это деньги платят.

Генерал подвинул к себе папку, где сквозь цветной пластик просвечивали буквы «Карданов М. В.», положил на неё свою ухоженную ладонь.

— Я внимательно изучил ваше личное дело, Макс Витальевич, — веско произнес он. — Вы грамотный специалист, имеете высший уровень подготовки, ваша работа в секторе Евсеева оценивалась положительно. Да и крепкие семейные традиции, полагаю, дело не последнее… Ведь так?

С семейными традициями он явно переборщил. Макс видел своих родителей только на единственной фотокарточке. И никаких воспоминаний о детстве у него не сохранилось. Но рассказывать об этом не имело смысла и Макс согласно кивнул.

— Так.

— Отлично! — Золотарев потер руки и вынул из папки листок компьютерной распечатки.

— Сегодняшнее психологическое тестирование и проверку на полиграфе вы прошли успешно. А потому…

Генерал доверительно наклонился вперед.

— Как вы смотрите на то, чтобы вернуться в разведку?

— Я не против, — сказал Макс. Он ещё не отошел от ночных и утренних событий. Неожиданный поворот колеса Фортуны резко менял его жизнь. Если бы не эти люди, сейчас бы его допрашивали в камере на Лубянке.

— Вот и хорошо. Есть мнение определить вас в Западно-Европейский сектор. Направление — Великобритания. Английский, надеюсь, ещё не позабыли?

— Just a little, — улыбнулся Макс.

Лицо генерала на какое-то мгновение напряженно застыло. Сам Иван Федорович иностранными языками не владел.

— Максим Витальевич говорит, что чуть-чуть подзабыл, — тут же перевел Яскевич.

— Не напрягайтесь, я все прекрасно понимаю, — слегка свысока пророкотал Золотарев, но тут же исправил впечатление доброжелательной улыбкой.

В дверь постучали. Вошла секретарша с подносом, аккуратно переставляя по ковровому покрытию свои длинные точеные ноги. Золотарев умолк. Вот, кстати, ещё одно очко в его пользу. У предшественника секретарша была настоящая грымза, страхолюдина, по слухам, она работала ещё в НКВД. То ли дело Ирочка! Золотарев с удовлетворением скользнул взглядом по её ладной фигурке, согнувшейся над столом, чтобы подать чашки. Знак качества, международный класс. И умница, каких мало. «Скажи мне, кто твоя секретарша, и я скажу, кто ты.» Вот так-то…

— Кофе вкусный. Спасибо, Ирина Викторовна, — сказал Золотарев, пригубив свою чашку.

Ира обернулась у дверей, улыбнулась и исчезла, еле заметно качнув бедрами. Что означал этот жест, знали только она и генерал-майор Золотарев.

Генерал, не торопясь, допил кофе, достал красно-белую коробку «Мальборо».

— Угощайтесь, Максим Витальевич.

— Нет, спасибо, — покачал головой Макс. — Не курю.

— Это хорошо, — Золотарев прикурил от настольной зажигалки, выдохнул дым через угол рта, приосанился.

— Я ведь не зря упомянул в начале о крепких семейных традициях, — он смотрел на Карданова из-за кудрявого табачного тумана. — Почему, например, всегда существовали и существуют профессиональные семейные кланы? Потому что в любой профессии есть особая основа жизни, своеобразная, так сказать, питательная среда… Есть нечто такое, что передается с кровью, с набором хромосом. Этому не выучишься в школе или где-то еще. Среди этого надо родиться и жить. Верно?

Яскевич кивнул с самым серьезным видом, хотя в душе посмеивался над неуклюжей попыткой своего начальника произнести нечто философское.

— Да, конечно, — сказал Макс. Он ещё не понимал, куда клонит Золотарев.

— Я много слышал о ваших родителях, Максим Витальевич, — продолжал с пафосом генерал. — Всегда преклонялся перед их мужеством и твердой волей. Я знаю, какой тяжелый выбор им пришлось делать тогда, в семьдесят первом. Тридцать лет тюрьмы… Это, конечно, испытание… Которое они выдержали с честью.

В последнем Золотарев вовсе не был уверен, скорее даже наоборот. На этой неделе аналитический отдел повторно просчитал модель последствий перевербовки Томпсонов, и выявил, что провал агентов «Касьяна» и «Тихона» в Осло в 1973-м году мог быть одним из признаков ведения Томпсонами двойной игры. Мог быть. А мог и не быть. Существуют случайности, не исключены разные утечки, словом, вариантов много. И тем не менее…

— И вам тоже было нелегко, Макс Витальевич. Я понимаю. Вы, возможно, даже не помните их лиц, вам было всего пять лет, когда это произошло, верно?..

— Конечно, — кивнул Макс.

— Вырасти без родителей — это серьезное испытание. Трагедия. Накладывается отпечаток на всю жизнь. Ведь так?

Глаза генерала внимательно наблюдали за собеседником из-за дымовой завесы.

Макс снова кивнул.

Золотарев сочувственно покачал головой. И вдруг его лицо озарилось радостью, как будто только что в голову пришла интересная мысль.

— А хотите съездить в Лондон?

— В Лондон? — Максу показалось, что он ослышался.

— Конечно. Вы росли и воспитывались без родителей, не видели их столько лет. Разведка в какой-то мере ответственна за это. Съездите, навестите отца с матерью, поддержите их!

Макс встал, сам не зная, зачем. Он пробормотал:

— Конечно, я… Но…

Неожиданное предложение насторожило Макса. Он прекрасно знал, что даже в Службе разведки, загранкомандировки — удел немногих счастливчиков. Лишь малая часть сотрудников сидит в зарубежных резидентурах, или время от времени совершает инспекционные выезды, — а остальные только мечтают о такой возможности. Ждут её годами, заваливают начальство рапортами… А Макс только-только здесь появился и сразу… Память о родителях? Но сентиментальность и альтруизм не свойственны ни одному государственному институту, тем более разведке

— Садитесь, Максим Витальевич. Значит решили.

Генерал явно остался доволен произведенным эффектом.

— Вы бывали прежде в Лондоне?

— Да.

В восемьдесят девятом он отвез для компартии Англии триста тысяч фунтов стерлингов.

— Это была очень краткая поездка. Час сорок минут в городе, дорога из аэропорта и обратно — вот и все.

— Величественная столица, — мечтательно произнес генерал. Респектабельность, вековые традиции…

И совершенно другим, деловым тоном добавил:

— Поедете под своей настоящей фамилией, паспорт вам выпишут сегодня же.

— А… А какая моя настоящая фамилия? — Макс тоже не был сентиментальным и давно вышел из мальчишеского возраста, но сейчас у него перехватило дыхание, как в детдоме, когда появлялась возможность заглянуть в свое прошлое.

— Настоящая для них, для англичан. Вы родились на территории Великобритании, и являетесь подданным Ее Величества королевы. Ваша фамилия Томпсон, именно на неё оформлена совершенно подлинная метрика.

Золотарев усмехнулся циничной усмешкой профессионала.

— Если внедрять вас туда на нелегалку — лучшего документа не придумаешь. По всем их законам — вы английский гражданин!

— Понятно… — разочарованно протянул Карданов. Генерал не обратил внимания на его тон и продолжил беседу, которая незаметно перешла в инструктаж.

— Связь будете поддерживать с нашим резидентом, он второй секретарь посольства, телефоны вам дадут. Анатолий Сергеевич Замойский, оперативный псевдоним — Худой. Кстати, фото родителей у вас остались?

— Снимок на фоне Виндзорского дворца. Весна шестьдесят девятого…

— Очень хорошо. Это придаст легенде достоверности.

Яскевич закусил губу. Макс дернулся.

— Легенде? Значит, свидание с родителями легенда? Впрочем, я так и думал! Но каково тогда основное задание?

Теперь и начальник управления понял, что допустил непростительную ошибку. Несколько секунд он помолчал, затем одобрительно хмыкнул.

— Вы хороший оперативник! — Золотарев улыбнулся. — Но в данном случае легенда и основное задание совпадают.

Генерал вздохнул и согнал с лица улыбку.

— Вы слышали про тактику «смещенного времени»?

— Нет, — ответил Макс.

— В средние века один восточный шах разоблачил государственный заговор. Виновным отрубили головы, но для спокойствия деспота надо выкорчевать все корни измены. Зачинщиком был главный визирь, он один знал, куда ведут ниточки предательства, но о его силе и мужестве ходили легенды даже под пытками он не выдал бы сотоварищей. И тогда шах придумал изощренную хитрость…

Яскевич отвернулся. Когда-то давно он сам рассказал эту легенду будущему шефу.

— … Визиря поместили в темницу, его окно выходило во двор, где играла маленькая девочка — дочка начальника тюрьмы. Быстро побежало время: день сменялся ночью, ночь — днем. Год проходил за годом. Старели и умирали тюремщики, девочка выросла и вышла замуж, теперь во дворе играли уже её дети. Однажды в государстве объявили траур: скончался сам шах. Как всегда при смене власти назревали большие перемены, одряхлевший начальник тюрьмы объявил визирю, что его скоро помилуют и как бы невзначай поинтересовался: «А что, действительно тридцать лет назад ты сумел организовать такой большой заговор?» И узник рассказал всю правду. Но тут на пороге темницы возник живехонький и даже не постаревший шах: в действительности прошло не тридцать лет, а всего шесть месяцев — бег времени достигался искусством гримеров, уловками наружной стражи и снотворным, добавляемым в пищу визирю. И грянула расправа: с заговорщиков заживо спускали кожу, их детей и жен продавали в рабство, имущество забирали в ханскую казну. А успокоившегося было визиря посадили на кол прямо перед дворцом!

Генерал замолчал. Внимательно слушавший Макс молчал тоже.

— Но ведь сейчас действительно прошло двадцать восемь лет! — наконец сказал он.

— Вот именно! — подхватил Золотарев. — Почти тридцать лет прожито за решеткой, все осталось в прошлом, да и есть ли это прошлое, и помнит ли там хоть кто-нибудь про героических советских разведчиков? Сейчас у них особое состояние, сильнейший психологический кризис, самое время подкатиться к ним с вербовочным предложением. Наверняка англичане так и собираются сделать. А ваш визит перепутает им все карты! Вы — сын, родной человек, который приободрит, придаст сил и поможет продержаться ещё немного!

«Значит, дело в этом, — подумал Макс. — Ни альтруизма, ни сантиментов. Голый прагматизм и холодный расчет». Теперь все стало на свои места.

— Вы удовлетворены ответом? — спросил генерал.

— Вполне, — ответил Макс.

Яскевич поднялся, нервным движением одернув свой стильный пиджак. Макс тоже встал. Через широкую столешницу навстречу ему протянулась жилистая генеральская рука. Макс пожал ее; ладонь была сухой и твердой, как вобла.

Веретнев был в одних трусах. Впустив Макса и прикрыв за ним дверь, он коротко бросил:

— Не раздевайся. Здесь у меня срач, глядеть тошно… И вообще…

Он многозначительно обвел пальцем обшарпанные стены, намекая на возможные микрофоны. Макс знал, сколько стоит стационарное прослушивание и сильно сомневался, что Алексей Иванович может оправдать такие затраты. Но возражать не стал. Подобной манией страдают профессионалы всех спецслужб мира.

— Лучше прокатимся куда-нибудь. Я сейчас.

Слон исчез в спальне. Из кухни тянуло пригоревшим салом и густым табачным перегаром. Через минуту Алексей Иванович появился в брюках и пуловере, сунул ноги в ботинки, на ходу вытянул из шкафа видавшую виды куртку и шарф, нахлобучил на голову вытертую кроличью шапку.

— Пошли…

От недавней респектабельности Веретнева ничего не осталось, он оставлял её дома вместе с длинным темным пальто. На улицу вышел обычный рассейский работяга-пенсионер, еле-еле тянущийся на выработанную долголетним трудом пенсию.

В отличие от своего владельца, «БМВ» пятой модели выглядел вполне прилично. Это была единственная ценность отставного разведчика. Когда он отпирал дверцу, прохожие смотрели с нескрываемым подозрением: слишком явно вещь и хозяин не подходили друг другу.

Они поехали в сторону кольцевой и вскоре оказались на узкой бугристой дорожке, петлявшей между частными гаражами и автомастерскими. Дорожка обрывалась у редкого загаженного лесочка, по левую сторону валялись разбитые кузова легковушек.

— Здесь тоже срач, — сказал Веретнев, выбираясь из машины. — Везде срач, куда ни кинь. Но зато здесь некому подслушивать. Пошли, Макс, во-он до той елочки… С Яскевичем виделся? Чего они от тебя хотят?

Макс в нескольких словах рассказал. Веретнев слушал рассеянно, в конце кивнул:

— Вот и хорошо… Работу нашел, опять мир посмотришь… Только у меня наш разговор из головы не идет. Про чемоданчик с миллионом баксов.

Карданов махнул рукой.

— Где его искать, тот чемоданчик…

Лучи заходящего солнца давали заметное тепло. В леске пела какая-то птичка. Чувствовалось дыхание весны.

— Я уже все продумал, — напористо произнес Слон. — Искать надо Евсеева. А на него выходить через наших ребят из бывшей «девятки»4. Большие начальники сами по себе к жизни не приспособлены, им обязательно «прикрепленные»5 нужны. И если он с большими деньгами убежал, то обязательно своего «прикрепленного» прихватил!

Теперь рассеянно слушал Макс. Его сейчас больше заботила предстоящая поездка и встреча с родителями.

— Это не факт, — без особой заинтересованности процедил Карданов. Голое предположение. Кстати, мне сегодня Золотарев назвал мое настоящее имя. Знаешь какое? Томпсон!

— Меньше слушай Золотарева, я его знаю, как облупленного! — отмахнулся Слон. — А насчет голого предположения — ты зря!

Алексей Иванович подошел вплотную и взял Макса под руку.

— Я тут повстречался с нашими ребятами, попил водки… У пенсионеров языки, известное дело, поразвязанней. Там слово, здесь… Знаешь ведь, как собирается информация…

— Шпионская информация, — пошутил Макс, но Слон шутки не принял.

— Ты это брось! Я никогда шпионом не был… Потому что шпион одно, а разведчик — совсем другое!

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Карданов. — И что дальше?

— Вчера к корешу одному зашел, к Женьке Варенцову, он со мной в отделе работал. Посидели за бутылкой, поболтали, вспомнили, как раньше жили, поговорили кто как сейчас устроился… Женька летом во Франции был с новой женой, поехали в Монако, там море, пирсы, яхты, чистота, щелкает он свою красавицу во всех ракурсах, видит — мужик со спортивной сумкой по сходням поднимается. Морда сытая, загорелая, но — совковая, родная, да ещё знакомая!

Слон многозначительно поднял палец.

— Кудлов из Девятого управления, мать его так!.. Эй, кричит, Кудлов! Не узнаешь, что ли?.. А тот морду — клином, отвернулся, поднялся на яхту, зашел в каюту, и все. Через полчаса яхта отчалила. Вот она, я незаметно спер фотку…

Откуда-то из-за пазухи Слон достал лаковый цветной прямоугольник, протянул Максу. Тот всмотрелся.

— Красивая…

— А я о чем!

— Но она моложе его лет на двадцать?

Веретнев запнулся.

— Кто?

— Ну эта его новая жена.

— Да при чем здесь жена! На яхту, на яхту смотри!

Действительно, кроме молодой женщины в открытом сарафане на заднем плане снимка присутствовала роскошная белая яхта среднего класса. Море на снимке казалось не лазурным, а скорее золотистым от косых лучей утреннего солнца, отраженных в спокойной воде. Яхта отходила от причала, оставляя за кормой смятую вспененную дорожку. Вверху на мачте развевался французский триколор. На корме отчетливо выделялись крупные литые буквы: «ALEXANDRA». Под названием яхты стояло ещё какое-то слово, или цифры, — гораздо мельче, не разобрать.

— А при чем тут Евсеев? — спросил Макс.

— Да при том, — Алексей Иванович понизил голос. — Кудлов и Злотин как раз и были «прикрепленными» Евсеева! И если кто-то из этой парочки сейчас в яхтах там раскатывается, то и босс ихний где-то неподалеку!

— Вот так, да? — в голосе Карданова появилась заинтересованность. — А что там мелко написано?

Веретнев хмыкнул.

— Не читается, я пробовал. Ни в лупу, ни с помощью сканера. При самом большом увеличении это просто пять чертиков, или пять каких-то пятен — не более того.

Макс вернул ему фото. По краю поля стрелой пронесся облезлый мартовский заяц.

— Миллион баксов, Макс, — сказал Веретнев.

— Около миллиона, Алексей Иванович, — поправил Макс. — И судя хотя бы по этой яхте, часть денег уже вложена.

— Сколько такая посудина будет стоить? — хрипло спросил подполковник.

— Не знаю. Тысяч двести, наверное. Предположим, столько же во Франции стоит приличный дом в пригороде. Плюс обстановка, машина. И ведь прошло столько лет… А налоги там одни из самых высоких в Европе.

Веретнев достал из кармана куртки плоскую металлическую фляжку, открыл и уже сложил было губы трубочкой, собираясь отхлебнуть — вдруг вспомнил про гостеприимство и протянул фляжку Максу.

— Что там? — поинтересовался тот.

— Виски, конечно. Не буду же я водку в кармане таскать, — с оттенком обиды отозвался Слон, будто это не он имел обыкновение глушить водку стаканами.

Карданов отхлебнул, подержал ароматную, приятно обжигающую небо жидкость во рту, в несколько крохотных глотков проглотил.

— Так что решаем, Макс? — спросил отставной разведчик. — Хрен с ним, с Евсеевым… с чемоданом?.. А?.. Хотя я знал людей, которые не боялись оторвать жопу от стула и за тысячу долларов.

Макс посмотрел на него.

— Вы же уже начали делать дело. Продолжайте. Я вернусь — подключусь. Деньги деньгами, но эта сука пыталась меня убить. Бессовестно и совершенно хладнокровно.

— Вот это разговор! — оживился Слон и, припав к фляжке, сделал несколько больших глотков, потом аккуратно завинтил крышку.

— Вдвоем это обстряпать сложно. Давай Спеца возьмем.

— Давайте, — не раздумывая, согласился Макс.

С поля потянул холодный ветер окраины. Они вернулись в машину, подполковник включил зажигание, нажал кнопку магнитолы. Из эфира прилетел дребезжащий звук оркестра.

— По-моему, это французская музыка, — сказал Веретнев, выжимая газ. Значит, будет у нас удача.

— Посмотрим, — ответил Макс.

Еще до случая с Борей Яхимом дискобар «Миранда» пользовался дурной репутацией. Вполне заслуженной, надо сказать. Примерно каждый третий молодой человек или девушка, открывающие двери этого заведения, становятся клиентами вертлявых парней, торгующих «колесами», «чеками» или «марочками» — ноксероном, героином, кокаином, бумажными полосками с тонким слоем ЛСД, которые быстро растворяются под языком. Все дилеры в «Миранде» работают на Директора, это его точка, постороннему сбытчику вход сюда заказан. Жгут, например, тянет свою копейку в «Ромашке», но там помещение практически без вентиляции, теснота и клиентов меньше, да и сами жгутовские предпочитают отдыхать в «Миранде».

Девяносто девять процентов всей публики — это, конечно, молодняк от шестнадцати до двадцати пяти: пестрые штаны кислотных оттенков, черные «тунгуски» с надписями и портретами знаменитых дегенератов, цветные татуировки, серьги в ушах, ноздрях и пупках. Молодежь танцует, знакомится друг с другом, жрет наркоту или попивает коктейли в баре.

Один-единственный процент, а может, даже какая-то десятая доля процента — приходится на солидных мужчин от сорока до пятидесяти, прикинутых обычно в демократическую джинсу или обычный темный костюм с засунутым в карман галстуком и расстегнутой сорочкой. Они стоят скромно где-нибудь в сторонке или сидят за стойкой со стаканом джин-тоника в руке дилеры обходят их за версту — и поглядывают на девчонок, танцующих в зале. Это небедные люди, у них есть жены, любовницы и возможность вызывать дорогих проституток. Но им хочется свеженького, нестандартного. Чтобы пахло молодым девичьим потом, чтобы без игры и с наивом, чтобы белье сорок четвертого размера. Как тридцать лет назад, короче.

Многие девчонки сидят на «винте», а «винт» усиливает сексуальное влечение, под ним вытворяются такие чудеса, которые никогда не придут в трезвую голову. Их называют «обезьянами». Состоятельные мужики заруливают сюда специально, чтобы снять «обезьяну». Поэтому их называют «охотниками на обезьян».

«Обезьянам» — до смерти хочется порцию кайфа, но нет денег. В «Миранде» таких навалом, они приходят сюда, как на водопой, хотя источник давно иссяк. Их легко вычислить по голодным глазам — за двадцать долларов они готовы практически на все.

«Охотники» внимательно присматриваются к «обезьянам», выбирают по росту, фигуре, длине ног или объему груди, кому что нравится — затем вступают в переговоры. Если «обезьяне» исполнилось восемнадцать, если там действительно голодная тундра в глазах и пропади-оно-все-пропадом, то спустя несколько минут девушка, как правило, уже мчится в иномарке «охотника» куда-то в туманную даль, где ждет квартира, коньячок, конфеты, и таблетки, и «марочка», и порошок, и все, что хочешь. Только двигайся, не ленись, работай. Насилия здесь не бывает, все по обоюдному согласию. Среди «охотников» в «Миранде» ни разу не попадались маньяки, что, впрочем, можно отнести лишь на счет какого-то непонятного везения.

Но после того вечера, когда внезапно помер Боря Яхим, в «Миранде» появился один дядечка с тугой красной рожей; его с первого же вечера так и прозвали — Помидор. Ничем особым он, поначалу не выделялся: сидел тихо в уголке, без шофера и телохранителя, потягивал пиво и посматривал на девчонок — обычный «охотник», как и десятки других. В конце концов, Помидор снял некую Светку Сафронову, девятнадцатилетнюю крашеную блондинку, которая вторые сутки маялась без первитина и не имела никаких перспектив на его получение в ближайшем будущем, поскольку со старым дружком она разругалась вдребезг, а обзавестись новым ещё не успела.

Помидор подозвал к себе кого-то из завсегдатаев, сунул ему в руку десятку и попросил передать во-о-он той светловолосой особе в синем комбинезончике, что её ждут на выходе. Юноша глумливо ухмыльнулся, но исполнил все в точности. «Светка, тебя папик хочет», — и через пять минут Светка Сафронова мчалась в стареньком «ситроене» в сторону центра, а Помидор рулил и мурлыкал под нос, и косился на неё влажным глазом.

Потом была квартира в панельной девятиэтажке, и коньяк, и первитин, и кровать-полуторка. На следующий вечер Помидор снова появился в «Миранде» и снова укатил со Светкой, потом она несколько раз приезжала сама на его квартиру. Она стала регулярно отовариваться у дилеров на дискотеке, а спустя примерно неделю Директору донесли, что под него копается большая гнилая яма.

— Светка проболталась, что этот Помидор выспрашивал у нее, про наркоту, — сказал Юра Маз. — Откуда товар, кто на сбыте, кому идет отстежка. И какой примерно оборот — тоже выспрашивал.

Директор, с которым они сидели в это время в шашлычной, перестал жевать и изменился в лице.

— Ну? — произнес он. — И что?

— Она как раз под «винтом» была, — Маз посмотрел в сторону. — Назвала Кольку-«марочника»… У него ещё двое ребят на подхвате. Про тебя Светка не знает.

— Когда они говорили?

— Вчера вечером.

— Колька и остальные в курсе?

— Да. Светка сама ему сказала, как опомнилась. Он ей по роже надавал и смотался от греха. И ребят забрал…

Директор быстро, без аппетита доел свой шашлык, встал и оделся. Они с Мазом вышли на улицу.

— Как думаешь, кто под нас копает? — спросил Директор. Маз подумал, что шеф знает это лучше него, но демонстративно наморщил лоб.

— Может Жгут?

Директор молчал.

— А может менты?

— Ладно, — сказал, наконец, шеф. — Сегодня объявляется «нерабочий» день. Никто из наших в «Миранде» не появляется, товар — перепрятать. Эту суку крашеную, и этого тихаря — в землю!

— А если он мент? Да нас тут напалмом всех выжгут!

У Юры Маза были все основания возражать, потому что самая трудная и ответственная работа обычно делалась его руками, он здесь и за «костоправа» и за «хирурга» и за кого угодно. Никому другому Директор так не доверял, как Мазу.

— Или если за ним Жгут стоит? Тогда война начнется…

— А что делать? — оскалился Директор. — Светка с ним трахалась, наркоту из рук ела — он, считай, всей пятерней её держит! Светка, дура, пока что не просекла, вот и все! Если Помидор мент, то у него уже и на видак все отснято, и на магнитофон записано, осталось только вызвать понятых, достать у неё из кармана ширево, а потом придти в «Миранду» и устроить маски-шоу! Тогда не только она — и Колька, и другие расколются!

Маз пожал плечами.

— Нет, ну представь: что мы можем сделать с Помидором? — сказал он. Башку прострелить из-за угла? Из окна сбросить? Я, например, не мочило, я не специалист. Сделать-то можно, дурное дело нехитрое — но если за Помидором серьезные люди стоят — им нас вычислить, как два пальца обоссать!

Директор понимал. И произойти все это может гораздо быстрее, да и последствия будут гораздо хуже, чем при живом-здоровом Помидоре.

— Надо хорошего спеца найти, — произнес он задумчиво. — Только эти не подпишутся. Скажут: ваша проблема — вы и решайте!

Под «этими» подразумевались боссы Директора. Маз их не знал — не его уровень. Но на своем уровне он ориентировался хорошо.

— Можно Савика попробовать.

— Какого ещё в задницу Савика? — нахмурился Директор.

— Это мелкое чмо, даньщик. Который Глеба в киоске замочил. А потом жгутовского парня… Помнишь, базар был? А с виду все чисто — сердечный приступ. Даже дело не открывали.

— Да, верно, — Директор что-то лихорадочно соображал.

— А как он это делает?

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Я не знаю, — произнес наконец Маз. — Но если Помидор залезет на молодую девку и у него откажет мотор — в это все поверят.

Снова воцарилось молчание.

Директор достал из кармана мобильник и сунул Мазу.

— Вызванивай свое чмо, поговорим!

— Сколько мне заплатят? — первым делом поинтересовался Савик.

Он стоял перед ними маленький, метр семьдесят, во вьетнамской курточке, где из швов выглядывал серый пух. И рожа у Савика была неинтересная, валенок валенком, лоб низкий, в морщинках, синий прыщ на подбородке. Тихий мелкий снег падал на его вязаную шапочку, и лежал там, словно перхоть, досадуя, наверное, что столько народу в Москве — а вот приземлиться довелось на такую малозначительную личность.

— Ты сначала работу предъяви, — сказал Директор. — Я тебя первый раз вижу, и рожа твоя мне, честно говоря, не нравится.

— Да ладно тебе, — поежился рядом Маз.

— А что? Пусть покажет, что умеет, тогда и о деньгах поговорим.

Савик смотрел на них исподлобья, его маленькое сморщенное от летящего снега лицо ничего не выражало.

— Хорошо. А чем я работать буду? — спросил он спокойно. — Пальцем?

— А чем ты Глеба завалил? — так же спокойно спросил Маз.

— Неважно. Мне нужна пушка.

Директор резко выдохнул: чмо — оно и есть чмо. Хоть объясняй, хоть нет.

— Я тебе ещё раз говорю, дурья твоя голова, — втолковывал Маз. Нужно, чтобы все случилось в точности, как с Глебом. Понимаешь? Или как с Яхимом. Я ведь не знаю, как ты их валил, вдруг ты каратист какой-то? Но на хер тогда каратисту пушка? Если ты с пушкой на него пойдешь, там мозги по стенам будут, там вообще…

— Это уже мои проблемы, — упрямо гнул свое Савик. — В точности, не в точности… Он кончится от острого сердечного приступа. А пушка мне все равно нужна. — Савик помолчал и добавил:

— Если вы хоть немного рубите в этом.

Директор посмотрел на него зверем.

— Ты кто такой? — прошипел он. — Крутой киллер, да? Киношек насмотрелся? Ты — говно! Запомни это. Го-вно!

Савик втянул голову в плечи, молча повернулся и пошел в сторону своего дома.

— Подожди! — крикнул ему Маз. — Эй!

Невысокий человечек будто и не слышал.

— Савик! Иди сюда, говорят! Хватит целку корчить, ты!..

Савик остановился, подумал, и, развернувшись кругом, побрел обратно.

И вот Савик опять стоит перед ними, морда валенком, прыщ на подбородке.

— Пушку я сам найду, какую надо, — сказал он. — Мне нужны деньги. Семьсот долларов. После исполнения ещё две тысячи. Я работаю чисто. Если будут претензии, можете меня самого в расход пустить.

Маз посмотрел на Директора.

«Миранда» приносит восемь-десять тысяч ежемесячной прибыли. Две семьсот — не такая уж высокая плата за то, чтобы эта корова продолжала доиться и дальше. Профессионал затребовал бы раза в три больше.

— Хорошо, — сказал Директор. — Семь сотен ты получишь сегодня. Когда возьмешься за работу?

— Сначала скажите: кто этот человек, — сказал Савик. — И я должен увидеть место.

— Их двое. Светка Сафронова и Помидор, её новый хахаль, — сказал Маз. — Светку знаешь?

— Да.

— Помидор возит её к себе, на Комсомольский проспект. Обычно Светка каждый вечер у него. Можно договориться, чтобы дверь она оставила незапертой.

— И Светку тоже? — спросил Савик.

— Свидетели нам не нужны, — сказал Директор. — Да и тебе тоже. Короче. Когда будет работа?

Савик смотрел прямо перед собой, он видел пестрый мохеровый шарф Директора и треугольник голой кожи между шарфом и небритым подбородком. Директор выше его на целую голову, Директор шире его в плечах, у него есть синий «пассат», в котором он катает красивых хохочущих баб с волосами до самой жопы, Директор имеет власть над людьми — вот помешал ему какой-то Помидор, и он этого Помидора, конечно, уберет, он так привык.

Но зато с высоты своих метр семьдесят Савику отлично виден треугольный участок голой шеи над шарфом. Очень уязвимое место. И если не поднимать глаз и вот так смотреть, будто разговариваешь не с Директором, а с его шеей, то вполне можно говорить на равных. Как минимум.

— Когда нужно? — спросил Савик.

— Сегодня, — мрачно буркнул Директор.

Савик достал руки из карманов и переступил с ноги на ногу.

— Завтра вечером, — сказал он твердо. — Но если Светку придется валить, вы мне заплатите ещё тысячу.

— Договорились, — кивнул Директор. А когда Савик ушел, сказал Мазу:

— После дела сделай его. Тут особых способностей не понадобится. И специалистом большим быть не надо. Так?

— Так, — довольно кисло ответил Маз.

Утром Савик завтракать дома не стал. Он поехал на Тверскую площадь, где поменял на рубли четыреста долларов из семисот. В первом же магазине купил себе дорогие зимние ботинки и теплую кожаную куртку. В кабинке он долго молча разглядывал себя в зеркало, хмурил и без того неприветливую физиономию. Потом купил меховую кепку с коротким козырьком. В ней лицо его приобрело значительность и подобающую случаю мрачность.

Потом Савик зашел в модное кафе «Семь пятниц», и позавтракал там. Он заказал цыпленка в винном соусе, спагетти и два бокала «холстена». Вполне нормально для начинающего киллера. Зал оказался почти пустым, лишь у окна были заняты несколько столиков, за одним из них беседовали две молодые женщины, похожие на породистых, ухоженных домашних кошек.

Нельзя сказать, что Савику в кафе очень нравилось. Красиво, все такое — это да. Но здесь, конечно, не станешь облизывать жирные пальцы, как дома, и рыгнуть за столом тоже как-то неудобно. Однако Савик решил, что надо привыкать к этой жизни и к этой обстановке. С сегодняшнего дня — да.

Потом принесли заказ, и Савик, глотая кусок за куском горячее цыплячье мясо, стал думать об этих женщинах за столиком у окна, представлять себе, какие они в постели, что им нравится и что им не нравится, и какие мужики их трахают, и какие подарки они им дарят, и все такое. Потом Савик стал думать о том, как будет убивать Светку Сафронову, и ему не понравилась мысль, что придется тратить на неё лишнюю стрелку. К тому же странно будет выглядеть, когда два трупа лежат на кровати, и у обоих схватило сердце.

Савик решил, что придумает что-нибудь. И тут же стал прикидывать, что станет делать вечером, когда работа будет выполнена и в кармане у него окажутся три тысячи «зеленых».

В половине двенадцатого он встретился с Мазом. Маз покосился на его куртку и ботинки, спросил:

— Пушку взял?

— Да, — соврал Савик.

Больше они к этой теме не возвращались. У Маза была машина, и они тут же смотались на Комсомольский. Савик издалека глянул на дом, в подъезд подниматься не стал.

— Нужно, чтобы кто-то забрал меня потом, — сказал он. — Во дворы заезжать не надо, машину поставите… Ну хотя бы напротив вон того магазина. Кто будет за рулем?

— Могу я, — сказал Маз, катая во рту «честерфилд».

Савик кивнул. Как будто бригадир был у него на подхвате уже не первый раз.

— Светку придется отвезти в другое место, — сказал он.

— Зачем? — раздраженно спросил Маз. Этот чмошник начинал ему надоедать.

— Затем, что сердечный приступ — не сифилис: при траханье не передается.

Маз посоображал, в конце концов до него дошло.

— Отвезем, раз так…

— И еще… Мне нужно четыре дозы «винта».

— Ширяться стал, что ли? — удивился Маз.

— Неважно. Для дела так надо. Захвати вечером.

— Ну… Ладно.

Видно был, что Маз здорово нервничает, кадык на его шее то и дело прыгал вверх-вниз, и Мазу, конечно, до смерти хотелось бы знать, каким образом Савик отправляет людей на тот свет, как это у него гладко и красиво все выходит — но он не спрашивал, не решался. Савика все это даже немного позабавило. Каких-то две недели назад Маз смотрел на него примерно так же, как сам Савик смотрел на ларечников Нинку или Глеба — как на распоследнюю перхоть. А теперь все изменилось, теперь Маз мнется и нервничает, Маз боится его — вон они, дрыжики на его голой шее, дрыжики страха и уважения… А Савик спокоен. Ну, или — почти спокоен.

Мобильником он пока не обзавелся, пришлось идти домой и там дожидаться звонка. По дороге Савик о чем-то вспомнил и завернул в гастроном. Здесь он купил маленькую плоскую бутылку «Смирновки», чтобы было удобно носить в кармане. На выходе из магазина к нему подошел сосед с первого этажа Хвост. Он был ещё ниже Савика, хотя и широк в плечах.

— Привет… Выпьем?

Круглая голова, круглый, с глубокой седловиной нос, круглые пустые глаза с рыжими ресницами, стертые черты лица, неряшливая щетина. Пальто, как с помойки. Перхоть. Когда-то отсидел два года, но авторитета не приобрел. Пару раз Хвост сопровождал его к ларькам и наблюдал процесс сбора дани, потом толокся у входа в «Миранду», пока Савик общался с Мазом. И сделал свои выводы: Савик для него был крутым мафиози

— Не могу, занят, — небрежно ответил Савик и двинулся дальше, но Хвост не отставал.

— Ты, смотрю, прикинулся во все новое… Небось, дела клево идут?

— Нормально.

— Слышь, Савик, возьми меня к себе, — неожиданно попросил Хвост.

— Куда тебя взять? — не понял тот.

— К себе в бригаду. Что скажешь — то и сделаю. И глухо, как в танке!

Савик остановился. В рисковой работе нужны свои люди, чтобы можно было на них опереться. Одному серьезного дела не потянуть. И на Маза расчета нет — тот привык смотреть на него сверху вниз.

— А что ты можешь?

— Да все, что надо! — Хвост выпятил грудь. — Замки открывать, шмотки паленые прятать, волыны… На разборки могу ездить, махаться. Надо будет на мокруху пойду!

— На «мокруху», — презрительно протянул Савик. — А в штаны не наложишь? Ты за что сидел-то?

— За хулиганку. Но серьезную — молотком одному по тыкве заехал. Так что не сомневайся!

Савик задумался.

— А кореша у тебя есть? Ну, которым работа нужна?

— Конечно! — обрадовался Хвост. — Губа и Лепеха. Во пацаны!

— Ладно. Ты будешь у них звеньевым. Тачка есть?

— Угоним — делов-то…

— Только помни — ты за все отвечаешь, — негромко сказал Савик, пристально заглядывая Хвосту в глаза. Так раньше говорил и смотрел на него Маз. — Если что, и спрос с тебя.

— Сукой буду! — ногтем большого пальца Хвост поддел передний зуб.

— Что скажу, то делать! Скажу — валить, значит валить, без вопросов! А то сами в землю ляжете, и ты первый!

Хвост кивнул. Лицо его выражало беззаветную веру и преданность. Савик почувствовал, что тот действительно считает его шефом и готов выполнять любые команды. И если приказать, то без раздумий даст молотком по голове хоть Мазу, хоть самому Директору. Потому что те для него никто.

Савик вынул из кармана двести рублей.

— Выкупайся, побрейся, в парикмахерскую сходи. Пальто свое выкинь, вот здесь нормальная одежда, — он протянул пакет со своей старой курткой и шапкой.

— И купи три ножа. С толстыми ручками и зубчиками на лезвии. Знаешь?

— Знаю, — Хвост азартно кивнул. Он преобразился на глазах — откуда-то появилась уверенность и целеустремленность, даже росту прибавилось.

— С шести часов ждите меня в машине. И скажи этим своим — Губе и второму, как там его… Чтобы выглядели как люди!

Хвост почтительно проводил его до подъезда.

Когда мать увидела Савика в новых шмотках, глаза у неё сделались, как пятирублевые монеты.

— Откуда это у тебя? Где деньги взял?!

— Заработал, — с достоинством сказал Савик. — Ты что ж, дура, думаешь я и зарабатывать не могу?

До самого вечера в доме никто не разговаривал, кроме телевизора. Савик прыгал с канала на канал. Основной темой на каждом были кредиты для страны: дадут — не дадут. Из долгих мудрствований комментаторов, политиков и финансистов Савик понял только одно: дадут бабки — все будет зашибись, не дадут — кранты, страна полетит в тар-тарары. Как именно это коснется лично его, было непонятно, но все равно он испытывал смутную тревогу.

В семь тридцать позвонил Маз: Светка только что уехала с Помидором, надо торопиться. Савик проверил ручку. Бутылка «смирновки» уже лежала во внутреннем кармане. Савик пожил, Савик знает…

Маз подъехал на «девяносто девятой» цвета мокрого асфальта. Медленно падал мокрый пушистый снег. Рядом с подъездом стоял заснеженный синий «москвич» с запорошенными стеклами. Когда Савик вышел, включились «дворники» и поползло вниз правое стекло. В проеме появилась напряженная физиономия Хвоста: он ждал приказа и давал понять, что выполнит любой.

Савик глубоко вдохнул свежий воздух и расстегнул кнопку под горлом зима утрачивала морозность. Неспешно сел в «девяносто девятую» рядом с бригадиром, поздоровался, как равный с равным. Машина быстро набрала скорость.

— Она оставит дверь открытой, — сообщил Маз. — Кажется, баба что-то подозревает…

— Ничего, разберемся, — ответил Савик.

— А это… Больно?

— Не знаю, не пробовал…

Савик усмехнулся, не скрывая превосходства и это переполнило чашу терпения бригадира.

— Ты особо не залупайся, — с угрозой процедил он. — Если ты такой лихой, почему тебя раньше никто не знал?

Но у бывшего шофера налоговой инспекции уже был готов ответ на этот вопрос.

— Если бы про меня все знали, я бы уже давно в земле лежал… — веско сказал он. И доверительно добавил:

— Однажды непонятка с заказчиками вышла, а они люди серьезные, вот и пришлось тихо жить, как мышка. Сейчас время пришло — можно из норки и высунуться…

Маз почти верил ему. Тон, манера держаться, абсолютное спокойствие, все было предельно достоверным. Однажды ему пришлось вывозить на дело киллера-профессионала и тот вел себя очень похоже.

— А куда же делись те «серьезные люди»? — все-таки уточнил он, напряженно всматриваясь в зеркало заднего вида.

— Взлетели на воздух, — обыденно сказал Савик.

— Кажется, за нами хвост…

— Это мое прикрытие, — небрежно сказал Савик. — Страховка.

Маз ничего не ответил, но Савик почувствовал, что тот поутратил значительную часть своей обычной уверенности.

Светка выполнила инструкции: входная дверь была незаперта. Савик проскользнул внутрь, скорее почувствовав, чем услышав недовольное трение дверных петлей. Из спальни или откуда-то ещё доносилась непонятная — если не знать, что происходит — возня. И утробные звуки: ох-ох-ох!

Справа от двери стояли высоченные Светкины сапоги со сложенными домиком голенищами. Рядом, под трюмо небрежно валялись довольно грязные мужские ботинки — наверное Помидоровы.

Савик осторожно заглянул на кухню, потом в гостиную, открыл ванную, туалет и кладовку. Он хотел убедиться, что здесь никого больше нет, что никто не выскочит в самый неподходящий момент и не даст ему молотком по башке.

Потом он приготовил ручку к действию и пошел в спальню. Светка с Помидором были там. Они трахались на полу, у Светки под задницей лежала огромная подушка, её тонкие ноги летали над Помидором, сгибаясь и разгибаясь, скрещиваясь на его шее. Помидор дергался перед Светкой взад-вперед на корточках, спина у него была волосатая и красная, словно обваренная. Светка почти сразу заметила Савика, он видел, какие у неё сделались глаза и лицо, ноги перестали летать и обвисли на плечах у Помидора, её дурацкое «ох-ох-ох» сразу прекратилось.

Помидор, наверное, тоже что-то заметил. Савик видел, как медленно, постепенно поворачивается его голова: вот шею перерезали морщины, появилась сначала левая щека, обозначилась линия рта, потом вынырнул крупный пористый нос, и удивленные глаза с красными прожилками снизу вверх уставились на Савика.

— Ё… твою мать! — взревел Помидор, все ещё не выпуская из рук Светкину задницу. — А ты кто…

Савик уже стоял рядом и указывал ручкой на Помидора, словно учитель биологии объяснял школьникам: «Вот так, дети, происходит процесс размножения у человека…»

— …тако…

Савик прижал рычажок. Ш-ш-ш… Стрелка попала Помидору прямо в лицо, в набрякший под глазом кожаный мешок. Она нырнула туда целиком, даже кончика не осталось. Помидор вздрогнул всем телом и проглотил окончание фразы.

Светка сдавленно вскрикнула: пальцы Помидора судорожно, добела впились в её ягодицы, словно пытаясь удержаться за жизнь.

Его качнуло назад. Что-то быстро выскользнуло из светкиного междуножья, темное и сморщенное. Помидор запрокинул голову и с грохотом повалился на спину.

Савик присел рядом на корточки, угрюмо заглянул в лицо: красная кожа начинала бледнеть. Светка вскочила, сдернула джинсы со стула и, подпрыгивая на одной ноге, пыталась попасть второй ногой в штанину. Трусы и колготки единым комком свалились на пол и похоже, она про них забыла.

— Что, так прямо и побежишь? — бросил через плечо Савик. — Ни здрасте, ни до свидания? Ни спасибо?

Она молча продолжала прыгать по полу без всякого видимого толку, у неё все тряслось: губы, щеки, грудь, волосы. Савик и не думал раньше, что Светка Сафонова, эта обезьяна первитиновая, без одежды может оказаться такой классной! Упругие груди, тонкая талия, развитые бедра и ноги в самом деле начинались едва не от плеч, видно, когда ещё была пай-девочкой, занималась художественной гимнастикой или чем-то в этом роде.

— Сядь, — сказал ей Савик.

Светка перестала прыгать и покорно села. Она избегала смотреть на него, глаза ныряли из стороны в сторону. Зубы выбивали мелкую дробь.

— Маз обещал, что меня никто не тронет, — кое-как проговорила она.

— А кому ты нужна? — сказал Савик. Он вытянул бутылку «смирновки» и протянул ей. — Выпей и успокойся.

Светка взяла бутылку, отпила. Поперхнулась. Водка потекла по подбородку.

— Пей еще.

Она не посмела спорить, сделала несколько глотков. Савик видел, как стекают капли по её тонкой шее. Он думал о том, что никто на свете не знает, сколько осталось жить этой несчастной. Ни она сама, ни Маз, ни Директор, ни Президент. Никто, кроме него. Савик пожил, Савик знает.

— Ну вот, а теперь спокойно одевайся, — он взял из Светкиных рук бутылку и завинтил пробку. — Без суеты. Раз-два…

Она немного успокоилась. Подобрала колготки и трусы, без малейшего смущения оделась. Савик возбужденно наблюдал за ней. Потом осмотрел комнату, чтобы не осталось ничего лишнего.

— Поедем развлечемся, — предложил он. — У меня «винт» есть.

— Поедем, — кивнула она. — Можно ко мне, мать сегодня в ночной.

Они спустились вниз, к машинам. Синий «москвич» почти подпирал «девяносто девятую» в задний бампер.

— Ну что? — спросил Маз, косясь на Светку. Ему было явно не по себе. То ли из-за того, что только что сделал Савик, то ли из-за того, что ему ещё предстоит сделать, то ли из-за синего «москвича», а скорее — от всего вместе.

— Нормально, — сказал Савик. — Теперь Светика отвезем — и порядок.

Девушка жила на Таганке. Машина остановилась у подъезда старого трехэтажного, с арочными окнами, дома. Светку здорово развезло, она сидела сзади, уткнувшись головой в спинку сиденья.

— А куда это мы… а? — пробормотала она, когда Савик потащил её из машины.

— Домой, — сказал Савик. — Да стой же ты, держись на ногах!

Он обнял её за талию и повел в подъезд. Светка беспомощно повисла у него на плече.

Двухкомнатная квартира была изрядно запущена, на широком диване валялся фланелевый полосатый халат и куча нестиранного белья. Савик запер дверь, зашторил окна, осмотрел комнаты.

— Раздевайся, — сказал он Светке. Сам прошел в давно требующий ремонта туалет, помочился, потом зашел в ванную, открыл воду. Развернул четыре упаковки белого порошка, ссыпал все в одну. Такой передозировки не вынесет даже лошадь. Не торопясь вымыл руки и вернулся в комнату.

Светка медленно, злыми рывками стягивала с себя одежду, словно полусонный ребенок. Потом она обняла себя за голые плечи, сказала:

— Холодно.

И пошла к дивану. Савик видел пять неостывших красных полос на её ягодицах.

— На, выпей еще…

Он поднес к бледному лицу плоскую бутылочку с водкой.

— Не хочу, — ответила девушка, но сделала несколько глотков.

Лицо сразу запунцовело, в глазах появились слезы.

— Ты убил его? — спросила она осипшим голосом.

— Да, — сказал Савик. — Но тебя я не убью. Если будешь вести себя хорошо. Иди сюда.

Он целовал её мягкий рот, мял напрягшийся теплый зад и мысок над лобковой костью, твердые соски задевали за жесткую ткань его куртки, ей это нравилось, видно разбавленные водкой остатки первитина снова начали помешивать мозги в её черепной коробке.

— Ты говорил, у тебя «винт» есть, — хрипло произнесла она.

— Потом. Сначала давай так…

«Вот она живая, — думал Савик, чувствуя как колотится под рукой светкино сердце и бьется пульс в паховой артерии, — а через несколько секунд умрет, и никто об этом не знает. Только я. Один.» Эта мысль здорово возбуждало, пожалуй больше, чем предстоящий секс. Савик взял Светку за волосы, откинул назад её голову и опрокинул на диван. Навалился сверху. Она привычно приняла его и как заведенная, сразу же стала охать, так же, как недавно с Помидором: ох-ох-ох!

Кукла. Заводная кукла. Сейчас он только выключит её. Все равно завод рано или поздно кончится…

Через несколько минут Савик встал, заправился.

— Теперь давай с «винтом», — сказала Светка. Язык у неё слегка заплетался. — С «винтом» интересней…

Вскочив, она привычно достала откуда-то упаковку со шприцем, блюдечко, растворитель, жгут.

— Иди подмойся, — приказал Савик. — Я пока все приготовлю.

Когда Светка вернулась, шприц был уже наполнен.

— Оденься. Белье, колготки, платье. Я хочу сам тебя раздеть. Медленно. Музыка есть?

— Нет. Придется без музыки.

Светка оделась и тогда он разрешил ей уколоться. Когда поршень втолкнул содержимое прозрачного цилиндра в вену, девушка блаженно улыбнулась и расслабленно опустилась на диван. Но улыбка тут же сменилась гримасой, которая до неузнаваемости исказила симпатичное личико.

— Помоги, мне пло…

Неестественно выгнувшись, девушка упала на раздолбанные пружины. Тело конвульсивно дергалось, руками она вцепилась в шею, под подбородком. Пальцы на ногах мелко задрожали, словно она потягивалась после сладкого сна. Светка захрипела, на губах выступила пена. Все!

Савик осмотрелся. Картина совершенно естественная: наркоманка пришла домой, укололась, ошиблась с дозой. Сама виновата. Сунул бутылку с остатками водки в карман. Когда он выходил из квартиры, пружинный матрас все ещё раскачивался под мертвым телом.

— Ну что? — снова спросил Маз.

— Порядок, — ответил Савик. — Где деньги?

— Деньги? — бригадир замялся. — Деньги завтра.

Савик посмотрел ему в глаза давящим взглядом. Когда-то Маз так смотрел на него самого. Но теперь все изменилось. Только что Савик хладнокровно убил двух человек. И синий «москвич» подпирал сзади машину бригадира.

— Значит, ты не собирался со мной рассчитываться? Хотел пришить после «дела» — и концы в воду?

— Что ты! С чего ты взял? — Маз явно был напуган и Савику это понравилось.

— Хочешь водки? — из внутреннего кармана Савик достал плоскую бутылку, взболтал содержимое. — Тут ещё грамм сто пятьдесят. Светка не допила.

— Нет! — лицо Маза скривилось от отвращения. — Нет, я не хочу!

— Напрасно, — Савик с охоткой приложился к горлышку. Ему показалось, что он снова целует округлившиеся светкины губы. Только сейчас они были холодными и твердыми.

Допив обжигающую жидкость, он утерся ладонью.

— Ладно, до завтра можно и подождать. Хотя все это похоже на подлянку, но валить друзей без проверки я не люблю. Может ты и правда забыл деньги… Ну, а если закрысятил — закон один. И ты его знаешь.

Савик сделал движение, будто протянул руку для прощального рукопожатия. Маз в ответ выставил свою, но Савик вставил ему в ладонь пустую бутылку и вышел. Из «москвича» суетливо выскочил какой-то человек и уступил Савику место впереди. Маз тронулся с места, но напряжение отпустило его только тогда, когда синий «москвич» свернул налево.

Проехав несколько кварталов, Маз притормозил, достал сотовый телефон и набрал номер Директора.

— Все в порядке, — доложил он. — Помидор и баба уехали.

— А чего у тебя голос такой? — спросил шеф. — Ты своего чмошника с ними отправил?

— Он сам меня чуть не отправил, — Маз смотрел на свои пальцы. Они заметно дрожали.

— Он действительно профессионал и нам не по зубам. Приехал со своим прикрытием и был очень недоволен, что нет денег. Завтра придется отдать!

Директор помолчал. Он знал, что Маз не склонен зря впадать в панику.

— Ладно, утром поговорим. А пока выпей и расслабься.

— Хорошо, — ответил бригадир. — Я еду домой.

От квартиры Маза до института им. Склифосовского каких-то сорок минут езды. В то время, когда Маз закончил разговор с Директором, майор Фокин выходил из ворот института.

В ушах у него все ещё продолжали звучать Наташкины крики. «Я хочу уехать, ты слышишь? Это все из-за тебя, из-за твоей идиотской работы!.. Они убьют меня, а ты дальше будешь работать!.. работать! словно ничего не произошло! как ни в чем не бывало!..»

Фокин первый раз слышал, чтобы она так кричала. Это была настоящая истерика. И врачи говорят, что у неё серьезный нервный срыв. Психотравма. Побои уже зажили, а душа нет. И неизвестно — заживет ли вообще. Уж больно тонкая материя — душа…

Он достал сигарету и хотел сунуть её в рот — но обнаружил, что там уже торчит «бондина». Выплюнул её, вторую сигарету швырнул следом в сугроб. Остановился, десять раз вдохнул и десять раз выдохнул… Не помогло. В груди жгло — прямо посередине, словно там, внутри, тлела непогашенная сигарета.

Он не курил неделю. С того дня, как ударил Татарина. Самое смешное — с его согласия. По справедливости. Но Татарин не знал, что впившийся ему в морду перстень не простой, и что он окачурится через три дня. Иначе, наверное, не посчитал бы такой расчет справедливым. У них другая справедливость, своя… Сегодня задержали, завтра выпустили. Гуляй и делай что хочешь — грабь, убивай, насилуй женщин…

Дело по «Консорциуму» буксует и, судя по всему, находится при последнем издыхании. Он сделал все, что необходимо — доказательства собраны. Остается принять решение. Это значит — взять на себя ответственность и произвести аресты, обыски, изъятие имущества. Назвать уважаемых людей преступниками и предать их суду. Но сейчас такое не в моде. Сколько громких дел расследуется годами — пока пройдет острота момента и все забудется, а потом тихонько испускает дух… Сколько? Да практически все! Ибо итог любого расследования это судебный приговор. Ну-ка, давайте вспомним: сколько приговоров вынесено по «громким делам» за последние годы? Ноль! Ни од — но — го! Работа, нервы, деньги — все псу под хвост… А зачем тогда работать? Зарплата со всеми надбавками и накрутками — две тысячи полновесных российских рублей, сейчас это меньше ста долларов…

Фокин попал в Москву, можно сказать, случайно. В восемьдесят девятом году столичные чекисты выявили настоящего американского шпиона, ему дали кличку Горилла — здоровенный лоб, борец, боксер, каратист и все такое. Это все, понятно, рояли не играет — группа захвата заломает кого угодно. Но брать его надо было после закладки контейнера и до появления разведчика из посольства, разрыв во времени составлял три — пять минут, место людное, центр города, любой шум, драка, возня — исключены… Как быть?

Кто-то из начальства вспомнил поговорку: «Против лома нет приема… Окромя другого лома!» Во всей системе КГБ объявили поиск здоровяка, который сможет засунуть Гориллу в карман. Фокин оказался самым подходящим, его и привлекли к задержанию. Операция прошла без сучка, без задоринки: Фокин подошел сзади, схватил Гориллу одной рукой за шиворот, второй за брюки в промежности, и как котенка забросил в подъезд, где поджидала опергруппа. Шпион и пикнуть не успел, никто из прохожих головы не повернул, а через пять минут взяли с поличным и посольского разведчика.

Довольное начальство объявило будущему майору благодарность и перевело служить в столицу — по тем временам это считалось большой удачей.

Может, черт с ним… Закурить? Будь что будет. Семь бед — один ответ! Нет, потом. Вначале надо встретиться с Мазом. После откровений Татарина найти его приятеля трудностей не составило. Оказалось, что «Маз» — не кличка, а фамилия, причем довольно редкая в Москве. Узнать его адрес, телефон и номер машины, имея доступ к любому серверу городских служб, дело одной минуты. Неженат, живет один. Вполне положительный человек, достойный член общества — ни судимостей, ни какого — либо компромата. Правда, не работает и на что безбедно существует — непонятно, но это раньше преследовали тунеядцев, а в обществе победившей демократии задавать подобные вопросы считается неприличным.

Фокин немного «подработал» Маза: посмотрел на него издали, изучил привычки, пару раз «довел» до самого подъезда. Поэтому сейчас уверенно подошел к нужному дому, осмотрелся. В квартире на третьем этаже горел свет.

Машина стояла на обычном месте, снег на капоте таял, значит объект недавно приехал. Во дворе никого не было. За наклонным лобовым стеклом ритмично мигала лампочка сигнализации. Фокин подошел, несколько раз навалился всем весом на багажник.

— Ия-ия-ия! — взвыла сирена.

Он быстро заскочил в подъезд и спрятался за шахтой лифта. Машинально сунул в рот сигарету, но зажигать не стал.

— Ия-ия-ия, — приглушенно доносилось со двора.

На третьем этаже хлопнула дверь, по лестнице затарахтели шаги. Прыгая через несколько ступеней, Маз слетел вниз, злобно бурча пролетел мимо и, сильно ударив дверью, выскочил на улицу.

Сирена смолкла. Негромко матерясь, Маз возвращался домой. Фокин вышагнул ему навстречу. Тот остановился и тут же сунул руку под распахнутую куртку. Достойный член общества носил при себе оружие. Но сейчас оно ему не понадобилось. Тяжелая ладонь рассекла воздух и обрушилась на мощную шею бригадира. Тихо хрустнули шейные позвонки и бездыханное тело отлетело в угол. По неестественному наклону головы было видно, что он мертв.

Фокин вышел на улицу. Здесь ничего не изменилось. Во дворе было так же пустынно, так же ритмично мигала сигнальная лампочка в машине Маза. Он быстро пошел прочь. Сигарету он потерял. На ходу вставил в рот другую, включил зажигалку.

Фокин знал, каким приятным будет вкус табака после долгого воздержания. Он услышал, как зашептала, сгорая, тонкая бумага на самом кончике.

…Нет.

Черт побери.

Он вытолкнул изо рта фильтр и ругнулся.

Надо ещё потерпеть. Остается третий. Вот тогда…

Глава 2 Родителей не забудешь

Ровно в шесть утра Макс был в Шереметьево. После оцепеневший, досматривающей последние сны Москвы он вдруг попал в другой часовой пояс: в аэропорту все двигалось, кипело, нервничало, шуршало одеждой и громыхало чемоданными колесиками. На табло светились три прибывающих рейса и четыре убывающих. Два из них — на Лондон.

Прекрасно. И что теперь? В те доисторические времена, когда Макс работал в Экспедиции, ещё за сутки до вылета он знал номер своего рейса, тип самолета, место и даже фамилии соседей, с которыми ему предстоит коротать время в полете. Сейчас же Макс не знал ничего. У него не было даже билета. Он приехал в шесть и должен ждать связника. Причем, как его найти, ему не сказали. Неужели объявят по трансляции: «Господин Карданов, просьба подойти к справочному бюро, вас ожидают».

— Макс Витальевич?

Он повернул голову и увидел перед собой симпатичную молодую пару: темноглазая девушка в дубленой шубке и плечистый шатен в куртке «найк».

— Да, — ответил Макс.

— Меня зовут Лена, — серьезно представилась девушка. — Это Вадим. Станислав Владимирович поручил нам посадить вас на ближайший лондонский рейс.

Макс прикинул: сколько же им лет? Двадцать-двадцать пять, не больше. Новое поколение разведчиков. В следующий раз, наверное, подкатит подросток на роликах.

— Хорошо, — сказал он. — Что я должен делать?

Парень показал мизинцем на огороженную хромированными перилами галерею на втором этаже.

— Там буфет, ждите нас за столиком, мы скоро подойдем.

Поднявшись в буфет, Макс отстоял пять минут в очереди за чашкой «экспрессо»; свободного столика там, конечно, не оказалось — пришлось пить, прислонившись к перилам. Макс прихлебывал горячий, хотя и не очень крепкий кофе, смотрел на засиженное голубями табло (шесть лет назад этих серых потеков ещё не было), и невольно чувствовал себя ветераном, наблюдающим упадок Системы.

— Регистрация на ваш рейс начнется через десять минут, — раздался сзади знакомый голос.

Вадим появился неожиданно, будто вырос прямо из мозаичного пола — или Макс не заметил его на лестнице, или он вынырнул из какого-то служебного хода.

— Держите, — молодой человек протянул ему конверт. — Здесь паспорт, билеты туда и обратно, командировочные в валюте и подлинная метрика.

Последние слова он произнес в два раза тише предыдущих.

— Телефоны Анатолия Сергеевича у вас имеются…

— Кого?

— Товарища Замойского. Худого, — Вадим снова понизил голос.

Макс усмехнулся. Действительно.

— Имеются.

— Попрошу сдать ваш паспорт.

Макс снова усмехнулся и полез в карман.

— Он тоже не настоящий.

— Тише, пожалуйста!

Вадим поморщился и огляделся по сторонам.

— Мы стажируемся и крайне нежелательно потерять баллы…

— Ладно, не буду, — устыдился Макс. — А где Лена?

— Занимается оргвопросами, — отрывисто произнес Вадим. — Пограничники, таможня… Нигде не должно быть сбоев.

Он ловко принял документ и быстро спрятал его в куртку.

— Перекусить не желаете? Пойдемте, ещё есть время…

И, не дожидаясь ответа, пошел вперед, сверкая потертыми на ягодицах джинсами. Макс повесил дорожную сумку на плечо и двинулся следом. Он привык к титановому «кейсу» и другим проводам — строгим и очень официальным. Сейчас создавалось впечатление, что ему предстоит провозить контрабанду.

Просторная застекленная ниша с надписью на двери — «Бистро», людей внутри почти нет. Когда Макс зашел, Вадим уже сидел за дальним столиком.

— Признаться, я думал, все будет гораздо проще, — сказал Макс, присаживаясь рядом. — Без суеты.

— А проще и не бывает, — пробормотал Вадим, глядя куда-то в сторону. Кстати, вот и Лена.

Темноглазая Лена вошла в бистро, на ходу расстегивая шубку.

— «Коридор» открыт, — сказала она Максу, присаживаясь за столик. И спросила у Вадима:

— Ты заказал мне завтрак?

Тот кивнул.

— Всем как обычно.

Официантка принесла три свиные отбивные с жареной картошкой, зеленый горошек, сизые маринованые маслины и томатный сок.

У Макса аппетита не было, он заглянул в конверт. Переложил в бумажник несколько купюр разного достоинства, опустил во внутренний карман билет в глянцевой обложке, раскрыл паспорт. Гражданин России Макс Томпсон. Звучит, прямо скажем, странновато. А вот метрика… Голубоватая бумага, водяные знаки, подписи, официальная печать. Карданов — Томпсон тяжело вздохнул.

— Что нибудь не так? — спросила Лена и улыбнулась. Вокруг губ у неё осталась полоска томатного сока.

— Все так, — улыбнулся в ответ Макс и показал рукой:

— Вытрите здесь.

Лена вытерла и неожиданно подмигнула. Она была достаточно красива, с хорошей фигурой. К тому же у молодых людей был отменный аппетит, крепкие белые зубы, превосходные физические данные: под обтягивающими штроксами Лены угадываются железные мышцы… Плюс коммуникабельность, располагающие к себе лица, будто виденные уже в каком-то из американских сериалов. Да, новая смена, следующее поколение, подрастающие волчата новой эпохи. Легко представить, как эта молодая пара занимается любовью среди тренажеров и шведских стенок, так же молча, сосредоточенно и слаженно вколачивая тела друг в друга.

Макс подождал, когда они закончат завтракать, выпил свой сок и встал. Лена и Вадим тоже поднялись и быстрым шагом направились к двери.

— Вам туда, — выйдя на галерею, Лена изящным пальчиком обозначила направление. — Шестой выход. Половина самолета — иностранцы. Ваших знакомых среди них нет. В соседнем кресле — коммерсант с Кипра, 42 года, ничего особенного. Счастливо!

Больше ни слова не говоря, молодые люди направились к лестнице в дальнем конце галереи. Макс проводил взглядом две пары быстро удаляющихся тренированных ягодиц.

Макс быстро прошел таможенный досмотр, получил печать в паспорт и перешагнул белую линию, условно отделяющую Россию от всего остального мира. И таможенник и погрпничник были с ним крайне предупредительны и подчеркнуто любезны.

Через полчаса он уже сидел на борту «Боинга», рядом с коричнево-золотистым, как копченая скумбрия, киприотом — не международным гангстером, не шпионом и не наркоторговцем, а следовательно, по меркам разведки, человеком, ничего особенного из себя не представляющим.

За иллюминатором чинно проплыл топливный тягач. Потом где-то далеко-далеко засвистели двигатели, постепенно набирая обороты. Красивая стюардесса со значком авиакомпании на высокой груди, произнесла традиционную предполетную речь и исчезла. Огромный «Боинг» встряхнулся, разбежался и взмыл ввысь, заснеженный подмосковный лес провалился вниз. Потом пространство за толстым стеклом помутнело, забелилось туманом облаков.

Над ухом что-то спросили по-английски.

Макс оторвал голову от иллюминатора. Стюардесса — стройная мулатка с ослепительной улыбкой, — катила по проходу тележку с напитками.

— Please.

Макс попросил себе двойную порцию «Белой лошади» и побольше льда. Киприот взял мартини.

На экране монитора сменялись цифры: высота, скорость, полетное время. Потом появилась карта с маршрутом полета: крохотный самолетик медленно полз по красной линии со стрелкой на конце. Скоро должен был начаться какой-нибудь фильм.

Макс прикрыл глаза, поболтал широкий стакан, вслушиваясь в скорее угадываемое, чем пробивающееся сквозь гул турбин позвякиванье льда, отхлебнул чуть-чуть. Двойное виски — это сорок граммов, один хороший глоток по российским меркам. Но Макс был уже не в России.

«Я опять в деле, — подумал он. — Только что из этого выйдет»…

Макс достал фотографию. Мужчина и женщина с мальчиком лет четырех-пяти на фоне Виндзорского дворца. Женщина небольшого роста и довольно хрупкая, в белом платье с синим бантом, белой шляпке и босоножках на танкетке, она улыбается, закрываясь левой рукой от бьющего в глаза солнца, а правой держит ладошку мальчика в матросском костюмчике, который смотрит в объектив не по-детски серьезно и печально. За другую ладошку держится худощавый мужчина со спортивной фигурой, в легких светлых брюках, рубашке апаш и теннисных туфлях. Он тоже широко и счастливо улыбается.

Покажи снимок соседу-киприоту, или стюардессе-мулатке, или её напарнице с высокой грудью — покажи любому человеку и тот скажет, что это любящая семья, у которой впереди долгая счастливая жизнь… Может так и вышло бы в другом пространственном измерении или при ином стечении обстоятельств. Если бы взмахнуть волшебной палочкой… Но у него нет волшебной палочки и все остается так, как есть: на фото — его семья. Советские шпионы Томпсоны и их сын, не знающий своего настоящего имени. И впереди у них нет ничего хорошего. И вообще ничего нет. Тупик.

Макс спрятал фотографию. Он чувствовал себя старше своих тридцати трех. Даже не старше, а — дряхлее, что ли. Ранний подъем и предполетные хлопоты утомили его, а сорок граммов виски навеяли дремоту. Перед тем, как уснуть, он видел перед глазами жующих Лену и Вадима, их крепкие молодые зубы и сильные челюсти… Они, наверное, были классе в пятом-шестом, когда Макс начал выполнять специальные задания.

Сейчас ему предстояло очередное. Встреча с собственными родителями.

«Узнаю ли я их?» — подумал он, засыпая.

В Хитроу у него никаких осложнений не возникло. Пограничник никак не среагировал на английскую фамилию российского гражданина.

— Цель вашего визита? — доброжелательно поинтересовался крепкий парень с открытым лицом.

— Встреча с родственниками.

Пожалуй впервые, пересекая чужую границу, он говорил чистую правду.

Последний раз он был здесь лет десять назад. Погода, настроение, небо — все выветрилось из памяти. Помнилось другое: Брайтли-стрит, восемнадцать, Арчибальд Кертис. Триста тысяч фунтов стерлингов. Неизвестно, дошли ли они до коммунистов Великобритании и поддержали ли английский пролетариат в нелегкой борьбе с капиталистическими акулами, или мистер Кертис просто купил себе новый особняк, яхту, а может открыл личный счет в банке… Его это не касалось — главное, передача прошла четко и без осложнений. Пять минут. И он поехал обратно. Кертис нервничал и не предложил даже стаканчик английского чая.

Макс вышел к стоянке такси. Сыро, мокро и голо, никакого намека на снег. Не очень старательно проверившись, он не установил наблюдения. Да и то: для англичан он интереса не представляет, а резидентуре тоже нет резона брать его «под колпак».

Он прошел вдоль ряда машин, прислушиваясь к звукам рока и джаза, рвущимся из магнитол, пока наконец не услышал шепелявый голос Северина Краевского в сопровождении «Червоных гитар». Водитель был поляк, можно голову давать на отсечение.

— Мне нужно попасть в Уормвуд-Скрабз, — по английски сказал Макс, наклонившись к окошку.

Красномордый детина за рулем усмехнулся и пыхнул трубкой-носогрейкой.

— Вам это обойдется в тридцать фунтов, сэр. Хотя есть хренова уйма способов попасть туда бесплатно. Вы сами не с Белостока случайно?

— Нет, я из Москвы.

— Значит, бывшие братья. Меня зовут Бронек, из Лодзи. Но дешевле не могу: бизнес есть бизнес.

По дороге Бронек рассказал, что по крайней мере два его приятеля-поляка побывали в Уормвуд-Скрабз и вышли оттуда если не поправившимися, то, по крайней мере, не сильно похудевшими. По сравнению с тюрьмой «Корча» под Бела-Подляской это — рай.

— А у вас там кто: друг, брат? Если не будет валять дурака, он может даже закончить университетский курс и сдать экзамен на магистра. А за что сидит? Кража? Изнасилование? Или русский рэкет?

— У меня там деловая встреча, — сказал Макс и Бронек замолчал.

Тюрьма особо строгого режима выглядела вполне цивильно, как музейный замок — ни вышек, ни колючей проволоки, ни грубо сваренных железных загородок… Высокая и толстая стена, за ней массивное здание из красного кирпича. Похоже на мрачноватую гостиницу. Небольшие окошки обведены по периметру белой краской, даже решеток нет!

«Наверное, бронированные стекла», — подумал Макс.

И служащий в серой суконной форме сидел за перегородкой из пуленепробиваемого стекла. Он деловито обслуживал посетителей и профессионально улыбался, но вдруг перестал улыбаться и застыл на месте. Застыл его рот, который минуту назад, округлившись, повторил: «Заключенные мистер и миссис Томпсон… Родители посетителя Томпсона, из Москвы…» Застыли быстрые глаза, пальцы, ловко перебиравшие клавиши компьютера, голова застыла, спина.

Еще бы! Знаменитые шпионы всегда отрицали какую-либо связь с Россией!

Через мгновение оцепенение прошло.

— Простите, мистер Томпсон, вы приходитесь им родственником по нисходящей линии? — переспросил служащий, приходя в себя.

— Я их сын, — ответил Макс. По английским законам родственники по нисходящей, равно как и по восходящей линии имели беспрепятственное право свиданий с заключенными. Отказать в этом было нельзя ни под каким предлогом.

— Все понятно. Одно небольшое уточнение…

Серый клерк куда-то отлучился, затем снова возник на прежнем месте, пальцы забегали по клавиатуре. Создавалось впечатление, что он хочет получить от своего «Эппл-Макинтоша» ответ, который тот никак не может дать. Макс почувствовал, что его начинает бить нервная дрожь. Наконец, усилия служащего увенчались успехом — он что-то выудил из компьютерной памяти, лицо его осветилось ровным голубоватым светом — не то от дисплея, не то от внутреннего удовлетворения.

— Завтра в это же время, сэр, — с явным облегчением произнес он. Приходите завтра и все будет в порядке.

— Почему завтра? А сейчас что-то не в порядке?

Служащий промокнул лоб платком и размазал по зубам искусственную улыбку.

— Просто в блоке «С» сегодня дезинфекция, сэр. Извините.

— Но…

— Я вас слушаю, леди, — служащий уже обращался к женщине в свитере до колен, которая стояла следующей.

Недоумевая, Макс отошел в сторону. Только что на его глазах два человека получили разрешение на свидание, ни про какую дезинфекцию речи не было. Может их родственники содержатся не в блоке «С»? Или тюремщики просто выигрывают время? Но для чего? Предупредить «МИ-5»? Скорей всего… А завтра скажут, что свидание не состоится, или накачают родителей наркотиками, или придумают какую-нибудь другую гадость… Ладно, увидим!

Неподалеку от тюрьмы он нашел недорогую однозвездочную гостиницу и снял одноместный номер. У портье купил карточку для таксофона, из уличного автомата сделал звонок. Потом на такси отправился отыскивать нужный адрес.

Плотные транспортные потоки, левостороннее движение, огромные двухэтажные автобусы, нависающие то с одной, то с другой стороны словно айсберги, грозящие раздавить утлую желтую скорлупку… Макс отвык от всего этого и чувствовал себя здесь чужаком: ни соседей, ни друзей, ни знакомых, ни одного человека, который обрадуется встрече… Разве что заехать к мистеру Арчибальду Кертису и спросить, помогли ли триста тысяч фунтов британскому коммунистическому движению? Но он тоже вряд ли обрадуется посланцу из прошлого…

Вдруг в голову пришла мысль, заставившая Макса устыдиться: ведь в этом городе находятся его родители, самые близкие и родные люди! Почему же он не ощущает этого? Из подсознания выполз болезненный червячок: кто он и зачем приехал в Лондон? Сын, страдающий без родителей и желающий скрасить последние годы их заточения? Или…

Однозначного ответа не было. Жизнь не признает застывших форм и постоянно нарушает их. Те люди, которых он видел на фотографии, — хрупкая женщина в белом платье, мужчина в рубашке апаш и маленький мальчик в матросском костюмчике — они просто-напросто не существуют. Счастливая семья Томпсонов исчезла много лет назад. Есть некая пожилая чета, мистер и миссис Томпсоны, с целым набором неведомых Максу наклонностей и привычек. Они двадцать восемь лет просидели в тюрьме, это не могло не сказаться на мировоззрении, характерах, психике, наконец… За столько времени они забыли и про Россию, и про него, забыли и русский язык, а если нет наверняка говорят с акцентом. «Мой малшык»… Время, когда Макс нуждался в их поддержке, давно прошло. И они вряд ли нуждаются в нем…

Да и он уже не аккуратный, тщательно причесанный мальчик. Он взрослый мужчина, и ему приходилось не только любить, но и убивать. Он разведчик и прибыл сюда не по своей воле, а по заданию Центра и на казенные деньги. Старики, которые давным — давно стелили ему на ночь постель и поили малиновым чаем во время простуды, сейчас вряд ли узнают собственного сына. Между ними не осталось никаких родственных связей, никаких человеческих чувств.

Это все было правильно и совершенно логично. Но почему его охватило такое волнение в приемной тюрьмы?

Макс вышел из такси в самом начале Эбби-Роуд и без труда нашел кафе «Бинго-Бонго». Там он сел за столик и заказал себе ростбиф с кровью. Почти сразу к нему подсел очень толстый человек с тремя подбородками и свернутой «Дейли мейл» под мышкой.

— Ну что? — произнес он с типичным лондонским выговором.

— Завтра в то же время. Сослались на дезинфекцию.

Человек кивнул.

— Хорошо.

Английской резидентуре удалось добыть списки медицинского обследования заключенных Уормвуд-Скрабс за восемьдесят восьмой год. И реестр снабжения их одеждой в девяносто третьем. И ведомости на выдачу рождественских подарков в девяносто шестом.

Так сообщалось в донесениях Центру: «удалось добыть». На самом деле бумаги элементарно собрали на свалке, хотя для этого вначале потребовалось узнать — куда именно вывозят мусор из особорежимной тюрьмы. Впрочем, технология тут не имела значения. А вот то, что во всех трех списках отсутствовали фамилии Томпсонов — значение имело.

— Пива? — предложил толстяк.

На столе появились два огромных бокала темного портера с плотной густой пеной. Макс отхлебнул — во рту разлился аромат спелой ржи.

— Ваше здоровье.

Человек с тремя подбородками одним махом осушил бокал, поднялся и вышел.

Официант принес заказ и Макс неторопливо принялся за свой ростбиф, с удовольствием запивая сочное непрожаренное мясо ароматным пивом.

Макс вернулся в гостиницу около восьми часов. В коридоре он встретил ту самую женщину в свитере до колен, которая стояла с ним в окошечко за разрешением на свидание. Женщина отпирала номер напротив и приветливо улыбнулась Максу.

— Я слышала, вам не повезло, какая-то дурацкая дезинфекция, — сказала она. — А моего жениха отпустили на два дня. Сейчас он придет с друзьями, мы хотим немного повеселиться. Присоединяйтесь! Правда, мы будем рады!

— Спасибо, — ответил Макс. — Я переволновался, очень устал и у меня жутко разболелась голова. Сейчас я выпью снотворное и лягу спать.

Запершись в номере, он стал думать — чем вызвано такое радушие. Англичане очень сдержаны и неохотно идут на контакт. И у них не принято приглашать вот так, запросто, незнакомых людей. Правда, это специфический социальный слой… Как ведут себя родственники и друзья английских преступников, Макс не знал.

Вскоре за дверью послышался громкие голоса, музыка, пение. Шумная компания веселилась допоздна.

К двум часам ночи все напились вдрызг. Макс несколько раз просыпался, когда они футболили ногами дверь номера, называя его то Биллом, то Рэндалом, то Сьюзи. Так он восполнил пробел в своих знаниях — английский криминал ведет себя почти также, как русский. Хотя может, все это было хитроумной комбинацией «МИ-5».

Наутро Макс пораньше ушел из гостиницы, чтобы не встретить кого-нибудь из теплой компании. До девяти часов он гулял, потом съел омлет и овсянку с кофе в небольшом, очень чистеньком кафе, пролистал газеты. Поглазел, как работают реставраторы в обшитой лесами старой методистской церквушке.

Внезапно в голову пришла понравившаяся мысль и он заглянул в посудный магазин, бакалейную лавку, небольшой универмаг… Здесь, в ювелирном отделе он нашел то, что искал: карманные фляжки разного качества и размеров. Серебряные стоили от ста двадцати фунтов и были ему не по карману, поэтому пришлось довольствоваться изящно выгнутой стальной фляжкой, обтянутой коричневой кожей и с навинчивающейся крышкой-стаканчиком. Примерно такой, как у Веретнева, только красивей. В ближайшем баре он попросил налить в неё «Джонни Уокера», поместилось двести пятьдесят граммов, ещё пятьдесят он выпил одним глотком прямо из мерного стаканчика, расплатился и вышел на улицу, оставив хозяина в полнейшем недоумении.

В назначенное время Макс с букетом бархатистых темно-вишневых роз был в приемной тюрьмы.

Вчерашний служащий встретил его, как хорошего знакомого, извинился за доставленное беспокойство и без особого формализма выписал пропуск. Подлинной метрики не понадобилось, хватило и российского паспорта. Это свидетельствовало о том, что никто не собирается чинить ему препятствий.

— Пожалуйста, сэр, — клерк в сером протянул ему пропуск. — Вы можете пройти в комнату для кратких свиданий. По коридору налево. Мистера Томаса Томпсона приведут через несколько минут.

Максу показалось, что в глазах клерка пляшет неказенный интерес. Еще бы! К непризнавшимся русским шпионам прибыл сын с российским паспортом! На судебном процессе двадцать восемь лет назад, этот факт мог стать решающей уликой. Сейчас он не имел никакого практического значения.

У низкой дубовой двери рослый охранник отобрал пропуск, с удивлением осмотрел букет и внимательно рассмотрел каждую розу в отдельности, а самого Макса обследовал портативным металлоискателем.

— Что у вас здесь, сэр? — вытянутая рамка остановилась на уровне нагрудного кармана. Макс вынул фляжку, хотел отвернуть колпачок.

— Виски. Наверное, это запрещено?

Охранник пожал плечами.

— Мы не можем запретить вам пить виски, сэр. Проходите, пожалуйста.

В большой комнате Макс оказался один. Она была перегорожена от пола до потолка толстым синеватым стеклом. По обе стороны прозрачной преграды стояли столы и стулья, на столах лежали допотопного вида черные телефонные трубки. Ярко светили бестеневые ртутные лампы. Окон не было, толстые стены глушили все звуки, стояла абсолютная тишина.

Макс сел за стол ближе к середине комнаты и стал ждать. В противоположной стене имелась одна дверь, именно оттуда должен был появиться отец. Больше неоткуда. Сердце лихорадочно колотилось, по спине поползла капелька пота. И ладони вспотели, по детдомовской привычке Макс вытер их о брюки.

Дверь открылась, вошел какой-то человек, Макс подумал, что это сопровождающий отца охранник, но почему-то не в униформе, а в свободного покроя штанах, джинсовой рубахе и легких туфлях. Следом должен был появиться старый, раздавленный двадцативосьмилетним заточением узник, но дверь закрылась.

Вошедший был довольно высок, подтянут, с гибкой спортивной фигурой. Худощавое, с резкими чертами лицо, высокий, с залысинами лоб, волевой подбородок… Человек почему-то остановился у самой двери, как вкопанный, Макс обратил внимание на неестественность позы и определил, что незнакомец пребывает в крайнем напряжении…

Ожидающий взгляд Макса и ищущий взгляд вошедшего скрестились. Как загипнотизированный, Макс медленно поднялся со стула, распрямляясь во весь рост. Взгляд незнакомца обжигал, в нем была боль и страх, недоверие и настороженность, надежда и узнавание… Макс вдруг понял, что никакой это не незнакомец и не охранник, а человек с фотографии — его отец! Он не сильно и изменился: немного поседел, поубавилось волос, выпуклый лоб избороздили морщины, но общий облик не изменился, Макс помнил его именно таким, когда тот играл в теннис, гулял с ним вдоль реки, спасал в момент ареста… В сознании словно молния блеснула: вдруг Макс осознал, что подсознательно сличает отца не со статичным снимком, а с реальным живым человеком, который бегал с ракеткой по теннисному корту, водил его за руку по набережной Темзы, прятал, накрывая одеялом, за задним сиденьем потрепанного серого «Остина»… Он вспомнил детство!

Очевидно, сильнейший раздражитель прорвал блокаду сознания и детский подуровень всплыл из черного мрака, занимая место в памяти Макса Карданова.

— Папа! Папа! — кричал маленький мальчик в неприметной одежде, который только что пробежал разделившую их навсегда проклятую сводчатую арку проходного двора. — Почему ты не побежал со мной? Там же был дядя Леша, он бы увез нас вместе! И маму бы забрал тоже! Дядя Леша сильный, он нас любит!

Крик не проникал через бронированное стекло и подбежавший с той стороны человек тоже беззвучно раскрывал рот и отчаянно жестикулировал, подсказывая, что надо делать. Надо было взять тяжелую эбонитовую трубку. И Макс сделал это. Уже не пятилетний мальчик, нырнувший в сводчатую арку, а вынырнувший из неё двадцать восемь лет спустя серьезный мужчина. Только почему-то все лицо у него было залито слезами. Отец, который бросился тогда назад в отчаянной попытке задержать погоню хоть на минуту, тоже прижал холодный эбонит к уху. Но ничего не говорил. Глаза его влажно блестели, предательски подрагивали губы. Сделав заметное усилие над собой, он сжал их в твердую складку.

— Я только сейчас вспомнил все, — сказал Макс. — Последние часы, до мельчайших подробностей… Как ты мне предложил эту игру, как плакала мама, как я выскочил из машины и бежал со всех ног… Помнишь эту арку? Ты сказал: «Она узкая, машина не пройдет, а ты маленький, ты пробежишь…» Помнишь? Я думал, все дело в том, чтобы пробежать сквозь неё на другую улицу, но не мог понять: почему ты не побежал вместе со мной?

Он говорил горячечно и быстро, словно в бреду.

— Я не хотел убегать один, я хотел остаться с тобой, но боялся тебя огорчить и сделал все, что ты мне велел… Я поверил тебе и надеялся, что мы скоро встретимся, ну вот и дождался… За это время мне дважды стирали память… Про детство, сказали, я никогда не вспомню… А вот увидел тебя и вспомнил…

Он почувствовал, что трубка мешает чему-то и обнаружил, что пьет виски прямо из горлышка, не ощущая ни вкуса, ни крепости. Только страшное напряжение в груди постепенно ослабевало. Приступ горячки прошел, он взял себя в руки и вытер платком мокрое лицо.

— Я думал, мы выпьем вместе, — как бы оправдываясь, сказал Макс. — Не знал, что тут будет перегородка… И цветы купил, как дурак…

— А я думал…

Человек из прошлого сгреб ладонью лицо, смял, стирая проявления ненужных эмоций.

— … Я думал, что это провокация, только не знал — чья. Ведь прошло столько лет… Как ты попал сюда?

Макс жадно рассматривал отца, который вовсе не напоминал несчастного старика-арестанта. Моложавый мужчина, на вид не больше пятидесяти, гладкая кожа, крепкая шея, округлые плечи, ясные, очень внимательные глаза из которых исчезли недоверие и настороженность… Даже загар на лице! В голове крутились слова таксиста Бронека: «…в Уормвуде он если и не поправился, то во всяком случае не сильно похудел…»

— Алексей Иванович… Он рассказал все и фотографию дал… А где ты загорел?

— Какую фотографию? Где мы втроем у дворца? Помню, — отец кивнул. — А загорел… Тут это просто. Солярий, кварц, сауна, бассейн, тренажерный зал. Можно гулять во дворе… Библиотека, свежие газеты каждое утро…

— А где мама?

— Здесь же, в другом блоке. Мы можем встречаться хоть каждый день. Ее донимает давление, сейчас она в лазарете. Врачи не разрешили свидания: нервные нагрузки ей ни к чему.

Судя по спокойствию отца, речь шла об обыденных болячках, не вызывающих особого беспокойства. Макс поверил, что с матерью все в порядке. Может быть потому, что в детских воспоминаниях она занимала немного места.

— Чем ты занимаешься? — спросил отец. Он уже взял себя в руки и казался совершенно спокойным. — Они обещали позаботиться о тебе…

Макс кивнул.

— Так и было. Хороший детский дом, образование, практичная специальность. Я — радиоэлектронщик, сейчас работаю в компьютерной фирме.

— Сколько ты зарабатываешь?

К такому вопросу Макс был не готов и брякнул наобум:

— Пять тысяч в месяц.

— «Пять тысяч» — чего? — переспросил отец.

— Рублей, конечно, — усмехнулся Макс. — Не долларов же!

— Ничего не понимаю! Это огромная сумма, столько стоил автомобиль! И при чем здесь доллары? Раньше за них сажали в тюрьму!

— Раньше! Сейчас все по-другому. Другие цены, другие деньги, другие законы… Другая жизнь! Не узнаешь.

— Скоро увидим. Через год и девять месяцев.

Отец задумался, что-то прикидывая.

— А может ещё раньше. Где ты живешь?

— Там же, где жили вы…

— Вот как? — лицо отца напряглось. — Это же служебная квартира?

— Уже нет. Они хорошо относились ко мне. И решали все мои проблемы.

— У нас тоже будут проблемы, — озабоченно сказал отец. — Очень много проблем. Надеюсь, к ним тоже отнесутся с пониманием…

Он тряхнул головой и сменил тему.

— У тебя хорошее произношение. Часто выезжаешь?

Только тут Макс осознал, что они говорят по-английски.

— Спецшкола, международные контакты, постоянная языковая практика. Может перейдем на русский?

Отец покачал головой.

— Я его почти забыл. Да и лучше, чтобы язык был понятен персоналу.

— Хорошо, — согласился Макс. — Знаешь, я боялся этой встречи. Боялся увидеть чужого незнакомого человека. А увидел своего отца. Может поужинаем вместе? Ведь вас отпускают ненадолго?

Отец едва заметно улыбнулся.

— Да. Но на шпионов и других государственных преступников это не распространяется.

— Жаль. Но я рад, что ты прекрасно выглядишь. Мне кажется, от тебя пахнет дорогим одеколоном. Или морским ветром…

— Это ассоциативное восприятие. Через телефон запах не передается, через стекло не проходит. Но одеколон у меня действительно неплохой.

— А мама не постарела?

— О мама! — отец подкатил глаза. — Она в великолепной форме. У неё просто вторая молодость.

Максу показалось, что в последних словах прозвучал сарказм.

За стеклом появился охранник.

— Пора заканчивать, — сказал отец. Лицо его как-то сразу потухло.

— Ты ни разу не назвал меня по имени… Как меня зовут? По настоящему? — неожиданно для себя спросил Макс. — Ведь я не Максим на самом деле, и никакой не Карданов… Кто я?

Отец напряг желваки, подумал.

— Сейчас не время и не место говорить об этом. Извини. До свидания. Я надеюсь, что оно не за горами. Ведь так говорят в Росии?

Том Томпсон улыбнулся, встал и, не оборачиваясь, направился к выходу. Охранник пропустил его, вышел следом и закрыл дверь.

Макс посидел, сделал несколько глотков из фляжки, покрутил неуместные здесь цветы. Только что он встретился с профессионалом, разведчиком высочайшего класса, нелегалом Птицей. У таких людей есть десятки тайников в душе, куда они привыкли складывать самые сокровенные чувства. Но это была встреча с отцом и тот не пользовался тайниками. По крайней мере, Макс был в этом убежден.

Он отхлебнул виски в последний раз, спрятал фляжку в карман и вышел. Сейчас ему хотелось только одного: добраться до гостиницы и повалиться спать. Бархатистые темно-вишневые розы остались лежать на столе комнаты для свиданий.

— Ну что? — спросил его следующим утром в «Бинго-Бонго» обладатель трех подбородков, неторопливо разворачивая газету. Он выглядел усталым и невыспавшимся. Наверное вредно пить столько пива.

— Я видел его, — сообщил Макс. — Мы узнали друг друга. Он хорошо выглядит, настроение бодрое…

— А мать?

— Приболела. Давление. Врачи не разрешили свидания.

— Это плохо. Как ваши впечатления? Нервозность, наигрыш, фальш? осведомился толстяк, не отрываясь взглядом от портрета Джона Мейджора на газетной полосе.

— Исключено, — уверенно сказал Макс. — Он был абсолютно искренен. С ними все чисто.

— Это хорошо, — сказал обладатель трех подбородков и почесал один из них. Он не разделял уверенности Макса.

Потому что наблюдение, установленное резидентурой показало: за два часа до свидания Карданова с отцом в ворота Уормвуд-Скрабз въехал «ситроен-ХТ» с затемненными стеклами. Он не принадлежал сотрудникам и не входил в число обслуживающего и служебного транспорта. Да если бы и входил, то все равно должен был остаться на внешней стоянке. Внутрь заезжают только фургоны для перевозки заключенных.

— Какие у них планы?

— Собираются возвращаться в Москву. Беспокоятся, станут ли решать их проблемы — с жильем и всем остальным.

Три подбородка задвигались, пропуская внутрь картофельный салат.

— Конечно все будет решено!

Спустя четыре часа, когда Карданов уже спал в гостинице, «ситроен» покинул пределы тюрьмы, проехал пять миль в южном направлении и въехал на территорию военно-воздушной базы. Полосатый шлагбаум «отрубил хвост», однако сотрудники продолжили наблюдение и зафиксировали через тридцать минут взлет небольшого вертолета, который совершил кратковременную посадку в аэропорту Хитроу, после чего вернулся обратно на базу.

— Значит, все чисто и никаких подозрений? — задумчиво переспросил Худой.

— Никаких, — подтвердил Макс.

— Отлично, так и доложим.

Специалист из технической разведки посольства вошел в компьютерную сеть аэропорта и провел выборку пассажиров, прибывших сегодня в Лондон утром и отбывших сегодня же в районе 17 часов. Таких оказалось всего два: некто Ф. Руффиц прибыл в шесть тридцать из Лейпцига, и в Лейпциг же улетел вечерним рейсом, и Р. Пиркс, прилетевший в 7-55 из Ниццы, и севший на обратный самолет в 18–40.

Вариант «Ф. Руффиц» был отметен уже через несколько минут, когда уточняющий запрос на главный компьютер показал, что это женщина — Фанни Руффиц, гражданка Германии, 1970-го года рождения. Предварительная проработка варианта «Р. Пиркс» дала положительные результаты: Рональд Пиркс, год рождения — 1938-й, подданный Великобритании, проживает постоянно в Ницце.

Но именно в Ницце и встретил Артур человека, которого он принял за Томпсона! Информация начинала подтверждаться, петля затягивалась: французская резидентура поручила задание провести опознание Пиркса. Теперь это дело дней.

Толстяк доел свой салат, вздохнул, цыкнул сквозь зубы.

— По бокальчику?

Кельнер поставил на стол четыре бокала темного.

От пива Макс решительно отказался: он ещё не отошел после вчерашнего виски. Но Худого это не смутило — он спокойно выцедил бокалы в одиночку один за другим.

Из аэропорта Макс позвонил Маше.

— Ты уже возвращаешься? — обрадовалась она. — Во сколько прилетаешь? Отлично! Я буду на работе, а вечером созвонимся. Я уже соскучилась!

В самолете он сразу же заснул и проспал весь полет: сказывалось нервное напряжение последних дней. Проснувшись, почувствовал себя бодрым и отдохнувшим, отхлебнул виски из фляжки и принялся смотреть в иллюминатор, будто надеясь с двенадцати тысяч метров увидеть Москву.

На Кутузовском ждала неудача. Алексей Иванович наведывался туда трижды, причем последний раз пришел в семь утра, когда даже самые занятые люди, если только они не работают в литейке, должны ещё сидеть дома. Но он напрасно стоял, согнувшись над ящиком домофона и прислушивался к его гробовому молчанию. Квартира Евсеева была необитаема. Веретнев набрал номер соседней квартиры и спустя минуту заспанный женский голос ответил ему. «Кто?.. Инна Андреевна? Не знаю, давно её не видела. Скорей всего в Жуковке, на даче…»

Веретнев терпеть не мог Рублевское шоссе с его свирепыми гаишниками из спецбатальона, подчиняющегося отнюдь не милицейскому начальству, трехметровыми заборами, оснащенными камерами наружного наблюдения, и бешено проносящимися лимузинами с мигалками и особыми номерами, от которых, словно брызги, разлетаются к обочинам машины рядовых граждан. Раньше тут носились черные правительственные кортежи и с ними все было понятно: кто, почему, по какому праву. И можно было быть уверенным, что тебя не собьют для забавы, да не выстрелят из окна ни с того, ни с сего. Теперь такой уверенности нет.

Держась в правом ряду на разрешенных обычным смертным пятидесяти км в час, Веретнев добрался до КПП и предъявил удостоверение подполковника ФСБ, которое при выходе на пенсию объявил утерянным, из-за чего его послужной список завершился выговором за небрежное отношение к сохранности документов.

В этом заповеднике даже такие «ксивы» не являлись козырными тузами и охранник не торопился его пропускать: долго звонил на дачу, заглядывал в какой-то журнал, морщил лоб.

— Хозяйка у себя, но не берет трубку. Наверное в саду ковыряется… Не знаю. Положено согласия спросить…

Но жена бывшего ответственного работника ЦК КПСС уже не входила в козырную колоду и, в конце концов, отставной подполковник был пропущен на территорию поселка.

На фоне многоэтажных кирпичных домов за кирпичными же заборами, дача Евсеева — двухэтажная деревянная вилла в норвежском стиле, — выглядела лишь следом былого великолепия. Углы потемнели от влаги, черепица на крыше растрескалась и приобрела печальный темно-зеленый оттенок упадка. Невысокий дощатый забор, оставшийся ещё от тех времен, когда товарищам по партии считалось зазорным скрывать что-то друг от друга, покосился и разъехался.

Веретнев сильно толкнул ветхую калитку, она туго провернулась на проржавевших петлях. Он протиснулся внутрь и из номенклатурного дачного хозяйства Управления делами Президента страны попал на убогие «шесть соток» среднестатистического российского дачника.

Под окнами кособочилась жалкая, кое-как слепленная тепличка, участок был захламлен битыми железобетонными плитами, ржавыми трубами и проволокой, в домике обслуги не осталось ни одного целого стекла. Правда, вокруг этого островка убожества расстилался роскошный нетронутый участок размером почти с гектар. Снег почти весь сошел, лишь кое-где белели ноздреватые холмики, высокие мачтовые сосны подпирали низкое небо, пронзительно пели синички.

Из-за дома вышла полная женщина в ватнике, наброшенном на спортивный костюм и резиновых сапогах.

— Вам кого?

Инне Андреевне было пятьдесят два года, она тоже, как и этот дом, имела когда-то великолепный фасад, который сейчас стал рыхл и жалок.

— Вы по объявлению? — переспросила она. — Только имейте в виду: мне нужны рекомендации. Я не стану продавать дачу первому встречному!

Уверенный голос и надменный тон явно остались от прежней жизни и резко контрастировали с её сегодняшним обликом.

— Я ничего не покупаю, — сказал Веретнев и достал удостоверение. — Мы когда-то работали с Леонидом Васильевичем…

Он видел, как тревожно блеснули глаза Евсеевой, и маленький рот, затерявшийся где-то между глубокими носогубными складками, задрожал. Но удостоверение она изучила внимательно, после чего кивнула и заметно успокоилась. Всю жизнь она с доверием относилась к таким документам, а об ослаблении контроля за кадрами и неумеренном развитии полиграфической техники ей ничего не было известно.

— Разве вы работали в международном секторе?

В голосе все же прозвучало сомнение. Видно на взгляд номенклатурной жены, Веретнев не производил впечатления человека из аппарата ЦК, пусть даже «бывшего».

— Нет, — ответил он. — Леонид Васильевич курировал нашу группу в КГБ.

— Тогда вы должны знать Анатолия, он был у нас «прикрепленным».

— Конечно. Кудлов.

Он попал в точку. В начинающих выцветать глазах растворились последние остатки настороженности.

— Я провел за границей много лет, — счел нужным объяснить Веретнев. Приехал, пытаюсь отыскать знакомых. Кругом новые люди, много молодых, те кто постарше теперь никому не нужен. А Леонид Васильевич всегда мне помогал.

Он снова попал в точку. Женщина тяжело вздохнула.

— Да, теперь мы не нужны. Никто не помогает, не заботится. Машину отобрали, продукты не привозят… Мне уже два раза предлагали переехать на другую дачу. К простым… Мне — жене заведующего сектором!

Она долго жаловалась на неустроенность, несправедливость жизни и неблагодарность окружающих людей, но затрагивать тему, интересующую Веретнева, явно не собиралась.

— Я думал, он поможет мне и в этот раз, — почтительно вставил подполковник.

Номенклатурная жена снова насторожилась.

— Разве за границей вы разве ничего не слышали про мужа? В посольствах мгновенно становятся известны все новости…

Веретнев вздохнул.

— Дело в том, что я восемь лет сидел в борсханской тюрьме. Увы, там нет никаких новостей.

— Какой ужас! — Инна Андреевна всплеснула руками. — Раньше такого не допускали: обязательно освобождали, или меняли на кого-то…

Подполковник скорбно кивнул.

— А Леонид Васильевич вам уже не сможет помочь, — продолжала Инна Андреевна. — Он погиб.

— Как? Когда? — вполне натурально изумился Слон.

— В девяносто первом, двадцатого августа, когда вся эта каша заварилось… Когда все разрушилось!

— Ай-яй-яй… Неужели он покончил с собой?

Инна Андреевна всхлипнула.

— Наверное так бы и случилось, он бы не смог жить без партии… Но вышло по-другому. Анатолий позвонил в начале сентября и сказал, что…

Щеки женщины заколыхались, голос прервался.

— …Что Леня разбился. На самолете. Спецрейс в Осло, где-то над морем…

Подполковник покачал головой.

— А Кудлов уцелел?

— В тот раз он не сопровождал Леню. И больше никогда не звонил. Раньше с днем рождения всегда поздравлял, дарил цветы, а теперь…

— Примите мои самые искренние соболезнования, — Веретнев поклонился. Леонид Васильевич был замечательным человеком. Я всегда буду его помнить… Желаю вам счастья.

Он направился обратно к калитке, но на полпути остановился, будто вспомнив о чем-то, обернулся. Женщина стояла на крыльце, отряхивая веником грязные резиновые сапоги.

— А где похоронен Леонид Васильевич? — спросил подполковник. — Я хочу отнести ему цветы…

Она медленно распрямила спину, посмотрела на него с мрачным недоумением.

— Вы думаете, кто-то искал его? Поднимал из моря, хоронил? Никому ничего не надо… Он так и лежит в море, а мне даже пенсию за него не платят!

На обратном пути Веретнев заехал к Спецу. Дверь долго никто не открывал, но Слон хорошо знал привычки приятеля и нажимал кнопку звонка до тех пор, пока не щелкнул замок.

— Что за манера?! — взбешенно рявкнул отставной майор. Он был возбужден, всклокочен и тяжело дышал, волосы слиплись от пота, на коже вокруг безумных глаз — красный овальный след от маски.

— Тебе трудно позвонить? Сколько раз просил! Ты вырываешь меня из одной жизни в другую, это очень вредно! Сбиваются биоритмы и вообще… Я иногда не могу понять где я: в реальности или «там»…

— Что даст звонок? Все равно тебе выныривать обратно, — оправдываясь, сказал Веретнев. Он определил, что пульс у товарища молотит под сто двадцать.

— Ничего подобного: у меня новая программа и звонок приходит «туда». Я могу быть в Амстердаме, в Гвинее, где угодно — звонит сотовый телефон, я разговариваю и спокойно возвращаюсь… Без напряга и ломки!

— Ну извини! А где ты сегодня был?

Володя потер лицо, растирая след от маски.

— В Борсхане, в восемьдесят третьем.

— Опять?!

— Да. Но там действительно ничего нельзя было сделать! Ничего! Даже если бы я запрыгнул в окно, даже если бы сразу начал стрелять, все равно не успевал. Все равно!

— Ну сколько можно? — увещевающе произнес Веретнев. — Об этом уже сто раз говорено, да ты и сам сто раз проверял! Твоей вины нет! Что может командир группы? Он же не господь Бог! Значит, им так на роду написано…

— Ладно! Я пойду умоюсь…

Спец всегда уходил от подобных разговоров.

Алексей Иванович прошел в комнату. Она напоминала какой-то тренажерный зал: посередине, в высокой сварной раме висели на пружинных растяжках широкий прочный пояс, кольца для рук и для ног, обычная маска для подводного плавания, только вместо стекла — рылообразная панель с радиотехническими разъемами, от которых шли толстые и тонкие шнуры к стоящему на маленьком столике у окна мощному компьютеру. Он создавал смоделированную Спецом виртуальную реальность, в которую тот погружался каждый день, чтобы в конкретных боевых ситуациях попытаться исправить старые ошибки или не совершить новые, решить непосильную разведзадачу или исполнить особо сложный теракт, — в общем, сделать то, что ему приходилось делать всю жизнь и чему он много лет учил других.

Веретнев как-то наблюдал, как это выглядит со стороны. Его друг, распластавшийся в подвесной сбруе с маской на лице, напоминал подводного пловца в схватке с акулой: дергались руки и ноги, судорожно изгибалось туловище, из-под резины доносилось сдавленное рычание… Зрелище было малоприятным и Алексей Иванович не хотел бы увидеть его ещё раз.

В комнату вошел Спец — с мокрыми волосами и заметно успокоившийся. Очередная порция нервозности и возбужденности была смыта холодной водой и ушла в канализацию, догонять предыдущие. Правда, напряжение сердца и изношенность нервов не смоешь, рано или поздно он не вернется из «того» мира — так и останется висеть на своем тренажере… Но убеждать его бесполезно. Особенно в лобовую.

— Тебе не надоело? Сходил бы погулял, пива выпил. Со мной походил, вместе Евсеева искать веселее…

Спец отмахнулся. Он дал согласие участвовать в предстоящей акции, но особого значения ей не придавал.

— Если достану деньги, сделаю скафандр, — сказал он. — С маской толку мало: только зрительный ряд, ни запахов, ни ощущений…

— Кстати, о деньгах, — сказал Слон. — Жена нашего друга утверждает, что он погиб во время авиакатастрофы, двадцатого августа 1991-го года. Где-то над морем, по пути в Осло. Это можно проверить?

— Конечно, — кивнул Спец, усаживаясь за компьютер. — В Сети есть сайт международного Авиакомитета, там собраны все катастрофы. Или почти все. Если это не планер, конечно, и не дельтаплан… В Осло, говоришь, летел? на экране перед ним уже мелькали цветные диалоговые «окна», какие-то картинки. — Значит, Балтийское море… Сейчас глянем.

Веретнев пошел на кухню, залез в холодильник. В дверце на полочке стояла бутылка «Столичной». Последние три дня приходилось много ездить, подполковник почти забыл вкус водки. И сейчас ему пришлось довольствоваться куском хлеба с маслом и кофе.

Дожевывая бутерброд, он вернулся в комнату.

— Ничего нет, — без особых эмоций сообщил Спец. — Двадцатого августа 1991-го года был очень благополучный день: всего одно летное происшествие, без жертв. Аэропорт города Феникс, штат Аризона — у транспортника при посадке не выпустилось шасси, сел он только с третьего захода.

— Может, ещё где-то поискать? — сказал Веретнев. — Если это был спецрейс, то о нем знали немногие…

— Ты английский ещё не забыл? Вот, смотри, — Спец открыл «окошко» с текстом. — Здесь зарегистрированы все мало-мальски значимые происшествия на натовской авиабазе в Мальмё с середины шестидесятых годов. Информация куда более секретная, чем перелет через Балтику какого-то Евсеева… К тому же диспетчеры. Он же не на стратегическом бомбардировщике летел, в стратосфере, без «коридоров»… Пилот обязательно связывался с диспетчерами в той же Москве, а потом в Таллине и в Стокгольме.

— Значит, не было никакой катастрофы, — сказал Веретнев.

— И рейса такого тоже скорее всего не было, — согласился Спец. — Это обычная легенда. Но раз её озвучил Кудлов, значит точно — он вместе с шефом.

— Конечно, — кивнул Веретнев. Его версия оправдывалась, но удовлетворения это не приносило.

— Вот тебе и Леонид Васильевич… Подсунул Максу бомбу, украл партийные деньги, сбежал к капиталистам, раскатывает на яхте… Кто мог ожидать такого от ответственного партийного работника? А жену бросил на произвол судьбы — как хочешь, так и выкручивайся.

Он почесал затылок.

— Хотя если есть дача в Жуковке и квартира на Кутузовском, то голодная смерть ей не грозит, выкрутится…

Вечером Веретнев, приняв сто пятьдесят «для души», сидел дома и смотрел новости.

— Вопрос о выделении России кредитов будет решаться с учетом экспертизы, которую должен провести крупнейший международный специалист по экономическим проблемам Джонсон, — бодро вещал обозреватель. — По предварительным оценкам осведомленных источников, эксперт не считает предоставление займа оправданным…

Контраст между оптимистичным тоном журналиста и смыслом произносимых им фраз задел подполковника за живое.

— Чему ж ты радуешься, чучело? Что ты знаешь? Какие у тебя «осведомленные источники»? Высасываете все из пальца и пугаете народ!

Прозвонил телефон.

— Здорово, Женя, — удивленно отозвался Веретнев. — Какую фотографию? Да нет, не брал… На фиг она мне нужна?

— Эх, ёлки, куда ж я её засунул… — расстроился невидимый собеседник. — Тут ко мне человек заходил, тоже из бывших наших, про Кудлова расспрашивал. Я хотел фотку эту показать, он обрадовался, даже приплатить за неё обещал. А как раз ее-то и нет! Придется рыться теперь в негативах, их там у меня пленок сто…

— Погоди, — Веретнев направил на телевизор пульт ДУ и отключил громкость. — А зачем ему Кудлов-то понадобился?

— Не знаю, — ответили на том конце провода. — Ищет его вроде кто-то.

Слон нахмурился — сообщение ему не понравилось.

Витя Мячин с детства хотел стать директором. Неважно чего. Притягательным было само это слово — синоним достатка и благополучия. Его отец был директором райпищеторга и в доме постоянно бывали другие директора: баз, магазинов, ресторанов. Все — веселые мужики, которые ездили на машинах, делали маленькому Витьку шикарные подарки и могли разрешить любую проблему. Маленький Мячин окончил престижную языковую спецшколу, ухитрившись так и не выучить ни английского, ни французского, благополучно избежал службы в армии и поступил в торговый институт… Но на границе девяностых начались глобальные перемены, отец как-то незаметно утратил свои возможности, а потом и вообще оказался на пенсии, последнее, что он успел сделать для сына — передал ему «Миранду» и «Попугай».

Молодой Мячин использовал их совсем не так, как предполагал пахан: бизнес стал совсем другим, на три четверти криминализированным и он очень хорошо освоился в новых реалиях. И стал Директором.

Если определять иерархическое положение Директора в системе координат, которыми пользуются Управления по борьбе с организованной преступностью, то он являлся руководителем одной из восьми группировок, входящих в преступное сообщество Юго-Запада столицы. В переводе на язык официальной табели о рангах, его должность соответствовала начальнику какой-нибудь муниципальной службы: санэпидстанции, коммунхоза, отделения милиции и тому подобным, хотя интересы и компетенция Директора были универсальнее, а возможности гораздо шире, чем у соответствующих должностных лиц, потому что не ограничивались рамками закона.

Зато и жизнь у него более нервная и рисковая, чем у государственных служащих, потому что увольнения и переводы в этой среде осуществлялись, как правило, с помощью огнестрельного оружия и взрывных устройств. Надо постоянно быть начеку и внимательно следить за обстановкой, чтобы своевременно обнаружить признаки опасности и успеть принять встречные меры.

Поэтому неожиданный визит Жгута очень насторожил Мячина.

— Что за дела, братан? Сначала один мой парень ни с того, ни с сего у тебя умер, теперь второй мой человек у тебя пропал…

Штаб-квартира Директора располагалась в «Попугае» — здесь меньше народа и потише. Просторный кабинет отделан по современным стандартам, к нему примыкает комната отдыха с ванной и туалетом, есть запасной выход в боковой переулок. Основной вход через приемную с секретарем и охранниками, охранников двое, сейчас там переминаются с ноги на ногу и двое «быков» Жгута.

— Пойми меня правильно, я пришел не предъяву делать, просто надо во всем разобраться…

Жгут развалился в кресле, вытянул длинные ноги в дорогих ботинках на рифленой подошве, пальто он снимать не стал, но расстегнул. А вот его сопровождающие — Директор видел это на мониторе — не садились и не расстегивали длинных широких пальто, что было верным признаком: под одеждой скрываются автоматы. Просто так автоматы с собой не таскают, их берут, когда есть угроза нападения, или когда надо напасть самим…

— Давай разберемся, братан…

Директор доброжелательно улыбнулся. Они со Жгутом были похожи, так как соответствовали определенному стандарту: то ли коммерсантов, похожих на бандитов, то ли бандитов, маскирующихся под коммерсантов. Оба высокие, крепкие, с длинными мощными шеями, на которых висели цепи с крестами запредельного веса, стриженые виски и затылки, но густые ежики над лбами. Похожими были холодные взгляды, жесты, перстни на пальцах, слова и манера их произносить.

— … У нас был случай — умер пацан от передозировки. Это всегда неприятно — лишние проблемы с ментами, да и людей отпугивает… Но что поделать? Мне жаль что это твой пацан. Но какие ко мне претензии? Если есть что сказать — говори!

— Ладно, это дело давнее, — Жгут махнул ладонью, как будто подводя черту под эпизодом. — Но вчера в «Миранде» Красный Шарик снял девчонку, уехал с ней и пропал! Как это объяснить? Сначала один, потом второй…

Директор сразу все понял. Помидор работал не на ментов, а на Жгута. Значит, Жгут целится на его точку и на его территорию. Пропажа Помидора его встревожила. Потому что если люди Директора вывезли его в лесок и хорошенько расспросили, а тот все рассказал, то Жгута должны сразу завалить. Однозначно, без «стрелок» и разборок. Потому он и заявился с утра, потому и напряжены в приемной автоматчики…

— Братан, я не знаю никакого Шарика. В «Миранде» каждый день бывает сто пятьдесят человек, многие снимают девчонок, уезжают с ними. Что из этого? И с чего ты решил, что он пропал? Это было вчера — может он ещё спит у неё дома! А может, поехал в баню с похмелья! А может, махнул с ней на Кипр! Почему ты поднял тревогу с самого утра?

Жгут понял, что допустил промах. И понял, что опасная информация из Помидора не вышла.

— Какая тревога, братан! Просто он должен был одно дело сделать — и не явился! Поручи своим узнать — мужик уже в летах, морда красная, мы его потому Красным Шариком зовем. А если запил, загулял — я его штрафану!

— Конечно проверим, братан, какие разговоры, — заверил Директор.

Жгут встал, они крепко пожали друг другу руки. Хозяин проводил гостя до двери, заметил, как при виде шефа расслабились «быки», улыбнулся на прощанье. Но когда дверь закрылась, улыбка сменилась гримасой озабоченности. Жгута надо было убирать, и чем скорее, тем лучше! Иначе он нанесет удар первым…

Директор набрал телефон Маза, но тот не отвечал. Странно, он ведь не отпрашивался на утро…

Загудел селектор.

— К вам Савелий, — доложила секретарша.

— Какой ещё Савелий? — он глянул на монитор. В приемной стоял низкорослый чмошник, рядом с ним три явных уголовника-отморозка. Директор вспомнил вечерний звонок Маза и у него захолодело под ложечкой.

— Пусть заходит, — нехотя сказал он. И поспешно добавил:

— Один, остальных не пускать!

Савик зашел в кабинет, осмотрелся, наступать на ковер не решился и неуверенно обошел по краю, но то что он сказал, шло вразрез с показной смиренностью.

— Маз не отдал мне три тысячи за работу. Я пришел за деньгами!

Приход к Директору без вызова, да ещё через голову Маза, сам по себе был вопиющей наглостью. А бесцеремонное требование денег вообще не укладывалось ни в какие рамки. Этак завтра этот плюгавый отберет у него машину, бабу или квартиру!

Директор пришел в ярость. Первая мысль была: поставить его раком под ствол, вызвать ребят и без пересадки отправить всех четверых в могильную губернию. Но холодок под ложечкой не проходил: Маз не склонен зря паниковать, а вчера он был заметно напуган… Если этот коротышка действительно профессионал, с ним придется повозиться, да и от его дружков — зоновских отморозков можно ждать чего угодно: начнут мочить из трех стволов, или закидают гранатами… Да и с учетом Жгута, все это ох как не вовремя! Нет, напролом идти нельзя, надо действовать хитростью…

— Если тебе Маз должен, чего ты ко мне пришел? — строго спросил Директор. — С Мазом и разговаривай!

В конце концов, Маз нашел этого чмошника, пусть он его и кончает! Хотя сейчас Маз должен заниматься Жгутом… Черт!

— Заказ вы вдвоем делали…

Телефонный звонок прервал начатую Савиком фразу.

— Шеф, Маза пришили! — голос Лобана чуть не разорвал директорскую барабанную перепонку. — Вчера вечером, у его дома! Алле! Алле!

— Да слышу я! — глухо сказал Директор, глядя на стоящего перед ним маленького человека. Руку тот держал в кармане.

— Не ножом, не пулей — похоже, просто шею сломали! Это какая же сука?

— Давай в контору! — приказал Директор и, положив трубку, внимательно посмотрел в глаза Савика. Тот, в свою очередь, рассматривал директорскую шею и взгляд его пах смертью. Он знал наверняка: одно движение пальца и могущественного главаря преступной организации не станет. Это знание передалось Директору. Охранники в приемной и бойцы всех подчиненных бригад в данный момент не могли его защитить. Все зависело от этого низкорослого засранца.

Директор встал, подошел к сейфу, молча отсчитал три тысячи. Он был прагматиком и хорошо умел учитывать реальности жизни. Все ликвидации организовывал Маз, теперь его нет. Если мстить за него, то только ослабишь группировку и окажешься один на один со Жгутом. Что ж, ничего не поделаешь, надо приспосабливаться к новым условиям…

Он передал деньги Савику.

— В расчете?

Тот пересчитал купюры, сунул в карман.

— Порядок.

— Есть ещё дело, — сказал Директор. — Один человек, но у него постоянная охрана.

— Сколько? — спросил Савик, внимательно рассматривая обстановку кабинета.

— Два человека. Иногда три.

— Сколько платите?

— А сколько ты хочешь?

— Десять.

Директор сделал вид что задумался, потом кивнул. Дешевле никто за такое дело не возьмется.

— Половину вперед.

Директор кивнул ещё раз.

Выйдя в приемную, Савик опять осмотрелся. Ему нравилось здесь все: солидное помещение, дорогая мебель, красивая секретарша, здоровенные шкафы-охранники, атмосфера солидности и благосостояния.

Хвост, Губа и Лепеха вскочили и вслед за Савиком вышли на улицу. Здесь он показал им солидную пачку долларов.

— Ништяк! — восхитился Хвост. Губа и Лепеха восхищенно закивали своими бошками. Босяки никогда не видели столько денег. И отобраны они не у какого-то лоха, а у крутого бандита, с собственным офисом, телохранителями и красивой бабой в предбаннике…

— Для начала получите по две сотни на нос, — сказал Савик и царственным жестом выдал каждому его долю.

— Надо купить стволы и машину…

— Слышь, Савик, у меня есть обрез, — Губа похлопал себя по животу.

— Не Савик, а Савелий, — резко поправил тот. — Обрез нам не годится. Автоматы нужны и шпалеры…

— Я поговорю с ребятами, — вызвался Хвост. — Там есть кое — что…

— Хорошо, — Савик кивнул. — А вы гоните в Южный порт и возьмите тачку. Не новую, но и не убитую. Ясно?

Он собрался уходить, но Хвост догнал и придержал за рукав.

— Слышь, Савелий, можно я тоже не Хвостом буду, а… Ястребом?

— Можно, — разрешил Савелий.

— И потом — нам ещё люди нужны? Есть хорошие ребята, сидят без работы…

— Давай, присмотрись к ним. Под твою ответственность, Ястреб!

На следующий день Жгут был убит в собственном подъезде. Двух охранников расстреляли из пистолетов, а самого Жгута искололи ножом, который бросили рядом с трупом. Обычный кухонный нож с зубчиками на лезвии — такие продаются в любом магазине. Сорок ранений. Директор высказал мнение, что это дело рук наркоманов. Поверили в это или нет — неизвестно, но других мнений никто не высказал. А жгутовская группировка полностью перешла под контроль Директора.

Глава 3 Возвращение «слепого» агента

В «Шереметьево» Карданова никто не встречал. Серый день, обычная толчея, багажные тележки, чемоданы… Запах весны с трудом пробивался сквозь запахи авиационного керосина, бензиновые выхлопы автомобилей и дизельный чад автобусов.

— Вас подвезти? — Макса догнал мужчина с портфелем в руке. — Жена не прилетела, все равно одному в город ехать. Хоть на бензин заработать полтинничек…

Мужчина приветливо улыбался. Очки в тонкой металлической оправе придавали ничем не примечательному лицу оттенок интеллигентности. Из-под расстегнутого пальто виднелся строгий костюм с галстуком. Недорогая одежда наглядно демонстрировала средний уровень достатка. Желание подработать попутным извозом подтверждало первое впечатление.

Макс изначально был запрограммирован на уклонение от инициативных контактов. В курсе оперативной психологии этому посвящены первые занятия. И потом, анализируя, почему он нарушил программу, Макс пришел к выводу, что немаловажную роль в этом сыграли детали: очки, портфель и галстук. Конечно, в совокупности с другими обстоятельствами: мужчина резко отличался от хмурых небритых драйверов, нахально зазывающих клиентов, он шел со стороны зала прилета, и мотивировка его обращения была понятна: если выбирать из толпы, то Макс по своему облику подходил ему больше всех. Старомодный портфель и официального вида галстук придавали ему респектабельность и внушали доверие. Очки создавали иллюзию безобидности и миролюбия.

Если бы Макс выполнял задание, он все равно отклонил бы предложение. Но командировка была окончена, он прибыл в свою страну, ничего ценного или секретного при себе не имел и мог позволить небольшое нарушение обязательных правил.

— Спасибо, — сказал он и пошел за новым знакомым.

На стоянке между машинами побирались цыганки с детьми, оборванный пацаненок жадно пил «фанту» из банки, желтые капли стекали по грязному подбородку.

— Как погода в Лондоне? — поинтересовался очкарик, отпирая дверцу подержанной «мазды». И не дожидаясь ответа, пожаловался:

— Жена задержалась ещё на два дня, говорит — дела…

Очевидно, он собирался завязать разговор, но Макс ограничился прохладным кивком. Вопрос ему чем-то не понравился. Не стал он и садиться рядом с водителем — отпер заднюю дверь и опустился на заднее сиденье, откуда гораздо удобнее контролировать обстановку.

Машина вырулила со стоянки и тут Макс понял, что ему не понравилось в вопросе: таможенный досмотр одновременно проходили пассажиры с трех рейсов: из Лондона, Тель-Авива и Дюссельдорфа. И выходили они, естественно, вперемешку. Значит, либо на Максе должно быть написано, с какого он рейса, либо очкарик точно знал, кто он такой и откуда летит…

«Бам!» — в голове прозвучал удар маленького медного гонга, который в Особом учебном центре КГБ СССР давал сигнал на прохождение полосы опасностей.

Макс распахнул пальто, быстро расстегнул пряжку ремня и осторожно потащил его из брюк.

— Смотрите, у ребят машина сломалась… Поможем?

Впереди, у обочины стоял черный японский «джип» с поднятым капотом. Три молодчика специфической внешности толклись рядом и вместо того, чтобы звонить по мобильникам, просительно размахивали руками. При виде столь неестественной сцены водители только сильнее нажимали педаль газа. И лишь отзывчивый очкарик стал притормаживать.

Раз! Ремень перехлестнул горло водителя. Макс умело натянул концы мягкая кожа хищно впилась в шею, ощутимо перекрывая кислород.

— Прямо! Не останавливаться! Скорость!

«Мазда», как пришпоренная, рванулась вперед. Совсем близко промелькнули перекошенный злобой физиономии. Одна показалась Карданову знакомой.

— Быстрей! Со своими дружками встретишься позже…

Водитель лишь захрипел в ответ. Макс чуть ослабил петлю.

— Я… только… помочь… хотел… — с трудом проталкивая слова сквозь слипшуюся гортань, прохрипел тот.

— А про то, что я прилетел из Лондона, ты просто догадался? Давай, жми!

Не выпуская из рук ремня, Карданов оглянулся. Парни захлопнули капот и сноровисто грузились в «джип». Не прошло и минуты, как они ринулись в погоню.

— Имей в виду, если они нас догонят, я сразу сверну тебе шею!

Водитель серьезно отнесся к предупреждению и вдавил в пол педаль акселератора. Деревья вдоль обочины слились в сплошную серую, состоящую из небрежных мазков, стену. Свистящими снарядами проносились мимо встречные машины.

Скоростные характеристики «мазды» на шоссе, превосходят аналогичные возможности вездехода. Расстояние до преследователей постепенно увеличивалось. Преимуществом Макса являлось и то, что он хорошо знал местность. Они мчались в сторону «Шереметьево — 1», по обе стороны дороги тянулись длиннющие серые заборы каких-то складов и неоконченных строек, иногда индустриальный пейзаж сменялся участками чахлого леса. То и дело от шоссе отходили узкие самодельные дорожки, ведущие к каким-то воротам, свалкам то ли строительного мусора, то ли стройматериалов, а то и просто непонятно куда.

Когда дорога сделала поворот и они скрылись из поля зрения преследователей, Карданов приказал свернуть на один из таких съездов. Сбавив скорость, «мазда» запрыгала по неплотно подогнанным бетонным плитам и вкатилась на огороженный участок с большим котлованом посередине и стоящим рядом экскаватором. Справа, у ворот были грудой навалены восьмиметровые сваи.

— Заезжай туда! — скомандовал Макс и машина спряталась за импровизированным укрытием.

— Выключай мотор! Давай мне ключ! — продолжал командовать Карданов и сидящий за рулем человек послушно повиновался.

— Молодец, — Макс снял с шеи водителя ремень и тот, нервно кряхтя, принялся двумя руками растирать широкий красный рубец.

— Выходи, — скомандовал Карданов и сам вылез из машины.

Он решил «выпотрошить»6 мужика и, забрав «мазду», оставить его здесь. Хотя обстановка для «потрошения» была неподходящей и специальных средств для этого не было, очкарик не производил впечатление крепкого орешка. Пособники и наводчики обычно оказываются гораздо слабее организаторов и исполнителей и сдают их с потрохами… Но Макс ошибся, причем дважды — и в мыслях, и в действиях.

Только на мгновенье он обернулся, чтобы проверить, не подкрадывается ли сзади джип с преследователями, но за это мгновение обстановка резко изменилась, причем не в его пользу.

— Не дергайся! — раздался за спиной властный голос. Чтобы говорить таким голосом, надо иметь очень веские доводы. Макс медленно повернулся.

Теперь водитель не выглядел безобидным клерком. Может потому, что был без очков и без портфеля, а может оттого, что держал в руке пистолет, нацеленный Максу прямо в сердце.

«Вальтер», — машинально отметил Карданов и немного удивился: сейчас ими уже почти не пользуются. Но больше удивляло другое: «подсадная утка» оказалась способной к самостоятельным боевым действиям. Такое случается исключительно редко.

— Поедешь, куда я тебе скажу, иначе сожрешь маслину, 7 — прежним властным тоном сказал бывший очкарик. И доставая левой рукой мобильный телефон, пробурчал вполголоса:

— Это тебе не с тремя дураками махаться…

Когда он скосил глаза на клавиатуру трубки, Макс прыгнул. С места, как распрямленная пружина, или анаконда, убивающая головой лошадь. Время растянулось, происходящее замедлилось, звук ушел на второй план, как будто кто-то включил в видешнике кнопку покадрового воспроизведения. Все решали секунды, реакция и везение.

Пистолет дернулся, выплюнул короткий язычок рыжего пламени и сизую струйку дыма. Сильно ударило по сердцу, в груди булькнуло, брызнула наружу теплая жидкость… Быстро надвинулось чужое, с жестким прищуром лицо… Торопясь, пока вся кровь не выплеснулась на землю и не ушли силы, Макс захватил подмышкой руку с оружием и одновременно впечатал лоб в переносицу, на которой ещё краснела полоска от очков.

Оба упали, противник ударился головой о борт машины, Карданов подхватил запястьем локоть вооруженной руки и откинулся назад, раздался отвратительный хруст… Он отбросил в сторону выпавший пистолет и приготовился потерять сознание, но вопреки всем законам физиологии силы не покидали его… Да и вообще то, что он сделал, вряд ли может сделать человек с простреленным сердцем!

Происходящее вернулось в режим нормального просмотра. Макс сидел в мокрой и холодной грязи и эти ощущения беспокоили его больше, чем ноющая боль в области сердца и вытекающая оттуда теплая жидкость, которая совершенно очевидно — не могла быть кровью. Инстинктивно он сунул руку за пазуху, но тут же ощутил запах виски и понял все ещё до того, как нащупал фляжку.

Болели ушибленные ребра, в штанах было сыро и зябко, яйца превратились в ледышки, но зато не надо было умирать и радость возвращения к жизни перевешивала все другие ощущения. Заткнув пальцем ровную овальную дырочку, Макс принялся большими глотками пить прямо из горлышка.

Он хотел подарить фляжку Веретневу, но видно не судьба. Зато судьба остаться в живых. Почему пуля не прошла насквозь? Стенки по полмиллиметра не защита от выстрела в упор! И тем не менее, факт налицо…

Макс встал и осмотрелся. Неизвестный лежал без сознания, правая рука неестественно вывернута. В карманах кроме бумажника с деньгами ничего не было. Он поднял пистолет, вынул магазин — там оставалось пять патронов. Теперь следовало принять решение.

Если следовать урокам майора Савченко по прозвищу Спец, то надо сунуть «Вальтер» в карман, сбросить мужика в котлован, потом надеть его пальто и очки, выехать на дорогу и дать себя найти парням, которые сейчас ищут ускользнувшую жертву. Подпустить их совсем близко, перестрелять в упор, одного за другим, выбросить оружие и ехать домой. Только так и никак иначе!

Но выполнять наставления Спеца активно не хотелось. Макс прислушался к своим ощущениям и последовал им: забросил пистолет в котлован, сел за руль «мазды» и поехал к Маше. Не доезжая несколько кварталов до нужного адреса, он бросил машину и, забрав сумку, пошел пешком.

— Что с тобой? — ужаснулась Маша, открыв дверь. Она была в легкой облегающей маечке с коротким рукавом, домашних застиранных джинсах и босая. Сквозь тонкую ткань отчетливо проглядывали крупные соски. Пахло жареными цыплятами, тихо лилась музыка из черных квадратных колонок. На вешалке висела новая дубленка превосходной выделки.

— Аварийная посадка, — хрипло сказал Макс. — Не вышло шасси, самолет сел на брюхо и мы эвакуировались по надувным трапам…

— Бедненький! — стараясь не прижиматься к грязной одежде, Маша вытянутыми губами клюнула его в щеку.

— Быстро в ванну!

Макс потрогал дубленку. Зима закончилась, весна на носу…

— Откуда это?

— Купила, — небрежно ответила девушка.

— Очень дорогая вещь…

Она засмеялась.

— Разве я этого не стою? Давай быстрее, а то ты похож на бродягу! И запах? Ты выпил?

— Пришлось.

Прямо у двери Макс разделся, кучей свалил перепачканную одежду на пол и голым пошел в ванную. Он долго сидел в горячей воде, медленно приходя в себя. Взбудораженный стрессом и расторможенный алкоголем мозг подводил итог сегодняшним событиям.

Последняя сказанная владельцем «мазды» фраза выдавала, что за двумя нападениями стоят одни и те же заказчики. Да и рожа «быка» из японского джипа знакома — как бы не с ним дрался у машиного дома… Его не хотели убить, иначе можно просто выстрелить или всадить шило в сердце. Значит, это не месть за Куракина. Но тогда что? Оба раза хотели похитить, отвезти куда-то… Зачем? И откуда узнали, что он прилетает из Лондона именно этим рейсом? Про Лондон вообще кроме сотрудников Службы да Веретнева никто не знал…

Так ни до чего и не додумавшись, Макс вылез из ванны, тщательно растерся и, накинув халат, прошел на кухню. На большой сковородке аппетитно шкворчал расплющенный наполненным чайником золотисто-коричневый цыпленок. На столе стояла наполовину выпитая бутылка «Хеннеси».

— Богато живешь! — заметил Макс, наполняя хрустальные рюмки.

— Елена вчера забегала, посидели немного, — вновь небрежно пояснила Маша, как будто небрежность позволяет придать будничную обыденность и шикарной обновке и дорогому коньяку.

— За встречу! — Макс поднял свою рюмку. Мелодично звякнул хрусталь.

Макс руками разорвал цыпленка и жадно вгрызся в сочное мясо. Откуда Маша взяла деньги на дубленку и откуда у безработной Ленки появился «Хеннеси», который она тут же занесла не очень близкой подруге, так и осталось загадкой. Хотя вопросы заданы и ответы вроде получены. Но от подобных ответов он испытывал только сильное раздражение.

Маша не ела, лишь «для компании» мусолила прожаренное крылышко.

— Расскажи, как ты слетал. Как новая работа?

По легенде Макс устроился в охранную фирму «Континент», обеспечивающую безопасность международных перевозок.

— Все нормально. Здесь получил пакет, там отдал, подождал день получил другой и вернулся. Почти как раньше.

— А ты мне ничего не привез? — Маша умилительно надула губки. В прежние времена он обязательно возвращался из-за границы с подарками.

Макс налил еще, без тоста проглотил огненную жидкость, впитавшую аромат двухсотлетних дубов и сладость сахаристой мякоти пропитанного солнцем отборного винограда.

— К сожалению, на этот раз нет. Но скоро я разбогатею…

Если Маша и была разочарована, то виду не подала.

— Кстати, вчера звонил твой кладоискатель — Алексей Иванович. Такой учтивый, церемонный…

Девушка улыбнулась.

— Забавный старик… Где ты его подобрал?

Макса неприятно царапнуло по сердцу.

С понятием «старик» связывается согбенная спина, слюнявый подбородок, маразматические глаза, дрожащие конечности… А Алексей Иванович здоровый мужик, сильный и крепкий, как этот коньяк. И по твердости духа — скала… И он спас его… Хотя откуда ей все это знать?

— Почему «старик»? Почему «подобрал»? Это… это хорощий знакомый моих родителей.

— Да? Ну извини. Просто, мне показалось, что он не очень молод. Когда затеваешь серьезное дело, лучше иметь более энергичного напарника… Иначе вся работа ляжет на тебя.

Раздражение усилилось. Макс не терпел, когда кто-то брался рассуждать о вещах, о которых не имел ни малейшего представления.

— Во-первых, Алексею Ивановичу энергии не занимать, — недовольно буркнул он. — А во вторых, он привлек к делу ещё одного человека, который даст мне сто очков вперед!

Очевидно Маша почувствовала его настроение и беспечно улыбнулась.

— Ой, чего это я лезу в мужские дела? Если ты сыт, пойдем — сделаешь мне массаж. А то и я быстро стану старушкой!

Макс понял, что с первым блюдом покончено и следует переходить ко второму.

В спальне Маша сунула ему в руку эротический гель, быстро разделась и ничком упала на кровать. Макс растер в ладонях мягкую бесцветную колбаску, сел у неё в ногах, взял в руки легкую розовую ступню и стал массировать, разминая сантиметр за сантиметром. Тонкие кости. Мягкая кожа. Щиколотки почти детские — можно без труда обхватить двумя пальцами. Гель пахнет чем-то терпким, горьковатым, африканским. После ступней — икры. Здесь женские ноги уже перестают быть просто элементом опорно-двигательного аппарата. Здесь начинается красота, вдохновение скульптора или поэта, желание, вожделение…

«Змейка, спиралька, рубчик». Это то немногое, что Макс успел запомнить из курса восстановительного массажа, который вел сухой, как дощечка, кореец Боря в Особом учебном центре. Пальцы скользкой змейкой взбирались вверх по бедру, от беззащитной изнанки колена с просвечивающимися жилками — вдоль по ложбинке — до большой ягодичной мышцы. У Маши она не очень большая — два округлых упругих полушария, симметрично разделенных ровной складкой… Здесь нельзя торопиться, широкие плавные движения от центра к периферии, открывают бледно-розовую ось симметрии с твердым коричневым кружочком в центре, запечатлеть которую не хватило искусства ни одному ваятелю…

Потом спиралью вниз, с обязательным заходом на внутреннюю часть бедра, где лежит горячая тень внутреннего женского жара, где эстетические чувства отступают на второй план, а на первый выдвигаются самые что ни на есть естественные, биологические, животные желания, где начисто забываются заповеди эмоционального, как дощечка, корейца Бори: «Тело перед тобой только инструмент…». Еще выше…

Маша что-то простонала.

— Что? — выдохнул Макс.

— Приятно… Такое блаженство…

И снова вниз, постепенно, до розовых пяток, до кончиков пальцев, поджимающихся от щекотки, каждому пальчику — отдельное внимание, не менее десяти плавных движений. Маша заерзала, хнычет, бормочет что-то, тискает подушку. Аромат геля, смешался с запахом её разгоряченной кожи, сквозь возбуждающий запаховый коктейль отчетливо пробивались биоволны первобытного призыва самки к самцу.

Но Макс сдерживался, потому что ожидание близости не менее приятно, чем сама близость. Просто не все умеют наслаждаться ожиданием…

Снова вверх — ребрами двух ладоней, короткими энергичными «рубчиками». Раз, два, три, четыре, пять. Икры, бедра, ягодицы. Мышцы под смугловатой кожей ходят волнами, на короткий миг зажигаются и гаснут светлые поперечные полоски. Дурманящий терпкий аромат кружит голову и убыстряет ток крови.

— Хватит… Теперь погладь, — сдавленным голосом просит Маша. Сильно.

Она дрожит, зажмурив глаза и закусив угол подушки, длинное тело в свете ночника отливает светло-коричневым блеском, линия позвоночника медленно прогибается посередине, когда пальцы Макса достигают «полюса тепла» (этому кореец Боря их не учил), тело приподнимается ему навстречу. Максу трудно сдерживаться, его тоже колотит мелкая дрожь, и дыхание — как на ринге перед третьим раундом.

— Терпи, терпи, — хрипло говорит он, начиная большими пальцами длинную осевую линию — из теплого влажного нутра между ритмично сжимающимися бедрами, вверх, вдоль спины и до самого верхнего позвонка, спрятанного в затылочной ложбинке. Макс раздвинул густые темно-каштановые волосы и поцеловал Машу в затылок.

— По правилам, надо размассировать позвоночник, — шепнул он в маленькое ушко.

— Позвоночник… потом…

— Ну, раз так…

Он пропустил руки у неё под мышками и, перекрестив их, взял в ладони маленькие затвердевшие груди. Тут же почувствовал, как разошлись под ним в стороны скользкие от геля бедра, и ягодицы резко двинулись ему навстречу. Мгновение — и он был внутри, во влажном будоражащем жаре, который невозможно переносить неподвижно, который требует ритмичных движений, сначала нежных и аккуратных, а потом резких, сильных и безжалостных, как штыковые удары. Маша широко открыла глаза и тут же плотно сомкнула веки, закусила губу, обнажая мелкие белые зубки. Нижняя часть её тела ожила, задергалась, подаваясь навстречу Максу, а голова крутилась, будто в поисках более удобного положения, вминаясь в подушку то одной, то другой щекой.

Макс, не переставая двигаться, целовал её в шею, за ушами, в уголки губ. Они были похожи на двух больших рыб, бьющихся на широком, покрытом синим бельем берегу. Маша достала из-под себя его руку, урча и постанывая взяла губами большой палец, прикусила, потом всосала в себя, облизала язычком и деловито заработала головой вверх-вниз, вверх-вниз! Как будто это был не палец, а совсем другая часть тела…

Это до предела возбудило Макса, он удвоил усилия и тугими толчками низвергся в томительный влажный жар, ожидающий и настоятельно требующий именно такой жертвы. Маша ощутила эти мокрые толчки, физиологический разговор двух тел шел между ними напрямую, минуя мозг, сознание и речевой аппарат — основной биологический инстинкт делал ненужными мысли, слова, и прочие атрибуты цивилизованности… Машины стоны становились все громче и перешли в крики, всхлипы и, наконец, пронзительный животный вой. Тело девушки прогнулось в пояснице, заколотилось, как в лихорадке, выгнулось, переломилось пополам, и обессиленно упало на кровать.

— Ринат! О Ринат! — вырвалось из закушенного рта.

Карданова будто окатили холодной водой. Точнее, холодными помоями.

— Что?!

Тяжелая ладонь хлестко обрушилась на влажный от пота, погруженный в подушку красивый женский профиль, живописно переплетенный растрепавшимися волосами. Раз, второй, третий!

— Меня зовут Макс! Макс! Помни, с кем трахаешься, сука!

О ЧП по дороге из аэропорта он доложил Яскевичу, но тот лишь пожал плечами.

— У нас никто не знал, когда вы прилетаете, даже мы с генералом. Это случайность. Чистая уголовщина. Сейчас столько бандитов развелось…

— Я могу получить оружие для самообороны?

Подполковник замялся.

— Зачем оно вам? Мы же не армия, не милиция…

И, понизив голос, перешел на доверительный тон.

— Подстрелишь кого-нибудь — неприятностей не оберешься! Или потеряешь… Без него спокойней!

В приемной пришлось долго ждать, пока Золотарев освободится. Но когда они зашли в кабинет, тот вышел из-за стола и радостно пожал Карданову руку.

— С возвращением, Максим Витальевич. Как съездил?

— Спасибо, нормально… Свидание дали без проблем, правда, видел только отца, мать приболела… Ну а он не сломлен и настроен держаться до конца. Потом собирается домой. Как я понял, никаких вербовочных подходов англичане не делали…

Двухстраничный отчет о поездке, лежал на столе генерала, но тот предпочитал личные впечатления. И стычки с бандитами его, конечно, не интересовали.

— А что с мамой? Что-то серьезное? — на лице Золотарева отобразились искреннее участие и забота. Для человека, две трети жизни отдавшего разведке, это было не такое уж сложное физиогномическое упражнение: вертикальная складка у переносицы, чуть присобранные вперед губы, тревожный взгляд, направленный точно в зрачки собеседника.

— Нет, — сказал Макс. — Давление подскочило… А отец бодрый, загорелый, похож на чемпиона по теннису. Куда до него московским пенсионерам!

Неожиданно вспомнились вчерашние слова Маши об Алексее Ивановиче.

— Кстати, он выглядит намного моложе Веретнева, хотя они одногодки…

— Выходит, не тюрьма, а санаторий? — Золотарев весело взглянул на Яскевича. — Я всегда говорю: главное материальное преимущество российских разведчиков перед западными заключается в том, что в случае неудачи нам приходится сидеть в их тюрьмах, а им — в наших…

Тот кисло улыбнулся, но Макс не поддержал шутку.

— Это внешнее впечатление. Попробуй, посиди двадцать восемь лет… Просто отец железный человек! И вообще… Они с матерью герои. Разве они не заслужили наград? Отец беспокоится: помогут ли с жильем, а по-моему, им и ордена положены!

— Конечно, — кивнул Золотарев. — Мы проработаем этот вопрос. Займитесь, Станислав Владимирович. Может быть есть смысл уже сейчас подготовить наградные листы.

Яскевич без энтузиазма кивнул. Лицо его оставалось кислым.

Шифрограмма из Франции пришла сегодня утром. Рональд Пиркс проживает в Ницце с 1972 года, тогда же купил ресторан «Барракуда», который является резидентурой американской разведки. Вчера Рональд Пиркс опознан как Томас Томпсон с вероятностью сто процентов.

Непосредственно отвечал за Томпсонов начальник сектора, и хотя никакой вины Яскевича во всем этом не было, а в 1972 году он ещё учился в пятом классе, по всем правилам бюрократических игр ему светил строгий выговор или даже неполное служебное соответствие.

— Вы блестяще выполнили задание, Максим Витальевич, — широко улыбнулся генерал. — Думаю, что в ближайшее время вам будет предложено ещё одно, не менее важное и перспективное. А пока напишите очень подробный отчет о поездке. Можете быть свободным.

Самым осведомленным в этом кабинете был сам Золотарев, ибо он один знал о предстоящей операции «Доверие». Предел компетентности Яскевича ограничивался предательством Птиц. Карданов, кроме того, что он навестил отца в английской тюрьме, вообще ни о чем не подозревал. Если прибегать к профессиональной терминологии, его использовали вслепую.

Макс встал. Десять лет назад он ответил бы не раздумывая, как учили: «Служу Советскому Союзу!» А что сейчас принято говорить? «Служу Российской Федерации»? Или — «Рад стараться»? «Всегда готов»? «Оправдаю доверие»?

Он не знал, что отвечать и потому вышел молча.

Апрель на Лазурном берегу — переходный месяц. Лыжный сезон в Альпах уже заканчивается, но купальный на побережье ещё не начался. Мало туристов, свободны кафе и рестораны, пустуют гостиницы. Мертвый сезон.

В Ницце уже пригревало солнышко, термометры показывали плюс пятнадцать, девушки сняли шубки и прогуливались по Променад дез Англе в легких курточках, коротких юбках и туфлях на шпильке. Проносящиеся мимо лихие мотоциклисты кричали им подходящие случаю банальности.

Из ресторана отеля «Негреску» была хорошо видна лазурная гладь Бухты Ангелов, набережная, пальмы, девушки и мотоциклисты, — верные приметы наступившей весны. Но двое мужчин за столиком у окна не обращали на них никакого внимания.

— Почему вас это так обеспокоило, Том? Ведь мы ожидали показа и были уверены, что он все равно когда-то произойдет! И от пластической операции отказались именно поэтому!

Оптовый торговец рыбой Ричард Уоллес, он же — региональный представитель Центрального разведывательного управления США на юге Франции, с аппетитом уплетал густой луковый суп. Ему было пятьдесят девять лет, выглядел он немного старше, может быть из-за грузной фигуры и оплывшего книзу лица, а может из-за скорбного выражения много повидавших глаз, которым часто доводилось наблюдать за далеко не самыми приятными сторонами жизни.

— Другое дело, — почему именно сейчас?

Он на миг прервал свое занятие и поверх наполненной ложки посмотрел на собеседника.

— Что послужило поводом к столь позднему показу? Ведь что-то обязательно произошло!

Владелец ресторанчика «Барракуда» Рональд Пиркс — резидент ЦРУ в Ницце, пожал плечами. Перед ним на тарелке стыло каре ягненка, но он лишь бокал за бокалом пил красное «Шатонеф-дю-Пап» и не притрагивался к еде.

— Я не обеспокоен. Это называется совсем по-другому… Я потрясен встречей с сыном…

Зал ресторана был почти пуст. Очень тихо играла музыка, гармонично дополняя белоснежные накрахмаленные скатерти, серебряные приборы, тонкий фарфор посуды, а главное — виртуозное мастерство местных поваров. Официанты внимательно наблюдали за обедающими, незаметно подливали вино, бесшумно меняли пепельницы. Они считали Пиркса англичанином и не видели ничего странного в том, что он встретился с соотечественником и обсуждает с ним какие-то проблемы.

— Извините, Рон, но вы никогда не производили впечатление сентиментального человека. Кстати, вы убеждены, что это был действительно ваш сын? — небрежно спросил американец.

— Конечно! Никаких сомнений! Он тоже был потрясен до глубины души… Я видел его глаза… Это не сыграешь!

— Сыграть можно все, Рон, — печально вздохнул Уоллес. — И сыновью любовь, и супружескую страсть, и девичью невинность… Все зависит от поставленных целей, материальных затрат и подбора исполнителей. Ну и от режиссуры, конечно. Так что вас заботит?

Пиркс допил очередной бокал вина и отрезал, наконец, кусочек нежнейшего, пахнущего дубовыми углями и провансальскими травами мяса. Но до рта так и не донес.

— Предательство, Дик, вот что меня заботит. Не то большое предательство — в конце концов, у нас просто не было разумного выбора… Предательство маленького человечка… Ведь он нуждался в нас куда больше, чем огромная и могучая родина, которая прекрасно обошлась без двух своих граждан! Если бы он остался с нами, его ждала совершенно другая жизнь. Да и с Лиз, возможно, все было бы по-другому…

— Послушай, Рон, но ты же сам отвез мальчика связнику из посольства, причем прямо у нас под носом, — мягко возразил Уоллес. Они работали вместе уже много лет и почти подружились, в особо откровенные минуты американец, по праву старшего переходил на «ты». Это подчеркивало доверительность общения.

— Да, я это сделал. Но тогда мы собирались всю жизнь просидеть в тюрьме. А потом… Мы изменили жизнь себе, но забыли о ребенке. Он рос в детском доме, над ним ставили эксперименты, стирали память…

— Вы чувствуете вину, Рон? Комплекс вины и без того мучил вас все эти годы… Но разве вы могли что-нибудь для него сделать?

— Не знаю. Наверное мог. Если бы захотел. Но я просто не думал об этом… А теперь думаю! Потому что вина перед абстрактной родиной ощущается куда менее болезненней, чем перед собственным сыном. Напоследок он спросил у меня свое настоящее имя… Он даже не знает своего имени! Вот что меня мучит, Дик. Я не знаю, как искупить эту свою вину…

Уоллес отодвинул тарелку и промокнул губы салфеткой. Официант немедленно забрал прибор и почтительно осведомился:

— Голуби готовы, мсье, прожарка средняя. Можно подавать?

Американец кивнул. И дождавшись, пока официант отойдет, продолжил беседу.

— Сентиментальность вредит нашей работе, Рон. Поэтому я попытаюсь вас от неё излечить.

— Вот как? — Пиркс саркастически усмехнулся. Но Уоллес не обратил на это внимания.

— В Лондоне ваш сын встречался с русским резидентом. Сотрудники резидентуры следили за вашей машиной с момента выезда из тюрьмы… Не исключено, что они уже знают, где вас искать.

Усмешка сошла с лица Пиркса.

— Так что сын попросту исполнял задание родины — так, кажется, у вас говорится? И если ваши бывшие начальники решат ликвидировать предателя, то… Не исключаю, что именно ему и поручат эту акцию. Так он сможет смыть позор родительской измены и доказать свою лояльность властям…

— Не может быть, — сказал побледневший Пиркс и осекся. Столь детские заявления недопустимы для профессионала. Уж он-то хорошо знал, что в этом мире может быть решительно все.

Принесли жареных голубей и Уоллес с прежним аппетитом принялся за еду. Излеченный от сентиментальности Пиркс тоже взялся за свое блюдо. И тут же подумал, что это ошибка — ни француз, ни англичанин не станут есть вконец остывшего барашка. Это типично русская манера. Уоллес придает большое внимание деталям и сейчас наверняка сделает замечание за демаскирующий жест. И действительно, американец поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Но сказал не то, чего ожидал Пиркс.

— И все же — почему именно сейчас? — задумчиво спросил он.

В разведке ничего не делается случайно. Проверять Птиц, провалившихся двадцать восемь лет назад, никто бы не стал, если бы давние события не были напрямую связаны с сегодняшним днем. С операцией «Доверие» — обеспечением возможностями внешней разведки получения Россией кредита от Международного валютного фонда.

— Таким образом, факт перехода Томпсонов на сторону главного противника можно считать стопроцентно установленным, — сидя на краешке «гостевого» кресла докладывал генерал Золотарев.

Новый Директор Службы внешней разведки, в отличие от своего предшественника, был не политиком, а разведчиком, поэтому его фамилию не знали журналисты, его фото не публиковалось в газетах, он никогда не давал интервью. Недавно ему присвоили звание генерал-полковника, но восторженные сообщения об этом так и не попали в прессу. Он откинулся в высоком вертящемся кресле и внимательно слушал, не перебивая и не задавая вопросов. Кроме Поликарпова и начальника Управления «С» в просторном кабинете никого не было, что подчеркивало исключительную конфиденциальность обсуждаемого вопроса.

— И анализ поведения Бена после провала Птиц показал, что он тоже стал работать под контролем американцев. Как это все сказалось на его молодом секретаре, сказать трудно, но с большой долей вероятности можно предположить, что он разделял симпатии и антипатии своего патрона, продолжал Золотарев.

Он был совершенно спокоен, потому что не нес ответственности за события начала семидесятых. Более того, он-то и вытащил их из глубин времени, очистил от маскировочной паутины легендированной лжи и умелых имитаций, и преподносит своему руководству в истинном виде.

— Какие отношения были у Бена с Линсеем? — спросил, наконец, Директор.

Он не выглядел на свои пятьдесят два года — скорей всего потому, что не разъелся и не обрюзг, как другие генералы, особенно многозвездные. Те становятся жертвами специфического образа жизни: в эпоху, когда карьера определяется не личными качествами, а полезными связями, досуг обладателям лампасов приходится проводить в «тусовке» себе подобных, где интересы сводятся не к обсуждению книг, кинофильмов или проблем зарождения цивилизации, а к жратве и пьянке. Не будешь пить и жрать — карьере конец, будешь — разжиреешь и обрюзгнешь. Обычно выбирают второй путь, даже если здоровье подталкивает к первому: гипотетическая возможность смерти пугает меньше, чем реальная отставка.

Поликарпов в баньки и на охоты не ездил, к тому же практически не пил, но он был опытным разведчиком, хорошим психологом и прекрасным аналитиком, именно он в свое время добыл чертежи космического челнока «Шаттл» и имел три боевых ордена за работу «в поле». Поэтому его нестандартный предшественник — политик и интеллектуал, поставил его во главе Службы. И не ошибся: ни один жирный генерал не придумал бы операцию «Доверие».

— Он заменил молодому человеку отца, — ответил Золотарев.

Сам он, хотя и был сторонником здорового образа жизни, «поддерживал отношения» с нужными людьми, а потому, несмотря на утренние пробежки, в поясном ремне пришлось пробить уже вторую дырку. Поликарпову он немного завидовал, причем не столько фигуре, сколько умственным способностям. Ведь его недавнее торжество над Яскевичем было достигнуто благодаря этому худощавому аскету: именно он раскопал цепочку «Птицы — Бен — Линсей», он нашел и личное дело Карданова. Благодаря ему Золотарев единственный раз в жизни ощутил радость интеллектуального превосходства.

— Лорд Колдуэлл дал Линсею образование, ввел в высшее общество и оказывал протекцию вплоть до своей кончины.

— А что насчет этого… — Поликарпов постукал полусогнутыми пальцами большим и указательным.

Золотарев покачал головой.

— Сведения об их интимной связи подтверждения не нашли. Есть лишь сообщение Томпсона, да и то не в категорической форме: так, предположения, подозрения… Во всяком случае, прямыми доказательствами мы не располагаем. Хотя с другой стороны, степень вероятности велика: эта английская система закрытых мужских школ делает гомосексуализм достаточно распространенным, отношение к нему довольно терпимое… Вполне допустимый спутник патронажа…

— Справка психологической характеристики объекта готова?

— Да. Характер ровный, спокойный. Замкнут, круг общения ограничен. Расширять его не любит. Выраженных интересов и пристрастий не отмечено. Не женат. Элементы сентиментальности. Любит собак. Живет уединенно в загородном доме, пятнадцать километров от Лондона. В последнее время усилил охрану усадьбы. Год назад лечился от невроза. По праздникам навещает мать в Ноттингеме. Раз в год посещает могилу отца. Три-четыре раза — могилу лорда Колдуэлла.

В прозрачных глазах руководителя СВР мелькнуло удовлетворение. Операция «Доверие» строилась на психологии. Комплексы, чувство признательности, сентиментальность, — это как раз то, что нужно. Но выражение лица начальника Управления «С» вызывало сомнение в том, что он способен разбираться в тончайших движениях души.

— Как вы считаете возможным использовать эти качества объекта для нейтрализации возможного влияния американцев? И, главное, для решения нужным образом интересующей нас проблемы?

— Ну… Гм…

Золотарев ненавидел такие минуты и тех, кто заставлял его почувствовать свою интеллектуальную неполноценность. К счастью, это происходило нечасто: обычно уровень поставленных задач оказывался вполне доступным. Потому что те, кто их ставили, так же не отличались особой высоколобостью.

— Путем направления к нему Карданова и проведения вербовочной беседы…

Поликарпов поморщился.

— Вот так в лоб? Тогда можно послать кого угодно. Только английский джентльмен в подобной ситуации поступит однозначно — вызовет полицию!

Начальник Управления «С» вспотел. Ошибиться было нельзя — слишком высоки ставки. Потому что объектом операции «Доверие» являлся Линсей Джонсон — ведущий экономический эксперт МВФ, от которого зависело — получит ли Россия крайне необходимые ей кредиты.

— Разрешите подумать, товарищ генерал-полковник?

— Думайте, — ещё раз поморщился Директор. Он не любил солдафонства.

— А мне пришлите подполковника Яскевича.

— Есть! — сказал Золотарев и встал. Он чувствовал себя так, будто только что получил звонкую оплеуху.

— Странно, — задумчиво сказал Алексей Иванович, вертя пустую фляжку с овальным отверстием под содранным лоскутом кожи. — Почему же она не прошла насквозь?

Они сидели в комнате у Макса, за столом, в тарелках краснели обглоданные кости грилевой курицы, на донышке бутылки ещё оставалось около ста граммов водки.

— Ну-ка дай! — протянул руку Спец и внимательно осмотрел пробоину. Потом встряхнул фляжку, услышав звук болтающегося внутри предмета, усмехнулся, отвинтил крышку и вытряхнул на ладонь небольшую, никелево блестящую пулю с косыми черными вмятинами от нарезов.

— Фляжка была полной, — не то спросил, не то сообщил Спец.

Макс кивнул.

— А выстрел глухой, с огнем и дымом.

Макс кивнул ещё раз.

— Откуда вы знаете?

Спец улыбнулся ещё шире. Ему было приятно это удивление. В конце концов, он был учителем, а Макс учеником.

— Замкнутое пространство, заполненное жидкостью — это готовый гидравлический пулеулавливатель. Но очень тонкий, нормальный выстрел не выдержит. Тебе повезло: старый патрон, может быть ещё военных лет, у него уже не та энергия… «ПСМ», «ПМ», отправили бы тебя на тот свет. Не говоря про «ТТ», «Парабеллум» или современные модели… А тут удачно сошлось фляжка и древний «вальтерок»… Судьба!

Он перестал улыбаться.

— Только зря ты их всех не перемочил! Тогда бы отстали — или навсегда, или на долгое время. Смотря чего хотят…

— Хотят они узнать где чемоданчик с деньгами, — сказал Веретнев.

Спец вопросительно поднял бровь.

— Кто-то ищет Евсеева, — пояснил бывший разведчик. — Идет по пятам, в спину дышит. Уже, наверное, получил фотографию яхты. Как думаешь, Макс?

— Похоже…

— Зря не перемочил, — повторил Спец. — Ну да можно проехаться по больницам, найти этого хмыря со сломанной рукой, да расспросить…

Веретнев успокаивающе похлопал его по плечу.

— Остынь. За тобой уже нет штурмовой роты. А у этих ребят и головорезы и «стволы»… Надо не счеты сводить, а дело делать. Я свой план вам сказал… Давайте решать.

— План-то хороший, но… Деньги, документы прикрытия, оружие… Где все это взять?

Макс задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Черт его знает! — Савченко развел руками. — У меня и нашего загранпаспорта никогда не было?

— А как же… — начал было Слон, но усмехнулся и замолчал.

— Да вот так! Отсюда спецрейс, а там мы документы не предъявляли… Там совсем другое требовалось…

— Хорошо бы пивка, — сказал Веретнев, с сожалением рассматривая почти пустую бутылку.

— Сейчас чай заварю, — Макс встал и прошел на кухню. — А водку я не буду, можете допивать.

— Я тоже не буду, — присоединился к нему Савченко. Алексей Иванович оживился.

— Ну, тогда…

Остатки сорокаградусной жидкости перелились в стакан, а оттуда, без задержки — в желудок Веретнева.

— Теперь другое дело, — довольно сказал он. — Вроде и немного добавил, но зато норма выбрана и душа спокойна… А фляжку можно аккуратно запаять, кожицу на место приклеить, ничего и видно не будет. Зато какой счастливый талисман. И удобно, опять же…

— Эй, Максик, ты что, поругался с Машей? — крикнул Слон в сторону кухни. И поскольку ответа не последовало, пояснил Спецу:

— То у неё жил, теперь съехал. Я ей позвонил — трубку бросила…

— Оно тебе надо, чужое горе? — поморщился Савченко. — Лучше думай, что делать!

— В шестьдесят восьмом я закладывал тайник в Рексемском лесу, в Уэльсе, — прежним обыденным тоном продолжил Алексей Иванович. — Три пистолета с глушителями — «Люгер» и два больших «Вальтера». Подозреваю, что для боевиков ИРА8 — мы в то время их очень поддерживали… Да и связник был из ихних. Перетрусился тогда, чуть не поседел: если бы провалился и иммунитет бы не помог — от пули-то нет иммунитета! А за поддержку террористов вполне могли пристрелить на месте…

Веретнев тяжело вздохнул и замолчал.

— И что? — не выдержал Спец. Макс тоже заинтересованно выглядывал из кухни.

— Заложил нормально, а сигнал о закладке никто не снял. И второй раз, и третий… Доложил в Центр — в ответ молчание, никаких дополнительных указаний. Ну, мне-то что: баба с воза — кобыле легче… Потом прочел в газетах: связнику моему вкатили пожизненное.

— Значит, тайник так и лежит? — напрямую спросил неприученный к дипломатии Спец.

— Скорей всего да. Если его никто случайно не обнаружил…

— А найти сможешь?

Веретнев почесал в затылке.

— Тридцать лет прошло… Хотя все накрепко в память врезалось. Попробовать можно…

— А насчет денег и документов у меня есть идея, — сказал Макс. Попробуем проехаться за казенный счет…

Глава 4 Личный следователь Президента

Может так совпало, что это оперативное совещание Ершинский собрал в тот же день, когда Фокин доложил ему материалы основных находящихся в производстве дел. Взрыв на Ломоносовском — подозреваемых нет, ведется оперативная работа по установлению виновных. «Консорциум» — имеется лицо, подлежащее привлечению к уголовной ответственности: начальник Службы безопасности Илья Атаманов. Необходимо производство обысков, задержание подозреваемого, интенсивная следственно-оперативная работа с ним, что позволяет доказать незаконную продажу за рубеж стратегических технологий и массовую скупку важнейших народно-хозяйственных объектов Российской федерации. На что он и испрашивает санкции у своего непосредственного начальника. Дело было утром, Ершинский тяжело глянул на него и ничего не ответил, а после обеда собрал личный состав Следственного комитета.

Обычно генерал сидел в президиуме, его окружали заместители, сюда же приглашались и начальники трех основных отделов. Но сегодня начальники отделов сидели в зале вперемешку со следователями и прикомандированными оперативниками.

Открыл совещание сам Ершинский: сделал беглый обзор дел, которые и так были всем хорошо известны, поставил очередные задачи, подчеркнул напряженность внешней и внутренней обстановки, требующей особой бдительности, взвешенности принимаемых решений и политической дальновидности. У Фокина зашевелились нехорошие предчувствия, а когда слово взял первый зам начальника СК полковник Поварев, он понял, что сейчас они оправдаются. Потому что Поварев выполнял за Ершинского всю грязную работу, причем не по необходимости, а с удовольствием.

— Товарищи офицеры, — торжественно начал подполковник. Его красное мясистое лицо всегда выражало смесь недовольства и отвращения, будто кто-то сунул под картофелеобразный пористый нос кусочек дерьма. Но сейчас вид у него был удовлетворенный, из чего следовало, что много дерьма будет вылито на кого-то из присутствующих.

— Быстрое и качественное расследование уголовных дел, возбужденных по фактам особо опасных, привлекающих всеобщее внимание преступлений, является основной служебной задачей следственного аппарата…

В зале откровенно скучали. Сам Поварев не расследовал ни одного уголовного дела, он работал в идеологическом управлении, а после его расформирование переведен в следственный комитет. Но навыки выявления и разоблачения инакомыслящих сами по себе атрофироваться не могли.

— … вместо этого майор Фокин предпринял попытку задержания человека, не имеющего никакого отношения к этому взрыву, мало того — нашего коллегу, сотрудника внешней разведки!

Десять минут краснолицый полковник обличал Фокина за неумение оценивать доказательства, находить контакт со свидетелями, организовывать работу подчиненных. Потом незаметно перешел к главному.

— Это не отдельный просчет товарища Фокина. Расследуя дело о продаже Ирану стратегических технологий, он забыл про принцип всесторонности и сконцентрировался на одном объекте — концерне «Консорциум», в котором тоже работает немало наших бывших коллег… Если он и дальше пойдет по этому неверному пути, то стране может быть причинен колоссальный экономический и даже политический ущерб…

Фокин встал.

— Разве вы читали дело, товарищ полковник? С ним я знакомил только начальника комитета. Или вам просто нужен повод против меня?

Но борца с диссидентами сбить с мысли было не так-то просто.

— Сядьте, товарищ Фокин, вам слово не предоставляли! Надо соблюдать субординацию! Вам грех жаловаться на необъективное отношение: комитет выделил вам квартиру! Причем двухкомнатную на семью из двух человек! В то время, как многие товарищи ещё стоят в длинной очереди и не имеют своего угла!

— Это точно! — поддержал Поварева второй зам. — подполковник Коршунов.

— Работа майора Фокина всегда оценивалась по заслугам, так что ему ни к лицу рядиться в тогу обиженного. Надо прислушиваться к критике и делать из неё выводы. А поза правдоискателя препятствует нормальной повседневной работе.

Потом выступили ещё несколько заранее подготовленных ораторов: начальник отдела по расследованию дел о преступлениях иностранцев Брюханов, два следователя из его отдела и один оперативник. Они прямо не критиковали Фокина, но призывали повысить качество расследования и покончить с псевдопринципиальностью и ложно понимаемыми ценностями.

Завершил совещание Ершинский, который выразил надежду, что майор Фокин сделает выводы из товарищеской критики.

Когда Фокин выходил из зала, он чувствовал себя так, будто его облили помоями.

Лобан и Догоняйло сидели в «Попугае» до самого упора. Уже выпито несчетное число порций «Оранжевого пера» — коктейлей из водки с «фантой», съедено несколько килограммов толстенных фирменных отбивных, затеяны и победно завершены три драки… Друзья по очереди сводили в мужской туалет и отминетили в кабинке Верку-Щеку, получили долг с неудачно зарулившего в бар Рыжего, договорились назавтра отмазать от кавказцев за пятьдесят процентов солидного Торгаша. Отдых перемежался с делами, дела — с отдыхом. Словом, вечер шел хорошо. Но настроение у Лобана было скверным.

— Слышь, Сашок, неспроста Татарин с Мазом копыта отбросили! Зуб даю неспроста! Из-за той бабы на Волгоградке все это…

Лобан попытался допить очередной коктейль, но в него уже не лезло. Он не понимал, что именно не лезет — то ли водка, то ли «фанта».

— Ты ж сказал — хорошая баба! — приятель перекосил рот и выпятил нижнюю губу, что означало крайнюю степень удивления.

— Нет уж! Знал бы чем кончится — никогда на неё не полез… Да и вообще не подписался бы на это дело!

Лобан стукнул высоким стаканом об стол, часть оранжевой жидкости выплеснулась наружу, залив грязный пластик с кучками сигаретного пепла.

— Чего ты дурью маешься? — Догоняйло ещё сильней перекосил рот. Причем одно к другому?

— Да притом! Нас трое было: мы с Мазом внизу, да Татарин на улице стоял! А теперь Маз и Татарин в земле, и какой-то лось заходил пару раз в «Миранду», меня спрашивал. Чую, скоро и мне пиздец!

Лобан вытер ладонью мокрое лицо. Впрочем, ладонь тоже была мокрой и пахла чем-то гадким. Наверное оттого, что он не удержался и залез Верке в трусы.

— Чо ты гонишь? — удивился Догоняйло. — У Татарина в мозгу что-то лопнуло, а Маз три штуки закрысятил, за это его Савелий и пришил! Слышь, а он крутой, Савелий… Ему человека завалить ничего не стоит! И бригаду себе подобрал — дай боже… Конченые отморозки, голодные, злые… Если он прикажет, любого на куски порежут! Его, по-моему, сам Директор побаивается!

— Чую я, Сашок, чую! Нутро подсказывает — за ту бабу! — Лобан тер ладонь о стол и нюхал, снова тер и опять нюхал.

— Совсем у тебя крыша едет! — махнул рукой Догоняйло. — Чего дальше-то делать будем?

Когда бармен Миша в четырнадцатый раз неизменно вежливым и ровным голосом напомнил им, что уже начало первого ночи, что заведение закрывается и в зале давно уже никого не осталось, Лобан вскинул голову и вонзил в него бешеный взгляд.

— Ты, гав-ввно, хочешь я тебя счас зарежу?!

Миша остолбенел, лицо его стало мертвенно-белым.

— Ладно, ладно, не волнуйся, — Догоняйло обнял дружка за плечи. — Все равно делать тут больше нечего… Пойдем погуляем!

Бармен незаметно испарился, гнев Лобана угас, он тяжело поднялся со стула. Обнявшись, кенты направились к выходу. Протаранив какой-то непонятный стол и непонятную бабу с шваброй, они громыхнули стеклянной дверью. Вывалились на улицу. Зашибись. Догоняйло тут же развернулся лицом к заведению и расстегнул брюки, чтобы отлить на дверь.

Но Лобан не дал. Потому что «Попугай» был его любимым баром, и не было в мире места лучше и роднее, точно так же, как и не было песни лучше и роднее этой… как ее…

— Потому что нельзя-ааа! — взвыл Лобан дурным голосом. — Потому что… Нельзяаа!! Потому что нельзяаа…

Он сделал паузу, чтобы прикурить.

Когда сигарета, воткнутая не тем концом, наконец зажглась, Догоняйло вступил вместе с ним:

— …Быть каар-рррасивой такооой!!!

Они шли и распевали в две глотки, качаясь из стороны в сторону. Пугнули тетку с сумками, торчавшую на остановке. Остановили влюбленную парочку у магазина. Пока Догоняйло катал ногами парня, Лобан припер девушку к стенке и сделал ей интеллигентное предложение. Наверное, предложение не прошло, потому что он помнил, как бил её по щекам, как она вырвалась и бросилась бежать, а он свистел и улюлюкал вслед.

Потом они с Догоняйлой снова шли по улице, вперед и выше, все вперед и выше. Они были гордые, смелые и сильные. Потому что улица принадлежала им, и город принадлежал им, и страна тоже принадлежала им. Они были хозяевами своей страны. И хозяевами жизни.

— Там лох какой-то сзади тащится, — сказал Догоняйло. — Один. Давай его сделаем?

Лобан согласно кивнул головой:

— Давай. Пусть знает, сука, где ходить.

Они синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов, красиво развернулись, как в кино, и пошли навстречу неизвестному лоху. Лобан сперва засомневался, поскольку лох оказался громадным мужиком, не вызывающим желания затевать с ним драку.

Но Догоняйло уже выдвинулся вперед, надевая на руку тяжелый шипастый кастет, и Лобан, следуя приемам нехитрой тактики уличных драк, стал обходить мужика справа.

Тот остановился. Внимательно посмотрел на друзей.

— Здорово, ребята, — сказал он низким глуховатым голосом.

— Здорова моя корова, — остроумно ответил Догоняйло, подступая вплотную.

Лобан аж зашелся от смеха, аж за живот схватился. Но смотрел внимательно: Догоняйло мастерски работал кастетом — раз! И тыква потекла или совсем лопнула… А глупый мужик стоял себе, как баран, явно не понимая, что его ждет.

— Кто из вас Лобанов? — спокойно спросил он.

До Лобана не успел дойти смысл фразы. Он увидел, как Догоняйло и этот мужик одновременно дернулись, и в следующее мгновение раздался отчетливый тошнотворный хруст. Но хрустел почему-то не череп, а — рука. Рука Догоняйлы. Мужик держал её за предплечье, аккуратно сворачивая кисть в то время как сам Догоняйло корчился где-то внизу, захлебываясь в утробном вое.

— Ты — Лобан? — мужик встряхнул неестественно вывернутую руку.

— …нееееее… — провыл Догоняйло.

Мужик отпустил кисть и взмахнул ногой, будто пенальти пробил. Бесформенная фигура отлетела к мусорным бакам и распласталась на мокрой мостовой.

— Здорово, Лобан! Я тебя давно ищу…

Мужик медленно надвигался, буравя его маленькими медвежьими глазами. Всем своим обликом он напоминал разъяренного, поднятого из берлоги медведя.

Лобан сунул руку в карман. Стволов они с собой не брали: зачем стволы на отдыхе? А вот перо он всегда таскал, на всякий случай.

Раздался щелчок, выкинулось из потного кулака мутное лезвие, но уверенности не прибавило: все равно что с обрезом одностволки против танка…

— Брось! — приказал мужик страшным голосом.

И Лобан бросил свою последнюю надежду.

— А ты не такой дурак, как кажешься, — похвалил мужик и у Лобана появилась надежда, что все обойдется. — Пойдем, поговорим по душам…

Железная рука вцепилась в подмышку, вздернула слегка, и как крюком подъемного крана потащила на огороженный квадрат стройки. Лобан скосил глаза вверх. Огромный мужик разглядывал его с отстраненной брезгливостью, как филин прижатую когтистой лапой крысу.

— Слышь, возьми бабки, — пошарив за отворотом куртки, Лобан выташил несколько смятых стодолларовых купюр. — Если мало, я ещё принесу…

Рука с деньгами судорожно шарила по кожаному боку мужика. Но тот предложением не заинтересовался.

Братва знает, что признаваться нельзя никогда и ни в чем. Но сейчас Лобан нарушил это непреложное правило.

Да. Да. Он все вспомнил. Да. И как рвал ей волосы, когда вместе с Мазом тащил в бойлерную. Да. Белый полушубок. Она не успела закричать. Да. Били по спине, груди, животу, он сам и бил. Нет, он не помнил, сколько раз. В почки. Да. В солнечное сплетение. Да, это он говорил ей: «на мужниных кишках висеть будешь.» Да. Да. Он снял колготки, трусы, сапоги… Да. Он первым, потом Маз… Да…

Да. Лобан многое вспомнил. Каждое «да» сопровождалось тяжелым, как молот, ударом. В темноте пустыря лицо мужика казалось ужасающей маской смерти. Да. Да. Да. Лобан каждый раз падал в грязь, и каждый раз он его поднимал, и снова спрашивал. «А помнишь?..» Да! Да!.. Лобан давно распростился с собственными яйцами и почками, свободно болтались перебитые ребра, от дикой боли он несколько раз обоссал штаны и чуть не перекусил надвое язык. Да!! Да!!..

Но он хотел жить. Без языка, без почек, без яиц. Только жить. Он умолял.

А мужик казался таким же спокойным, как и вначале, он не орал и не дышал в лицо. Он размеренно выколачивал из Лобана жизнь, как пыль из ковра. Сам Лобан делал это много раз, но тогда он отнимал жизнь у других, а рядом одобрительно гудели дружки. Теперь жизнь по каплям забирали у него. Рядом никого не было, братва осталась далеко, Догоняйло отдает концы под мусорными баками, здесь только пустырь, луна и забитые сваи… И свежий чистый воздух, которым не надышишься…

— Не убивай… не надо, пожалуйста… — прохрипел Лобан, чувствуя, что ещё удар, и — все, конец, кранты. — Я больше никогда не буду. Я лучше отсижу сколько надо… Только оставь…

Мужик полез в карман. Лобан сжался. Но тот достал картонную пачку, извлек сигарету, бросил в рот, поднес зажигалку… Но не прикурил. Бросил короткий взгляд на бесформенное тело, пожевал сигарету.

— Ну и как? Тебе понравилось трахать мою жену? Что молчишь? Отвечай! Отвечай, а то хуже будет! И правду!

Каждому ясно, что правильного ответа тут не дашь. Да страшного мужика и не интересовал правильный ответ — его устраивал любой. И Лобан был не в том состоянии, чтобы выбирать, какое слово лучше.

— Да…

— Громче! Понравилось?!

— Да. Понравилось.

Мужик вздохнул, наклонился, одной рукой взялся за окровавленный подбородок, второй за затылок.

— Не надо! Не на…

Резкий рывок, хруст шейных позвонков и Дмитрий Лобанов перестал существовать на этом свете. Он лежал на животе, но лицо смотрело вверх, прямо на желтую луну.

Фокин вытер испачканную руку о куртку убитого, выпрямился, щелкнул зажигалкой. Но поднести огонек к сигарете не мог: сильно дрожали руки.

— Ладно, потерплю еще, — тихо сказал он и выплюнул изжеванную сигарету на изуродованный труп. — Осталось достать заказчика…

Фокин был возбужден и испытывал острый голод. Домой идти не хотелось. Он вспомнил, что «Козерог» работает до трех часов и, остановив такси, отправился туда.

В небольшом помещении никого не было, пахло сигаретами и перестоявшей пищей. Блондинка Лиза собирала со столиков зеленые скатерти, аккуратно встряхивала и складывала пополам. Увидев Фокина, она удивленно улыбнулась.

— О-о-о, как вы сегодня поздно… Наверное со службы?

— Да, — кивнул тот. — Покормишь?

Улыбка изменилась — стала приветливой и доброжелательной. Так улыбаются своим. И действительно: раньше она только догадывалась, что он из Конторы, а сейчас спросила и получила ответ. Обстановка расположенности и доверительности возникла сама собой.

— Чанахи, жульен, салаты не советую — уже перекисли с утра… А вот свежих эскалопов могу поджарить. Есть зеленый горошек, маринованные грибочки…

— Давай, — ещё раз кивнул Фокин. — Мяса побольше. И водки грамм триста. Прямо сейчас…

Пока Лиза стряпала и накрывала на стол, Фокин вдруг вспомнил, что после Татарина он тоже остро испытал голод, и после Маза разыгрался зверский аппетит…

Потом он жадно ел мясо, пил водку, ложкой отправлял в рот сладковатый горошек и скользкие острые грибы, и снова ел мясо…

Через некоторое время к нему подсела Лиза, она причесалась, обновила полустертый карандашный контур вокруг глаз, освежила помаду на тонких губах.

— Выпьешь? — не дожидаясь ответа, Фокин плеснул водки во вторую рюмку.

Лиза, не жеманясь, выпила.

— Можно? — и тоже, не дожидаясь ответа, закусила горошком из его ложки, посмотрела внимательно. Глаза у неё были прозрачными и откровенными.

— У тебя что-то не в порядке?

— С чего ты взяла?

Пряный аромат её духов с трудом пробивался сквозь запахи кухни и застоявшийся табачный дух.

Она пожала плечами.

— Чувствую. От тебя веет напряжением. И злостью.

— Да нет, все нормально…

Он машинально поискал сигареты и с недоумением вытащил из кармана смятый ворох стодолларовых бумажек. Брезгливо отбросил, комок перелетел через стол и упал Лизе на колени.

— Что это?

— Это тебе.

— Мне? — удивилась барменша и привычно пересчитала купюры, складывая их портретом в одну сторону.

— Ого! Восемьсот баксов! За что?

— Просто так, — буркнул Фокин. — Дай ещё водки.

— Сейчас, — сказала Лиза и встала. — Только дверь закрою…

Фокин проводил её взглядом, осмотрел обтянутые короткой юбкой бедра, чуть кривоватые ноги в черных колготках и открытых домашних шлепанцах и понял, что аппетит у него проснулся не только на еду.

В половине третьего ночи он с набитым свининой, грибами и зеленым горошком желудком, прямо на полу остервенело таранил теплую, будто наскоро подогретую лизину промежность, словно задался целью прикончить податливую смазливую блондинку, которая лежала под ним, подогнув к подбородку беззащитные колени и вытаращив очумелые глаза. Она разделась до пояса снизу и сейчас голые ноги резко контрастировали со строгой белой блузкой, «черной бабочкой» и официальной именной табличкой, наполовину прижатой мягким, с синими прожилками бедром.

Фокин старался не думать о Наташе. Но если стараешься о чем — то не думать, это никогда не получится. Он почти воочию видел ее: подавленную транквилизаторами, апатичную, с потухшим взглядом. Странное дело: чем дальше он мстит за её боль и унижение, тем больше отдаляется от нее. С каждым трупом. С каждым погружением в чужую плоть. Вдруг он поймал себя на мысли, что после происшедшего и наташкина плоть стала чужой.

Ему больше не хотелось ложиться с ней в постель, снимать белье, гладить тело, лаская самые потаенные закоулки… Потому что там побывали грязные и мерзкие твари, оставившие свою слюну, сперму, микрочастицы кожи и волосы на территории, где мог оставлять все это только он сам. Осквернение святыни! Эта мысль доминирует, она превратилась в идефикс, недаром след от скотча вокруг губ воспринимался им как засос от поцелуев этих скотов… Эффект отчуждения — вот как это называется. Избавиться от него очень не просто, даже с помощью психиатров. Те говорят, что надо уничтожить причину — ту закорючечку в мозгу, которая все это и вызывает. Но забраться в мозг невозможно, и он уничтожает первопричину — выкорчевывает из реального мира виновников происшедшего зла. Это куда более радикально, но и это не приносит результатов, во всяком случае пока. А может и не принесет вовсе!

Лиза начала смеяться — вначале тихо, потом все громче и заливистей. Руками она упиралась ему в грудь, нащупав растопыренными ладошками твердый прямоугольник удостоверения в кармане и ремни пистолетной сбруи. Вначале он подумал, что она смеется над ним, над его полной расконспирацией и испытал сильнейшее раздражение.

— Ты что? Ну! Что смешного?!

— Мне… хорошо… — выдохнула она.

Фокин уже рассмотрел искаженное оргазмом лицо и понял, что ошибся, но раздражение нейтрализовало возбуждение, он почувствовал запах её ног и пыл его безвозвратно пропал. Лиза добросовестно пыталась поправить дело: раскидывалась на столе в позе, подходящей для гинекологического осмотра, тут же соскакивала и опускалась на колени, умело работая то рукой, то языком, когда её усилия давали некоторый результат разворачивалась и перегибалась через стойку, растягиваясь в полушпагате, становилась на четвереньки на пол…

— Ну что? Как ты хочешь? Так? Или так? — с придыханием повторяла она.

Лиза старательно предлагала имеющийся товар. Фокин ошалел от калейдоскопа распахнутой красно-шерстяной промежности, приглашающе распущенных ягодиц, белых, слегка волосатых ног с бледными пятками, жадных чувственных губ… Но почему-то все это утратило для него сексуальный смысл и напоминало то ли медицинское освидетельствование, то ли анатомический театр. Бессмысленная и бесплодная возня продолжалась до утра и закончилась ничем.

В шесть часов усталый, невыспавшийся и злой, Фокин подходил к Большому дому. Темно, улицы пусты, лишь фонари отражаются в мелких весенних лужах. Слипались глаза, болела голова, на щеках чернела и отвратительно скрипела под пальцами щетина, во рту — будто кошки нагадили, влажно и липко в трусах, ныли яйца, как после школьной вечеринки с поцелуями и обжиманиями. Бр-р-р… Он был противен сам себе! Больше всего хотелось добраться до кабинета, побриться, почистить зубы, сменить белье на чистое из «тревожного чемоданчика», выпить кофе с таблеткой американского аспирина, посидеть с закрытыми глазами, а может и вздремнуть до начала работы…

— Сергей Юрьевич! Можно вас на минутку? — раздался сбоку незнакомый голос.

Фокин настороженно повернулся. Под ярким фонарем, у блестящего лаком черного «мерседеса» с проблесковыми маячками и правительственным номером стоял молодой человек в строгом прямом пальто и без головного убора. В вырез пальто проглядывала белая сорочка с серым галстуком. Волосы зачесаны на аккуратный пробор и слегка блестят — то ли от воды, то ли от укладочного лака. Майор увидел себя глазами этого франта и почувствовал себя бездомным бомжем.

Молодой человек медленно приблизился, как будто боялся спугнуть помятого небритого детину с красными глазами.

— Я помощник Павла Андреевича Арцыбашова, — представился он и протянул солидное удостоверение в натуральной бордовой коже. — Меня зовут Валентин Егорович Шаторин.

В удостоверении имелась цветная фотография молодого человека, исполненные типографским шрифтом фамилия, имя, отчество, указана должность: «помощник Главы Администрации Президента Российской Федерации», заверяли эти сведения личная подпись Президента и его же гербовая печать.

— Павел Андреевич хотел бы с вами встретиться, если вы, конечно, располагаете временем. Он ждет вас прямо сейчас.

— В шесть утра? — переспросил ошарашенный Фокин.

— Павел Андреевич ждет вас с вчерашнего вечера, — мягко пояснил Шаторин. — К сожалению, мы не смогли вас найти…

— Мне надо побриться. И вообще — привести себя в порядок…

— К сожалению, на это нет времени. Речь идет о деле государственной важности, которое не терпит отлагательства. Поэтому ваш внешний вид не имеет никакого значения.

Салон «мерседеса» был обит белой кожей, пахло освежителем воздуха и дорогим одеколоном. Затемненные стекла не позволяли всматриваться в ночь, казалось — машина летит в пустоте. Фокин развалился сзади на широком, мягко пружинящем сиденье и старался не дышать, хотя и понимал, что все равно испортит благородную запаховую гамму. Водитель и молодой человек сидели вытянув спины, смотрели прямо перед собой и не разговаривали.

Вскоре машина остановилась у обычного жилого дома — двенадцатиэтажной «свечки» из желтоватого кирпича.

— Прошу! — Шаторин широким жестом показал на освещенный подъезд.

— Это не похоже на Кремль! — настороженно пробурчал Фокин. Появилась глупая мысль, что его заманивают в ловушку.

— Совершенно верно, — без улыбки подтвердил помощник. — Это не Кремль. Прошу!

Вестибюль охранялся, но их пропустили без всяких вопросов. Просторный зазеркаленный лифт остановился на пятом этаже. Молодой человек позвонил в одну из двух расположенных на площадке квартир. Дверь сразу открылась.

Шаторин остался в прихожей, а его двойник, только с сухими волосами, провел Фокина через широкий коридор и просторный холл в комнату без окон: мягкий свет из-под подвесного потолка, встроенные шкафы по периметру, небольшой диванчик, два кресла, журнальный столик, справа — чуть приоткрытая дверь в отделанную розовой плиткой ванную, слева ещё одна, такая же, и прямо — по обе стороны диванчика — две широкие двустворчатые двери.

Фокин несколько лет стоял в квартирной очереди и знал цену квадратным метрам — он понял, что эта хитроумно устроенная комната по ордеру не входит в жилую площадь, так же, как прихожая, холл, коридор, ванные комнаты, и кухня — добрых пятьдесят «квадратов» — больше, чем общая площадь их с Наташкой двухкомнатки в Кузьминках. Той самой двухкомнатки, которой его попрекают до сих пор… Он осмотрелся: узорный паркет, неизвестного образца обои, мебель хотя и дорогая, но явно купленная за казенный счет… Жилым духом здесь не пахло: никаких вещей, ни забытой чашки, ни пепельницы с окурком — ничего.

— Прошу! — с той же интонацией произнес сопровождающий и открыл правую дверь. Фокин вошел.

Навстречу ему, отбросив клетчатый плед, поднялся с незастеленного велюрового дивана заспанный всклокоченный человек в спортивном костюме. Рано погрузневшая фигура, простоватое курносое лицо с отпечатавшимся рубцом от подушки, неряшливая светлая щетина — в таком виде могущественного Павла Арцыбашова не показывали по телевизору и не печатали в газетах. Но Фокин его сразу узнал.

— Приношу извинения за внешний вид, — Павел Андреевич пригладил волосы и сграбастал лицо в ладонь, разглаживая складки и морщины.

— Впрочем, у вас вид не лучше… Это что, кровь?

Фокин проследил по направлению его пальца и увидел бурые потеки на правом рукаве куртки.

— Наверное, — как можно спокойней сказал он. — Был в морге, на вскрытии, видно эксперт зацепил перчаткой…

— Ну ладно, — Арцыбашов прошел к стоящему у окна столу, сел в вертящееся кресло, жестом пригласил присесть и гостя. Полированная столешница была пуста, только солидная кожаная папка лежала слева, у самого подоконника. За окном начинался рассвет.

— Нам известно, что вы раскрыли ряд финансовых махинаций «Консорциума», — без предисловий начал хозяин. — Но вам не дают развернуться и фактически принуждают спустить дело на тормозах. Это так?

— Так, — кивнул обалдевший Фокин. — Но откуда вы…

— Не задавайте детских вопросов, — помятый и беспомощный со сна человек закаменел лицом, на глазах превращаясь в могущественного чиновника — важную фигуру государственного аппарата. Такие не спят на незастеленных диванах, не мнут лицо на жестких подушках нежилых квартир. Они все и про всех знают и могут в один миг восстановить справедливость.

— Коротко доложите суть выявленных злоупотреблений, — пошарив в ящике стола, приказал Арцыбашов. У Фокина появилась уверенность, что он включил магнитофон.

— Они скупают активы страны. Цель — сосредоточить в своих руках всю экономику государства. Монопольное владение основной собственностью, сделает их фактическими хозяевами России. Политическое оформление всего этого — вопрос техники…

Первый чиновник государства озабоченно нахмурился.

— Есть конкретные доказанные факты?

— Полностью доказан только один. Незаконный экспорт стратегических технологий, скупка на вырученные от сделки деньги объектов добывающей промышленности: крупного угольного разреза и двух золотодобывающих шахт. Фигурант — некто Атаманов, недавно он вошел в совет директоров «Консорциума». Он намертво привязан документами к этой истории. Но настало время «острых» действий: задержания, обыски, аресты имущества и счетов… Только так можно раскрутить весь клубок!

— Тут вам и связывают руки?

Фокин вздохнул.

— Есть уровни компетенции. На своем я сделал все, что требуется. Санкции на все остальное дает вышестоящее руководство, прокурор…

— Мне все ясно, — деловито кивнул Арцыбашов. — А есть ли у вас какие-либо данные о том, что «Консорциум» препятствует получению Россией кредитов от МВФ?

— Нет, — даже в усталом отупении Фокин удивился. — И трудно представить, что такое может быть. Какой им смысл?

— А такой! — Глава Администрации ударил кулаком по столу. — Они разворовали все предыдущие транши! А теперь мы взяли под контроль будущие поступления, они поняли, что больше не смогут греть руки на бедах народа! И эти негодяи, эти мерзавцы, эти гаденыши делают все, чтобы сорвать кредит! Предатели! Вы получите необходимые документы и должны отдать изменников под суд! Это будет показательный процесс, он отобъет охоту у многих!

Крик гулко отдавался в утренней тиши просторной квартиры. Фокин вздохнул ещё раз и потер глаза. Спать ему расхотелось, но под веки будто набился песок.

— Это уже не в моей компетенции… — повторил он.

— Будет в вашей! — злорадно сказал Арцыбашов. — Главный вопрос: есть ли у вас желание и воля разворошить змеиное гнездо и выжечь его каленым железом? И не боитесь ли вы это сделать?

— Желание есть, воля есть, разворошить не боюсь, — последовательно ответил Фокин.

— Тогда…

Арцыбашов встал, придвинул кожаную папку, открыл её и извлек лист плотной глянцевой бумаги с типографским текстом. Молча направился к двери, молча вышел. Прошла минута, вторая, третья…

«Может все же ловушка? — подумал Фокин. — Подстроили, чтобы выудить что я знаю… Сейчас зайдут вдвоем-втроем, прыснут „отключкой“, придушат и закопают без следа…»

Он прижал левый локоть к телу, ощутив успокаивающую тяжесть оружия. Хрен вам! Надо было отбирать при входе. А теперь поздно! Не возьмете!

Арцыбашов вернулся, чуть помахивая листом.

— Читайте! — он протянул бумагу Фокину.

Это был Указ Президента. Дата, номер. Подполковник Фокин Сергей Юрьевич уполномачивается на проведение расследования о злоупотреблениях в «Консорциуме». Наделен необходимым объемом полномочий и не может быть никем освобожден от занимаемой должности или отстранен от расследования. Сегодняшнее число, хотя рабочий день в начавшихся сутках ещё не начинался. Свежая подпись. Фокин мог поклясться, что ещё несколько минут назад её здесь не было. Он поднял глаза.

Арцыбашов свысока смотрел на него и улыбался, довольный произведенным эффектом. Очевидно, он ждал каких-то слов…

Фокин сглотнул.

— А что… Это… — он кивнул на стенку, отделяющую от соседней комнаты. — Президент здесь, что ли?

Улыбка исчезла. Теперь Павел Андреевич смотрел на него, как на идиота.

— Президента здесь нет, и быть не может, — холодно сказал он. Но потом смягчил тон. Есть просто идиоты, а есть полезные идиоты. Фокин, очевидно, относился ко второй категории.

— Вы заметили, что повышены в звании?

— Да… — растерянно пробормотал Фокин и вновь заглянул в Указ. — Я думал — опечатка…

— В таких документах опечаток не бывает, — теперь на полезного идиота смотрели с сочувствием. — Если вы справитесь с поставленной задачей, то вас ждет генеральская должность. И за большой звездой дело не станет!

— А теперь идите, приведите себя в порядок и приступайте к работе. Мой помощник будет интересоваться ходом расследования.

— Есть, — бодро сказал свежеиспеченный подполковник и направился к двери.

Обыск на даче у Атаманова производила бригада из четырех человек и все равно он продолжался не меньше шести часов. В мангале обнаружили большое количество пепла от сожженных бумаг, а в кабинете несколько пакетов с документами. Сам хозяин переходил от одного следователя к другому и с легкой улыбкой обращался к понятым:

— Смотрите повнимательней, а то подбросят наркотики или оружие…

По пятам за ним ходил Гарянин, в задачу которого входил контроль за задержанным. Участок по периметру был оцеплен взводом спезназа. Предосторожность оказалась нелишней: уже через час после начала обыска к даче стали съезжаться джипы с крутыми парнями и лимузины с солидными господами, но цепочка молчаливых спецназовцев в масках и камуфляже, а особенно автоматы, откровенно направленные на посторонних, заставляли и тех и других держаться на расстоянии.

Постепенно лимузины разъехались, зато прибыли несколько известных в Москве адвокатов, которые потребовали пропустить их на участок. Бойцы их не пропустили, но вызвали Фокина, который предложил им приехать в следственный комитет, где Атаманову будет предъявлено постановление о задержании с последующим допросом.

Перевозили задержанного тоже с повышенными предосторожностями: Фокин приковал его наручниками к себе и Гарянину, все втроем уселись на заднее сиденье «волги», рядом с водителем посадили автоматчика. Машины со спецназовцами шли впереди и сзади, когда какой-то джип попытался вклиниться в колонну, из «волги» раздалась короткая очередь, вздыбившая фонтанчики грязи под колесами нарушителя и он поспешно ретировался.

В Управлении Фокин предъявил Атаманову протокол задержания, пригласил седовласого Пивника — самого модного и дорогого адвоката столицы и попытался допросить задержанного. Но тот отвечать на вопросы отказался.

— Сейчас я пойду домой, а вы завтра вылетите с работы! — раздраженно сказал он. — Надо соображать — с кем можно шутить, а с кем нет!

Но домой он не пошел, а отправился в камеру, чем был очень обескуражен. Да и Пивник только развел руками:

— Как вы могли это сделать? Вся Москва на ушах стоит! Таких арестов ещё не было!

— Все по закону! — с явным удовлетворением сказал Фокин.

Позже, когда он сортировал изъятые документы, в кабинет зашел Ершинский. Обычно он не задерживался до позднего вечера и уж точно не ходил по кабинетам, предпочитая вызывать подчиненных к себе.

— Как дела, Сергей Юрьевич? — доброжелательно спросил он и принужденно улыбнулся. — Тут у меня уже телефон расплавился — кто только не звонил! Но я всем отвечаю: дело у следователя, а он действует в соответствии с законом…

Фокин представил, как реагируют высокопоставленные ходатаи на такое разъяснение и тоже улыбнулся. В этой ситуации никто ничего не может сделать. Потому что надавить на личного следователя Президента нельзя. Правда, его можно убить…

Глава 5 Операция «Доверие»

— В жизни бывает так, что решение очень важного вопроса зависит от одного-единственного человека, — Яскевич сделал неопределенный жест.

— Для нас это, в известной степени непривычно, потому что роль отдельной личности традиционно принижалась и приносилась в жертву значимости коллектива. «Общественное выше личного!» — помните? Хотя и у нас были случаи, когда бессоница одного заставляла бодрствовать по ночам всю страну…

Макс вежливо улыбнулся.

— Но это скорей исключение, которое подтверждает правило. Любое ответственное решение традиционно принималось коллективно, либо после бесконечных согласований и утверждений.

Максу хотелось зевнуть, он стиснул зубы и с трудом удержался. Неужели ради этой лекции его выдернули из дома в восемь утра? Вряд ли!

— В странах западной демократии отношение к личности другое, невозмутимо продолжал Яскевич. — Там с малых лет поощряется индивидуальность и каждому внушается мысль о самостоятельности и самодостаточности. Потому рядовой полицейский считает возможным оштрафовать принцессу за превышение скорости! Кстати, ей это не помогло…

Он сделал паузу и Макс был вынужден кивнуть, давая понять, что понимает, о чем идет речь.

— И человек, назначенный на должность, позволяющую принимать решения, принимает их сам, исходя из собственных представлений о справедливости, добре и зле, похвальном и постыдном. Сейчас столь важный вопрос, как получение Россией кредитов, уперся в эксперта МВФ Линсея Джонсона.

Макс не удержался и зевнул. Чтобы сгладить впечатление, он тут же сказал:

— Про Джонсона с утра до вечера твердят по радио и телевизору, о нем пишут все газеты. Такое впечатление, что он господь Бог и от него зависит: жить нам, или погибнуть! Хотя все знают, что кредиты исчезают неизвестно куда и до простых граждан не доходит ни цента!

Яскевич пожал плечами.

— Есть бюджет отдельной семьи, а есть макроэкономика. Понятно, что кредиты не предназначены для поддержки конкретной семьи. Кстати, сейчас и перед ФСБ и перед МВД поставлена задача предотвратить расхищение поступающих траншей. Но дело не в этом, Максим Витальевич, мы отклонились от темы…

Начальник Западно-Европейского сектора встал, обошел стол и сел в кресло рядом с Максом. Столь нехитрый прием позволял перейти с уровня служебных взаимоотношений на дружеское общение и тем самым создать атмосферу доверительности. Эту же цель преследовало обращение по имени-отчеству и оспользование объединяющего местоимения «мы».

— Это по моей вине, Станислав Владимирович! — «покаялся» Макс, который тоже изучал оперативную психологию.

— Так вот, перед нами поставлена задача, — Яскевич многозначительно поднял палец к потолку, хотя над его кабинетом находились Африканский сектор, этажом выше — подразделение радиоперехвата, ещё выше — небо с Господом Богом и никто из этих вышерасположенных субъектов никаких задач Западно-Европейскому сектору, естественно, не ставил.

— …поставлена задача по обеспечению положительного решения Линсеем Джонсоном столь важного для нашей страны вопроса. При этом оказать влияние на него может только один человек.

— Интересно, кто же, и каким образом?

— Вы, — спокойно сказал Яскевич.

— Я?!! — Макс подскочил в кресле.

— Да, вы, — невозмутимо повторил Станислав Владимирович.

— Сын супругов Томпсонов, кураторов покойного лорда Колдуэлла — агента советской разведки, оперативный псевдоним «Бен». И одновременно опекуна и наставника Линсея Джонсона, которому Джонсон обязан всем в жизни и на могилу которого он ходит чаще, чем на могилу собственного отца.

Яскевич наклонился к Максу, приблизившись почти вплотную и говорил медленно и размеренно, пристально глядя ему в глаза, чтобы каждая фраза, каждое слово впечатывалось в мозг. Это уже была не просто беседа, а инструктаж на предстоящее задание. Хотя суть его все ещё была Максу непонятна.

— К людям, севшим на тридцать лет в тюрьму, но не выдавшим Колдуэлла, Джонсон должен испытывать самые теплые чувства. Ибо стоило разоблачить лорда Колдуэлла как советского шпиона, карьера Линсея лопнула бы, словно мыльный пузырь. И сейчас он служил бы рядовым клерком в какой-нибудь захудалой конторе. Это в самом лучшем случае.

Начальник сектора замолчал, по прежнему глядя Максу в глаза. Он знал, что сейчас последуют вопросы и был готов ответить на каждый.

— Благодарность не входит в число непреложных добродетелей, пробормотал Макс. — Может ему плевать на каких-то Томпсонов…

— Нет, — Яскевич уверенно покачал головой. — Наши психологи составили подробную модель личности Джонсона. Его реакции просчитывались. Ситуация многократно моделировалась на компьютере, по всем правилам теории игр. Он джентльмен по натуре. Для него значимы добрые поступки. К тому же у него было тяжелое детство. Страдания мальчика, потерявшего родителей по вине его патрона — фактор, позволяющий прогнозировать очень высокий процент вероятности нужного нам решения. Примерно девяносто четыре процента. С половиной.

— Значит, пять с половиной процентов — возможность неудачи? Отказ, обращение в полицию, самоубийство?

— Вы хороший аналитик! — Яскевич пожевал губы. — Именно эти варианты. И именно в этой последовательности. Соответственно — два с половиной процента, два и один процент.

Макс усмехнулся.

— Значит, у меня есть двухпроцентная возможность присоединиться к родителям? Мне она не кажется очень маленькой. К тому же я всегда вытаскиваю из колоды самую худшую карту…

— Возможность провала есть всегда, — взгляд Яскевича был открытым и честным. — Но вряд ли английский суд признает преступлением вашу просьбу помочь своей стране.

— Может быть Джонсон и так решит вопрос положительно…

— Может быть, — кивнул Яскевич. — Но дело нельзя пускать на самотек.

Хотя взгляд у него оставался открытым и честным, в душе поднялась муть из обрывков совести. Если Птицы сдали Колдуэлла ЦРУ, то вполне возможно, что Джонсон находится на связи у американцев. А те противники кредитования России. И их методы могут отличаться от гуманных принципов британского правосудия. Но «слепому» агенту всего этого знать не следовало.

— Мне нужно будет прикрытие. Причем из людей, которым я доверяю.

— Есть конкретные кандидатуры? — Яскевич перевел дух. Он не был до конца уверен, что Макс согласится.

— Да, есть. Подполковник госбезопасности Веретнев и майор Савченко, сказал Макс. — Обоих я хорошо знаю, оба опытные специалисты, владеют английским.

— Веретнев, Савченко… Погодите, — Яскевич наморщил высокий лоб. — Но ведь оба они, если не ошибаюсь — отставники?

— Ну и что? В форме им там не ходить, удостоверений не предъявлять.

— Действительно… Ну что ж, давайте оформлять командировки…

Вечером неожиданно позвонила Маша.

— Ты не собираешься возвращаться? — убитым тоном произнесла она. — Что за глупости, Макс! Нельзя же ревновать к прошлому… И цепляться за слова, которые вырвались в такой момент! Хотя я и понимаю, как тебе это было обидно. Ну извини меня, извини!

Голос девушки дрожал, а при последних словах она разрыдалась.

Макс молчал. Вспышка ярости прошла почти сразу, но пережитая обида оставила в душе маленькую саднящую ранку. И все же…

Все же Маша была единственным близким ему человеком. И он не ожидал, что она позвонит. Уж больно самолюбива и обидчива, а после того, как он банально набил ей морду…

— Ты меня слышишь, Максик? — прорывался сквозь слезы родной грудной голос. — Мне так одиноко… И страшно… Приезжай ко мне, ну пожалуйста…

— Хорошо, приеду. Не плачь. Все забыто.

Сердечности в голосе не было. Маша заплакала ещё сильнее. Макс оттаял и ранка в душе перестала саднить. Он хотел сказать что-то теплое и хорошее, чтобы успокоить девушку, но вдруг услышал из прихожей подозрительный звук. Как будто кто-то вставил ключ в замочную скважину.

— Не плачь, — отстраненно повторил он и положил трубку.

Снаружи действительно пытались открыть дверь, хорошо, что он поставил замок на предохранитель… Макс метнулся в кухню, схватил нож с острым концом, крадучись вернулся в прихожую. Оказалось, что выработанные в свое время рефлексы никуда не исчезли: ладонь привычно подбросила оружие, определяя центр тяжести и развернула острием к локтю — для удара с замаха. Нож действительно был легковат для серьезной работы.

Макс бесшумно встал за стену рядом с дверным проемом, согнул руку, торец пластиковой рукоятки уперся в плечо. Когда дверь раскроется, она прикроет его на миг — этого вполне хватит. Но дверь не раскрывалась. Вместо этого резко задребезжал вмсящий над ней звонок. Он вздрогнул, но тут же понял, что тайный враг вряд ли станет звонить. Может, вернулся кто-то из бывших хозяев квартиры?

На цыпочках отошел, выдержал паузу, тяжело ступая, вернулся за простенок — на случай, если начнут палить сквозь дверь, сонным голосом спросил:

— Кто здесь?

— Фокин из ФСБ! — ответил уверенный низкий баритон.

— И что дальше?

— Открывайте, Максим Витальевич, разговор есть.

— Мы же уже разговаривали…

— Теперь про другое поговорим. Про Евсеева…

Вот тебе раз! Как же он разнюхал?

— Вы один?

— Один.

Макс перехватил нож острием вперед — для удара снизу. Отщелкнул предохранитель, оттянул круглый пупырышек. Раздался щелчок и дверь открылась.

— Без резких движений! — строго предупредил Макс.

— Могу даже руки поднять, — огромная фигура с вытянутыми вперед руками перешагнула через порог. — Дальше что?

Макс закрыл дверь, щелкнул выключателем.

— Проходите в комнату, майор. Руки можете опустить.

— Уже подполковник, — пробурчал гигант. Нож он будто не заметил. Привычно расстегнув изрядно потасканную куртку, он шагнул к столу и сел в то кресло, в котором уже сидел во время негласного обыска.

— Быстро! — удивился Макс. — Поздравляю!

— Какое отношение ты имеешь к Евсееву и его бриллиантам? — без предисловий начал гигант, доставая из внутреннего кармана куртки сложенные в несколько раз листки.

— К каким бриллиантам? — искренне удивился Макс.

— К вот этим! — Фокин развернул бумаги. Ксерокопии расписки Евсеева и Кардановской фотографии.

— Два миллиона, девятьсот тысяч… — начал читать Макс, недоуменно запнулся, наморщил лоб всматриваясь, пошевелил губами…

— Два миллиарда девятьсот миллионов двести сорок тысяч долларов! Ничего себе!

— А вот твоя фотка! — подполковник подсунул ему второй лист. — Все это я изъял вчера на обыске у Атаманова.

— Кто такой Атаманов? — искренне удивился Макс.

— Начальник службы безопасности «Консорциума». Терпеливо разъяснил Фокин. — Он сменил Куракина.

И буднично добавил:

— После того, как ты его взорвал.

На этом спокойствие подполковника закончилось.

— Не валяй дурака, — рявкнул он, поднося к лицу Макса ещё одну ксерокопию — Указа Президента России.

— Я располагаю чрезвычайными полномочиями и могу вмиг свернуть тебе шею! Спецсплав чемодана, спецвзрывчатка — все сходится на тебе! И Куракин искал тебя, а нашел бомбу в твоем чемодане! Я могу прямо сейчас засадить тебя за решетку, прокурор без звука даст санкцию, даже без этого документа! Но я не хочу этого делать…

Гигант осекся.

— Чего ты улыбаешься? Что смешного?

— Да то… Я тоже выполняю специальное задание. Хотя такой бумажки у меня нет, я все равно тебе не по зубам — это раз! А два…

Фокин выставил перед собой огромную ладонь.

— Постой, постой… Я не хочу тебе ничего плохого. Я хочу одного разгромить «Консорциум», выжечь это змеиное гнездо! У меня к ним личные счеты, и у тебя тоже… Так помоги мне!

Гигант говорил искренне, даже суровые черты лица разгладились и глаза утратили жесткий прищур. Сейчас перед Максом сидел не громила, не эфэсбэшник, не следователь с чрезвычайными полномочиями, а обычный мужик, сильно битый жизнью.

Карданов задумался. Сентиментальность не является достоинством разведчика, да и любого человека, делающего серьезную работу. Если оценивать с профессиональных позиций, то гость проявил слабость и вовсе не заслуживал ответной откровенности. Но все эти позиции рассчитаны не на живых людей, а на бесчувственных роботов с нервами из проволоки, сердцем из железа и мозгами из электронных схем. Но в груди Макса билось обычное, живое сердце.

— Этот чемоданчик я не смог доставить по назначению в девяносто первом году. Что внутри, я не знал. А Куракин думал, что там вот эти бриллианты. Потому он стал искать меня повсюду, нашел, отобрал чемодан и открыл его в микроавтобусе. А там оказалась бомба…

Фокин помолчал, переваривая услышанное.

— А где бриллианты? Почему они искали не Евсеева, а тебя? И откуда взялась бомба?

Макс пожал плечами.

— Не знаю. После того, как Куракин со своей сворой взлетел на воздух, на меня ещё дважды нападали, пытались увезти куда-то… Очевидно думают, что камешки у меня, или я знаю, где они. Раз эти документы нашли у Атаманова, значит он и подсылал ко мне боевиков.

— Отлично! — внезапно пришедшая мысль озарила мстительной радостью лицо гиганта.

— Поедем, я проведу вам очную ставку с этим гадом! От нападений он не отвертится: тут и документы, и свидетели, и потерпевший — это не какая-то политико-экономическая абстракция, а чистая уголовщина! Я его задержал на трое суток, сутки прошли, через сорок восемь часов надо или идти к прокурору за санкцией на арест, или освобождать… Тут очень пригодится уголовная статья!

Карданов заколебался. Его ждет Маша и встреча после размолвки обещала быть слаще обычной… Но с другой стороны… Раз есть возможность разделаться с организатором всех покушений, надо использовать её до конца.

— Хорошо, — наконец сказал Макс и прошел в спальню. — Через несколько дней я еду в командировку, надо закончить до отъезда.

— Далеко?

— В Англию.

— Везет же людям!

Пока он одевался, Фокин возбужденно расхаживал по тесным для него комнаткам.

— Они считают, что могут делать все, что угодно, — говорил он то ли Карданову, то ли самому себе. — Что суды и тюрьмы не для них. И у них есть основания так считать. Но пример этой мрази заставит их призадуматься! Очень крепко призадуматься!

Макс выглянул на мгновенье. Фокин был обращен к нему спиной и не нуждался в собеседнике: он убеждал сам себя.

Перед выходом Карданов позвонил Маше.

— Возникло одно дело, я задержусь, — прижимая трубку плечом сказал он, одновременно засовывая в полиэтиленовый кулек пустые бутылки из-под водки.

— Хорошо, милый, — сказала она, как ни в чем не бывало. — Я буду жарить отбивные. Жду.

Голос у девушки был совершенно нормальный, будто это не она безутешно рыдала час назад.

— Сдавать будешь? — Фокин кивнул на кулек и подмигнул. У него явно улучшилось настроение.

Макс тоже улыбнулся.

— Нет, на этот раз брошу в мусоропровод. Ты же заплатишь мне за содействие?

— Аж два раза!

Фокин вышел первым, Карданов захлопнул дверь и двинулся следом. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как из ниши мусоропровода бесшумно выдвинулась темная фигура, наводя двумя руками пистолет в спину гиганта.

— Ложись! — отчаянно заорал Макс и, метнув кулек с бутылками в голову неизвестного, бросился к нему. Крик гулко отдался в пустом подъезде, задребезжало, разбиваясь, стекло, дважды лязгнул затвор, отвратительно взвизгнули рикошеты.

Фокин успел присесть, и стрелявший опускал к нему удлиненный глушителем ствол, когда Макс всем телом ударил его в спину, сбивая на холодный каменный пол. Лицо неизвестного напоролось на ощетинившееся осколками донышко, брызнула кровь, раздался тонкий заячий крик. Не отвлекаясь, Карданов вырвал из ослабевшей руки пистолет, отбросил назад, а руку с силой подтянул к затылку — ещё чуть-чуть и сустав с хрустом выскочит из плеча…

Фокин, выдернув пистолет, взбежал на пролет выше, никого там не обнаружил и кинулся вниз.

— Сколько вас? — Макс за волосы приподнял голову убийцы. Донышко бутылки вцепилось тому в скулу, все лицо заливала липкая темная жидкость.

— Я один… Один… Помогите…

Громко топая, взбежал на площадку Фокин

— Никого нет, — сказал он и, отстегнув от пояса рацию, соединился с Клевцом. Макс пошел за бинтами и ватой.

Через десять минут приехала первая патрульная машина, через полчаса опергруппа МУРа. Убийцу с забинтованной головой увели в машину, Клевец осторожно, платком, поднял его пистолет.

— Трогали пушку? — мрачно поинтересовался он. Максу показалось, что майор не в настроении.

— Я трогал…

— А я нет, — сказал Фокин. Он тоже был не в настроении, но причины этого были, по крайней мере понятны.

— Все равно придется откатать пальчики, — Клевец сделал знак эксперту. — Потом допросы, как положено…

— Это надолго, — сказал Макс. — Давай очную ставку сделаем завтра.

Фокин молча кивнул.

— На утро не планируйте, — глядя в сторону, проговорил Клевец. — В девять часов Сергею Юрьевичу надо будет зайти ко мне. К этому времени все должно проясниться.

Что именно должно проясниться, майор не сказал.

Фокин давно не был в МУРе. Если раньше милицейские помещения не шли ни в какое сравнение с Комитетскими, то сейчас положение изменилось. Теперь и там и здесь шикарно отремонтированными и хорошо обставленными были кабинеты начальства, а исполнители ютились в обшарпанных убогих комнатенках. Клевец делил кабинет с напарником, но в данный момент второй стол пустовал.

— Личность установить не удалось, — сказал майор, синхронно с началом разговора закуривая сигарету. — Предположительно, это киллер-профессионал из Новокузнецка и хвост за ним очень длинный. Но молчит. Сейчас он на больничке, переведут на общий — мы с ним поработаем. Но эти ребята обычно рот не открывают.

Фокин хмыкнул.

— Чего ж ты не спрашиваешь, кого я подозреваю?

Оперативник выпустил густое облако дыма.

— И ты и я это хорошо знаем. Сейчас речь не об этом, — отрывисто произнес он.

— О чем же тогда? Ты как-то недружелюбно настроен. Даже куревом не угостил.

— Ты же привык к своим.

— В общем да, — Фокин достал пачку «Бонда», бросил сигарету в рот, не закуривая привычно зажал зубами, перекатил из угла в угол. — Все привыкли к своим, но угощают.

— Нашел Татарина? — неожиданно спросил Клевец.

— Что? А-а-а… — подполковник явно не знал, что сказать.

— А Маза с Лобаном?

Лицо Фокина окаменело. Про них он Клевцу не говорил.

— Кто такие?

Клевец быстро перегнулся через стол и, выхватив сигарету у него изо рта, поднес к глазам, изучая прикус на фильтре. Жесткие волосы небрежно рассыпались по лбу.

— Ты что…

Мышцы Фокина сделались вялыми и дряблыми. Поведение сыщика перечеркивало их дружбу, перечеркивало подполковничье звание и высокий социальный статус в правоохранительной системе, перечеркивало даже специальные президентские полномочия. По одну сторону стола сидел «важняк» уголовного розыска, по другую — разоблаченный преступник.

— Точно такие, как на трупах Маза с Лобаном, можно даже экспертам не носить, — без удовлетворения констатировал Клевец. — Ну и слюна будет одинаковая…

Фокин подавленно молчал.

— На машине Маза отпечатки твоих ладоней, — продолжал опер. Когда выкладываешь такие козыри, надо в упор смотреть на подозреваемого, но он почему-то по-прежнему рассматривал сигарету.

— Есть и живой свидетель — гражданин Догоняйло, которому ты сломал руку.

Клевец работал без куража, в его голосе не было напора, который придает любому оперу радость от раскрытия преступления. Фокин начал кое-что понимать.

— Рука — Бог с ней, и то что ты отбуцкал Татаринцева до полусмерти к оторвавшемуся тромбу не привяжешь… А вот два убийства — тут никуда не денешься! Я даже удивляюсь, как опытный следователь мог наделать столько ошибок?

— Потому что у следователя и убийцы разные навыки. Так же, как у опера и шантажиста, — глухо произнес Фокин. — А теперь давай главное, ради чего ты мне все это рассказал.

— Что «главное»?

— Да то! Если бы уголовный розыск вышел на меня официально, то дело сразу же отдали бы в нашу службу собственной безопасности, а оттуда — в военную прокуратуру. Это их подследственность. Так?

Майор по-прежнему разглядывал сигарету.

— Если бы ты получил эту информацию лично, то сообщил бы её в другой форме и в другом месте. Ведь ты знал, чего я хочу от этих подонков! И помогал мне, не читая идиотских нотаций. Так?

Ответа не последовало.

— А раз ты заманил меня сюда и показываешь, что мне можно вменить, то значит, действуешь не по своей воле. Тебе поручили обработать меня. Именно тебе, потому что тот кто поручал, знал о наших дружеских отношениях! Так?

Клевец молчал.

— Выпустить этого мудака Атаманова и не трогать «Консорциум». Таковы условия?

Майор кивнул.

— Это запасной вариант. Вчера какой-то хер попытался меня убить. Не вышло. Тогда они выпустили тебя. Чем тебя прикупили? Новой должностью? Второй звездочкой? Квартирой? Институтом для дочери? А как же с человечностью? И справедливостью?

— Хватит! — вскинулся Клевец и с размаху саданул кулаком по столу, так что скрипнула и прогнулась крышка. — Хватит из себя целку строить! Я знаю, о чем ты думаешь — что спас мне жизнь! Так нет! Он бы никогда не выстрелил, не тот человек. Кишка у него тонка, даже когда под наркотой! Ты меня понял? Мы квиты! Каждый баран висит за свою ногу! Меня подвесили, а я стал подвешивать тебя! Когда ты валил их одного за другим, да следы оставлял, о чем ты думал? Ты сам дал им карты в руки! А теперь хочешь все свалить на меня!

— Постой, постой… — задумчиво перебил его Фокин. — Кто связал эти трупы со мной? В Москве каждый день находят десятки жмуриков, там и сигареты, и бутылки, и отпечатки… Кто догадался «примерять» меня? Ведь не ты же?

— Нет! — твердо сказал Клевец и качнул головой.

— А кто?

— Не знаю.

Твердости в голосе поубавилось.

Фокин встал, сбросил куртку, снял и повесил на спинку стула пиджак.

— Мы с тобой не целки, это верно, и друг перед другом выкобениваться нечего… И дружбе конец, это тоже ясно. Но надо быть мужиками! Давай попробуем, у кого рука сильнее. Кто выиграет — задает один вопрос. А проигравший отвечает.

После едва заметной заминки Клевец тоже встал, переложил на соседний стол календарь и бумаги, снял и повесил на ручку сейфа пиджак. Какое-то мгновенье они стояли друг против друга. Одинаковые фигуры, схожее выражение лиц, одинаковые подмышечные кобуры из которых торчат рукоятки одинаковых пистолетов.

Потом поосновательней установили стулья, сели, поставили локти на стол, намертво сцепили кисти.

— Раз, два, пошли! — скомандовал Фокин.

Огромные тела напряглись, но действие равнялось противодействию и дрожащие от натуги ладони ни на миллиметр не сдвигались с начального рубежа. Два глыбообразных человека замерли в чудовищном напряжении. Два упрямых мозга посылали сигналы, заставляющие сокращаться пучки мышц, в тканях стремительно накапливалась молочная кислота, съедающая кислород, все быстрее сокращались сердечные желудочки, убыстряя ток крови, все сильнее стучало в висках и все тяжелее становилось дыхание, грубые лица покраснели, покрылись потом, побагровели… Физических сил уже почти не было, противоборство продолжали две воли, два сознания, два самолюбия…

Наконец сцепленные ладони отклонились от оси симметрии. Вначале на миллиметр, потом на два, на три… Предвкушение победы придало Фокину сил, включились скрытые резервы организма и его рука прижала кисть Клевца к полированной поверхности. Все!

Некоторое время они сидели не шевелясь, потом с трудом расцепили побелевшие ладони, размассировали сплющенные пальцы, отдышались, вытерли мокрые лица. Фокин встал, надел пиджак, куртку.

— Ну?

— Твой… шеф… догадался, — прерывисто выдохнул Клевец.

Эфэсбэшник, не прощаясь вышел. Через несколько минут майор пришел в себя и набрал четырехзначный номер внутренней связи.

— Разговор закончен, — стараясь сохранять ровный тон, сказал он. — Да, он все понял. Да.

Клевец брезгливо опустил трубку. Он был противен сам себе.

— Держи это… И это… — Маша сосредоточенно передавала ему пакеты и Макс устраивал их в решетчатую тележку. Она уже была заполнена доверху: свежайшая телячья вырезка, розоватые на просвет яйца, аппетитные ломтики нарезки — семга, копченая форель, армянская бастурма, плоские кольца суджука, сухая, покрытая белесым налетом палка салями, рулет из индейки, шампиньоны, золотистые, плотные, одна в одну луковицы…

— Теперь выпивку, — Маша придирчиво повела наманикюренным пальчиком вдоль ряда бутылок, выбрала матовый колокол «Абсолюта» и квадратный штоф «Куантро».

— Пива хочешь?

— Не очень, — как можно безразличней сказал Макс. — Да уже и ставить некуда…

На самом деле он хотел сэкономить. Машин размах в тратах явно не соответствовал его возможностям. Денег оставалось совсем немного. О том, что будет, когда деньги закончатся, он старался не думать. Разве что удастся разыскать «клад», который оказался гораздо богаче, чем он предполагал…

Расплатившись, Макс хотел бросить чек в стоящую у кассы картоннную коробку, но Маша перехватила его руку.

— Не надо! Я их собираю.

— Зачем? — удивился Макс. — Все бросают сюда, смотри: полная коробка!

— Все пусть бросают. А я веду учет своих расходов.

Макс пожал плечами. Маша скрупулезно спрятала чеки за хлеб и за молоко, если бы таксист выдал чек, она охотно приобщила бы к остальным и его.

Когда нагруженный кульками Макс выходил из машины, Маша рассмеялась.

— Со стороны мы выглядим, как идеальная семейная пара!

— Вон те тетки у подъезда, похоже так не думают, — пробурчал Макс.

Действительно, две пролетарского вида соседки смотрели на них хмуро и неодобрительно. Карданов подумал, что они сравнивают его с предыдущими мужчинами из «идеальной семейной пары». Похоже, Маша определила ход его мыслей.

— Не обращай внимания, они просто завидуют!

Вечером подъехали Веретнев и Савченко. Как всегда, мужчины обосновались на кухне. Маша держалась очень приветливо, щедро выставила деликатесы, не пожалела и «Абсолют».

— Хорошая баба, — сказал Алексей Иванович, когда она вышла. Он усиленно налегал на рулет из индейки.

— И чего ты с ней ссорился?

— К делу! — Макс пропустил вопрос мимо ушей. — Наш друг, оказывается, украл не миллион долларов…

— Так я и знал! — разочарованно присвистнул Веретнев, отодвигая тарелку.

— А три миллиарда…

— Сколько, сколько?!

— Бриллианты. Почти на три миллиарда долларов.

— Вот это да! — Слон положил себе ещё кусочек рулета и налил водки. Говорят, «Абсолют» подделывают. По-моему, врут. Чистейший разлив… Неужели три миллиарда? Да… Даже страшновато… Давайте за успех нашего безнадежного дела!

— И куда их девать? — спросил Спец, когда они выпили. — Крейсер купить? Или самолет? А на хрена?

— Давай вначале до них доберемся! — азартно сказал Веретнев. Он тоже не знал, куда можно потратить такие деньги, но вида не подавал.

— Вы готовы? — Макс обвел компаньонов взглядом.

— Конечно! — кивнул Слон и снова налил.

— Ничего мы не готовы! — Савченко отставил рюмку. — Нужно снаряжение, оружие, инструменты, транспорт, прикрытие! Сразу же потребуется компьютер! А что у нас есть, кроме болтовни?

Веретнев с загадочным видом полез во внутренний карман пиджака.

— Вот! — он достал алюминиевый цилиндрик из-под валидола, отвинтил крышку и торжественно извлек ампулу с маслянистой желтоватой жидкостью.

— Знаете, что это?

И сам же ответил:

— Это пентотал натрия, «сыворотка правды». При внутривенном введении полностью подавляет волю и позволяет получать правдивые ответы.

Спец презрительно скривился.

— Случалось, что и не позволяла. Наши методы быстрого потрошения куда эффективней!

— Откуда она у вас? — поинтересовался Макс.

— В шестьдесят восьмом готовилась одна операция, потом все сорвалось. Одну ампулу я разбил, а списал обе. Оставил на всякий случай…

— Джеймс Бонд! — усмехнулся Спец. — Кому ты будешь колоть эту дрянь? Евсееву? Да тебя к нему на пушечный выстрел не подпустят! С голой жопой до больших денег не дотянешься…

— Почему? — Веретнев спрятал ампулу.

— Да потому! Оборванцы не в состоянии проглотить такой куш — подавятся и загнутся! Чтобы взять три миллиарда, надо затратить хотя бы сто тысяч! Наблюдатели, ударный отряд, группа прикрытия! Автоматы, бронежилеты, фонари, рации! Сменные машины, арендованный вертолет или быстроходный катер! Комплекты документов, явки, «окна» на границе!

— Тише, тише! — поднял руку Макс, опасливо оглядываясь на дверь. — Мы же не в Африке будем работать! В Европе войсковые операции не годятся.

— Конечно! — Алексей Иванович с удовольствием выпил и с аппетитом закусил. — Ты настроен на диверсии, схватки, бои… А тут требуется оперативная работа, точный расчет и решительность! Хороший разведчик может заменить не только диверсионную группу, но и целую армию!

— Когда дело не идет о трех миллиардах долларов!

— Тише! — снова сказал Макс. — Но я согласен с Владимиром Петровичем деньги нам понадобятся…

— Большие деньги! — уточнил Спец. — Не те жалкие крохи, которые нам выдадут на командировочные и оперативные расходы.

— Будем думать… — мрачно произнес Карданов.

Проводив компаньонов, он вернулся в комнату.

Забравшись с ногами на тахту, Маша увлеченно раскладывала пасьянс из товарных чеков: группировала их, чиркала тонким золотым карандашиком в пухлом блокноте, отработанные серые прямоугольники откладывала в сторону, к полиэтиленовому пакету, наполненному такими же грубыми серыми бумажками.

Усмехнувшись, Макс подошел к ней, провел рукой по спине. Под гладким тонким шелком отчетливо ощущалось упругое девичье тело.

— Ты уже сняла лифчик?

— …Сто пять — гель для душа, три раза по сорок — зубная паста, шестьсот двадцать один рэ… Косметическое молочко. Так… Тысяча восемьсот сорок четыре рубля. Комплект французского белья — тысяча триста… Подожди, Макс, я досчитаю…

— Пошли лучше выпьем по рюмочке, а? — он наклонился, приподнял густые блестящие волосы и лизнул белую шею. Терпкий аромат духов кружил ему голову. Маша всегда придавала очень большое значение запахам…

— Ты же хотела «Куантро»…

Он лизнул чуть горьковатую кожу ещё раз, распахнул полы халата, но увидел не то, что ожидал: гладкие белые ноги заканчивались голубыми трусиками. Правда, совсем узкими…

— Подожди, у меня накопилось уже за месяц…

Макса окатила душная волна раздражения.

— Ну и зачем, скажи, зачем ты таскаешь домой всякую дрянь?! — рявкнул он. — Кому нужна эта макулатура?!

Он взмахнул рукой, пакет футбольным мячом взлетел к потолку, из него словно снег, вылетели и закружились белые, серые и розовые клочки.

— Зачем они тебе?! Ты что, отчитываешься перед кем-то? Или это вечернее чтение — вместо книг и газет?

— Почему ты на меня кричишь?!

Маша вскинула голову, щеки покраснели, в один миг она вдруг неузнаваемо изменилась. Огнем полыхнули глаза, набрякли веки, губы растянулись в тонкую неприязненную ниточку… Макс всегда помнил её лицо нежное, с правильными чертами, когда он возвращался после долгой отлучки, он знал, что увидит, когда откроется дверь… Эта нежность черт и благородство линий сохранялось и тогда, когда Маша хмурилась, плакала, смеялась, когда билась в оргазме, когда болтала по телефону, спала или красилась перед зеркалом…

Но сейчас лицо у неё стало совсем другим, не Машиным, будто девушку подменили! Натянутая кожа на скулах, каменные веки, глаза-точки, лягушачьи губы… Максу вдруг показалось, — ещё мгновение, и она превратится… Он не знал в кого. Или во что… Но раздражение мгновенно улетучилось.

— Извини, — сказал Макс.

Она подобрала ноги к груди, уткнулась лицом в колени.

— У каждого есть свои привычки, кому-то они могут казаться странными, — обиженно произнесла она. — Разве это повод для ссоры?

— Я не хотел…

Пристыженный Макс стал собирать рассыпанные по полу чеки. Каждый был надорван снизу, словно ему приделали ножки. Сто пятьдесят, шестьсот пятьдесят, тысяча восемьсот сорок. Спасибо за покупку. Спасибо. Спасибо… На обороте одной из бумажек Макс увидел написанное от руки: «Ринат». И семь цифр сверху. Номер телефона. В скобках помечено: «нов.» Макс сел на пол. Прочел ещё раз. «Ринат. 961-57-45». Почерк Маши. Ну точно… Ее рука. Тот самый чек на тысячу триста — за французское белье.

Макс сунул чек в карман, собрал оставшиеся бумажки, скомкал, натолкал в пакет.

— Все в порядке! — он погладил Машу по голове.

Она вздохнула.

— Ну что с тобой делать… Почему ты такой злой?

— Я не злой. Просто… Просто я тебя ревную…

Девушка улыбнулась. Теперь это была прежняя Маша.

— Дурачок. Ты все ещё помнишь обиду? Но разве можно ревновать к прошлому? К случайно выскочившему имени? К памяти тела?

Она обхватила тонкими руками шею Макса, притянула к себе, подставила губы.

— Это правда — прошлое? Когда ты общалась с ним последний раз?

— Давно, — прошептала она, закрывая глаза. — Еще до твоего возвращения…

— Ну если так, то я спокоен, — тоже прошептал Макс и, опрокинув девушку на спину, одним движением стряхнул с узкого гибкого тела халат, стащил и отбросил в сторону трусики…

— Давай шестьдесят шесть! Я сверху…

Маша вывернулась из-под Макса, привычно развернулась, подставляя к лицу распахнутую промежность. Макс замешкался, но она не обратила на это внимания, добросовестно выполняя свою часть работы.

Захватив ртом чувствительную плоть, Маша исступленно двигалась, беспощадно мяла её, навинчивалась скользким упругим языком, добираясь до какой-то скрытой прежде пронзительной сути…

— Ну что же ты? Что же ты? Давай…

Оторвавшись, на миг выдохнула она и снова жадные губы впились в тело Макса с той же целеустремленностью и силой, с какой задыхающийся аквалангист впивается в кислородный загубник. Но Макс не отвечал взаимностью и Маша, словно гимнастка на бревне развернулась и приняла позу наездницы, безошибочно попав на то, на что хотела попасть. Началась безумная горячая скачка, Маша была редкой мастерицей и владевшая Максом горечь постепенно растворилась в ней без следа.

— Ты сильный, ты большой, ты больше их всех! — горячечно шептала девушка и полуприкрытые глаза влажно и откровенно блестели. — Ты самый лучший мужчина! Самый! Скажи — тебе хорошо со мной? Скажи… Скажи!

— Хорошо, — с трудом вымолвил Макс. — Очень хорошо!

— Говори еще! Говори! Я люблю откровенный секс! Меня возбуждают смелые мужчины! Которые рискуют, которые связаны с опасностью…

В бешеной скачке она раскачивалась все быстрее и быстрее.

— У тебя… опасная работа, скажи? Ты выполняешь какие-то… опасные поручения, да? Ну говори, говори же!.. Я хочу… почувствовать тебя! Всего!

Тело Маши покрылось потом и стало скользким, она пригнулась, впиваясь губами в его шею. Макс что-то отвечал. Да. Да. Еще раз — да. Он — мужчина, который выполняет опасные поручения. Он больше всех Ринатов, всех Евсеевых, всех Джонсонов… Он… Маша заставила его перевернуться, теперь она лежала внизу, забросив икры Максу на плечи, направляя его удары рукой, гладя его и сжимая двумя пальцами, чтобы продлить наслаждение.

— Вот так… Говори еще… Говори мне это!

Макс говорил. Он выворачивался наизнанку. Маша металась под ним, потом вновь вывернулась и, оказавшись наверху, вновь, дрожа всем телом сползла к спасительному загубнику… Ее рот был горячим и жадным, она брала его медленно, со вкусом, теребя пальцами мошонку. Говори еще. Больше. Она хотела ещё больше. Она хотела, чтобы он излился в нее, но только пусть при этом говорит. Пожалуйста. И излияние произошло.

— Рановато, — сглотнув, сказала Маша. — Я хочу еще…

— Боюсь, ничего не выйдет, — произнес Макс, восстанавливая дыхание. Что-то я устал… Давай в другой раз…

— В другой, так в другой, — вздохнула Маша. В её голосе слышалось разочарование.

Макс встал, надел штаны и пошел в туалет. Машиного лица он не видел. Иначе заметил бы, что никакого разочарования на нем не было. Скорее даже наоборот…

Заперев за собой дверь, он достал злополучный чек. На нем была выбита дата: 03. 04. 98. Третье апреля. Он уже полтора месяца, как вернулся. А второго апреля улетел в Лондон.

— Это дело мне представляется бесперспективным, товарищ генерал, стараясь не встречаться с Ершинским взглядом, докладывал Фокин. Подозреваемый ничего не признает, косвенные улики не позволяют ставить вопрос о его аресте. Я подготовил постановление об освобождении Атаманова под подписку о невыезде. Если у вас, конечно, нет возражений.

— Какие могут быть возражения? — удивился генерал. — Вы опытный следователь, у вас чрезвычайные полномочия и если вы пришли к такому выводу, то значит, он и есть единственно верный!

Надев очки, Ершинский размашисто подписал документ.

— Вы мужественно вели следствие, даже покушения не могли вас остановить, поэтому я думаю представить вас к ордену.

Губы Фокина чуть дрогнули в саркастической улыбке. Генерал заметил её, но никак не прокомментировал: когда непокорный сотрудник начинает играть по правилам, ему можно простить некоторые вольности.

На следующий день позвонил Атаманов.

— Здравствуйте, Сергей Юрьевич! — добродушно пророкотал он.

— Рад, что вы разобрались во всем и приняли справедливое решение. Хочу пригласить вас вечером поплавать в бассейне. Не возражаете?

— Давайте поплаваем, — спокойно ответил подполковник.

— Отлично. Я заеду за вами в семь.

— Идет.

Атаманов приехал на «Ролл-Ройсе» с водителем. Вышел из задней двери, почтительно поздоровался за руку, обозначив уважительный полупоклон, пригласил в салон, сам обошел машину и сел с другой стороны. Медленно поползло вверх толстое стекло, отделяя салон от шофера.

— Выпьем немного?

Мягко откинулась крышка бара, из подсвеченного нутра выдвинулись бутылки и стаканы. Это было покруче, чем в «мерседесе» Главы президентской администрации.

— Что будете пить?

— Водку, чего же еще, — буркнул Фокин. Он не знал, зачем Атаманов устроил эту встречу, да это его не особенно и интересовало.

— Водка требует капитального застолья, — улыбнулся Атаманов. — И обильной закуски. Сальце, квашеная капуста, соленые огурчики, селедочка… Непременно горячие блюда. Ну и конечно, тосты… Все это растягивается на целый вечер, выпивается много, люди сближаются, откровенничают, поют песни… Российская атрибутика, наш отечественный менталитет…

Он выбрал высокую прямоугольную бутылку с голубой этикеткой, плеснул желтоватую жидкость в широкие, с толстым дном стаканы, привычно полез в холодильник.

— Другое дело — виски. Это европейский вариант: можно пить стоя, на фуршете, закусывать солеными орешками или вообще не закусывать, каждый пьет сам по себе, мелкими глоточками, никакого объединения, совсем другие дозы… Нам это непривычно, но надо перенимать цивилизованные варианты…

Блестящие щипчики аккуратно положили в стаканы искрящиеся кубики льда.

— Рекомендую, — жестом гостеприимного хозяина Атаманов протянул стакан. — Это «Джонни Уокер — голубая марка». Выдержка — двадцать восемь лет. Не всякий коньяк может сравниться.

Фокин сделал маленький глоток, потом ещё один.

— Ну как?

— По-моему, та же водка, — он залпом выпил, разжевав и проглотив несколько кусочков льда.

— Нет, нет, вы не правы, — засмеялся хозяин. — Просто нужна привычка.

Атаманов со вкусом отхлебнул и прежним беззаботным тоном продолжил:

— Я не сержусь на вас, работа есть работа. И пригласил развеяться без всякой корыстной цели. Наоборот, я представлю вас одному очень влиятельному человеку. Это будет очень полезное знакомство и оно вам может пригодиться.

— Познакомимся, — буркнул Фокин. Он пытался изменить тон, но ничего не получалось.

Лимузин затормозил у изящного четырехэтажного здания с желто-зеленой неоновой надписью «Семь звезд» на фасаде.

— Приехали.

— Это что, бассейн?

— И бассейн тоже, — гордо ответил Атаманов.

Поднявшись по нескольким ступенькам, они прошли пост охраны и оказались в просторном, отделанном мрамором вестибюле. Атаманов уверенно шел вперед, у резной дубовой двери к нему нерешительно обратился коренастый молодой человек с именной табличкой на лацкане темного пиджака и с рацией в руке.

— В большой зал сейчас нельзя, Илья Сергеевич, — извиняющимся тоном сказал он.

— Можно. Игорь Васильевич нас ждет, — не останавливаясь, ответил тот.

— Только с оружием все равно не пустят, там его собственная охрана, предупредил молодой человек. — Лучше оставить в раздевалке.

— Разберемся! — небрежно бросил Атаманов. Он чувствовал себя здесь хозяином. А Фокин напротив, тушевался, хотя виду не показывал. Бассейном тут и не пахло, причем не только в переносном, но и в самом что ни на есть прямом смысле: ни голых гулких углов, ни засилья стойких к сырости кафеля и клеенки, ни повышенной влажности воздуха, ни едва уловимых запаховых оттенков хлорки…

Обстановка напоминала супердорогие отели, в которых ему несколько раз приходилось бывать. Толстые пружинящие ковры под ногами, полированные деревянные панели, картины на стенах, букеты живых цветов, изящные бронзовые светильники, — непривычная атмосфера роскоши и богатства подавляла его, заставляя испытывать чувство собственной ущербности и неполноценности.

Своим ключом Атаманов отпер очередную дверь и они прошли в самый натуральный гостиничный номер, только без окна — просторная квадратная комната: стол, несколько кресел, диван, квадратная кровать, телевизор, бар…

— Где же бассейн? — угрюмо спросил подполковник, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

— Отсюда мы выйдем прямо к воде, — Атаманов открыл дверцу, которая в обычном гостиничном номере должна вести в туалет или ванную. Но за этой находилась ещё одна комната, столь же просторная, только обставленная по-другому: дерево, ковры и велюр сменили пластик и водостойкая синтетика, на вешалке висели кипенно-белые махровые халаты и полотенца разных цветов и размеров.

Фокин беспокоился: как оставлять без присмотра оружие и документы, но все оказалось предусмотрено — в шкаф для одежды был встроен сейф с кодовым замком. Набрав с внутренней стороны первые четыре цифры из номера своего личного жетона, он положил на стальную полку «ПММ», удостоверение, бумажник, записную книжку и… картонную коробочку из-под скрепок. Дверца закрылась, внутри послышалось жужжание, раздался щелчок, вспыхнула красная лампочка.

— Слева на полке плавки, выберите по размеру, — Атаманов быстро разделся и направился к небольшой двери. — Я вас жду.

Действительно, в соседнем отделении шкафа на верхней полке стояли крохотные пузырьки с шампунями, лосьонами, кремами, одеколонами и духами, горкой лежали кусочки мыла в красочных обертках, вторую полку занимали невскрытые пакеты с плавками, третью — купальники и маленькие яркие коробочки кубической формы. Из любопытства Фокин вскрыл одну — там оказалась разовая шапочка для волос.

Через несколько минут подполковник вышел из раздевалки и оказался в огромном высоком зале, очень светлом и радостном, рядом с аквамариновой гладью чистейшей воды. Между дверью и водой стоял высокий мускулистый парень в одних плавках, но с портативным металлодетектором в волосатой руке.

— Извините, пожалуйста, — очень вежливо сказал он и приблизил рамку к купальным трусикам Фокина.

— А если зазвенит? — попытался сострить подполковник, но тот никак не отреагировал на шутку и сосредоточенно проверил его сзади.

— Для звона нужна подготовка, — поддержал Фокина стоявший в стороне Атаманов. — Сейчас мы этим займемся, вон девочки скучают…

Он показал на стайку девушек, делающих гимнастические упражнения на дальнем конце бассейна.

— Спасибо, — парень повернулся и трусцой побежал вдоль кафельной кромки. На первой дорожке лениво барахтались два пловца, один впереди, второй — чуть сзади. В конце дорожки, у блестящей хромом лесенки их поджидали две нелепые фигуры в черных костюмах. Еще один человек в костюме неторопливо двигался вдоль противоположного края бассейна.

— Почему они не купаются? — поинтересовался Фокин.

— Кто? А-а-а, девчонки… Сейчас нельзя, — Атаманов показал на плывущих. — Игорь Васильевич в воде!

И пояснил:

— Это же сам Локтионов!

— Ну и что? Не поместятся, что ли?

— Поместятся. Но у него очень высокий уровень охраны. Пока он в воде никому нельзя. Подождут.

Он демонстративно осмотрел Фокина.

— А вы усиленно занимались спортом!

Действительно, на огромном теле подполковника не было ни капли лишнего жира. Узловатые страшные мышцы, кости, сухожилия, кожа и волосы — всего центнер с лишним. Атаманов тоже был хорошо сложен, но его рельефы уже стерли жировые отложения, а валики на талии показывали, что физические упражнения для начальника службы безопасности «Консорциума» остались в прошлом.

Пловцы добрались, наконец, до конца дистанции, первый медленно поднялся по ступенькам, парень с металлодетектором набросил на него халат. Девушки с радостным повизгиваньем посыпались в воду.

— Знают порядок! — то ли одобрительно, то ли с осуждением сказал Атаманов. — Пойдем, представимся Игорю Васильевичу.

— Я вначале поплаваю.

Фокин пружинистым шагом прошелся вдоль бортика, неожиданно оттолкнулся, и ровно, без брызг, вошел в воду.

Девушки, резвящиеся на середине бассейна, громко вскрикнули и рассмеялись, когда тело майора проплыло под ними подобно большой хищной рыбе.

Вынырнул он в противоположном углу. Подплыл к лесенке, поднялся, откидывая со лба прилипшие волосы. От стоящего у высокого окна столика донеслись аплодисменты.

— Браво! — довольно искренне крикнул Атаманов.

И Игорь Васильевич Локтионов сделал одобрительный жест. Первый замминистра топлива и энергетики, член Правления «Консорциума». Чье личное состояние, по оценке экспертов журнала «Фокус», составляет четыре миллиарда долларов. Его называли олигархом и часто показывали по телевизору сановитого, властного, уверенного в себе.

Сейчас, без сшитого за баснословные деньги костюма и пятисотдолларового галстука, он выглядел совсем по-другому: белый, как рыбье брюхо, ничем не примечательный обрюзгший мужчина лет шестидесяти, в распахнутом махровом халате. Обычный обыватель после ванны… Хотя обычного российского гражданина не будут сопровождать три полностью одетых — чтобы скрыть оружие, и два голых охранника, отвечающих за его безопасность в воде.

К Фокину подлетела девушка, с улыбкой подала пушистое махровое полотенце. У неё было лицо принцессы, фигура гимнастки и гладкая загорелая кожа.

— Меня зовут Лена, — промурлыкала она.

В глазах — искренний интерес и откровенное обещание. Профессионалка. Фокин небрежно улыбнулся в ответ, набросил полотенце на плечи и прошел к столику. Когда он пересекал невидимый периметр охраняемой зоны, три мрачных здоровяка просветили его рентгеновскими взглядами.

— Вы прекрасный спортсмен, Сергей Юрьевич, — отметил Атаманов. — Не правда ли, Игорь Васильевич?

— Замечательный спортсмен, — кивнул олигарх, внимательно всматриваясь в лицо эфэсбэшника.

— Никогда не давал повода усомниться в этом, — сказал Фокин, без приглашения садясь в пластиковое кресло. Перед ним стояла ваза с бананами и ананасами, в другой зеленели киви, в третьей желтели апельсины. Здесь же выстроилась батарея квадратных, овальных, круглых и прямоугольных бутылок. За поляризованным стеклом, по холодной, промозглой и грязной улице, подняв воротники спешили по своим насущным делам обыкновенные люди.

— Виски? — рядом появилась Лена, налила виски в широкий хрустальный стакан, запустила щипцы в ведерко со льдом, вопросительно посмотрела на Фокина. Тонкая белая ткань купальника не скрывала практически ничего.

— Сыпь, не жалей, — сказал майор.

Раньше он никогда не пил виски: дорого и непривычно. Но у хозяев современной жизни это сейчас самый распространенный спиртной напиток. Может быть по тем же причинам. Кто-то понимает в нем толк, кто-то лишь делает вид, чтобы не выпадать из обоймы…

Лена бросила в стакан несколько кубиков льда. Фокин понял, эту девочку приготовили персонально для него. Что ж, постарались от души.

— Вам здесь нравится? — Локтионов повернулся к майору. На дряблой шее проступили косые складки. В бане, как говорится, и маршал голый. Но голос замминистра, привыкший повелевать, внушал невольное уважение. К тому же Фокин прикинул, что если бы он попытался своими железными руками дотронуться до этой дряблой шеи, то не успел бы этого сделать. Такой вывод только добавлял уважения.

— Ничего, — пробубнил Фокин в стакан. — Сыростью не пахнет. И хлоркой.

Локтионов с откровенным любопытством рассматривал его.

— По-моему, вы не эпикуреец, Сергей Юрьевич, — сказал он наконец, вкладывая в слова какой-то непонятный для Фокина смысл.

— А это что такое? — поинтересовался майор.

Замминистра задержал свой взгляд ещё на несколько мгновений, и отвернулся, ничего не ответив.

— «Консорциум» вложил сюда полтора миллиона долларов, — вступил в разговор Атаманов. — Год назад здесь стоял обычный заштатный бассейн, весь в желтых потеках, школьники ходили сдавать нормативы. А теперь посмотрите!

Он обвел рукой мозаику по стенам. Сцены охот и пиров из древнеримской истории.

— Конференц-залы, кабинеты, номера. Тренажеры, джакузи, солярий, зимний сад, два ресторана, бары, сауны… Особая система вентиляции, подогрева и очистки воздуха. Ну и конечно — бильярд, рулетка, кегельбан…

Локтионов слушал с презрительной гримасой.

— Я и так знаю, что у «Консорциума» есть деньги, — сказал Фокин. Кстати… А где теперь сдают нормативы школьники?

— Мгм, — хмыкнул замминистра. Атаманов недовольно замолчал.

Фокину было плевать на его недовольство. Он смотрел, как из бассейна выходят девушки. Веселые. Стройные. И где они умудряются так загореть зимой? Одна сняла с головы шапочку, на плечи упали тяжелые и густые рыжие волосы.

Атаманов перехватил его взгляд.

— Девушки на окладе: полторы тысячи в месяц, — с гордостью сказал Атаманов. — Гарантированное здоровье, вежливое обхождение и полнота чувств…

— За полторы тысячи? — удивился майор. — Я и то больше получаю!

— Полторы тысячи долларов, — пояснил Атаманов. — У нас оклады исключительно в твердой валюте.

— Ну а мне вы сколько положите? — развязно спросил майор и залпом выпил свое виски. — Меньше, чем на десять штук я не согласен. И вот таких баб… По штуке в неделю.

Лицо Атаманова дернулось. Локтионов рассмеялся, откинувшись на спинку стула. Его белое рыхлое мясо затряслось. Фокин уловил в этом смехе что-то обидное, презрительное по отношению к Атаманову… а может, — и к себе. Илья Сергеевич быстро взял себя в руки.

— Я думаю, что мы сумеем договориться, — сказал он с прикленной к губам улыбкой.

Девушки стояли в стороне, замерев в эффектных позах. Локтионов сделал разрешающий жест, телохранитель поставил стулья и они подсели к столику. Валя, Лена, рыжая Илона, Вика. Тут же появился широкоплечий парень в белых шортах, широкой рубашке и сланцах, он толкал перед собой сервировочную тележку с молдавским вином, финской водкой и поджаристыми российскими куропатками с бумажными цветочками на лапках. Быстро разлив вино и водку, бармен исчез.

— За здоровье и благополучие Игоря Васильевича, — сказал Атаманов, поднимая наполненный бокал.

— Спасибо.

Олигарх едва заметно поморщился. Чокнувшись с тостующим, он пригубил рубиновое вино и встал. Живот отвис, почти закрывая плавки. С пола тут же подхватились мускулистые охранники в плавках.

— Что ж, ваше дело молодое, — сказал Локтионов. — А мне ещё доклад вычитать — утром встреча с Президентом… Пойду.

Рыжая Илона тоже вскочила, но Игорь Васильевич поднял ладонь и она, будто наткнувшись на невидимую преграду, плюхнулась обратно в пластиковое кресло.

— Было приятно познакомиться, Сергей Юрьевич, — Локтионов опять посмотрел на Фокина с каким-то непонятным значением. — И все-таки вы не эпикуреец. Явно…

Не прощаясь, замминистра повернулся и пошел прочь. Охранники в костюмах сопровождали его, держа в центре невидимого треугольника. Когда он исчез из виду, Атаманов мгновенно расслабился.

— Знаете, что такое зеркальная болезнь, девчонки?

Те затрясли головами.

— Это когда собственный член можешь увидеть только в зеркало, засмеялся Илья Сергеевич. — Живот мешает!

Он кивнул в сторону выхода и засмеялся ещё веселее.

— Наливаем! За прекрасных дам!

Все выпили.

— Наливаем! За галантных кавалеров! — пискнула Илона.

Все перешли на водку. Веселье закрутилось колесом. Атаманов подливал себе, и Фокину, и девушкам, рассказывал какие-то смешные истории, анекдоты, в общем, держался как простой свойский парень. Девушки смеялись громче и громче, они купались все вместе, потом снова пили, в какой-то момент Фокин обнаружил, что девушки остались без купальников. Лобки у всех были аккуратно, треугольником, подбриты и коротко подстрижены. Снова пили, Лена с Илоной вскарабкалась к нему на колени и Фокин чувствовал кожей тепло их промежностей, и когда он начал понемногу хмелеть, Атаманов сказал:

— Пойдем в номер, порнуху посмотрим!

Девушки одобрительно загалдели.

— Хорошая порнуха? — спросил Фокин.

— Высший класс, — пьяно качнул головой Атаманов. — Ершинскому очень даже… понравилась…

— А видеозапись работает? — небрежно поинтересовался Фокин. — Проверь телекамеры. Досадно будет, если ничего не получится…

Атаманов рассмеялся.

— Какие же камеры, если и я там буду? Нет, сегодня без записи! Ты мне веришь?

— Конечно. Тебе верю!

Лена в очередной раз наполнила бокалы. Подполковник посмотрел на неё долгим взглядом, она улыбнулась ему, обняла за шею. Фокин вдруг продел левую руку ей под ягодицы — Лена взвизгнула, — правую продел под ягодицы Илоне, и встал, держа визжащих девушек на весу.

— О-о-о! — протянул уважительно Атаманов. — Это цирковой номер…

Фокин подошел к бортику и швырнул девушек в воду. Крики, всплески, смех. Вика блеснула черными глазами:

— Я тоже так хочу!

— Чур, и я! — закричала Валя.

— Подходите, — добродушно пробасил подполковник и подхватил ладонями мягкие попки. — И… раз!

Словно два пушечных ядра Вика и Валя врезались в воду, под высокими сводами гулко раскатился мощный всплеск и восторженные крики подруг. По голубой глади расходились вспененные круги.

Фокин вернулся к столику.

— Силен, силен, Сергей Юрьевич… — Атаманов оскалил белые зубы. Непонятно было — то ли он пьян, то ли притворяется.

— Чувствуется комитетская подготовочка… Только я когда-то тоже кое-чему учился. Так что меня, как этих блядей не швырнешь!

— Разве? — криво усмехнулся Фокин. — Давай попробуем, а? Спарринг в полную силу?

Не дожидаясь ответа, он схватил его за нос и рубанул ребром ладони, будто хотел отсечь его напрочь. Атаманов скорчился от резкой боли, подался вперед, напоровшись на выставленное колено. Хруст, утробный крик. Расплющен в лепешку нос, расквашены губы, белые зубы превратились в острое крошево, а лицо — в кровавую маску. Этот шокирующий удар выводит противника из строя и практически лишает способности сопротивляться. Остается только добить его. Сила инерции бросает грузное тело назад, оно опрокидывает кресло, перелетает через спинку и тяжело шлепается на мокрый пол, затылок гулко стукается о кафель.

— Учился кое-чему, говоришь? Ну-ну…

Атаманов попытался встать — не вышло, перевернулся на живот, пополз прочь. Фокин подошел сзади, одной пятерней схватил за волосы, другой — за мошонку, сжал, взметнул над головой. Звериный вопль ужаса, отражаясь от воды и стекла, приобрел жуткие обертоны. Со всего маху майор бросил безвольный куль себе под ноги. Раздался тяжкий глухой стук. Мелкие брызги воды перемешивались с крупными каплями крови.

— Не швырнешь тебя, говоришь? Ну-ну…

Фокин подождал, когда он зашевелится. Потом сел на спину, продел руки у него под мышками, сцепил на затылке двойным нельсоном. Лоб уткнулся в кафель.

— Неужели ты думал, что я прощу тебе Наташку?

Две секунды для уверенности, что смысл сказанного дошел до оглушенного болью человека. Потом резкий рывок вниз и на себя. Утробный вскрик. Последний. Позвоночный столб с хрустом разошелся, на месте разрыва под кожей осталось углубление. Фокин расцепил руки. Углубление исчезло, но все мышцы потеряли упругость и размякли, как разваренная лапша.

Майор встал, ногой перевернул безжизненное тело, потом нагнулся, рывком вскинул его в воздух и зашвырнул в бассейн.

— Точно так же, — констатировал он. — Потому что ты такая же блядь…

На этот раз вода плеснулась не так весело, как в предыдущие. Труп камнем ушел на дно. Медленно расплывалось розовое пятно…

Фокин потряс головой. Атаманов сидел на своем месте живой и здоровый и по-прежнему белозубо улыбался.

— Да нет, от спарринга я отказываюсь. Давно не тренировался, да и весовые категории разные…

— Пойдем, лучше освежимся…

Илья Сергеевич прыгнул в воду. Фокин последовал за ним. Снова фонтаны брызг, девичьи крики, гладкая кожа, податливые гибкие тела… Плавки съехали — то ли сами по себе, то ли с чьей-то помощью. Хищно и целеустремленно, как пираньи, девушки ныряли под воду, но пускали в ход не зубы, а руки, губы и языки…

Потом все внезапно оказались в комфортабельной комнате отдыха, Вика и Илона повалились на широкую, покрытую красным одеялом из верблюжьей шерсти, кровать и привычно занялись лесбийской любовью, Атаманов хлопал в ладоши и подбадривал их одобрительными выкриками. Сзади к нему приклеилась Валя. Лена потащила Фокина к дивану. Сейчас она не походила ни на принцессу, ни на гимнастку — красивая самочка, максимально приспособленная для плотских утех. Как ни странно, это очень возбуждало…

Фокин расслабился и откинулся на мягкие подушки. Он перестал управлять ситуацией и поплыл по мутным волнам удовольствия. Кто-то тронул за плечо. Улыбающийся Илья протягивал яркий квадратик. Верный друг!

— Дай мне, я сама надену! — Лена выхватила квадратик, привычно разорвала фольгу и неожиданно отправила кружок из тонкого латекса прямо в ярко накрашенный рот. В затуманенном сознании Фокина мелькнула мысль, что она хочет выдуть его в пузырь. Но девушка наклонилась и он почувствовал, что она надевает на него средство безопасного секса не прибегая к помощи рук.

— Ну ты даешь! — только и сказал он.

Лена оказалась виртуозом и во всем остальном. Как, впрочем и её подружки. Оргия продолжалась больше часа: девушки сменяли друг друга, наседали на безвольно распластавшегося Фокина сразу втроем, а то и вчетвером, Илона же с удовольствием подставлялась и ему и Атаманову одновременно.

Когда все закончилось, девушки незаметно исчезли, мужчины по очереди приняли душ и оделись. Фокин достал из своего сейфа удостоверение, деньги и пистолет, открыв коробочку из-под скрепок, надел на палец перстень. Краем глаза он видел, что Атаманов тоже вставил в поясную кобуру оружие, потом направился к бару.

— Выпьем?

— Давай.

— Виски?

— Пусть будет виски.

Подобное времяпрепровождение сближает мужчин и создает между ними особо доверительные отношения. Как между следователем и подозреваемым, которого он только что угостил сигаретой. Только сильнее.

— Все нормально? — спросил Атаманов. — Жаль льда нет.

— Нормально, — ответил Фокин. — А без льда как-нибудь обойдемся…

— Ты отличный парень, — Атаманов протянул ему стакан. — Я рад, что ты теперь на нашей стороне. Давай за это и выпьем. По-русски, до дна!

— Давай.

Вкус виски не ощущался совсем, только крепость.

— Не думай, что ты потерпел поражение, — Атаманов вытряхнул из пачки сигарету и налил по второй. — Просто есть определенная логика жизни. Сейчас она такова, что сильные и умные люди должны оказаться в одном лагере… Бороться с ними бесполезно, а значит неразумно. И даже глупо!

Он поискал зажигалку, не нашел, направился к висящему на вешалке пиджаку. Фокин протянул руку. Нужный завиток не попадался под большой палец, он надавил на всю поверхность перстня. Небольшая капля упала в стакан и бесследно растворилась в дорогом изысканном напитке. Рука майора продолжила движение до сигаретной пачки.

— Не возражаешь? — спросил он.

— Ради бога! — Атаманов щелкнул зажигалкой, протянул огонек, но Фокин отрицательно помотал головой.

— Чуть позже.

— Как хочешь… — Атаманов закурил, придвинул стакан, привычно поболтал, посмотрел на свет торшера сквозь светло-желтую маслянистую жидкость и вернулся к прерванной мысли.

— Ты думаешь, правда там, а здесь кривда? Ты бился за правду, а тебя сломали через колено и завлекли в лагерь негодяев? Нет! Раньше наша группа наживалась на кредитах, потом человек, который держал в руках все концы: счета, каналы реализации, — он переметнулся в другую команду, под арцыбашовскую «крышу»… А его новые покровители решили наехать на нас и использовали тебя в качестве тарана. Вот и все! Кривда против кривды! Конкуренты бьются за деньги, влияние, возможности… А никакой правдой тут и не пахнет!

Атаманов поднес стакан ко рту, но тут же отставил обратно.

— Поэтому не думай, что тебя ломают об колено. Я сам работал в Конторе, но времена изменились. Другие ценности, другие приоритеты. Будь ты сто раз честным парнем, ты не добьешься ровно ничего!

Он протянул стакан.

— Давай за Контору… Хотя нет, она этого не стоит! За бывшую Контору… Тоже нет — какой смысл пить за несуществующее… Вот! За «Консорциум»! Наша фирма уже сейчас государство в государстве. А ещё немного — и она сама превратится в большое государство… Словом… Я что-то разболтался. По-русски, до дна!

Атаманов залпом выпил. Фокин следил за ним остекленевшим взглядом: глаза, цвет кожи, губы, морщинки на лбу… Ничего не менялось. Зато в себе он изменения ощутил: навалилась страшная усталость, опустошенность и апатия. И все выпитое за вечер как будто только сейчас всосалось в желудок и ударило в голову.

— Что ты так смотришь?

Он встряхнул головой.

— За Контору! — как и раньше, не ощущая вкуса, Фокин выпил обжигающую жидкость.

— Да нет, ты все перепутал… Мы же пили за другое, за настоящее… Ну да ладно… Все равно ты мне нравишься! И…

— Дай прикурить! Теперь я хочу закурить! И имею полное моральное право!

— Конечно. Закуривай, — Атаманов поднес маленький желтый огонек, кончик сигареты почернел, но тут же налился красным. Дым прошел в легкие, никотин всосался в кровь, голова закружилась ещё сильнее.

— И я тебе скажу одну вещь! — Атаманов наклонился поближе и понизил голос. — О таких вещах никогда не рассказывают, но тебе я расскажу. И ты оценишь степень моего доверия…

— Конечно оценю, — Фокин кивнул головой, но она просто упала на грудь и не хотела подниматься.

— Чтобы между нами ничего не стояло… Это касается твоей жены…

Словно мокрая губка прошлась по залитому алкоголем мозгу. Он поднял голову и впился взглядом в шевелящиеся губы.

— Куракин отдал приказ. Куракин. И только попугать. А эти скоты… Когда Ершинский мне рассказал, я чуть с ума не сошел! Бандиты! Грязные твари…

Влажные полные губы напоминали гусениц. Может оттого, что совсем недавно целовали промежность Илоны, а может потому, что изрекали ложь. Мертвые не отдают приказов. И накануне взрыва Куракину было не до того, он искал Макса Карданова… Впрочем, какое это имеет значение? Куракин мертв. И Атаманов мертв, хотя сам ещё не знает об этом: шевелится, пьет, доверительно кладет руку на плечо, говорит — горячечно и вроде бы искренне…

— Я отдам их тебе, да! Я прикажу — и этих скотов привезут в багажнике, ты можешь порезать их на куски… Мы вместе порежем их на куски! Вместе! Да… Хотя я слышал… Один умер от инсульта, а одного убили… Сломали шею! Так ему и надо!

— Так им и надо! — кивнул Фокин. Он вновь нырнул в волны опьянения и погружался все глубже и глубже. — Я слышал — и третьего убили. И тебя убили — тоже слышал… Может брешут?

Атаманов потер себе уши.

— Тебя развезло. И меня развезло. Сколько же мы выпили?

— Много. Пора по домам.

— Но ты оценил мою откровенность? Ты понял, что я твой друг?

— Оценил. Понял. А ты все понял?

— И я понял, что мы друзья. Давай поцелуемся…

— Давай.

Фокин уклонился от влажных, напоминающих гусеницы губ и поцеловал убитого им человека в щеку.

В гранитном зале атамановской дачи горел камин, желтые всполохи огня переливались в полированной меди жароотражающего экрана, горячий воздух приятно согревал озябшие руки. Хозяин сидел в кресле на медвежьей шкуре и длинной кочергой ворошил потрескивающие поленья.

— Их будет трое, — сообщил стоявший в стороне на каменном полу Ринат. В непротопленном помещении было прохладно и он пожалел, что снял пальто. Но не снять — означало проявить неуважение к хозяину.

— А нас четверо. Мы дадим им сделать основную работу, а потом вмешаемся и заберем все.

От Итальянца пахло дорогим одеколоном, Атаманов поморщился — то ли от приторного запаха, то ли от прямолинейной стратегии подчиненного.

— У тебя точная информация, что их трое? — недовольно спросил он.

— Стопроцентная! — Итальянец улыбнулся и тем вызвал ещё большее раздражение шефа.

— Справитесь? Наш друг в одиночку уже обламывал рога вам троим…

Черные глаза недобро блеснули.

— Тогда он был нужен живым и невредимым! А сейчас… Что он сможет сделать после выстрела из засады?

— Ну-ну… — с неопределенной интонацией произнес Атаманов. — А кто остальные двое?

— Старая рухлядь — отставники. Говорить не о чем.

— Ну-ну, — с прежней интонацией повторил Атаманов. — Смотри, не ошибись. Где будет проходить операция?

Теперь уже Итальянец испытывал сильнейшее раздражение. Шеф явно считал его холуем и даже не пытался это скрыть. Он явно давал понять, что толстая и мягкая медвежья шкура не для него, не для него умиротворяющий жар камина, да и бриллианты на фантастическую сумму тоже не для него. Единственное, в чем ему не отказывают — в праве рисковать своей задницей и таскать каштаны из огня…

— Есть основания считать, что Евсеев где-то на французской Ривьере. Макар уже ищет его в Монако. А наш друг летит в Лондон. Мои люди его сопроводят. Я до последнего буду тут, постараюсь точно разузнать, что к чему…

Обгорая, поленья меняли форму и аккуратно сложенная пирамида начинала разваливаться. Хозяин подхватил щипцы и, придвинувшись поближе, стал восстанавливать костер.

— Кто полетит в Лондон?

— Крышевой и Гайдан. Они сообразительней других.

— Да уж… Завтра их ко мне на инструктаж. Одного в десять, другого в одиннадцать.

— Понял, — Ринат кивнул. Он понимал, что это за «инструктаж» по часу на каждого. Шеф наобещает золотые горы и настрополит их следить за ним и друг за другом. И попугает, конечно. Кнут и пряник. Чтобы не убежали с добычей.

— А как эти…

Одно полено никак не поддавалось и Атаманов наклонился вперед, сосредоточенно работая щипцами и кочергой одновременно.

— Кто? — Ринат подумал, что шеф сейчас вывалится из кресла и злорадно ждал этого момента.

— Те быки, которые бабу… Ты их должен был проучить…

— Не вышло! Татарин сам помер, а Маза и Лобана кто-то пришил…

— И третьего?! — вскинулся Атаманов и выпрямился. — Откуда же он узнал?

Теперь шеф сидел устойчиво и упасть не мог, но тем не менее вдруг нырнул головой вниз, выронил кочергу и растянулся на шкуре. Ринат бросился помочь, но шеф не пытался встать, не двигался и вообще не подавал признаков жизни. Итальянец пощупал шейную артерию. Пульса не ощущалось. Илья Атаманов был мертв.

Доставая сотовый телефон, Итальянец понял, что судьба передала бриллианты в его руки.

Поздним вечером в квартире Фокина зазвонил телефон. Подполковник только вышел из ванны и собирался ложиться спать.

— Да, — грубо сказал он в трубку.

— Добрый вечер, Сергей Юрьевич, — раздался властный, привыкший командовать голос. Фокин подумал, что звонит сам Арцыбашов.

— Это Локтионов.

Что ж, он не очень сильно ошибся. Локтионов ещё более крупная фигура, потому что обладает властью, деньгами и широкими возможностями сам по себе, независимо от должности, которой можно в любой момент лишиться.

— Мне нужно поговорить с вами. Сейчас. Наедине. Вы слушаете?

— Да.

— Моя машина стоит недалеко от вашего дома, у парикмахерской. Обычная черная «волга» с включенными противотуманными фарами.

Локтионов положил трубку.

«Откуда он знает, где я живу? — пришла глупая мысль. — И зачем я ему понадобился около двенадцати ночи?»

Он быстро оделся, сунул «ПММ» в правый карман куртки и вышел на улицу. Распаренное тело остро ощущало проникающий в складки одежды холод. Зябко. Неуютно. И в душе тоже холод и пустота. Если это засада — хер с ним! Постреляем напоследок…

На темной улице возле парикмахерской действительно стояла черная «волга» с желтыми огоньками включенных «противотуманок». Зловеще отблескивали зазеркаленные окна. Большой палец привычно выключил предохранитель. Когда-то он специально тренировался стрелять через карман…

Левой рукой Фокин резко распахнул правую переднюю дверь, не наклоняясь, присел и, топорща карман, оглядел салон. За рулем сидел Локтионов, больше в машине никого не было.

— Прикройте дверцу, на улице прохладно. Я один.

Подполковник все-таки заглянул за спинку сиденья — не прячется ли кто на полу. Нет, все чисто. Он сел рядом с водителем.

— Неужели вы совсем без охраны?

— Первый раз за много лет, — усмехнулся замминистра. — У меня, правда, есть пистолет, но вряд ли я сумею управиться с ним так же ловко, как вы со своим.

Он взял с приборной доски кожаный портсигар, достал тонкую коричневую сигарку.

— Закурите?

— Нет.

Локтионов прикурил от зажигалки. По салону распространился аромат дорогого листового табака.

— Я ведь не случайно тогда сказал, что вы — не эпикуреец. И в «Семь звезд» вы приехали вовсе не за теми земными радостями, которыми вас соблазнял Атаманов. Кстати, вы знаете, что он умер?

— Да неужели? — вяло удивился Фокин. — Такой крепкий мужик!

— Ваши чувства отчетливо проступали у вас на лице. Да и поведение было достаточно наглядным. Если бы Атаманов был лучшим аналитиком, возможно, он был бы жив сейчас.

— Это вряд ли! — уверенно сказал подполковник. И через несколько секунд пояснил:

— Болезнь на ум не смотрит!

— А знаете, почему он вас пригласил? — не обращая внимания на подтекст последней фразы, продолжал Локтионов. Он очень целеустремленно вел разговор, не позволяя сбить его с выбранной темы.

— Не знаю. Совершенно честно — не знаю!

— Я его попросил об этом. Хотел посмотреть на ваше лицо, заглянуть в глаза, оценить поведение.

— Ну и…

— Ну и вот результат! — Локтионов перегнулся через спинку, взял с заднего сиденья пластиковую папку, положил её Фокину на колени.

— Что это? — спросил подполковник.

— Документы о хищении кредитов Международного валютного фонда. Банки, проводки, счета… Вы ведь хотите торпедировать «Консорциум»? Грамотный специалист без труда определит, что все нити ведут к нему…

Фокин открыл папку, полистал бумаги. Локтионов включил подсветку, чтобы было лучше видно.

— Ничего себе! — воскликнул подполковник. — Это оригиналы!

— Конечно. Материалы страшной разрушительной силы. Мина под фундамент концерна!

Фокин ещё несколько минут шелестел бумагами, затем закрыл папку.

— Вы же знаете, что меня поймали на крючок и заставили свернуть следствие? Как же я использую эти документы?

Локтионов пожал плечами.

— Я понял, что вы их ненавидите и не остановитесь на полпути. Вы будете бросаться на «Консорциум» даже с голыми руками. И в основе этого не финансовый интерес, а потому с вами нельзя решить вопрос деньгами. Другого такого человека я не знаю. Потому отдал их вам. С такой миной вы сможете сделать больше, чем с пустыми ладонями.

— А конкретно?

— Если эти документы попадут в любой солидный европейский банк, или к кому-либо из аппарата Международного валютного фонда, все счета «Консорциума» немедленно блокируют. И перестанут вести дела. Эти господа не любят, когда их обворовывают! Тогда концерну конец. Он не протянет и двух месяцев.

— А почему бы вам самому не передать бумаги? У вас контакты в тех кругах пообширней!

Замминистра усмехнулся.

— Я могу тайно приехать темной ночью в Кузьминки и, проверив телефонную линию и окрестности, отдать документы вам. В Цюрихе, Лионе или Дюссельдорфе незаметно с влиятельным банкиром не встретишься и инкогнито не сохранишь. А если меня раскроют, я не протяну и недели. Даже особый режим охраны не поможет!

Утром Фокин позвонил Максу и назначил срочную встречу.

— Что случилось? — удивился Карданов, садясь к нему в машину.

— Я не знаю, что у тебя за дела в Лондоне, — без предисловий сказал подполковник. — И знать не хочу. Но ты спас мне жизнь и мы вроде, как братья. У тебя счеты с «Консорциумом» и я дам тебе такие документы, которые подведут под него хорошую мину!

— Что за документы? — без интереса спросил Макс. Вылет назначен на завтра и он поглощен совершенно другими мыслями и заботами.

— Хищения кредитов Международного валютного фонда.

Карданов чуть не подскочил на сиденьи. И компьютерное моделирование, и многочасовые игровые диалоги с психологами показали, что несмотря на чувство благодарности Джонсона к Томпсонам и жалость к их сыну, стопроцентная гарантия положительного решения не достигается. Эмоциональная сторона личности Линсея вступает в противоречие с рациональной, на чашу весов необходимо бросить объективный аргумент, подтверждающий чувственный порыв души. И эти бумаги могут стать как раз таким аргументом!

— Если ты найдешь возможность передать их в любой крупный банк, или в аппарат МВФ, мина взорвется!

Макс почти выхватил папку из рук гиганта. «Найду, ещё как найду! радостно подумал он. — И не какому-то клерку, а лично Линсею Джонсону!»