Настоящие мужики детей не бросают

1

Проводив Нину, Смирнов почему-то вспомнил о Люське. Ей в этот декабрьский денек исполнялось двадцать лет. Уезжая, Сан Саныч обмолвился, что, вернувшись из столицы, возможно, положит конец своей холостой жизни. Пора бросать якорь. Он выразительно посмотрел на приемщицу и проявщицу, тонко намекая, что, если кого-то и выберет, то это будет она. Однако влюбленная в него Люська отреагировала на этот намек неожиданно.

— В Москве невест полно, какая-нибудь за хвост зацепится! — зло огрызнулась она. — А я за это время здесь тоже кого-нибудь себе подыщу! Товар-то не залежалый!

Она приподняла юбочку выше колен, демонстрируя фотографу стройные ножки. Потом зазывно выгнула спину, нежно провела рукой по бедру, томно закатила глаза. Сан Саныч усмехнулся.

— Вон и механик Николай Гаврилович Синюхов в прошлом году сватался. Подумаешь, на пятнадцать лет старше, зато без детей, дом с огородом, да и зарабатывает не меньше некоторых, а может быть, и побольше. Ноги готов целовать! А уж деток-то я ему нарожаю, сколько влезет!

— Что ж, я буду только рад! — нахмурился Сан Саныч, и Люська сразу же поняла, что перегнула палку.

Однако и виду не подала, лишь заходила вокруг него тихими кругами, решив сразу не сдаваться.

— Поезжай, поезжай, только Александру свою сюда больше не привози!

— Тебе-то что?

— А себя на посмешище выставлять не надо! Я больше с пугалом огородным работать не буду! Надо головой думать и об авторитете сотрудников заботиться! А сына она тебе не отдаст, это и ослу понятно! Какая женщина свое дитя отдаст? Только если сумасшедшая! А твоя Шурка всегда расчетливая была!

— Ну все! — рассердился он. — Я свою жену, хоть и бывшую, с тобой обсуждать не намерен!

— Подумаешь, королева пищекомбината! Завтра же Синюхову согласие дам!

— Вот и давай!

— И дам!

— Вот и давай!

На следующее утро Люська пришла злая, словно ждала, что Смирнов бухнется ей в ноги, попросит ее выйти за него замуж, а в Москву не поедет. Но не дождалась. Фотограф съездил на вокзал, купил на завтра билет и в обед устроил отвальную для друзей: редактора местной газеты и одного фотокора. Предполагалось, что в застолье примет участие и Люська, но она фыркнула и отказалась, так ей не хотелось, чтобы он уезжал. Однако вечером не выдержала, примчалась к нему, бросилась на шею и разревелась, как дитя, умоляя его не ехать. Но уговорить Сан Саныча ей так и не удалось.

— Вернешься, на меня больше не рассчитывай! — рассвирепев, объявила она. — Я не только жить, но и работать с тобой не буду! Хватит! Я его на руках была готова носить, а он только по ней и сохнет! Все, надоело!

И провожать его Люська не пришла. И теперь он не знал, что делать: поздравлять ее с двадцатилетием или нет. С одной стороны, Сан Саныч не собирался ей подавать никаких надежд, с другой — не хотелось быть хамом. Все же она многое для Смирнова сделала. Он долго медлил и, не выдержав, позвонил. Люська схватила трубку. Слышалась музыка, праздник был в разгаре. Приемщица обрадовалась, громко кричала, оповещая всех о том, кто ей звонит.

— Ну нашел, что искал? — поинтересовалась она.

— Да, нашел.

— А эта королева пищекомбината еще здесь или в свой Израиль укатила?

— Нет, еще здесь.

— Ну привет ей от нас горячий передавай! Скажи, все тут только ее и вспоминают! — захохотала Люська.

— А я поздравляю тебя с днем рождения! — устав от ее воплей, выкрикнул он.

— Надо же, вспомнили, ваше сиятельство! И чего мне желаете?

— Я желаю тебе, Люсенька, счастья, здоровья и долгих лет жизни, успехов в труде и в овладении профессией…

— А также в сдаче норм ГТО! — перебила его Люська, и в горле у нее заклокотали слезы. — Дурак ты, Смирнов, и доктора у нас от этого не лечат!

— Люся…

— Поздравь лучше свою рыжую, она небось рядом валяется, а мне от тебя ничего не надо!

Она бросила трубку.

— Вот дура! — выругался вслух Смирнов.

Но такой поворот разговора его даже устраивал. Пусть выходит замуж за Синюхова и вьет из него веревки, коли тому нравится, а он такого счастья не хочет.

Утром Сан Саныч отправился в Анино. Ехал в большом волнении: сын его ни разу не видел и мог попросту не принять, задичиться, отказаться с ним вообще знакомиться. Сан Саныч пожалел, что не взял записку от Александры, чтобы та написала несколько строчек Серафиме Ивановне: мол, дала ваш адрес мужу, чтобы он повстречался с ребенком, а то старуха может и на порог не пустить. Мало ли мужиков шляется. Еще неизвестно, какого нрава эта анинская воспитательница. Но бабусю он кое-как уломает, для чего и захватил их с Александрой свадебную фотографию. А это уже какой-никакой документ. Сашку же паспортные данные и фотография не убедят. С сыном Нины установился контакт благодаря съемкам и всей группе. Тут он покорил сразу всю малышню, имея опыт работы с детсадовцами. У себя в Нижней Курье он часто проводил такие съемки. Их же сын растет один, и скорее всего он замкнут и погружен в себя. Расшевелить такого нелегко, не говоря уж о том, чтобы завоевать его доверие и любовь. А потому рассчитывать на быструю победу не стоит. Придется приехать в Анино не один раз.

Да, он сглупил, что не взял коротенькой записки от жены, в которой бы она разрешала ему забрать сына до ее возвращения из Японии. Смирнов бы привез Сашку в Москву и эти три дня побыл вместе с ним: сходил в зоопарк, в цирк, и тогда бы сердце мальчишки оттаяло. А так разве бабуся отдаст? «Здрасте, я папа проездом, и сынок поедет со мной!» Так никто не делает.

Одна выгода: добираться сорок минут, а потому можно и поездить.

— Ваши документы, — раздался голос, и Сан Саныч, подняв голову, увидел рядом с собой двух милиционеров.

Смирнов похолодел. Неужто Климов его выследил? Вполне. Милиция за своих стоит крепко, да и капитан — мужик хваткий, теперь намотает ему приключений по полной катушке.

Сан Саныч, сохраняя самообладание, протянул паспорт старшему сержанту. Тот долго изучал его, пролистав все страницы.

— Давно приехали?

— Несколько дней назад, тетку вот собрался навестить перед праздником, она в Анине живет, а к Новому году домой, — как можно дружелюбнее проговорил он.

— А где тетка в Анине живет? — спросил второй милиционер с лычками сержанта.

Фотограф вытащил бумажку с адресом и зачитал его. Сержант, видимо хорошо знавший Анино, кивнул головой. И это перевесило чашу весов в пользу уральца.

— Ладно, счастливо доехать, — козырнув, обронил милиционер, и они двинулись дальше.

Скорее всего, сходство Смирнова с фотороботом маньяка и заставило их проверить его документы. Но что-то не совпадало, и менты решили не нагружать себя лишними проблемами перед праздником. И все же это был тревожный симптом. Нарвется он на кого-то другого, жутко ретивого, и загремит под фанфары. Может быть, усы и бородку отпустить? Они немного изменят внешность, и менты приставать не будут. Надо подумать.

В Анине он не сразу нашел нужный дом, которым оказалась блочная пятиэтажка, обшарпанная как снаружи, так и изнутри. Фотограф поднялся на второй этаж, остановился перед двадцать восьмой квартирой, набрал побольше воздуха в легкие и позвонил. Но за дверью никто не отозвался. Конечно, старушка могла взять Сашу и пойти с ним в магазин за хлебом или молоком. Или просто погулять перед обедом. Денек выдался хоть и морозный, но солнечный. Сан Саныч помедлил и позвонил еще раз. Для верности. И снова ни отзвука. Он уже собрался уходить, как вдруг зашлепали босые шаги по полу и кто-то подошел к двери, шумно задышал. Пахнуло едким перегаром. Смирнов поморщился, еще раз позвонил, на этот раз сердито и требовательно. Щелкнул замок, и в узкой щели показалась небритая, опухшая и сердитая рожа.

— Чего надо?

— Я к Серафиме Ивановне Коноплевой.

— Нет ее.

Дверь захлопнулась.

— Эй, товарищ! В чем дело?! — отчаянно забарабанил кулаками Смирнов. — Это же ее адрес! Где она?!

Дверь снова шумно распахнулась, и теперь уже опухшая рожа в одних трусах и в драной грязной майке предстала перед Смирновым во всей красе. Похмелюга скривил губы, презрительно осмотрел наглого гостя, всем видом выражая явное неодобрение.

— Я издалека приехал, с Урала, мне нужна Серафима Ивановна, она моя родственница, тетка! — соврал Сан Саныч.

Мужик нахмурился, почесал живот.

— Померла твоя тетка! — рыгнув, изрек новый хозяин.

— Как это умерла?..

— А так. Взяла и померла.

Мужик несколько секунд бесцеремонно рассматривал гостя, потом, поежившись от холода и не желая впускать племянника в квартиру, громко зевнул.

— Вещи мы ее выбросили, — помолчав, добавил хозяин. — Нет, буфет оставили. Ну два стула там и одну табуретку… Еще чего-то из посуды. Не пропадать же добру. Хочешь — забирай! А документы и сберкнижку отнесли в РЭУ. Чего-то еще относили, я уже не помню. Носильные вещи старушкам раздали, да у нее особенного-то ничего и не было. Ну вот…

— А мальчик?

— Какой мальчик?

— С ней жил мальчик! Пять лет ему было!

— Мальчик? — Мужик наморщил детский лобик. — Ах да, помнится, был мальчонка! А вот куда делся, не помню. Сходи в РЭУ, там все скажут. А я с работы только что пришел, мне выспаться надо! И не трезвонь больше!

И он захлопнул дверь. Сан Саныч помчался в РЭУ. Он на всякий случай захватил с собой фотоаппарат и удостоверение «Пресса», которое действовало в критических ситуациях безотказно. Такая складывалась и сейчас. А потому в кабинет начальницы, которая мирно попивала чаек с тортом и с клубничной наливкой в окружении подчиненных, он заявился, как Дед Мороз, без стука и стал придирчиво рассматривать обои, словно намеревался их поменять, потом взял со шкафа деревянную статуэтку орла с большими крыльями и задорно хмыкнул. Все, оторопев, смотрели на вошедшего.

— Добрый день, милые дамы, с наступающим вас! Фотографироваться будем, дорогие друзья, или останемся неохваченными? — весело объявил он. — Мне нужно снять пару новоселов. Как им вручают ключи, счастливые лица. Новогодний фоторепортаж, так сказать! Задание губернатора Подмосковья, прошу подойти со всей ответственностью!

— Так это не у нас! — весело рассмеялась начальница. — Это у соседей! У них неделю назад девятиэтажку заселяли! Вас ввели в заблуждение!

Хозяйка РЭУ кокетливо ему улыбнулась. Худенькая, в очках, с острым носиком и мальчишеской челкой, она взглянула на его японский «Никон», висевший на груди, и одарила ласковым взглядом.

— А что, у вас никто не вселялся? — Смирнов нахмурился, достал блокнот. — А в седьмой пятиэтажке, двадцать восьмая квартира. Вместо Коноплевой.

— Точно, туда вселялись! — обрадовалась пузатая тетка, чей день рождения, видимо, и праздновали. — Коноплева померла, а туда вселился Зайцев, старшина из пожарки!

— Точно! — подтвердил Сан Саныч. — А что со старушкой приключилось?

— Да говорят, в магазин пошла, скользко было, упала да затылком ударилась, вот и померла в одночасье, — охотно выложила одна из сотрудниц.

— Выходит, дорожки были нечищеными, — промычал фотограф, и все дамы тотчас напряглись, поняв, сколь неосторожные сведения сообщили корреспонденту.

— По старости своей упала, — сухо уточнила начальница.

— А вот у Коноплевой пятилетний мальчик жил, куда он-то делся? — поинтересовался Смирнов.

Дамы уже с недоверием смотрели на него и молчали, набрав в рот воды. Зря он ввернул про нечищеные дорожки, ибо начальница сразу же насторожилась, и ее подчиненные быстро это раскумекали.

— Ой, я ж начисления на воду сделать забыла! — спохватилась одна из них и быстро выскочила из кабинета начальницы.

— И у меня тоже по девятому дому карточки не проверены, — смутившись, пробормотала вторая, выпорхнув, как бабочка.

— Так что вам, гражданин? — упрятав в шкаф початую бутылку с клубничной наливкой и переместившись за свой письменный стол, официальным тоном заговорила начальница. — Можно ваш документик посмотреть?

Удостоверение было выдано еще старыми «Известиями», для которых Сан Саныч делал несколько фоторепортажей из городов Урала и Сибири. Эмблема этой газеты заставила хозяйку кабинета выдавить из себя приторную улыбку:

— Так что же вас, товарищ Смирнов, привело к нам?

— Хотелось бы узнать, где малыш Серафимы Ивановны! Не скрою печальные факты и свою истинную причину визита, не хотелось начинать с грустного и разрушать ваше веселье: к нам в газету поступило обеспокоенное письмо соседей о судьбе малыша. Будто бы над ним издевались, его били… — Фотограф вздохнул, выдержал паузу, нагнал хмурости на лицо и присел на стул. — Дело серьезное!

— Но мы-то здесь при чем? — покраснела начальница.

— Дом-то на вашем попечении. Так что там произошло?

— Во-первых, мальчик не старухин, — наклонившись к фотографу, зашептала она. — Та нянчилась за деньги, а мать пропадала неизвестно где! Да есть ли мать, мы не знаем, ибо никто в Анине ее не видел! Серафима умерла, мальчик остался. Родных у нее не было, квартиру она московскую продала, деньги на книжку положила и, может быть, мальчика специально взяла, потому что боялась одна проживать, ей постоянно грабители мерещились. Ну вот умерла она, а мальчик две ночи у соседки переночевал, Головачевой, из тридцать первой, а у той своя семья, опять же мать-старуха, бедно живут, что говорить. Она прибегает ко мне и в слезы! Где, мол, мать, мальчонка плачет, к маме просится. Мы все у старухи перерыли, никаких адресов не нашли. Вернее, на один телефон в тетрадке наткнулись, записано: «Александра Александровна Смирнова, мать Саши». Я сама лично ей позвонила, а там никто не отвечает. Что делать? Пока звонили, соседка взбунтовалась, мальчика отвела на прежнюю квартиру, а туда уже Зайцев из пожарки вселился. У того двое оболтусов постарше растут. Вот они и взялись его выживать, потому что самим жрать нечего. Отец сутками на дежурстве, возвращается, выпивает стакан и дрыхнет, мать уборщицей на трех работах, тоже пьет, голодные дети сами по себе. Та же соседка прибежала жаловаться: от Зайцевых второй день доносятся детские вопли! Я уж сама хотела вмешаться, но пожарник, видимо, очухался и успел мальчишку в детдом отвезти! Вот так все и случилось, хотя мы все переживали за него!

У Смирнова от этого рассказа аж в глазах потемнело, едва он себе представил, что пережил его сын за последние дни. Будь рядом сейчас Александра, он, наверное, не смог удержаться и отвесил бы бывшей супруге хлесткую пощечину. Она ее заслужила. Сан Саныч шумно вздохнул, потянул ворот свитера.

— А вы не родственник ему случайно? — заметив его переживания, поинтересовалась начальница.

Смирнов помедлил и кивнул.

— В какой детдом отвезли?

— Надо у Зайцева спросить, он отвозил. Я потом его встретила, спросила: ну что с сиротой? Я тогда не знала, что родственники сыщутся. Старшина сказал: сдал под чистую! — Она сотворила скорбную мину, словно речь шла о покойнике: — Хороший мальчишка был, я его часто с Серафимой видела.

— Почему был? Он что, умер? — испуганно спросил фотограф. — Или вы что-то не договариваете?

— Да что с вами? — Она даже перекрестилась. — Я в том смысле, что на нашем участке жил, только и всего!

— Ладно, спасибо, — Сан Саныч поднялся.

— А кто жалобу написал? — поинтересовалась начальница. — Или анонимка?

— Анонимка.

— Значит, Головачева! Она любительница этого жанра!

— Может быть.

Он двинулся к двери.

— А мать-то мальчика где? — не удержавшись, спросила напоследок хозяйка РЭУ.

— Она в Японии.

— Японка, что ли?

— Во втором поколении, — сострил он.

Разговор с домоуправшей произвел на Смирнова тяжелое впечатление. Он представил, как Сашка плачет, призывает мать, а его прогоняют из квартиры, выталкивают к покойнице Серафиме, а там его избивают двое переростков, не дают есть, он спит на полу, ибо вряд ли ему стелили на кровати. И некому пожаловаться: пожарник, напившись, дрыхнет, мать тоже пьяная, лыка не вяжет. А у этой полный гардероб одежды и бизнесмен-любовник, который хочет увезти ее в Голландию. Других помыслов нет. Как он мог влюбиться в такую женщину, да еще столь страстно?! Как это случилось? Почему Бог лишил его разума в тот момент?

В его душе вдруг поднялась такая ярость против бывшей жены, что Смирнов остановился, не доходя четырех метров до подъезда Коноплевой, и глухо застонал. И в ту же секунду живот точно иглой проткнули. Он чуть не вскрикнул от внезапной боли и согнулся пополам, не выдержал, упал на колени.

— Вам нехорошо? — Какая-то женщина наклонилась, заглянула ему в лицо.

— Живот… — с трудом прошептал он.

— У вас язва?

— Не знаю.

Через несколько минут он медленно разогнулся. Женщина протянула анальгин и ношпу.

— Проглотите то и другое! — Она помедлила, вытащила пакет молока. — Вот запейте!

— Нет-нет, я так!

— Запейте! — требовательно сказала она.

Он надорвал пакет, сделал несколько глотков. Незнакомке было на вид около сорока, белый пуховый полушалок обрамлял чистое русское лицо.

— Спасибо.

— Сходите к врачу. А до этого купите альмагель или что-нибудь наподобие и обязательно принимайте!

— Спасибо.

Она взглянула на его лицо, улыбнулась и продолжила свой путь.

Отдышавшись, Сан Саныч добрался до двадцать восьмой квартиры, нажал кнопку и не стал отпускать. Сначала послышалось глухое ворчание, потом грозный рык, а еще через мгновение босые ноги зашлепали по полу. Дверь распахнулась, искаженная злобой похмельная морда Зайцева готова была броситься на него, но Смирнов первым нанес удар, и пожарник, качнувшись, рухнул на пол. Фотограф оглянулся: за его спиной стояли два переростка, изумленно глядя на поверженного отца. Худые, с вытянутыми лицами и тонкими шеями, они походили на двух грязных утят, отбившихся от стаи. Сан Саныч схватил обоих за уши, завел через порог, запихнул на кухню и закрыл дверь.

— А теперь рассказывайте, как вы издевались над тем мальчиком, который жил с умершей бабушкой! Все рассказывайте, или я вас придушу, как крысят! Ну?! — рявкнул он.

У мальчишек задрожали губы, они переглянулись, точно не зная, как им выпутаться из этой истории.

— Вы его били? Ну?!

Переростки закивали.

— За что?

— Он просил есть, — проговорил один из них.

— А вы считали, что он должен умереть от голода!

— Нам самим нечего было есть.

— И чем вы его били?

Сыновья пожарника стали смотреть в пол.

— Ну?! — рявкнул фотограф, схватил сковородку, замахнулся ею, и те в страхе пригнули головы. — Говорите! Или я расколю две ваших тыквы на четыре половинки!

— Мы били его резиновым шлангом, — размазывая слезы по щекам, воскликнул тот, что помладше.

— Почему шлангом?

— Нам ребята в школе говорили, что он не оставляет следов…

— И долго вы били?

— Пока он не вырубался, — объяснил тот, что постарше.

— Пока не терял сознание? — шумно раздувая ноздри, переспросил Сан Саныч.

Оба брата одновременно кивнули. Смирнов держался из последних сил, проводя этот жуткий допрос, но ему хотелось знать, что испытал его сын в те страшные дни, оставшись один, без всякой поддержки, он сам хотел пережить хотя бы частицу этого ужаса.

— Но ведь он мог умереть?! — потрясенный этим дополнением прошептал фотограф.

— Мы этого и хотели, — искренне сказал старший Зайцев.

Рука Сан Саныча дрогнула, и сковорода с грохотом упала на пол.

2

Климов, потягивая горячий кофеек, слушал семидесятилетнюю старуху, которая, увидев по телевизору фоторобот маньяка, опознала в нем своего соседа по лестничной клетке.

— Сереженька. Я, да и все так его звали: Сереженька. Фамилия Крикунов. Он всю жизнь был миленьким мальчиком, я помню его с детства. Чистенький, вежливый, всегда поможет авоську донести до дверей, пионер, всем ребятам пример, первым всегда поздоровается. И вдруг узнаю: маньяк! Это уму непостижимо! — волнуясь и покрываясь красными пятнами, говорила она.

Это была уже семнадцатая свидетельница, утверждавшая, что маньяк ее сосед. Еще двенадцать уверяли, что он их старый школьный приятель, с кем они давно не поддерживают никаких отношений, пять милых девушек признались, что состояли с человеком, показанным по телевизору, в любовной связи, а одна горячо заявила, что рассталась с ним только час назад, и наверняка знает, где тот в данный момент находится. Еще трое клялись, что это их жених, и показывали обручальные кольца. Поначалу капитан ездил сам проверять каждое такое заявление, потом стал посылать помощников, а последних посетителей просто терпеливо выслушивал.

— Он и сейчас является вашим соседом? — спросил сыщик.

— Да, конечно.

— И вы его сегодня утром видели?

— Утром? — Она задумалась. — Нет, нынешним утром не видела, а вот вчера наблюдала.

— И вы считаете, что фоторобот и ваш сосед одно и то же лицо? — переспросил Климов.

— Совершенно верно!

— Но вы же сами утверждаете, Ангелина Васильевна: милый мальчик, вежливый и на маньяка не похож. Как это все совместить? Может быть, просто похож? Бывает.

— Бывает, но я еще не сумасшедшая и большой радости от приезда к вам вовсе не испытываю. И поскольку я разменяла седьмой десяток, то поверьте, немного разбираюсь в людях. Так вот в глазах у Сереженьки давно уже стылая пустота убийцы. Встретишься с ним на лестнице и потом полночи уснуть не можешь.

— Он жил один?

— Раньше жил с матерью, потом она купила квартиру и стала жить отдельно. Она милая женщина, но очень реактивная. Занимается бизнесом, а там конечно же любовники, ухажеры, и на сына внимания она никогда не обращала. Теперь с ним живет девушка, но кто она ему: жена, любовница — я не знаю.

— Где вы живете?

— Я живу на Люсиновской…

Климов задумался. Ангелина Васильевна производила впечатление женщины неглупой и приметливой. Можно, конечно, записать ее подозрения, проверить этого Сережу сначала по своей картотеке, поговорить с участковым, самим посмотреть со стороны. Хотя и подозрений-то никаких нет. Что значит: «В глазах стылая пустота убийцы»? Лирика, и больше ничего. Сейчас у каждого второго в душе эта стылая пустота. Другое дело факты, косвенные улики. А тут и зацепиться не за что.

— Ну хорошо, поехали! — Капитану надоело сидеть в кабинете и захотелось резких движений.

— Куда? — удивилась посетительница.

— К вам! Посмотрим на вашего соседа!

— Надеюсь, вы не будете его арестовывать?! — всполошилась она. — А то получается, что я его, как это сегодня говорят… заложила! Я же совсем не собиралась этого делать!

— Надеюсь, что не будем, — усмехнулся сыщик.

Они отправились на Люсиновку вместе с Кравцом. Почти неделю они не здоровались, и после этой никчемной, как полагал оперативник, поездки зайдут в пивную, возьмут пивка с прицепом и поговорят по-мужски, дабы покончить с этим глупым положением.

Это был дом, где находился Сбербанк. Они заехали во двор, Ангелина Васильевна указала сначала на свои окна, потом на соседские. Последние не светились, хотя наступали сумерки. Кравец сбегал, несколько раз позвонил в квартиру, но ему никто не открыл, значит, хозяев не было.

— А где он работает? — поинтересовался Кравец, которому капитан уже в машине пересказал суть подозрений старушки.

— Я не знаю, но, по-моему, нигде.

— А на что же он живет?

— У этого мальчика золотые руки, любая бытовая техника ему подвластна. Он даже мне как-то починил кофемолку, ему звонят, приглашают, и за день он зарабатывает на месяц вперед. Потому и свободен, как птица. Изредка я его вижу в пивной, где он собирается со старыми школьными друзьями. Все его зовут Серый, так уж у молодых ведется с этими кличками.

— Он что, пьет?

— Нет, что вы! Я ни разу его пьяным не видела.

— Н-да! Но зачем ему деток убивать, Ангелина Васильевна? — улыбнулся Климов. — Вот в чем вопрос?

— Это уже по вашей линии, разгадывайте!

Она попрощалась с сыщиками и ушла в подъезд. Капитан нахмурился, словно ожидая, что скажет старший лейтенант.

— Может быть, стоит подняться и по-тихому заглянуть в квартиру? — предложил старлей.

— Без ордера? Эта пытливая соседка наверняка нас засечет, и мы в дерьме! Она сама мне показалась странноватой. Тебе нет?

— Да нет…

— Тут надо придумать что-то другое. Хотя вариант, на мой взгляд, совсем бесперспективный. Ладно, единственное, что мы можем, так это заглянуть в пивную, куда, как сказала Ангелина Васильевна, Крикунов тоже часто заглядывает. Если нам повезет, то мы там с ним, быть может, и познакомимся!

Они зашли в пивной бар, огляделись. Посетителей было немного. Шел только пятый час, многие еще работали, и, скорее всего, пивная наполнялась после шести. Кто ж не любит зайти после работы и пропустить кружечку.

Капитан со старлеем заказали по две кружки пива, по порции креветок и соленые сухарики. Подозвав официанта, Климов спросил, знает ли он Сергея Крикунова, или, как его зовут свои, Серого.

— Кто ж его не знает, он часто у нас бывает.

— А сейчас его нет?

Официант оглянулся.

— Нет, из его компании я пока никого не вижу, хотя ребята частенько сюда заходят. Он-то обычно с одноклассниками, с друзьями приходит, один редко, сам за всех платит, дает щедрые чаевые, — улыбнувшись, намекнул официант.

— И ведет себя как хозяин, верно?

— Нет, он ведет себя скромно, обычно молчит и смотрит в окно. А если кто-то его достает, задирает, он обычно не реагирует. Очень скромный клиент.

— Больше ничего вы за ним не замечали?

— Больше ничего. — Официант пожал плечами.

— Если придет, познакомьте нас ненавязчиво, — попросил Климов. — Я слышал, что он парень рукастый, а у меня полетел один аппаратик, без которого я как без рук! За посредничество тоже получишь!

— Ладно, посмотрим.

Они просидели в баре два часа. Капитан ловко все обставил, надо было сидеть, ждать подозреваемого, изображая при этом дружескую беседу, а поговорить по душам стоило, меж мужиками должно быть все ясно.

— Мы можем и не быть друзьями, я не набиваюсь, но иметь пятую колонну у себя за спиной я не намерен, — едва официант отошел, закурив, жестко заговорил сыщик. — Ты знаешь, я нормальный мент со всеми вытекающими отсюда последствиями, как говорится, но с этой бабой меня заклинило! Ничего не могу с собой поделать! Я же раньше с ней познакомился, чем он, понимаешь, раньше! Какого хрена он влез в мою жизнь?! Я что, кому дорогу когда-нибудь в этом плане перебегал?.. Нет! Чего он лезет?!

— Вот и разберись по-мужски! Набей ему морду, в конце концов! Поговори с Ниной! Она же все решает! Но когда мы все по твоему заданию ищем хахаля-соперника, то мне самому хочется тебе врезать! И я, и все мы за тебя под пули пойдем, только не выставляй друзей на посмешище и ноги о нас не вытирай! Вник?

Климов не ответил. Хлесткий монолог Кравца восторгов сыщику не прибавил. Сам он ради друга был готов пойти и на посмешище, и куда угодно, хоть хахаля искать, но разъяснять это старлею не посчитал нужным, в нем еще юношеские иллюзии не выветрились, он поди-ка и государству ради идеи служит, а не за деньги. Изредка встречаются и такие экземпляры.

Подскочил официант, принес пиво и креветки.

— Самого Серого нет, и, думаю, он вряд ли появится, но тут появился один его школьный друган, Паша зовут, можете с ним поговорить, если хотите, — предложил он.

Официант бросил взгляд в сторону первого столика, за которым пригнездился щуплый круглолицый паренек с кудрявой черной шевелюрой.

— Он, кстати, тут рядом, в круглосуточном магазинчике «24 часа», работает, вон, через дорогу!

— Ладно, мы подумаем, — хмуро кивнул капитан.

Официант отошел. Они посидели, молча попили пивка, поели креветок. Дружеский разговор не ладился, а выворачивать себя наизнанку, даже перед другом, Климов не мог и не собирался. Не понимает, значит, не понимает, бисер метать капитан не намерен.

— Ладно, поехали, — допив пиво, поднялся он.

— А что, парня не тряхнем?

— Да туфта все это! Бред больной старухи.

— Зачем мы тогда вообще ездили?

— Ни зачем. Ты едешь?

— Да нет, я поговорю все-таки с этим другом. Надо отработать версию, коли приехали!

— Что ж, отрабатывай! — зло усмехнулся Климов, бросил на стол сотенную и вышел из пивбара.

Кравец поморщился, несколько секунд сидел молча, раздумывая над этой выходкой капитана, потом оглянулся на первый столик, но Паши там уже не было.

Сан Саныч готов был избить переростков за те жестокие откровения, что они ему поведали, и не очнись вовремя хозяин квартиры, не появись на кухне, фотограф не смог бы овладеть собой, настолько его потряс откровенный и циничный рассказ подростков. Но в этот драматичный момент, кряхтя и постанывая, в драной майке появился пожарный, которого прямой удар в челюсть, видимо, все же слегка отрезвил, и тот, снова увидев племянника старухи, долго не мог понять, чего он делает на его кухне

— Ты что, за буфетом приперся? — хватаясь за чайник и высасывая воду до донышка, прохрипел он.

— В какой детдом вы отдали мальчика? — пытаясь взять себя в руки, сдержанным тоном выговорил фотограф.

Зайцев, высосав чайник, боком приблизился к раковине, открыл шумный кран и, припав к нему, еще почти минуту не мог оторваться. Потом отдернул голову, громко икнул, шумно задышал, выпучив глаза и утирая губы. Обернувшись и увидев Смирнова, пьяница несколько секунд с удивлением смотрел на него, точно соображая, зачем тот явился.

— Ты за буфетом, что ли?

— Я спрашиваю, в какой детский дом вы отдали мальчика? — угрожающе прорычал Сан Саныч.

— Какого мальчика?

— Того самого малыша, которого резиновым шлангом избивали твои змееныши! — выкрикнул фотограф.

Пожарник наморщил гармошкой узкий лоб, взглянул на детей, но те отчаянно затрясли головами, доказывая, что они этого не делали.

— Да они же еще маленькие, а тот был… — Зайцев напрягся, пытаясь вспомнить, каким же был тот, но память вконец ему отказала. — Да и не могли они… Мои дети мухи не обидят!

— Ты скажешь или нет, куда ты сдал моего мальчика?! — набросившись на пьяницу и схватив его за грудки, в ярости закричал Смирнов. — Если ты не скажешь, я набью соломой твою пустую башку! Ну?! Ты слышишь?!

Фотограф прижал его к стенке, и пожарный, увидев перед собой разъяренное лицо, почувствовав в голосе незнакомца нешуточную угрозу, мгновенно спасовал.

— Да тут неподалеку этот детдом! Две остановки на автобусе! Здесь, рядом!

Сан Саныч прошел к двери, обернулся и с презрением бросил последний взгляд на пожарного.

— Ты не только звания отца не достоин, ты звание человека не имеешь права носить! Кого ты растишь, кто ты сам есть?! Кто?! Мешок с кишками и дерьмом, и больше ничего! — выкрикнул фотограф и вышел, хлопнув дверью.

В желудке снова кольнуло, хоть и не сильно, но боль на мгновение погасила свет в глазах. Он испугался, зашел в первую попавшуюся аптеку, спросил альмагель. Продавщица выдала ему лекарство, и он там же проглотил несколько ложек приторного и отвратного на вкус геля, присел на батарею и несколько минут сидел неподвижно, прислушиваясь к себе. Однако, несмотря на недоверие к той гадости, которую Сан Саныч проглотил, боль в животе вдруг утихла и, подобно злобному зверьку, уползла в свою норку.

Неужели через несколько минут он заключит в объятия своего сына, прижмет его к груди и скажет ему: «Больше мы никогда не расстанемся! Никогда!» Неужели это свершится?

Автобусы в Анине почему-то не ходили, но северный ветерок, пощипывавший нос и уши, поутих, и добираться пешком даже было приятно. Через полчаса Смирнов уже входил в кабинет директора детского дома. Сухопарый мужчина лет шестидесяти с тонкой ниточкой усов над верхней губой, с темным загорелым лицом бросил на вошедшего цепкий взгляд и подниматься не стал, словно сразу определял, кто входил к нему в кабинет, для кого надо было встать, выйти из-за стола, пожать руку, а с кем можно было обойтись сухим, но доброжелательным кивком.

— Петр Казимирович Могилевский, — вежливо представился хозяин кабинета. — Присаживайтесь!

— Смирнов Сан Саныч. К вам недели две назад некий Зайцев, местный пожарник, приводил ребенка, Сашу Смирнова. Его тут одна старушка нянчила, она внезапно умерла, а мать, Александра Александровна, и я, мы, к сожалению, оба были в отъезде. Неловко все получилось, да что сделаешь. Я могу увидеть сына?..

Могилевский молча смотрел на гостя.

— Вот мои документы! — Фотограф протянул удостоверение «Известий».

Директор взял его, внимательно осмотрел, сверил фотографию и пришедшего, вернул документ обратно.

— Так я могу увидеть сына?

— А его нет.

— Как — нет?!

— Подождите, не волнуйтесь, я вам все объясню! Чаю хотите?

— Нет, не хочу!

— Все произошло неожиданно! — виновато заулыбался Могилевский. — Ко мне приехал коллега, заместитель директора детского дома из Серпухова. Мы сидим, разговариваем, и вдруг приводят мальчика. Без документов, без направления, без всего! Взять его я, естественно, не могу! У нас все же государственное учреждение, а не вокзальный отстойник, мы не можем брать детей с улицы, мало ли чем они больны, о чем я этому Зайцеву и говорю, рассказываю, куда надо обратиться, чтобы оформить ребенка к нам, хотя мест у нас нет, все переполнено. Ну и тут мой коллега решил помочь человеку, да и мальчику тоже. Тот плакал, кричал, что обратно к пожарному не вернется, и забрал его с собой в Серпухов. Там, говорит, места есть, да и документы он собирался быстро, без волокиты оформить. Вот такая произошла история. А у меня действительно и мест не было. На пол же сироту не положишь, котлету у другого не отберешь, — Петр Казимирович вздохнул, развел руками, взглянув на помрачневшего фотографа. — А что было делать? И мальчишку жалко. Он как услышал, что кто-то хочет его взять с собой, сразу же согласился, закричал: «Дяденька, возьмите меня с собой, возьмите, я хороший!» У меня даже сердце перехватило. Разве вы бы иначе поступили?

Сан Саныч, услышав эти отчаянные слова сына, с трудом сдержал слезы. Могилевский вызвал секретаршу, попросил принести два чая.

— Да, я, наверное, поступил бы так же, — выдержав паузу, пробормотал фотограф.

Секретарша принесла два стакана чаю и печенье на блюдечке. Петр Казимирович с облегчением вздохнул, обнаружив понимание со стороны корреспондента, ибо поначалу сильно испугался: все же ребенок, живая душа, а он отдал его первому встречному.

— Пейте чаек! Горяченького надо! Хотите, курите!

— Я не курю.

— А у нас, сами знаете, какой бюджет, какие зарплаты у нянечек и воспитателей! Все на энтузиазме! Раньше шефы были, шелкоткацкая фабрика, кое-чем помогали, хотя бы материей, мы тут платья шили для девочек, все подспорье, а сейчас и у них денег нет. По осени из дома яблоки сюда приносим, тыквы, кабачки, чтоб хоть как-то разнообразить меню… — директор вздохнул. — Дети иногда сами приходят, хотят у нас остаться, а мы взять не можем. Нет мест. И сверху не дают. Страшные времена!

— У вас адрес, фамилия, отчество того директора остались? — спросил Сан Саныч.

— А как же! Конечно!.. Он мне свою визитку оставил!

Могилевский открыл ящик стола, выложил пачку визиток и вскоре нашел ту, о которой говорил.

— Вот, возьмите!

На визитке было написано: «Белов Лев Валентинович, заместитель директора», а также прилагались адрес и телефон.

— А можно от вас позвонить? — попросил Смирнов.

Могилевский замялся: с оплатой телефонных счетов у них выходили целые бои, денег на них почти не выделяли, и каждый раз приходилось выпрашивать эти копейки, в ногах у начальства валяться, но, помедлив, махнул рукой:

— Конечно, звоните, я понимаю, как вы волнуетесь!

Петр Казимирович и сам, казалось, весьма волновался, точно и ему не терпелось узнать, что происходит с мальчиком, словно и он засомневался в подлинности этого Белова, ибо директор то и дело потирал руки, и странная, напряженная улыбка не сходила с губ. На некоторое время он углубился в бумаги, принесенные секретаршей, подробно прочитывая каждую и надписывая наверху свою строгую резолюцию с яркой, размашистой подписью. Темно-коричневый чай остывал в старом граненом стакане с серебряным подстаканником, стоявшим на большом старом столе, покрытом зеленым сукном. Темно-зеленая большая лампа пятидесятых годов. Старинное пресс-папье и такая же чернильница, хотя писал директор уже шариковыми ручками. На стене портрет педагога Ушинского со строгим и холодным лицом.

Сам кабинет, просторный, уютный, прохладный, давно обжитый хозяином, с потемневшими от времени старыми темно-вишневыми обоями и плотными, не пропускавшими свет шторами, старой, но прочной мебелью, которую, видимо, Могилевский менять не хотел, походил на своего хозяина, ибо все здесь согласовывалось с его обликом, привычками и характером. Даже то, что на окнах не было ни одного горшка с цветами, говорило о том, что нрав старого директора суров.

Несколько раз молча входила и выходила секретарша, принеся чай для Смирнова, а потом еще вазочку с печеньем, а еще, чтобы забрать подписанные Могилевским бумаги или взять какие-то папки в шкафу директора. При этом Петр Казимирович почти не обращал на свою помощницу никакого внимания, да и она не требовала его, они работали каждый сам по себе, будто по какому-то тайному и давно согласованному между ними двоими плану. Через несколько мгновений и фотограф стал частью этого кабинета, и на него секретарша перестала обращать внимание.

И все же в этой деловой размеренности ощущалась странная тревога, которую Сан Саныч не мог не почувствовать. Не срабатывала восьмерка, чтобы набрать код другого города, и он имел возможность понаблюдать несколько секунд за всем происходящим. И казалось, Могилевский своей рабочей сосредоточенностью тоже хотел скрыть овладевшую им внезапно тревогу. Но какую, откуда она взялась и что за ней кроется?

Наконец восьмерка отозвалась длинным гудком, и Сан Саныч набрал телефон Серпухова. На другом конце сняли трубку, но сообщили, что Льва Валентиновича на работе нет, он поехал в мэрию и, скорее всего, сегодня уже не будет. Он хотел спросить у секретарши, ездил ли Белов в командировку в Серпухов и привозил ли оттуда мальчика, но не успел, та положила трубку.

— Да о таких вещах секретарша вряд ли осведомлена, это, как говорится, не ее епархия, вам лучше, наверное, переговорить с самим Беловым при встрече, — подсказал Могилевский, испугавшись, что Смирнов снова наберет Серпухов и станет по телефону выяснять подобные вещи.

— Вы разрешите, я перепишу адрес и телефон с визитки? — попросил Сан Саныч.

— Да забирайте ее! — замахал руками Петр Казимирович. — Она мне не нужна!

— На всякий случай опишите мне, как он выглядит, — разглядывая визитку, попросил фотограф.

— Ему лет сорок — сорок пять, черные, чуть вьющиеся волосы, ухоженные, с пробором, округлое лицо, слегка полноватое, но еще без второго подбородка, и такая же полноватая фигура, хотя брюшко уже наметилось, однако все еще в пределах допустимого, хороший, а значит, дорогой, темно-синий костюм с таким же ярким галстуком, запонками, пухлые пальцы с ухоженными ногтями, на правой руке, на безымянном пальце, золотой перстень-печатка с черным камнем, я не помню, как он называется. Глаза темно-зеленые, большой нос, крупные губы, чуть синюшный оттенок на скулах, как у всех брюнетов, лицо немного тяжеловесное, но не без обаяния, человек он, судя по всему, увлекающийся, глаза часто вспыхивают, загораются, и он несомненно обладает даром убеждения.

— Вы сыщиком не работали? — улыбнулся Смирнов, выслушав столь детальную характеристику.

— Сыщиком не работал, но обожаю читать детективы, — заулыбался Петр Казимирович. — Прежде всего классические. Нынешние какие-то поверхностные. Современные авторы гонятся за ритмом, внешними эффектами, ужасами, я же предпочитаю всему тонкий психологизм в обрисовке персонажей, неторопливость повествования и глубину. Хотите еще чаю?

— Нет-нет, спасибо!

— А хотите каши? — Могилевскому неожиданно понравился этот молодой отец, так волновавшийся о своем ребенке, не часто сегодня встретишь такую любовь и заботу. — Сегодня у нас была овсянка, и повариха здорово ее варит! Хотите?

— Нет-нет, спасибо, — Сан Саныч поднялся, неожиданно вспомнив о вчерашнем приглашении, взглянул на часы: половина третьего. Пока он доберется, будет пять, а такую женщину нельзя заставлять ждать, сидя на работе. — Мне уже пора! Разрешите только я запишу ваш номер телефона?

Могилевский продиктовал его, и Смирнов, записав, попрощался и торопливо двинулся к двери.

— Одну секунду! — вдруг остановил посетителя директор. — Одну секунду, Сан Саныч, я все же должен вам об этом рассказать!

Петр Казимирович сам вдруг поднялся из-за стола, подошел к фотографу.

— Не подумайте, что это фантазии старого любителя детективов, но, разговаривая с этим Беловым, я не мог отделаться от ощущения, что передо мной разыгрывается некий феерический спектакль, что этот вальяжный господин в дорогом костюме вовсе не тот, за кого себя выдает! — взволнованно рассказывал директор. — Я уже больше пятнадцати лет работаю руководителем вверенного мне детского учреждения и хорошо знаю своих коллег, их повадки, манеры, интонации речи, годы работы, знаете ли, накладывают свой отпечаток, оставляя такие же отметины, как кракелюры на старых картинах, и по ним всегда можно отличить, чем человек занимается в своей жизни. Так вот мой тот гость, а теперь я могу сказать это точно, никогда не работал в нашей системе!

— Но почему вы тогда отдали ему мальчика? — вне себя воскликнул фотограф.

— В тот момент, когда все случилось, я еще не знал, не догадывался об этом, Белов ослепил меня своим напором, горячностью, терпким ароматным коньяком, заставив выпить две рюмки греческой «Метаксы». Действительно вкусный напиток, и я не устоял, соблазнился, а потом уже, снова обдумывая весь разговор, припоминая различные детали, подробности, я и пришел к такому неутешительному выводу, — Могилевский вздохнул, опустил голову, потом робко добавил: — Будем лишь надеяться, что я ошибся.

— Дай-то бог, чтобы вы ошиблись! — похолодев от этих слов, выговорил Смирнов.

3

В смутных чувствах он покидал Анино. Последнее наблюдение Могилевского, очевидно не лишенное оснований, указывало на то, что ребенка похитили. Но зачем, почему? Если этот вальяжный господин хотел взять мальчика для усыновления, то оформил бы все документально, как иначе-то? Если же мнимый чиновник задумал продать мальчика куда-нибудь — Сан Саныч читал и о таких жутких происшествиях в газетах, — то это совсем не вязалось с его солидным обликом, да и легче приманить тех, кто бомжует, скитается по вокзалам, спит в подвалах. Какой смысл засвечиваться?.. Странная история. Ребенок остался один и оказался никому не нужным. Вот самая страшная сказка!

Покинув вагон электрички на Ярославском вокзале, Смирнов попытался связаться с Ниной, но на работе сказали, что она полчаса назад закончила переговоры, куда-то звонила, а потом уехала домой и ее сегодня уже не будет. Он набрал ее домашний номер, но телефон не отвечал. Вот и еще одна неожиданная новость. Скорее всего, она надеялась застать его дома, а услышав длинные гудки, обиделась и решила отправиться в свободный полет. Надо было ему позвонить из Анина, на вокзале висел московский телефон-автомат, но Сан Саныч боялся опоздать на электричку.

Фотограф отправился домой. От метро «Чистые пруды», не дождавшись трамвая, двинулся пешком. По дороге заглянул в обмен валюты, разменял на рубли сто долларов, потом заглянул в соседний бар, намереваясь не столько выпить пива, сколько снова позвонить Нине. Но по телефону трепался хлыщ в пуховике, и, соблюдая политес, Смирнов взял для передышки третий номер «Балтики», сел за столик. Будь Серпухов не так далеко от Москвы, он бы кинулся туда прямо сейчас.

Занятый своими мыслями, Сан Саныч не обратил внимания на других посетителей бара, но, сделав несколько глотков, огляделся. И сразу же заметил своего двойника, из-за которого чуть не угодил в тюрьму. Это было так неожиданно — увидеть маньяка за соседним столиком, что Смирнов растерялся. Убийца сидел в углу, жадно ел яичницу с мясом, запивая пивом, налитым в высокую кружку, и, — казалось, ни на кого не смотрел, но перемена, происшедшая с Сан Санычем, не укрылась от него. Движения потрошителя замедлились, лицо мгновенно заострилось, будто легкая тень накрыла его.

Телефон стоял на стойке бара, работал телевизор, одновременно играла громкая музыка, в такт которой покачивался бармен. Впорхнула стайка молодых ребят, купили по бутылке «Клинского». Заняв ближний столик, парни зашумели, обсуждая чью-то хоккейную игру. Фотограф не вслушивался, глотая холодную «Балтику» и пытаясь сообразить, как с честью выйти из этой ситуации. Свой телефон Климов ему не дал, но связаться с капитаном можно было и через 02. Однако как свяжешься, когда бар занимает небольшую комнатку и каждое его слово будет всеми услышано, да и маньяк уже доедал яичницу, доскребая шкварки и нервно допивая пиво. Напряжение в преступнике росло с каждой секундой, и становилось заметным, как подрагивает узкая рука, держащая кружку с пивом.

Можно было броситься, повалить маньяка на пол и связать, потом отвезти к капитану и сдать с рук на руки, сделать ему подарок к Новому году и себя освободить от его назойливого внимания. Но бармен с молодыми парнями, скорее всего, придет поверженному клиенту на помощь, и ему крепко накостыляют. Вот чем все кончится. А что еще можно сделать?

Маньяк отодвинул в сторону сковородку, допил пиво, вытер салфеткой тонкие губы, презрительно усмехнулся, точно адресуя эту насмешку фотографу, не сумевшему воспользоваться столь выгодными обстоятельствами и задержать его. Он поднялся, преодолев скованность, не спеша двинулся к выходу, у дверей оглянулся, бросив на Сан Саныча снисходительный взгляд, и вышел. Смирнов тотчас встал и двинулся за ним следом.

На улице уже стемнело и шел снег. Неожиданная встреча с убийцей совсем отшибла у него память, он забыл позвонить Нине и теперь как завороженный шел следом, не выпуская из поля зрения длинное и развевающееся от ветра в стороны темно-синее пальто. Возможно, он и не был убийцей, фотограф мог обознаться, как обознался с ним Климов, но что-то подсказывало: этого человека надо опасаться, он болен страшным недугом и вылечить его уже нельзя.

Маньяк шел к метро «Чистые пруды» и за все время ни разу не оглянулся, словно его не волновало, идет ли кто-то за ним следом или нет. Миновав станцию, перейдя к «Тургеневской», он двинулся по бульвару дальше, к Сретенке, а достигнув ее, свернул направо, двинулся по улице вниз, к Садовому кольцу. Он шел, держа один и тот же темп, который постепенно стал Смирнова выматывать. Испарина выступила на лбу, хоть Сан Саныч и не считал себя слабаком, а тот несся, не чувствуя усталости.

Снег пошел гуще, падая большими мокрыми хлопьями и проблескивая в пузатых каплях фонарей. Густой поток машин из-за пробки черепашьим шагом двигался к Садовому, маньяк легко обгонял «мерседесы» и «БМВ», по-прежнему не оглядываясь. Смирнов намеревался проследить преступника до дверей подъезда, а потом анонимно сообщить об этом Климову, чтобы в какой-то мере обезопасить и себя. Ему надоело прятаться и оправдываться, а его сходство слишком важный козырь в руках ревнивца капитана, который не преминет этим воспользоваться. А так, если маньяка арестуют, то хотя бы один груз спадет с плеч.

Маньяк неожиданно свернул вправо, то ли в переулок, то в арку, и Сан Саныч ускорил шаг, завернул за угол, заметил лишь, как тот нырнул в арку, и все понял: он нарочно тащил его сюда, ибо хорошо знал эти места. Но зачем? Чтоб ускользнуть? Так он мог сделать это раньше, схватить любую машину и умчаться. Тогда зачем, зачем?! И как он понял, что за ним тянется хвост? Интуиция? Но если детоубийца знает о слежке за собой, то тогда намеренно ведет сюда. Намеренно. Чтобы убить.

Смирнов ворвался в темную арку, увидел, как от стены отделилась тень, в сумраке блеснуло лезвие бритвы, но у Сан Саныча с детства была отличная реакция, он нырнул вниз, чуть не пробуровив носом асфальт, и бритва просвистела над головой. Однако в ту же секунду он свалил своего двойника с ног, они схватились, и маньяку удалось прорезать ему плечо, однако фотограф с такой силой врубил ему коленкой в пах, что тот завизжал от боли, как-то по-крысиному резко, пронзительно, так, что у Сан Саныча заложило уши. Потрошитель детей и воспользовался этой заминкой преследователя, откатился назад и, поднявшись на ноги, убежал. Но преследовать его фотограф уже не мог. Не было сил.

Полежав немного, он подошел к свету, осмотрел руку. Рана хоть и оказалась неглубокой, но сильно кровоточила, и пришлось перетянуть руку. Смирнов остановил такси.

— Куда?

— В Медведково поедем?

— Поехали, — подумав, согласился водитель.

Сан Саныч завалился на заднее сиденье, а шофер, заметив кровь на рукаве куртки, недовольно пробурчал:

— Сиденье не испачкай!

Он сам не понял, почему поехал в Медведково. Перевязать руку он смог бы без посторонней помощи. Однако ему вдруг захотелось с кем-то поделиться своими переживаниями. Денис находился на дежурстве, а кроме него, фотограф в Москве больше никого не знал. Через двадцать минут он подъехал к дому Нины, взглянул на ее окна: в них горел свет. Смирнов оглядел двор, но ничего подозрительного не заметил. Расплатился, подошел к подъезду и вспомнил, что дверь открывается только с помощью кода. Пришлось дожидаться припозднившегося жильца, и Сан Саныч чуть не потерял сознание. Лишь поднимаясь на лифте, он вдруг вспомнил, что легче было найти автомат и позвонить, но сообразительность, видимо, покинула его надолго.

Нина, увидев его, смутилась.

— Я с одной просьбой…

— Проходите! У Саши в садике отключили воду: и холодную, и горячую, какая-то авария на трассе, и воспитательница попросила его забрать, я даже с работы отпросилась…

Она увидела запекшуюся кровь на рукаве, прорезанную куртку и замерла.

— Я хотел попросить забинтовать руку.

— Что случилось? — Асеева растерянно взглянула на него. — Вы бледны как мел, а это происходит от большой потери крови. Кто вас так?

— Ерунда, маленькая стычка.

— Стычка, с кем? Вы видели сына?

В прихожую, на ходу надевая штаны, выскочил Саша, бросился на шею Сан Санычу.

— Ты опять долго не приходил! — упрекнул он. — Но я знал, что сегодня ты придешь! Мама нарочно меня пугала, что тебя не будет, но я-то знал, знал! — смеясь, радовался он.

— Осторожно, дядя Саша ранен! — попыталась остановить сына Асеева.

— Он не дядя Саша, а мой папа!

— Но он все равно ранен, отпусти его! — улыбнулась Нина. — Иди поиграй пока, я сейчас.

Он убежал, а Нина сняла куртку, потом рубашку, осмотрела рану, промыла ее марганцовкой, смазала йодом и забинтовала. Сан Саныч немного постанывал, хотя Нина и старалась обращаться с раной очень осторожно.

— Я прошу прощения, но иначе никак нельзя.

— Я специально постанывал, чтобы обмануть боль. Она думала, что я целиком в ее власти, а было совсем не больно! Такое ощущение, что ты училась на курсах медсестер?!

— Вы угадали.

— А мы разве не перешли на «ты»?

— Может быть, и перешли, но у меня с этим всегда было сложно, поэтому не обращайте внимания! — улыбнулась Асеева.

Она ушла в соседнюю комнату и принесла ему новую рубашку в целлофановой упаковке.

— Твою я замочила, да и придется ее потом починить, а эта пока цела. Она, наверное, велика, но зато не мала!

Сан Саныч примерил ее, взглянул на себя в зеркало. Модная рубашка из темно-синего вельвета с тонким продольным рубчиком стоила сорок или пятьдесят долларов, не меньше — и явно покупалась на плечистого Климова или кого-то на него похожего.

— Можно я вам ее подарю? — Нина порозовела, произнося эту фразу. — Надеюсь, вас это не обидит?

— Наоборот, я люблю большие рубашки! — заулыбавшись, театрально воскликнул он.

— Я рада, что угодила подарком.

— У меня никогда не было такой красивой и дорогой рубашки! — признался Сан Саныч.

Выбежал Саша, принес вилки, ножи и тарелки, положил их на стол.

— Мам, а сыр с колбасой принести?

— Принеси.

Он снова убежал на кухню.

— У вас теперь есть свой сын, и вам ни к чему взваливать на себя новую обузу! — строгим, почти официальным голосом негромко, чтобы не слышал Саша, проговорила она.

— Вы это серьезно? — Его лицо мгновенно погрустнело, и она сразу заметила эту перемену.

— Нет, но сами подумайте! Вы же искали своего сына! Своего, а не моего…

Прибежал Саша, и она снова замолчала.

— Вы поругались?

— Нет, что ты! — заулыбался фотограф. — У меня просто рана болит, вот мы и молчим.

Сан Саныч сжал плечо, куда отдавала боль, увидел с каким сочувствием Сашка смотрит на него.

— Тебе было больно?

— Немного. Но твоя мама настоящий врач! Она забинтовала мне рану, смазала йодом и почти заглушила боль, но та еще кусается, шипит, будто змея, вот мы молчим и слушаем, как она шипит, чтобы понять, скоро издохнет или нет.

Саша слушал, веря всему.

— Саша, ты поди игрушки пока убери, что ли, — подсказала Нина.

Саша убежал.

— Так вот я хотела сказать…

— Я все понял, а теперь послушайте, что я хочу сказать! Если лично я вам не нравлюсь, это в конечном счете ваше дело, но у меня могут ведь быть два сына, в этом ничего такого нет, поскольку они от разных жен. С одной я окончательно развелся, а с другой… — шепотом выговорил Сан Саныч и посмотрел на Нину. — А с другой я вроде бы и не собирался разводиться, но если она будет настаивать, я подчинюсь, только важно, чтобы в любом случае у мальчика был отец, которого бы он любил. Понимаете?

Она не ответила ему, глядя в сторону.

— Вы делаете это из жалости?

— Нет, я просто люблю детей и всегда хотел быть многодетным отцом. Человек десять-одиннадцать, восседать, как патриарх, во главе стола, учить мудрости, ну и так далее, — он улыбнулся.

— А кто вас ранил?

— Тот самый кровожадный маньяк, за которого меня хочет выдать Климов. Вот я и возмечтал его скрутить и сдать на радость капитану, чтобы он оставил меня в покое, да и вас тоже. Но тот оказался слишком прытким. Не подфартило, как говорят!

— А где вы его нашли?

— Случайно. Зашел в бар, чтоб вам позвонить, а он там сидит, яичницу уплетает, паскуда!

— А как вы его узнали? Ах, да! — Она усмехнулась. — Неужели вы так похожи?

— Да я бы не сказал. Совсем даже нет. Так, легкое сходство в абрисе лица!.. — Сан Саныч взглянул на себя в зеркало. — Хотя даже его нет! Совсем никакого! Он мозгляк! Такая скользкая, мерзкая медуза! Очень ядовитая к тому же! Но я его немного напугал. Он с такой резвостью уносил ноги из подворотни, что теперь дня два-три будет отлеживаться в берлоге!

— А потом?

— Потом, как утверждают психологи, станет вдвое опаснее. И для меня тоже! Вот найти бы его сейчас, за эти дни! Но у меня никаких зацепок…

Он вдруг подумал: если маньяк так лихо вел его по Сретенке, а потом свернул в один из переулков перед метро «Сухаревская», то, значит, эти места потрошитель хорошо знает и живет где-то рядом. Но район большой, и Сан Саныч один его не перешерстит.

— А сына вы видели? — не удержавшись, спросила Нина, но появился Саша, разговор пришлось прервать, и они сели ужинать.

После ужина Нина пошла стелить сыну постель, а он обнял отца, упрашивая почитать ему сказку.

— Ладно, почитаю! — пообещал Сан Саныч.

— А ты сегодня останешься у нас? — шепотом спросил Саша.

— Еще не знаю…

— Оставайся!

— Попробую! — Смирнов подмигнул ему. — Хорошо, я останусь, но сказку прочитаю тебе утром, договорились? Мне надо о многом поговорить с мамой. Ты не против?

— Я не против.

Сашка крепко прижался к нему, поцеловал в ухо, и у Сан Саныча защемило сердце: где теперь его Сашка, что поделывает и не проклинает ли тот момент, когда родился на белый свет? Неужели завтра все окончательно прояснится? А в том, что оба маленьких Сан Саныча непременно подружатся и у него будет два отличных сына, он не сомневался. И это будут два лучших его автопортрета.

Уложив сына, Нина вернулась, и они отправились на кухню пить чай.

— Я тут самовольничать стал, вы уж меня извините! Пообещал Саше, что останусь у вас…

Нина вдруг покраснела, словно речь шла о чем-то запретном.

— У меня, сами видели, есть где приткнуться, но он начал настаивать, и я сдался!

— Конечно, оставайтесь, зачем в холод тащиться, да и рукав куртки я застирала, надо будет утром аккуратно зашить или заклеить, у вас ведь нет другой?

— Пока нет.

— Ну вот видите! А в таком виде вас обязательно остановят! Плечо болит?

— Немного.

— Лишь бы воспаления не было. Хотя я хорошо рану промыла. К счастью, ока оказалась неглубокая.

— Меня кожаный пиджак спас, кожа у него грубая, монгольская, иначе бы до кости, гаденыш, пропорол!

— А я так испугалась! — наливая чай, улыбнулась Нина. — Куртка кровью набухла, а вы стоите, как будто ничего не случилось, только лицо бледное, ни кровиночки!

— У меня судьба такая: вечно вляпываться в истории! — махнул он рукой.

— Вы просто деятельный человек. Другой бы за этим грязным маньяком ни за что бы не погнался, даже если б узнал. Чего проще? Опустил бы голову, вылакал свое пиво и отправился искать другой телефон. Все просто. А вы конечно же сразу в стойку и помчались на всех парусах!

Она рассуждала таким тоном, что было непонятно, осуждает Нина такие замашки его натуры или одобряет, потому-то Смирнов, не удержавшись, спросил:

— А вам что больше по душе?

— В смысле?

— Ну, какой типаж ближе?

— Конечно, деятельный! — Она даже смутилась. — Кому нравятся равнодушные люди?!

— Но ведь от этих шебутных одно беспокойство! Они каждой дырке затычка! — усмехнулся он.

— Но ведь вы, по-моему, не такой, — тихо заметила она. — Вы еще и художник, умеете наблюдать, слушать, подмечать многие вещи. Разве не так?

Смирнов перехватил ее взгляд, пожал плечами, дотронулся до ее руки, но Нина, помедлив, убрала ее. Она поднялась, достала ту самую коробку конфет, которую принес Сан Саныч.

— У меня есть одна подруга с юности, так вот когда мы с ней учились в институте, то дружно гусарили. Нам хотелось, к примеру, пойти в ресторан, выпить шампанского, вкусно поесть, и мы снимали двух парней, строили им глазки, заставляли их вести нас в ресторан, обещая неземные радости, и те сорили деньгами, ублажая наши желудки, а в последний момент, когда случайные дружки требовали расплаты и собирались везти в укромное местечко, мы лихо сбегали, придумывая разные причины. Конечно, мы рисковали и могли жестоко поплатиться за свой обман, но мы не выбирали крутых парней, искали интеллигентных и денежных, и нам все удавалось. А потом Танька пошла одна и провалилась. Резвый хахаль ее не отпустил и заставил отработать скромный ужин по полной, что называется, программе, но она осталась довольна, ибо скромницей никогда не слыла. В институте и у меня были бойфренды, мы и с мужем так познакомились, сначала через легкую интрижку, но после развода и с появлением Сашки я вдруг заметила, как резко изменилась. Забавно, правда?

— Ну почему? — удивился он. — Наоборот, было бы нелепым другое, если б вы, заимев ребенка, задрав хвост, грубо говоря, помчались за удовольствиями!

— А у меня и возникла эта дилемма: либо любовники, либо ребенок. Взять замуж меня никто не спешил, а пуститься во все тяжкие натура не позволяла. Мужской же народец как-то стал дружно ко мне липнуть, сочувствуя тому, что живу одна и некому позаботиться о моем якобы увядающем теле. Один так прямо и брякнул. Тут и шеф стал странно игривым, и я поняла, что мужики не отстанут. И сделала кардинальный выбор! — Она рассмеялась, потом посерьезнела. — Да нет, не только поэтому, конечно…

— А у меня биография более скромная, точнее, нет никакой, — улыбнулся Сан Саныч. — Несколько раз влюблялся, но девушки на меня внимания не обращали. Рост не ахти какой, да и нос вот не всем нравится. А потом стеснительный опять же. Нет, попозже, когда мои фотографии стали печататься в центральных журналах, да еще на обложке, меня вдруг зауважали, и некоторые, как сейчас говорят, продвинутые девушки начали посматривать на меня с симпатией и с некоторым кокетством, но стать Казановой, на которого, как многие утверждают, я похож, мне не удалось!

— А вы и правда на него похожи! — вглядевшись, заулыбалась Нина.

Они так увлеклись, что проговорили до двух ночи, а взглянув на часы, всполошились: у Асеевой с девяти начинались переговоры с португальцами. Сан Саныч согласился посидеть первую половину дня с Сашей и по телефону справиться о судьбе сына в Серпуховском детдоме, а уж потом помчаться туда или поехать послезавтра утром. Фотограф сам настоял, чтобы Нина не вела ребенка в нетопленый сад, да еще перед Новым годом. Сашка простудится и пропустит самые главные праздники.

Хозяйка постелила ему в гостиной, сама легла с Сашкой, хотя Смирнов пытался улечься на кухне, где стоял небольшой диванчик, но Нина резко этому воспротивилась и настояла на своем.

Он послушно лег, а она еще ходила в ванную, потом на кухню, и Сан Саныч стал думать о том, что хозяйка тем самым подает ему тайные знаки, поощряя к активным действиям, а он лежит, как бревно, ничего не понимая. Полежав немного, он не выдержал, поднялся, прошел на кухню, попил воды, раздумывая, как лучше ему поступить: подойти, поцеловать ее, взять за руку, увести в постель или сначала деликатно спросить, не хочет ли разделить с ним ложе? Но пока он раздумывал, Нина заглянула на кухню, пожелала ему спокойной ночи и ушла в спальню. Ночник в соседней комнате еще горел, и фотограф, заглянув в щелку, увидел, как Нина взяла книгу и стала неохотно ее пролистывать, всем видом давая понять, что читать ей вовсе не хочется. Но постучать он не посмел, а снова удалился на кухню, ожидая, что хозяйка сама деликатно подаст ему знак.

Прошло минут десять, прежде чем Смирнов на цыпочках вышел из кухни и подошел к двери спальни. Ночник уже был погашен. Он помедлил, почесал затылок, присел на постель, вспоминая предыдущий разговор. Нина рассказывала о своей безудержной молодости, студенческом гусарстве, легко опустив годы замужества, а потом, как только появился ребенок, о внезапной робости, застенчивости и об утрате любовных влечений. Но он не придал этому особого значения, так как все женщины говорят одно, а думают совсем другое. Это еще классики литературы отмечали. Так что же произошло? Она не лгала? Или это такая тонкая женская игра, которую ему не дано распознать? Но она же постоянно краснеет, смущается, и как ему распознавать эти знаки? Как игру или естественное поведение?..

Он снова вернулся на кухню, налил себе холодного чая, сделал глоток, чувствуя горечь на языке. Он бы не задумывался обо всем этом, если б между ними не стоял ребенок, а ему нужны мать и отец, желательно оба вместе. Да, они пока чужие, но, если хотят сохранить Сашу, им лучше соединиться, ведь это так просто. Нина умная женщина и хорошо это понимает. Почему же противится? Не любит или боится ошибиться? Не верит ему и хочет поближе узнать? Или же она попросту равнодушна к мужикам, а он навоображал черт-те что. Целая уймища вопросов, на которые однозначно не ответишь.

И все-таки он обиделся. Асеева могла бы сказать напрямую, что не готова к их сближению или он не в ее вкусе. Или между ними нет и не будет ничего общего. Все мужчины, к несчастью, очень глупы, им надо лупить правду в лоб, и Сан Саныч, увы, не исключение.

«Она меня не любит, все же стоит это признать», — вздохнув, сказал он себе.

4

Удар в пах был настолько сильным, что Серому показалось, будто сознание раскололось пополам, сноп искр буквально ослепил его, и он, отлетев от удара в сторону, несколько секунд не мог открыть веки, точно боялся, что зрение к нему больше не вернется. Столь нестерпимой оказалась вдруг эта боль, что Крикунов не стерпел, взвыл тонко и высоко и сам поразился своему странному оглушительному вою. Возможно, этот дикий вопль и возвратил его в прежний мир, маньяк вскочил на ноги, бросился бежать прочь, но вскоре остановился, обнаружив, что до сих пор сжимает в руке старую отцовскую бритву. Пальцы даже побелели от жуткого напряжения, и он с трудом разжал их. На лезвии блеснули красные капельки, и Крикунов, заметив кровь, слабо улыбнулся: значит, и фотографу от него крепко перепало. Шумно выдохнул, зачерпнул ладонью снег, вытер бритву и сунул ее в нагрудный карман. Потом отер мокрой ладонью лицо.

Страх понемногу отпустил, и он оглянулся в ту сторону, откуда бежал. Боль чуть поутихла, но прикоснуться к паху было невозможно, там все словно онемело, и Сергея ожгла ненависть к придурку фотографу, так похожему на него. Мало того что тот снял его на пленку и Серому пришлось выслеживать своего двойника, рискуя быть замеченным, забираться в квартиру и выкрадывать пленки, так теперь этот съемщик детей вознамерился еще и преследовать. Жаль, что носатый увернулся и бритва полоснула его то ли по руке, то ли по плечу. Очень жаль. Но почему Крикунов должен убегать? Кого испугался? Надо вернуться и покончить с фотографом, иначе тот не оставит его в покое. Это обдуманное решение.

Крикунов заспешил обратно в подворотню, но через мгновение вынужден был сбавить шаг. Внезапная и резкая боль в паху заставила его даже остановиться. Лицо покрылось капельками пота. Еще через мгновение он почувствовал, что обмочился. Из брюк закапало. Большего стыда в своей жизни испытывать ему не приходилось. Неужели этот урод фотограф сделал его калекой? Вдруг вспомнилось: у матери вроде был один знакомый частный врач, к которому она постоянно обращалась по всем вопросам и нахвалиться не могла. Надо сначала съездить к нему, чтобы тот снял боль, а потом уже вплотную заняться фотографом. Серый позвонил матери, но с работы та ушла, а дома еще не появилась.

Неторопливым шагом Крикунов все же добрался до подворотни, увидел небольшую лужицу крови и усмехнулся. Ему на мгновение даже полегчало. Это его первый росчерк пера, но не последний. Серый вспомнил, что фотограф в основном вертелся около одного мальчишки, у последнего была та же фамилия Смирнов, скорее всего, сын или племянник. Видимо, когда-то по молодости они разошлись, а теперь решили воссоединиться. В тот зимний день Крикунов выбрал в качестве жертвы другого, глазастого и нахального, который вдруг, оторвавшись от своей ватаги, уставился на него и смотрел так, словно обо всем догадывался. Мало того, мальчишка подошел поближе, точно ему захотелось рассмотреть его поподробнее, запомнить, и Крикунов неожиданно запаниковал, ибо голубые и широко распахнутые глаза пацана проникали глубоко в душу и, казалось, читали все в ней, как в открытой книге.

Крикунов отпрянул тогда от решетки, отвернулся, хотел уйти, но что-то его остановило. Снова бросив беглый взгляд в сторону детсадовских, все еще кружившихся вокруг фотографа, Серый с раздражением обнаружил, что нахальный и любопытный пацаненок не только не отошел от забора, а, наоборот, приблизился, уже без стеснения его рассматривая, и вот тогда волна злобы захлестнула потрошителя. Он, прикинувшись режиссером, узнал имя и фамилию мальчика, которого якобы хочет пригласить на кинопробы, а в пятницу позвонил в детсад, объявив, что за Колей Сушковым придет дедушка. Нацепил седые усы, очки, старую шапку, дабы быть похожим на старика, и забрал мальчика. Последний ничего не заподозрил, явно заинтригованный столь неожиданным появлением.

— А ты какой дедушка? — когда они вышли, спросил Коля.

— Хороший, — ответил Сергей.

— А я маминого и папиного дедушку знаю, — продолжил мальчик. — А ты чей?

— Я ни мамин, ни папин, я сам по себе, просто дедушка, который помогает Деду Морозу разносить подарки! Такая у меня профессия по жизни. Вот и тебе мы приготовили большой самосвал с шоколадными конфетами и орехами! Сейчас возьмешь его и повезешь домой. Он тут у нас в подъезде стоит. Не возражаешь?

— Да нет, я люблю конфеты!

Так они и дошли до того подъезда. Взмах бритвы, и легкое облачко последнего сдавленного, сжатого в горле крика, смешанного со страхом, мощный сгусток энергии, который Серый поглощал в себя, — и у него точно вырастали крылья.

Когда он сел в такси, то, взглянув на себя в зеркальце, заметил, каким невероятным огнем горят глаза, будто кто-то изнутри запалил два ярких фитиля.

— Что, уже справляем? — глянув на пассажира, определил его состояние шофер.

— Раньше начнешь, быстрее утихомиришься, — усмехнулся Крикунов.

Это состояние обновления сразу же угадывали женщины. В автобусе или в метро они бросали на него беспокойные взгляды, кокетничали, а в тот вечер, вернувшись домой, он сразу же возбудил Ленку. Она тут же перестала готовить ужин, кинулась на него и, пока не добилась своего, не отстала.

— Ну ты гигант! — восхищалась она. — Я уже второй раз замечаю! Вчера размазня размазней, а сегодня…

— Заткнись! — оборвал он ее.

— Да у всех так…

— Заткнись, я тебе сказал! — зловеще прошипел он. — Потому что не у всех так! Не у всех!

— Ну хорошо, пусть не у всех…

В эти первые дни его несло в бурном потоке, как щепку, и могло вынести куда угодно. Он сам себя боялся, и с ним спорить никто не осмеливался. Потом все сглаживалось, Сергей словно затухал, становился тих и задумчив, мог часами сидеть на одном месте, молчать, потягивать пивко и смотреть в окно. Это был период блаженства, плавания в спокойной, медленной и теплой реке. Проходили неделя, месяц, и словно иссякали жизненные силы, снова нападало нервное, обостренное состояние, приступы мрачной злобы и поиск жертвы, без которой он уже не мог жить.

Тогда он и набрел на четыреста пятьдесят седьмой детсад и крепыша Смирнова, за которым увивался фотограф, он сразу его углядел, ибо тот чем-то напоминал ему Горсткова: такой же самоуверенный взгляд, та же сильная шея и плечи. Если б не вмешался этот голубоглазый ясновидящий Коля, Крикунов выбрал бы Смирнова. Серого мгновенно потянуло к нему, он это почувствовал. А душу снова будто сжимало в тисках, по ночам нападало удушье, и нужно было освободиться от страшной тяжести, а ничего не давало больше желанной легкости и свободы, кроме предсмертного детского стона или всхлипа. Этого выхлопа еще живой чистой души, в котором он нуждался. Умом понимал, что совершает преступление, но собственная смерть пугала еще сильнее. Серый провидел: не освободи он себя, незримые тиски сдавят так, что сердце разорвется и глаза лопнут от боли.

Он никому об этом не рассказывал, да и кому такое поведаешь, кто поймет, даже мать вмиг отречется и первая заявит в милицию, а так есть надежда еще продержаться некоторое время. Крикунов даже подумывал уехать, пожить года два у тетки в Красноярске, а потом вернуться, за это время менты поуспокоятся, дело закроют и сдадут в архив. Но почему-то постоянно откладывал, не чувствуя пока серьезной опасности для себя.

Здесь, на Люсиновке, он родился, вырос, тут рядом в домах жили одноклассники, с которыми он любил посидеть в пивной и выпить пивка, тут прибилась к нему одна дуреха, сбежавшая от родителей, убиравшаяся у него дома, готовившая обеды и ублажавшая его по-всякому, как Серому того хотелось. Жизнь вроде бы потекла спокойно, работы хватало, да и платили по-божески. В двух конторах он вообще сидел на окладе, его вызывали тогда, когда что-то ломалось. Не надо было искать заказов. Хотя Ленка, как звали дуреху, быстро поняла, отчего зависит их благополучие, и сама подключилась к их поиску. И весьма удачно. Она набрала короткое объявление: «Произвожу прямо на месте быстрый и качественный ремонт любой импортной техники». Указала домашний телефон, расклеила объявления в самых разных местах, и заказы посыпались как из рога изобилия. Пришлось вкалывать с утра до вечера. Но, поработав полмесяца, намолотив немало деревянных и зеленых, Крикунов неделю отдыхал, а Ленка готовила заказчиков уже на следующую. Пришлось и ей назначить зарплату, хоть она и отнекивалась, заверяя, что ей хватает еды и жилья, но, поломавшись для приличия, деньги взяла, ибо бросила свою работу лаборантки и полностью переключилась на поиск заказов. Она же вскоре стала устанавливать и сумму вознаграждения. Серый лишь приходил, устранял поломку, забирал деньги и уходил.

Воспоминания немного отвлекли. Он стоял рядом с телефонными автоматами, набрал снова номер матери, и она откликнулась, ответила, стала выспрашивать, что с ним, но Серый бросил зло и коротко: «У своего эскулапа узнаешь. Позвони только ему и попроси, чтобы он меня принял без очереди». Еще через полчаса он лежал на жесткой скамье, и врач внимательно осмотрел, ощупал пах и все находящиеся там органы, пытаясь понять, нет ли повреждений.

— Вроде все цело, — промычал доктор. — Можете одеваться!

— Но до сих пор жуткая боль!

— Еще бы! Нанесен удар по сверхчувствительным органам, в паху образовалась гематома, а чтобы она рассосалась, потребуется время. Единственное, что могу посоветовать, — это пить болеутоляющее, принимать теплые содовые ванны, дня два-три полежать дома, я выпишу мази, которые осторожно будете втирать, чтобы восстановить чувствительность кожи и энергетику мышц… — Врач выписал несколько рецептов. — Вы запомнили нападавшего?

Крикунов кивнул.

— Может быть, стоит обратиться в милицию, я могу вам дать медицинское заключение, если хотите!

— Нет, спасибо. Я разберусь своими средствами!

— Это какими же? — усмехнулся врач.

— Найдем какими!

Через неделю боль поутихла, и Крикунов снова появился у дома Дениса Морозова. Старой отмычкой открыл дверь, зашел, прошарил комнату, кухню, но следов пребывания Смирнова не обнаружил. Он позвонил на следующий день другу фотографа, представился заместителем директора детского сада номер четыреста пятьдесят семь.

— В нашем саду ваш товарищ снимал детишек и обещал нам оставить негативы, — ласково проговорил он, — но свое обещание так и не выполнил. Где его можно найти?

— Вы знаете, Сан Саныч уехал на Урал, а негативы у него украли, так что ничего не поделаешь.

— А когда он уехал?

— Да уж недели две назад.

Но всего лишь неделю назад Смирнов въехал ему коленкой в пах, а значит, Денис даже не знает, где находится его дружок. Что ж, придется искать через другие каналы, через того же крепыша, напомнившего ему Горсткова, его сына или однофамильца. И кажется, Серый догадывается, как можно причинить фотографу столь же сильную боль, какую испытал он сам в подворотне.

На следующий же день Крикунов отправился в тот самый детсад, но его ждало разочарование: детей в нем не оказалось, а рабочие меняли участок теплоцентрали. Сторож детсада сообщил, что дети появятся лишь в первых числах января на праздничную елку, если конечно же рабочие справятся с аварией. А пока никого нет: ни воспитателей, ни директрисы. Последняя иногда появляется, чтобы узнать, как идут ремонтные работы.

— Адрес же вашего племянника можно только у нее узнать или у воспитательниц, — развел руками сторож.

Крикунов вышел из детского сада, огляделся. Шел тихий снег. Повсюду высились девяти- и шестнадцатиэтажные дома. Скорее всего, в одном из этих домов и живет этот Смирнов, а рядом крутится его обидчик. Только как это узнать? Просто так в ЖЭК опасно соваться, человеку с улицы жэковские дуры ничего не скажут, а интерес к ребенку вызовет у них подозрение. Но как добыть заветный адресок? На самом же деле все делается легко и просто, надо только голову приложить.

И одна из идей его неожиданно осенила. Серый победно усмехнулся и направился к остановке автобуса.

Капитан залетел к подружке, сам того не ожидая. Кто-то голоснул на дороге, он лишь заметил, что просит остановиться дама, и повел себя как джентльмен, притормозил и на вопрос: «До Таганки не подкинете?» — ответил положительно, хотя уже рулил с Люсиновки на свою Каширку, а Таганка была в обратной стороне. Но он поехал, потому как домой не хотелось. Его там никто не ждал, а поесть пельмени «Русские» в обнимку с телевизором всегда успеет.

Но пассажирка, плюхнувшись рядом с ним на сиденье, тотчас полезла целоваться. И как ни странно, сыщик ее тоже узнал. С Веркой у него когда-то был бурный роман, и дело чуть не дошло до женитьбы. Она работала исполнительным продюсером на телевидении, и как-то ей поручили затащить на съемки популярной передачи «Клуб детективов» бесстрашного Климова. Она ворвалась в отдел, заявив, что сегодня все его планы меняются и он поедет с ней. Капитан взглянул на теледиву и сказал: «Я меняю свои планы на вечер только ради любимых женщин!» На что Верка ответила: «Этот пробел мы легко исправим!» Они исправили и успели примчаться на съемки передачи. Но их роман продолжался еще полгода, пока Климов с ранением не загремел в больницу, а Верка ни разу к нему не пришла. Сыщик обиделся и перестал с ней встречаться, хотя продюсерша уверяла его, что ничего не знала, а полторы недели провела в Сочи на съемках выездного заседания «Клуба детективов». Но роман все равно угас, кончился, хотя они оба в глубине души жалели об этом. И вдруг такая неожиданная встреча. Толя подвез бывшую подружку к дому и без труда дал уговорить себя подняться на рюмку чаю.

Верке как раз надоело терпеть хамство и насмешки очередного ухажера, она его прогнала и почти неделю жила одна, тихо, без хлопот, хоть и скучно.

— Еще не женился? — жаря отбивные, спросила она.

— Не успел, снова подстрелили, — усмехнулся он.

— И куда?

— В плечо.

— И опять никто не пришел?

— Тогда было некому.

— А сейчас?

Верка успела порубить салат, заправить его майонезом, уксусом, перцем, зная, что капитан любит поострее, и как бы совсем не придавала значения своим вопросам.

— А сейчас не завожу никого, чтобы, загремев в госпиталь, не обижаться на тех, кто туда не придет! — парировал он.

— Такой длительный простой наводит на подозрения! — радостно рассмеялась она.

— Когда тебе везет и ты встречаешь женщину, с которой не хочется расставаться, то самоуверенно полагаешь, что следующая будет еще лучше, но происходит все наоборот. Судьба любит учить дураков!

— Я чувствую, скоро мы станем философами!

Душа Верки затрепетала, потому что большой сыщик произнес то, что она хотела услышать.

Они поужинали, потом бросились в объятия друг друга. Разлука прибавила обоим пыла, и утром они расстались трогательно, как голубки.

— Может быть, встретим Новый год вместе? — предложила она.

— Я об этом только и мечтал!

— Врун!

— Ни капельки!

— Честно?

— Клянусь!

Они еще минут пять целовались в прихожей, прежде чем Климов вырвался из ее объятий и помчался на Люсиновку, подкатив к девяти утра к круглосуточному магазинчику, в котором работал Паша Власов, один из дружков Крикунова, проверить которого потребовал сигнал его соседки Ангелины Васильевны. Вчера капитан сам бросил Кравцу эту кость, но, садясь в машину, увидел, как Паша, не допив пиво, выскользнул за ним следом и бросился во дворы, точно кожей ощутив опасность, хотя официант вроде бы к нему не подходил, не предупреждал, что с ним хотят побеседовать два опера из уголовки. Паша сам кожей почувствовал опасность и сбежал. Вот что капитана и насторожило. Старлей мужик неторопливый и раскачается на встречу с этим друганом лишь к концу завтрашнего дня, а то и перенесет на послезавтра. Кравец любит составлять планы на два дня вперед, специально для этих целей ежедневник завел, куда все записывает, в их же профессии иногда секунда решает успех дела. Потому сыщик и решил не откладывая пощупать пугливого дружка с утра, когда тот еще не остыл от вчерашнего страха.

Он застал Пашу за прилавком. Тот, видимо, только что заступил на сутки, расхаживал по зальчику со списком в руках и проверял наличие товара на полках. Минут десять пришлось подождать, пока из магазина уберется местная алкогольная шушера, сдававшая бутылки и выскребавшая из карманов последние рубли в обмен на пиво, поскольку пивбар, где кружка стоила дешевле, еще был закрыт. Как только «24 часа», так назывался магазинчик, опустел, Климов и нырнул туда. Охранник, приняв свои сто пятьдесят, дрых в подсобке, поскольку оттуда доносился его раскатистый храп. Оперативник перевернул табличку «Открыто» на «Закрыто» и прихлопнул дверь. Паша заметил эти действия, дернулся, но капитан тут же его тормознул:

— Стоять, Паша!

Сыщик вытащил удостоверение, сунул продавцу в нос, чтобы тот успел понять, с кем имеет дело.

— Все ясно?

Тот кивнул, но тревога железным обручем все еще сковывала продавца.

— Успокойся, Паша, я же не грабитель, а из уголовного розыска, — ласково проговорил Климов и, выдержав паузу, добавил: — Из отдела убийств. Вник?

Продавец проглотил комок, вставший в горле, глаза у него расширились, и он облизнул сухие губы.

— Пива хотите свеженького? Всего час назад привезли, — предложил он.

— Давай!

Паша вытащил две бутылки «Золотой бочки».

— Вам открыть?

— Открой.

Он открыл обе бутылки. Капитан с удовольствием сделал глоток, шумно выдохнул, не спуская глаз с продавца. Тот вел себя явно неспокойно и сразу выдул почти половину. Но эта тревога могла быть вызвана наличием левого товара в магазине, хотя всякому торговому дураку ясно, что этим занимается отдел по борьбе с экономическими преступлениями, а капитан внятно дал понять, откуда он. Но этот Паша, судя по бараньим завиткам на голове и перепуганным, бегающим глазкам, глубоким умом не отличался.

— Хорошее пиво, — крякая и снова прикладываясь к бутылке, сказал оперативник.

— Да, свежее.

— Ты, надеюсь, докумекал, почему я к тебе зашел? — помедлив, спросил Климов.

Продавец вытаращил на него глаза.

— Как Сереженька-то, дружок твой, поживает?

Паша пристыл на месте. Он чувствовал, что рано или поздно кто-то придет к нему или Степе с этим вопросом, кто-то придет. И что теперь? Серый узнает, вмиг их горлышко прохудит. Одноклассник уже как-то намекал, хватив лишнего, что опасно держать двух свидетелей. Но они со Степой стали клясться, что никогда его не заложат. Тот послушал их и тихо прошептал:

— Хоть слово вякнете, и заказывайте по гробику. Из-под земли достану!

И вот теперь пришел капитан из уголовного розыска и в лоб задает ему этот страшный вопрос. Значит, что-то уже пронюхал. Дыма без огня не бывает.

— Ты что, Паша, глухой? Я тебе задал прямой вопрос. Или хочешь со мной проехать?

— Нет, я не глухой. А какой Сережа?

— Твой друган школьный. Или еще кто-то есть?

— У меня двоюродный брат, он тоже Сергей.

— Меня твой брат пока не интересует. А вот дружок школьный очень и очень. Ты его когда последний раз видел?

— Недели две назад, мы в пивбаре собирались. Посидели, пивка попили.

— И часто вы собираетесь?

— Раз или два в месяц обязательно выбираемся, опять же повод находится: у кого-то день рождения или еще чего. Опять же все рядом живем.

— Когда это началось у Сереженьки? — как-то небрежно, вскользь задал вопрос капитан.

— Что? — вздрогнув, вспотел Паша, и от капитана не укрылась эта внезапная тревога.

— Ну как что? — чувствуя, что уцепился за ниточку, нервно усмехнулся сыщик и, пронзив продавца яростным взглядом, заговорил жестко и требовательно: — Ты меня за лоха-то не держи и Курочку Рябу из себя, Пашенька, не строй, а то я о-о-очень рассержусь! Он меня спрашивает! Здесь я задаю вопросы, а ты отвечай, не виляя хвостом! Понял?!

— Я не понимаю…

— Да ну? Ловкий мальчик Паша! Паучком прикинулся, на спинку упал, лапки вверх поднял, мол, чур, только не я! Нет уж, Пашенька, не чур, не пройдет! Я тебя сейчас выдерну из твоей палатки, засуну к уголовникам в СИЗО, и они там тебе быстро разъяснят, как надо с дяденькой капитаном разговаривать! — допив пиво, пригрозил Климов. — Ты этого хочешь?!

Продавец побледнел, глаза у него расширились, а губы задрожали. Он был уже тепленький и после жестких капитанских угроз собирался выложить всю правду о Сереженьке, а за последним, видимо, много чего водилось, и, возможно, соседка Ангелина Васильевна своим зорким глазом навела их на верный след, Климов нюхом чуял, а тут обмануть его было сложно.

— Так ты этого, Пашуля, хочешь?! Ночь в стылом карцере на цементном полу просидеть и яйца приморозить, чтоб потом никогда детей не иметь?! Говори, не стесняйся! Или хочешь, чтоб тебя уголовники в камере опустили, «петухом» сделали?! Ты этого хочешь, да?! Или нет? Говори, говори!

— Я не хочу! — брызгая слюной, задрожав от страха, завопил продавец. — За что?! Я не хочу!

Климов мгновенно зажал ему рот.

— Тише, тише, кот на крыше! Ты чего орешь?! — Капитан помедлил, отнял руку от его рта. — Не надо истерику мне тут устраивать! Соблюдай спокойствие и порядок! Ты же не рассказываешь мне о Сереже, о его преступлениях, хотя вижу, ты в курсе, по глазам все видно, только упрямиться со мной не надо, иначе можешь без наследства остаться, пидером стать, да мало ли что! Надеюсь, умишко-то у тебя еще остался, ну хоть капелька разума. Вот ты мне сейчас быстро все выложишь о своем дружке! — Климов схватил его за грудки, встряхнул, притянул к себе: — Надо, Паша, колоться, иначе худо будет! Ты ведь не выдержишь на зоне, верно? — уже ласково выговорил он. — Не выдержишь, мальчик мой?

— Не выдержу, — прошептал Паша.

— Прекрасно, а потому все мне и расскажешь! — радостно заулыбался оперативник.

— И все расскажу, — как завороженный повторил он.

Капитан обнял продавца, похлопал его по спине, позабыв обо всем на свете и уже предчувствуя, как в клюве принесет полковнику радостную весточку.

— Тогда выкладывай все как на духу! Ну?

Он отпустил продавца, поставил его на место, разгладил его курточку, улыбнулся, и в ту же секунду страшный удар обрушился на его голову, свет померк, и сыщик потерял сознание.

5

Климов очнулся в лесу, под елкой. Задувал ветерок, и его наполовину занесло снегом. Но холода капитан почему-то не чувствовал. Наоборот, даже руки теплые. Взглянул на часы: стрелки показывали половину второго. Интересно, сколько он торчит под елочкой? Но самое главное — почему?! Неужели его послал полковник за новогодними елками для отдела? Такого быть не могло. Да и поехал бы он не один, на машине, и в любом случае не валялся бы в снегу. Что же случилось?

Еще пять минут ушло на то, чтобы припомнить некоторые подробности происшедшего. Он заскочил то ли в бар, то ли в магазин, из-за чего-то повздорил с барменом, да, похоже, что это был бармен, поскольку там имелась стойка, а он заказал себе пивка. Но из-за чего они схватились?.. Из-за цены? Плохого пива?.. Нет, сыщик не помнит. Из-за чего-то схватились. Климов выдернул парнишку-бармена из-за стойки, но тут кто-то вмешался, может быть, официант, и ломанул его по башке. Потом обрыв, отключка. Только кто и чем ломанул? Бутылкой или пивной кружкой, чем же еще. Капитан потрогал затылок, темечко и обнаружил огромную шишку. От одного прикосновения к ней чуть искры из глаз не посыпались. К счастью, при повторном осмотре черепа пролома не обнаружилось. Сотрясение конечно же есть, и весьма сильное, потому в глазах продолжали роиться темные мошки, память блокировалась, соображение очень худое, и тошнотворный комок то и дело застревал в горле.

Климов принюхался к собственным запахам и неожиданно обнаружил, что от него несет водкой. Неужели кроме пива он тяпнул в баре сто граммов водки? Сыщик напряг память, но про водку так ничего и не вспомнил. Пиво пил, это точно, а водку вряд ли, потому что с утра капитан таких вольностей себе не позволял. Пивком и за рулем мог разговеться, но крепких напитков в рабочие часы избегал. Неужели традицию нарушил?

Оперативник попробовал подняться, но голова закружилась, в глазах совсем потемнело, и Климов, тяжело дыша, снова рухнул на снег. Прислушался. Метрах в сорока — пятидесяти слышался шум машин, значит, проходила большая трасса. По ней его и привезли. Выволокли, оттащили подальше в лес и бросили. Хорошо хоть не убили. Но надежды на то, что головокружение быстро пройдет, почти нет, а выбираться как-то надо. Он не замерз потому, что в него влили поллитра водки, если не больше. Но ее тепло уже кончается.

Капитан попробовал ползти, но после пяти метров взмок. Интересно, что подумал полковник, узнав о его отсутствии? К выходкам Климова привыкли, их прощали, если они заканчивались удачей. Но эта не лучшая в его списке. Если он вообще выберется. Был какой-то военный летчик, сыщик не смог вспомнить его имя и фамилию, который, будучи раненым, прополз по снегу много километров. А здесь и ста метров нет, и ноги в порядке. Хорошо бы выбраться засветло, застать кого-то на службе и наказать обидчика. Только в каком месте находится тот магазинчик, где его шарахнули?

Капитан сел, прислонившись к сосне, прошарил все карманы, пытаясь понять, что есть, а чего нет. Неожиданно вспомнилось, что у него был мобильный телефон. Климов обыскал все, но ничего не нашел. Телефон у него забрали, документы же оставили, зато свистнули деньги из бумажника. Сколько же у него было? Сто, двести? Оперативник не помнил. Немного. Стоп. Нет «макарыча». Вот это уж совсем хреново. Полковник не простит и за потерю табельного оружия влепит строгача, если вообще не отстранит от дела. Он не терпит, когда теряют оружие. И наверху не любят.

Сыщик посидел немного, поднялся и сделал пять, как ему показалось, больших шагов. И снова сел. Потом еще шесть. За час он добрался до шоссе, перешел на другую сторону, начал голосовать. Остановилась шестая машина, «Жигули».

— Я капитан милиции, прошу помощи, — он показал удостоверение.

— Садись, — без всякого энтузиазма бросил водитель.

Оперативник завалился на заднее сиденье, простонал. На этот раз свет в глазах на мгновение вообще пропал. Водитель с удивлением оглянулся:

— Куда, шеф, на Петровку?

— Нет, — помолчав, ответил Климов. — Давай сначала в поликлинику.

План был такой: выпросить у врача горсть таблеток, чтобы заглушить боль и слегка восстановиться, потом заехать на работу, написать рапорт о происшедшем, а к тому времени, возможно, и память заработает.

Капитан вдруг вспомнил, что выехал из дома на машине «Жигули». Она долго не заводилась, и Климов проклял все на свете, потом пришлось «прикурить» у соседа. Да, он был на машине. По ее местоположению легко будет понять, куда он заезжал, если только… Он даже не дал себе закончить эту мысль, столь наивной она оказалась. Преступники, скорее всего, на его машине и отвезли сыщика в лес, а потом где-нибудь ее бросили или продали на запчасти.

Врач, осмотрев оперативника, тотчас вызвал «скорую», несмотря на все его протесты.

— Такими вещами не шутят, капитан! — сурово проговорил он ему. — Лучше молите Бога, чтобы все у вас обошлось и восстановилась память, которую вы уже на две трети потеряли! Я уж не пугаю худшими последствиями! А иначе спишем вас по инвалидности и никаких преступников вам больше не ловить! Просьбы есть?

— Позвоните моему полковнику, — попросил он, — он не поймет, если об этом доложу ему я.

— Нет уж, голубчик, такие вещи утрясайте сами, мне хватает и своих проблем!

Климову пришлось звонить начальству и самому докладывать о происшедшем. Волкодав сухо выслушал, попросил изложить все факты письменно, в рапорте, и бросил трубку.

Кравец пришел навестить его на следующий день, принес соков, шоколада и орехов. Капитан любил сладкое и орехи. В узкой, как пенал, больничной палате помимо него лежало еще трое, все с переломами, и сыщик среди них был единственный ходячий, но врачи вставать ему категорически запретили.

— Что случилось-то?

— Забежал выпить пива и непонятно почему сцепился с барменом. Вроде бы схватил его за грудки, а сзади кто-то припечатал меня, как говорят, тяжелым предметом. Потом вывезли в лес и бросили под елку. Там и очнулся. Забрали деньги, оружие и мобильный. Добрался до города, заехал в поликлинику, голова трещала, хотел таблеток взять, а меня оттуда сразу сюда. Да еще пригрозили, что могу инвалидом остаться!

— А куда ты заезжал пива выпить?

— В бар, наверное.

— В какой?

Климов наморщил лоб, пытаясь вспомнить, куда он утром заезжал, но так и не смог.

— Не помню. Выехал из дому вроде бы рано, почему пива решил выпить, не понимаю!

— Твою машину нашли рядом с Сухаревкой напротив гомеопатической аптеки.

— Может быть, я туда заезжал, с кем-то встречался? — неуверенно предположил капитан.

Кравец несколько секунд молчал, потом добавил:

— Там также рядом есть бар, где продают водку и пиво.

— Ничего не помню больше того, что уже сказал. Помню только, что очнулся в лесу в середине дня. Добирался до Москвы примерно час. Значит, все случилось утром. И еще они влили в меня бутылку водки, не меньше.

— А ты сам в баре водку не заказывал?

— По утрам я не пью, ты же знаешь…

— В своем заключении врач записал, что ты был выпивши. Меру опьянения он не определял, но сам этот факт не вызвал у полковника восторга, — заметил старший лейтенант.

Кравец не сказал другу, что капитана временно, до выяснения всех обстоятельств по факту покушения на его жизнь, отстранили от ведения текущих дел, ибо полковник посчитал, что Климов, выпив, мог сам вспылить, задраться с кем угодно и получить бутылкой по голове. А когда в баре узнали, кого стукнули, то нападавшие могли испугаться, напоить и вывезти дебошира подальше от Москвы, инсценировав легкое ограбление.

— Не мог я, отправляясь на работу, хлопнуть водки! Не в моих правилах! Да и на машине был, за рулем! Ты мне веришь? — клялся капитан

— Я тебе верю, потому и вызвался расследовать эту историю. В ней для меня много неясного. И ты мне должен помочь. Если что-то вспомнишь, немедленно звони, любая деталь важна, сам понимаешь. — Кравец поднялся. — Вот мои телефоны, даю их, потому что мог забыть, а завтра попробую найти тебе мобильный…

— Спасибо за все, дружище! — Климов крепко сжал старшему лейтенанту руку. — Ты уже уходишь? Посиди немного! — жалобно проговорил он.

Кравец присел на стул, стоявший рядом с кроватью, но через несколько секунд снова поднялся.

— Извини, меня ждут, я вырвался всего на час, — пробормотал старлей.

— Ладно, гуляй! — тотчас резко, почти с обидой проговорил сыщик, но через секунду сменил тон, произнеся следующую фразу мягко и просяще: — Ты заглядывай, а то я с тоски загнусь! И найди этих сволочей, окунувших меня в парашу, брось все и найди, слышишь?!

Кравец кивнул, смял шапку в руках.

— Матери сообщи, но так, поделикатней!

— Нине позвонить?

— Какой Нине? — не понял капитан.

— У тебя была девушка, в которую ты влюбился, — напомнил ему Кравец.

Климов несколько секунд недоуменно смотрел на друга.

— Не помню… — побледнев, прошептал он. — А кто она такая? У нас что-то было с ней?

— Может быть, и было, я не знаю.

Кравец был уже в дверях, когда Климов его окликнул:

— Подожди, я вспомнил, у меня с утра намечалось какое-то серьезное дело, а я ночевал не дома. Но дело было очень важное! Только вот какое?! — Он попытался сосредоточиться, но сжал виски ладонями. — Нет, голова болит, извини!

— Подожди, а где ты ночевал?

— А где я ночевал?

— Ты сказал, что ночевал не дома. У кого? У Нины?

— Нет, не у Нины! У нее другое имя, мы с ней были знакомы, крутили роман…

— Верка с телевидения, что ли?

— Да, Верка! — обрадовался оперативник. — Позвони ей, скажи, что со мной такая неприятность случилось. А то как-то неудобно.

— Хорошо, предупрежу! Выздоравливай, дружище! — бросил на прощание старший лейтенант.

У Кравца осталось тяжкое впечатление от этой встречи. Он не сомневался в искренности капитана. Хорошо зная его горячий нрав, старший лейтенант тем не менее предполагал, что нападение на сыщика было связано с его расследованием по одному из уголовных дел, которые он вел последнее время. А помимо поиска маньяка, кромсавшего детей, Климов вел еще три дела, также связанных с тяжкими убийствами. По какому из них оперативник подъезжал к аптеке и бару, предстояло и разгадать Кравцу, чтобы спасти доброе имя друга.

Но прежде чем приступать к этому расследованию, свалившемуся как снег на голову, в оперативном плане старлея значилась проверка Паши Власова, продавца коммерческого продуктового магазина «24 часа» на Люсиновской улице, дружка Сереженьки, Сергея Крикунова. На него указала соседка по подозрению в сходстве с фотороботом предполагаемого маньяка. Вряд ли неудачная поездка капитана была связана с этим делом, потому что накануне в пивной Толя раздраженно заявил, что не считает показания старушки Ангелины Васильевны серьезными и требующими проверки. Да, большинство таких подозрений рассыпалось после первого же знакомства с подозреваемым, и все же навестить хотя бы его дружка стоило. Кравец не очень верил ветхим бабулям, но решил сам съездить и во всем убедиться.

Вечером он позвонил Вере. Их когда-то познакомил Климов, даже просил подыскать для старлея такую же симпатичную подружку, но из этой затеи ничего не получилось: Кравец был однолюбом и не собирался изменять жене. Сыщик рассказал продюсерше о том, что случилось с капитаном.

— Он серьезно ранен? — испугалась она.

— Ранения, как такового, нет, но сотрясение мозга очень тяжелое, образовались даже провалы памяти, однако о тебе, Вера, он вспомнил и просил предупредить.

— Спасибо, Сережа, мы хотели Новый год встретить вместе. Его можно будет навестить?

— Думаю, да.

Он продиктовал ей адрес больницы, номер палаты и дал телефон лечащего врача.

На следующий день с утра Кравец отправился на Люсиновку. Решил поговорить с Пашей до работы, душевно поболтать полчасика. Раз они друзья, то продавец должен был знать многое и сразу станет ясно: скрывает что-то дружок или нет. Потащился на метро, потому что «Жигули» собрались осматривать эксперты в надежде что-то найти. Им наплевать, что оперативник ползает как черепаха с одного радиуса метро на другой.

Настроение было ни к черту. Вчера вечером Кравец поругался с женой. Она от своего банка достала по случаю — отказался зам по кредитам — и бесплатно две семейные путевки в элитный подмосковный пансионат на двенадцать дней, куда они могли поехать втроем, взяв сына. Там имелись крытые игровые залы, два бассейна, теннисные корты, сауны, каток, лыжные трассы и еще масса всяких удовольствий. Все эти радости входили в стоимость путевок, а кормили отдыхающих четыре раза в день, как на убой, говорят, даже с черной икрой на завтрак. Лучшего и желать было нельзя для краткого зимнего отдыха, но старлей только развел руками. Теперь, когда с Климовым произошла эта беда, об отпуске и думать было нечего. С женой, схватившей эти путевки, случилась истерика, она заявила, что если он с ними не поедет, то она найдет себе другого мужа, способного вести нормальную семейную жизнь. И потому настроение у него было хуже некуда. Старший лейтенант даже и не помышлял идти с этой просьбой к полковнику, тот бы его просто не понял. Но и Надю, жену, понять можно. В кои-то веки есть возможность отдохнуть вместе, да еще бесплатно, а он вынужден пахать за двоих без всяких выходных и праздников. Всех бандитов не переловишь, когда-то и о себе надо подумать, позаботиться о жене, о сыне. У Климова ни жены, ни детей, его уже три раза ранили, теперь чуть памяти не лишился. Еще одна такая передряга, и он станет инвалидом. Кто-нибудь вспомнит, что он рисковал собой? Дадут пенсию, на которую и пивка в день рождения не купишь.

В магазинчике «24 часа» за прилавком торчала молодая девочка в голубом халатике и, увидев покупателя, мило заулыбалась, точно готова была вместе с продуктами продать и себя. Видимо, начальство приказало ей всех встречать с ласковой и нежной улыбкой.

— Что вы хотите? — пропела она. — Пива, воды или чего-нибудь посущественней?

— Посущественней.

— Чего же?

— Мне нужен Павел Власов.

На лице красотки появилось разочарование.

— Его нет.

— А где он?

— Пропал.

— Как — пропал?

— Так. Я не знаю, — холодно отрезала она, почувствовав, что и без того сболтнула лишнее.

— Так куда же он пропал?

— Гражданин, если вы хотите что-то купить, то покупайте и не мешайте мне работать.

В магазин вползла старушка, и продавщица бросилась к ней как за спасательным кругом.

— Чего желаете, бабушка? У нас кефирчик есть свежий, сметана, йогурты!

Старушка потыкалась носом в витрину, но так ничего и не купила. Кравец терпеливо ждал, пока старушка уползет.

— Так куда же ваш продавец все-таки пропал? — попытавшись выдавить из себя приветливую улыбку, снова приступил к расспросам оперативник.

— Послушайте, гражданин, вы меня достали! Вася! — раздраженно крикнула она.

Из подсобки мигом вынырнул рыхлый амбал в спортивной куртке с пропитым, в оспинах, темноватым лицом, злобное выражение которого ничего хорошего не предвещало.

— Старший лейтенант Кравец, отдел убийств, — предъявив удостоверение, предупредил его сыщик, увидев, как тот решительно закатывает рукава куртки.

Вася замер, словно его прихватили с поличным. Расслабился, даже попытался улыбнуться. Казалось, еще секунда, и он даст деру. Застыла как статуя и продавщица.

— Так куда все-таки пропал ваш Власов? — повторил свой вопрос оперативник.

— А куда он пропал? — пожав плечами, прохрипел охранник. — Молодой парень, у которого одни девчонки на уме, а тут Новый год на носу. Взял да мотанул куда-то.

Кравец пожалел, что рядом нет капитана. Тот умел нахрапом брать клиента и ловко его раскалывать. А Вася явно знал что-то такое, чего не хотел открывать менту.

— Ты мне лапшу на уши не вешай, приятель, и лучше не серди! Повторяю вопрос: куда пропал Власов?! — попробовал по-климовски жестко наехать на охранника старлей и сразу же почувствовал, что у него ни черта не получается. Даже голос звучал фальшиво.

— А кто сказал, что пропал? Парень не вышел на работу, только и всего…

— Мне продавщица сказала…

— А Лидка его вообще в глаза не видела, верно, Лид? — рассмеялся охранник.

И продавщица покорно закивала.

— Ну вот! — радостно усмехнулся он. — А позавчера Власов не вышел на работу, мы вызвали Лидочку, нашего сменного продавца, только и всего. Может, парень запил, укатил на юга с бабой или вообще жениться собрался. Его проблемы, товарищ старший лейтенант, у него и выясняйте!

Кравец понял, что лопухнулся. Вася почувствовал его слабину, быстро перехватил инициативу, подсказав и своей красотке, как ей надо отвечать.

— Предъявите ваши документы, — попросил сыщик у охранника.

— А зачем? — сразу заюлил тот.

— Либо предъявляете документы, либо вам придется проехать со мной в отделение милиции. — Старлей расстегнул куртку, чтобы легче было выхватить из кобуры «макарова», и охранник тотчас разгадал этот жест.

— У меня дома паспорт, — облизнув пересохшие губы, проговорил Вася, не мигая глядя на Кравца.

Еще через секунду он рванулся к двери, которая вела из подсобки на улицу, но, подходя к магазинчику, сыщик обратил внимание на второй выход, находившийся почти рядом с основным. А потому не стал прыгать через прилавок, чтобы гнаться за Васей, а выскочил во вторую дверь одновременно с охранником. Тот кинулся во дворы, надеясь там затеряться, но лихой прытью Кравец был не обделен и в первой ближней подворотне сбил Васю с ног, заломил бугаю руки и ловко защелкнул наручники.

— Не имеешь права, мент поганый! — захрипел он. — Я ничего не сделал!

— О правах мы пощебечем с тобой в другом месте! — отпихивая охранника в сторону, проговорил старлей.

Он поднялся, вызвал по мобильному подмогу из отдела. Несколько местных дворовых пьяниц, которых Вася прикармливал, попробовали отбить своего благодетеля, видя, что мент один, да еще в штатском. Но Кравец вытащил «макарова» и дважды выстрелил в воздух, что немного отрезвило смельчаков. Когда приехали на машине его ребята, сыщик приказал Лиде закрыть магазинчик и проехать с ним для дачи показаний, оставив двух оперативников покрутиться вокруг торговой точки и собрать максимум информации.

Еще через полчаса, заполучив домашний адрес продавца Паши Власова, Кравец отправился к нему домой, но молодящаяся и кокетливая мамаша ничего толком объяснить не смогла: сын прибежал позавчера днем, около двенадцати, схватил рюкзак, запихнул туда две смены нижнего белья, несколько рубашек, пару свитеров и объявил, что он уезжает на пару недель в отпуск. В санаторий. Людмила Захаровна сама удивилась: никаких разговоров прежде об этом не заводилось, и вдруг на тебе. Она пристала к сыну с расспросами, но тот лишь отмахнулся.

— Ну что мне, с девчонкой на Новый год уединиться нельзя?! — завелся он. — Я тебе сам позвоню, где мы якорь кинем, но ты никому ничего не говори!

— Он звонил вам? — спросил оперативник.

— Пока нет, — ответила Власова. — А что случилось?

— Пока ничего.

Но в душе он уже чувствовал: случилось, случилось, и он на пороге разгадки.

6

Сан Саныч трясся в электричке, прислонившись лбом к вагонному стеклу, и тревога не покидала его. Утром он попытался дозвониться в Серпухов Белову, но того снова на месте не оказалось. В полдень секретарша сообщила, что Лев Валентинович ушел по делам и, вероятнее всего, на работе больше не появится. На просьбу дать ему домашний телефон заместителя директора она ответила отказом, не став сообщать фотографу и сведения об их воспитанниках. Последний разговор шел уже на повышенных тонах, и Смирнов, не выдержав, бросил трубку. Потому-то, едва Нина примчалась домой, он извинился и, несмотря на позднее время, отправился в Серпухов.

— В крайнем случае там заночую, — проговорил он.

— Если будет возможность, позвоните мне, — попросила Асеева.

Нина разволновалась, провожая его, а обнаружив, что он ничего не ел, даже обиделась, сунула две сладкие булочки с марципаном, и Сан Саныч не смог от них отказаться. Прощаясь, она нежно поцеловала его в щеку, прижалась к нему, словно провожала мужа или возлюбленного, и, покачиваясь в вагоне, Смирнов вспоминал трогательный миг их прощания. Ему опять стало казаться, что она его любит.

«А как еще можно воспринимать эту сцену? Сыграть так невозможно, значит, ее чувства искренни. Так поступила бы только влюбленная женщина… Невероятно, что она меня любит. В такое трудно поверить», — то и дело вздыхал он, и старушка, сидевшая напротив, не выдержала, отломила ему хлебца.

— На, поешь, милок, все легче станет, — ласково сказала она.

— Спасибо, — он взял хлеб, неторопливо съел.

— Сейчас и хлебушка не каждый вдоволь ест, — вздохнула старуха.

У нее было чистое, открытое лицо с тонкой кожей, красивое и вдохновенное. Сан Саныч несколько минут смотрел на нее, потом не выдержал:

— Можно я вас сфотографирую?

— Я плохо на карточках выхожу, — застеснялась она, но он вытащил «Никон» и сделал несколько снимков, обыграв ее колеблющееся светлое отражение на темном вагонном стекле.

Кадр в рамке объектива получался отменным, единственное, что его волновало, так это слабый рассеянный свет в вагоне, стиравший левую половину лица, но фотограф попробовал использовать и это обстоятельство, а потом попросил старушку изменить ракурс, повернуть голову больше к стеклу. К счастью, высокочувствительная пленка в аппарате могла прорисовывать лица и при таком слабом освещении. Когда Александра выдала ему доллары, он на следующий же день купил катушку «Кодака» с большой чувствительностью. Но для воплощения его замысла не хватало одного «бэбика», небольшого осветительного прибора, чтобы подсветить бабусю снизу, сделать черты ее лица более контрастными. Отбросив стыд, он обратился к пассажирам с просьбой дать, если у кого-то есть, фонарик. И таковых нашлось сразу двое, появились и добровольцы, которые взялись ему помочь подсветить снизу и сбоку. Рядом сидевшие пассажиры даже на это время поднялись, освободив помощникам Сан Саныча места. В купе на время образовалось нечто вроде фотосалона.

Двое пассажиров, видя, сколь профессионально работает фотограф, изъявили желание сами сфотографироваться и готовы были заплатить деньги. Смирнов сделал их фотопортреты, записал адреса клиентов, от денег не отказывался, но взять их был готов, когда сделает работу. Так удалось скоротать время до самого Серпухова.

Он приехал в городок в половине пятого, уже стемнело. На небольшой привокзальной площади горели фонари и стояла большая нарядная елка с игрушками и мигающими фонариками. Термометр показывал минус двадцать. Сан Саныч взял частника, на «жигуленке» за десять минут лихо добрался до детского дома, застал на месте директора Василия Ильича Севастьянова, тихого, седого старичка с октябрятским значком Ленина на лацкане потертого пиджачка и юбилейной медалью «Сто лет со дня рождения В. И. Ленина» на груди. Сан Саныч показал ему прежнее удостоверение «Известий», которое весьма впечатлило старичка, и особенно «Никон», который он рассматривал с необыкновенным трепетом, поскольку где-то о нем слышал.

Усевшись в старое мягкое кресло, Смирнов рассказал Василию Ильичу всю свою злополучную историю. Тот слушал, раскрыв рот, изредка вздыхал, сочувственно покачивал головой, а когда Сан Саныч дошел до места, когда к Петру Казимировичу на «вольво» и с греческим коньяком «Метакса» примчался вальяжный мужчина и протянул визитку, где стояло имя Льва Валентиновича Белова, хозяин кабинета Севастьянов неожиданно покраснел, всплеснул руками и подскочил с кресла, точно гвоздь впился ему в одно место.

— Но откуда у моего заместителя «вольво»? — развел руками директор. — «Жигули», купленные четыре года назад, он подарил сыну, а сам ездил на старой «Волге», оставшейся от покойного отца. Потом и она сломалась, стоит в гараже, а Лев Валентинович ездит на работу, как все, на городском транспорте. Откуда же «вольво», позвольте вас спросить?

Смирнов пожал плечами.

— Нет, я не у вас, — заулыбался Севастьянов, — я риторически спрашиваю, потому что все могу понять, но «вольво»? Что это такое?! Знак роскоши, верно? Нет, некоторые причастные к криминальному миру ездят на этих игрушках, но чтобы мы, работники идеологического фронта, раскатывали на подобных лимузинах, этого никогда не будет! Говорю вам это совершенно официально! Кроме того, я никогда не видел у Белова этой машины! И что он делал в Анине? Кто его туда посылал? Я этого не делал! Мы вообще не ездим в командировки! У нас нет на это денег! В Москву ездим, но за свой счет! Вот так! И никаких «вольво» не имеем! Так и запишите! Вот и он мог конечно же приезжать, но на электричке!

Директора детдома так зацепила эта «вольво», что он позабыл о сути рассказа Сан Саныча.

— А мальчика Лев Валентинович привозил? Смирнова Сашу?

Севастьянов нахмурился:

— Какого мальчика?

Сан Саныч напомнил, что человек, выдававший себя за Белова, забрал из Анинского детского дома мальчика, якобы для того, чтобы разместить здесь, поскольку в Серпухове есть места и можно легко обойти все формальности.

— Ну это глупость! Мест у нас нет, и формальности точно такие же, как и в Анине! Никакого мальчика никто не привозил, иначе бы я об этом знал, а с фамилией Смирнова у нас есть две девочки, мальчиков же нет! Так и запишите! — Он помолчал, почесал нос, а потом добавил: — И вообще все это странно: «вольво», коньяк, Лев Валентинович! Зачем ему пить коньяк? Мы, русские люди, зимой нам холодно, иногда надо подлечиться, но для этих случаев есть водка! И опять же «вольво»! Зачем Белову ездить в Анино? Что там такое? Магазины медом вымазаны? Не понимаю!

Директор еще долго бормотал себе под нос, снова вспоминая «вольво», потом позвонил секретарше и попросил для гостя приготовить один стакан чаю с пряником, но Сан Саныч, поблагодарив, отказался, попросил лишь позвонить Белову домой, чтобы тот его принял минут на двадцать, требовалось уточнить некоторые детали, что и было исполнено. Белов, может быть, и не собирался принимать «товарища из Москвы», но директор детского дома Севастьянов сказал, что надо серьезно разобраться в той жалобе, которая поступила на заместителя, и тот согласился. Севастьянов, обрисовав, как лучше к заму добраться, вышел в приемную, чтобы проводить корреспондента «Известий», и попутно отругал и секретаршу за ее невнимание к звонкам трудящихся, запомнив эту деталь в рассказе Смирнова.

— Заезжайте к нам почаще! — пожимая руку Сан Саныча, заулыбался Севастьянов. — У нас в январе начнутся елки, вот хорошо бы сделать репортаж по телевидению не с главной елки страны, а с обыкновенной, простой детдомовской! А дети у нас хорошие! И стихи читают, и песенки поют, хоть на «вольво» и не ездят! Давайте-ка такой репортаж организуем! Это важно!

Смирнов кивнул, не став разубеждать директора. Но, будучи у него в кабинете и слушая бред отжившего свое чиновника, Сан Саныч уже догадался, что у Могилевского был вовсе не Белов, а кто-то другой, авантюрист, мошенник, проходимец, выдававший себя за Белова. Почему только Петр Казимирович, человек опытный и не впадающий в маразм, как Севастьянов, не сумел этого распознать? Сомнения в нем зародились, но он даже не попытался на следующий день проверить, кто заезжал к нему. Легкомысленность это или игра в нее?

Найдя нужный дом и позвонив в указанную квартиру, Сан Саныч увидел на ее пороге сухопарого, высокого человека с узким лицом и глубоко посаженными глазами, строгого, замкнутого, внимательного, и фотограф окончательно убедился: его провели и настоящий Белов никогда в Анине не появлялся.

Лев Валентинович, поздоровавшись, пригласил гостя на кухню, где ему разрешалось курить, и на первый же вопрос о поездке в Анинский детский дом и тем более о мальчике, которого якобы забрал, сразу же ответил отрицательно. Он готов был привести массу свидетелей в пользу этого довода, ибо ездил в тот день к шефам-строителям, забирал от них новогодние подарки для ребят, потом вернулся, обсуждал с директором, что кому подарить, ибо подарки шефы купили разные и важно было не обидеть ту или иную группу.

— Лев Валентинович, но кто-то ведь воспользовался вашей визиткой, предъявил ее, кто это мог быть? — спросил Сан Саныч.

— Да кто угодно! — усмехнулся Белов. — Я раздаю их всем, кто ко мне заходит, а в день бывает подчас десятка два посетителей, по самым разным вопросам. Кто-то обронил, кто-то передал, любые случайности возможны!

— Но у Могилевского был конкретный человек, Лев Валентинович, Петр Казимирович достаточно хорошо описал мне его внешность, вот послушайте внимательно, — Смирнов пересказал ему те черты и детали самозванца, которые обрисовал директор Анинского детского дома. — Припомните, может быть, кто-то из таких личностей появлялся в вашем кабинете?

Белов задумался. Отодвинув в сторону сигареты, которыми, как оказалось, он не накуривается, замдиректора вытащил трубку, набил ее голландским табаком «Амфора», прикурил. Ароматный запах заполнил кухню.

— Да, похожий тип являлся! — неожиданно вспомнил Лев Валентинович. — Я про себя его обозвал Чичиковым, как писал Гоголь, человек приятный во всех отношениях. Вот таким же был и тот заезжий гость. Он, видимо, по кругу объезжал все подмосковные детские дома. Скользкий персонаж, с приклеенной улыбочкой, с греческим коньяком, точно, и с коробкой конфет. Коньяк до сих пор у меня стоит!

Хозяин поднялся, достал из буфета бутылку «Метаксы», стал открывать.

— Давайте-ка тяпнем! — предложил он.

— Может быть, не стоит?

— Нет уж! Я думал на Новый год оставить, а коли он из таких подлых рук получен, то давайте вместе испробуем, вам для сбора доказательств и вкус пригодится, — усмехнулся Белов, вытащил для закуски колбасу, сыр и котлеты, достал рюмки, наполнил их коньяком. — За то, чтобы ваши поиски увенчались успехом!

Смирнов поблагодарил хозяина, пригубил коньяк. Он оказался душистым и сладким.

— Смотри-ка, ничего! — с удивлением отозвался Лев Валентинович. — Хотя дамская вещица!

— А зачем тот тип к вам приезжал?

— А, вот тут-то и собака зарыта! — обрадовавшись этому вопросу и разжигая трубку, загорелся хозяин. — Я кое-что читал про это, но сам столкнулся впервые! Этот типус, приятный во всех отношениях, подобно Чичикову, и приезжал с необычным предложением! Он просил детей на продажу!

— Как это? — оторопел Сан Саныч.

— А так! Мол, у него есть много клиентов в Америке, Франции, Голландии, где готовы взять наших сирот на воспитание. Там им создадут все условия, они попадут в рай, хватит им здесь мучиться! Вот вкратце такой пассаж-призыв, а дальше этот товарищ намекнул, что все это к тому же и не бескорыстно и я могу получить определенную сумму комиссионных в долларах, которая мне не помешает. Я мило выслушал заезжего купца, сказал, что у нас такого товара нет, и он отправился восвояси. Не исключаю, что кое-кто в других детских домах и клюнул на эту удочку, Чичиков, собственно, на это и рассчитывал. Причем он брался сам оформить все документы в Москве, в правительстве, а значит, имел крепкие связи в этих кругах. Мне важно было только подобрать двоих мальчиков и двоих девочек определенных возрастов, можно и не очень здоровых, но так, чтобы потом никто не подал никаких исков, и конечно же уговорить детей поехать на постоянное место жительства в другую страну. Вроде несложная работа, да и дело благое, там, что душой кривить, и бытовые условия лучше, и возможностей для развития личности больше, но что-то противится в душе этому, и я отказался, хотя, наверное, дал маху, есть у нас сейчас один ребенок, который нуждается в серьезном лечении, а здесь мы его угробим!

Он умолк, попыхивая трубкой, а у Сан Саныча внутри все похолодело: ведь если этот новоявленный Чичиков занимается переправкой, продажей детей за границу — а то, что он похитил Сашу, сомнений уже не было, — то судьба сына в опасности, надо бить тревогу, заявлять в милицию, чтобы розыском этого вора занялись специалисты. А тут у самого Смирнова большие сложности. Придется дожидаться жену, чтобы она подала заявление, а до ее приезда собрать как можно больше информации.

— А он же как-то представлялся, имя, фамилия? — спросил Сан Саныч.

Белов снова наполнил рюмки, кивнул гостю, предлагая выпить. Фотограф тут же махнул, закусил сыром.

— Да, представлялся, — задумался Белов. — Но фамилию этого бизнесмена я не запомнил, прошел месяц, наверное, а то и больше, каждый день у нас то понос, то золотуха, как говорится, голова идет кругом. Визитки он тоже не давал, а вот имя я запомнил, он сунул мне коньяк, предложил попробовать, однако я отказался, но он вдруг сказал: «Называйте меня Юра», я стал называть его Юра, вот единственное, что запомнилось от его посещения.

— А фамилию не запомнили?

— К сожалению, нет.

— И больше ничего такого не отложилось от того посещения?

— Увы. Запомнилось вот это его необычное предложение, дорогой коньяк, а я к четырем еще спешил на городскую комиссию по социальным вопросам, там решался один наш больной вопрос, поэтому я вынужден был прервать встречу, попрощаться и отбыть… — Лев Валентинович подмигнул гостю и снова наполнил рюмки, добавив: — Бог любит троицу!

Они выпили. Часы показывали половину седьмого. Около восьми была электричка в Москву, на которую Сан Саныч без труда успевал. От дома Белова до вокзала пешком двадцать минут, как подсказал хозяин, так времени полно.

— Выпейте горяченького чайку на дорожку, съешьте бутерброд, домой не раньше полуночи попадете! — предложил хозяин, поставил чайник на плиту. — Хотите еще коньяку?

— Нет, спасибо.

Белов убрал «Метаксу» в буфет. За все это время жена ни разу на кухню не вошла, и Сан Саныч испытал неловкость, что создает такие неудобства семье.

— Кстати, несмотря на мой первоначальный отказ, этот Юра, а ему на вид лет сорок — сорок пять, обещал мне позвонить на тот самый случай, если вдруг я передумаю, но пока еще не звонил, — вспомнил Лев Валентинович.

— Если он позвонит, то я прошу вас, поговорите с ним миролюбиво, пообещайте все что угодно, узнайте его телефон, фамилию, адрес, название фирмы, я думаю, все это заинтересует следственные органы, ибо факт похищения моего сына, — голос Смирнова дрогнул, он выдержал паузу, — я думаю, установлен.

— Могу вам лишь посочувствовать, — вздохнул Белов. — Я конечно же выспрошу у него все, что он мне скажет.

Сан Саныч оставил телефоны бывшей супруги и Нины, записал домашний Льва Валентиновича, выпил чаю с бутербродом и не спеша отправился на вокзал. Мороз усилился, но было тихо, безветренно, и фотограф с радостью прогулялся по серпуховским улочкам. Каждая поездка приносила что-то новое, но с каждым поворотом в его поисках встреча с сыном отодвигалась на все более отдаленное время. Теперь он вообще не знал, где Сашка, в Москве или уже под чужим именем вывезен за пределы России. После тех потрясений, что мальчик испытал после смерти старушки, с ним нянчившейся, он наверняка согласится уехать куда угодно. И этого больше всего боялся Смирнов. А поскольку его сын попал в руки такого авантюриста и мошенника, то стоит опасаться за все, и за его судьбу тоже.

Вагон был полупустой, и его трясло еще больше, чем когда он несся в Серпухов. Через две скамьи впереди сидела молодая девушка в песцовой шубке, нежная, миловидная, с изящным носиком. Она читала книгу и, заметив пристальный взгляд Сан Саныча, оторвала от книги глаза и с удивлением взглянула на него: мол, как можно со столь длинным носом смотреть на такую красотку, как я, и на что-то еще надеяться?! Фотограф отвел взгляд и усмехнулся: он и не собирался строить ей куры, ему совсем не до того.

На одной из остановок в вагон вошли трое пьяных парней и подсели к незнакомке. Она перепугалась, тотчас подскочила и пересела к Сан Санычу, взглянув на него уже умоляюще. Фотограф даже усмехнулся, ибо парни и словом ее задеть не успели. Но бегство красавицы их раззадорило, они стали оборачиваться, недовольные тем, что их покинула такая красотка.

— Мадемуазель, вернитесь, мы хотим с вами поговорить! — нетвердым голосом выкрикнул один из них.

Она сделала страшные глаза, оцепенев от испуга, и не двинулась с места.

Не дождавшись ее реакции, кричавший поднялся и под хохот остальных подошел к девушке.

— Мадемуазель, если вы не вернетесь к нам добровольно, вас придется депортировать насильно, — глумливо выговорил он, и компания снова захохотала.

— Оставь девушку в покое! — спокойно проговорил Сан Саныч, и лицо парня перекосила злоба.

— Чего ты там провякал, свинячий хвост? Хочешь, чтобы мы сделали тебе бо-бо?

Смирнов поднялся, резким движением вонзил палец в живот парня, найдя ту самую болевую точку, и тот рухнул на пол. Его собутыльники оцепенели, увидев, с какой легкостью был нейтрализован самый крепкий их приятель.

— Заберете его, и я вам советую перейти в следующий вагон, если не хотите новых неприятностей! — громко проговорил фотограф, и веселая компания, до этого помиравшая от хохота, взяв под руки смелого дружка, тотчас убралась.

Девушка с восхищением посмотрела на своего спасителя. Сан Саныч сел на место.

— Спасибо вам, — пробормотала она.

— Я помню, каким презрением вы окатили меня из-за того, что я осмелился задержать на вашем красивом личике свой взгляд, — не выдержав, проговорил Сан Саныч. — Я знаю, что так делать не следует, но я профессиональный фотограф и просто размышлял, что следовало чуть затенить, а что высветить поярче, чтобы создать ваш портрет, это возникает помимо моих желаний, так что не сердитесь. И хочу дать вам один совет: высокомерие еще никого не делало счастливым, и вам ничего хорошего не принесет, но навредить сможет, а потому постарайтесь избавиться от него! Всего хорошего!

Он взял сумку и пересел на две скамьи назад. Девушка покраснела, словно получив пощечину, но, помедлив, достала книгу и снова погрузилась в чтение.

Сан Саныч поехал на квартиру Александры, решив, что надоедать Нине не стоит. Добравшись и приняв горячий душ, он наскоро перекусил, сделав яичницу из пяти яиц с ветчиной, потом заварил себе кофе, налил рюмочку ликера и, помедлив, позвонил Нине, рассказал ей обо всем, что произошло в Серпухове. Подробности этой поездки ее тоже огорчили.

— А вы откуда звоните? — поинтересовалась она.

— Я на прежней квартире, где вы были. Не хотел вас беспокоить в столь поздний час.

— И зря! — огорчилась Асеева. — Я тут расстаралась, приготовила долму, это мясо в виноградных листьях, и жаждала вас все-таки удивить своим искусством!

— Спасибо! У вас завтра переговоры? Я готов снова посидеть с Сашей, — предложил он.

— Нет, я забыла вам сказать перед отъездом, что нас отпустили аж до десятого января! Такие каникулы нам начальство устроило, сегодня была новогодняя вечеринка, я ее пропустила…

— Жалко!

— Да нет, я не люблю эти сборища! Все дружно напиваются, мужики встают в собачьи стойки, извините за грубое сравнение, а на следующий день всем стыдно за те глупости, что они натворили! — усмехнулась она. — Мне это знакомо. А какие у вас на завтра планы?

— С утра я хочу снова съездить в Анино. Поскольку теперь уже ясно, что ребенка забирал вор и мошенник, я хочу повторно расспросить директора, может быть, он вспомнит кое-какие дополнительные детали, сейчас все важно, чтобы найти этого негодяя!..

— Я понимаю.

— От одной мысли, что Сашу могут продать за границу какому-то толстосуму, у меня сердце разрывается от боли! — выговорил Сан Саныч. — Как там наш Саша первый?

— Уже спит. Но перед тем как заснуть, попросил: если папа придет, пусть меня поцелует…

— Так и скажите, Нина, что, как только я приехал, я его поцеловал, но утром пришлось рано уехать.

— А к вечеру вы приедете?

— Даже в середине дня.

— К нам?

— Обязательно.

Последнее слово он выговорил с особым значением, и Нина это поняла.

— Я буду ждать, — сказала она.

7

Прежде чем взяться за охранника, Кравец допросил продавщицу Лиду. Просидев полчаса в следственном изоляторе среди воровок, убийц и наркоманок, она была так напутана, что несколько минут не могла прийти в себя.

Старший лейтенант, вызвав ее на допрос, сразу же выдвинул жесткий ультиматум:

— Давай-ка сразу договоримся, голуба моя: либо ты выкладываешь мне чистую правду и я сегодня же тебя отпускаю, либо задерживаю для начала на тридцать суток, и если ты думаешь, что потом твою особу с радостью примут обратно в магазин или станут носить передачи, то глубоко заблуждаешься!

— А какую правду надо выкладывать? — не поняла она.

— Во-первых, расскажи все, что ты знаешь о Власове, но ничего не утаивая!

— Меня неожиданно вызвали на работу, хотя я была в отпуске, сказали: пропал Паша…

— Кто вызвал?

— Вася.

— А кто он, чем занимается?

— Вообще-то он охранник, но выполняет разные поручения хозяина. Набирает продавцов на работу, выгоняет, если замечает, что кто-то нечист на руку, воспитывает, — Лида показала кулак, — принимает товар, проверяет счета-фактуры…

— Словом, директор.

— Выходит, что так.

— Итак, он пришел за тобой утром и сказал, что Паша пропал.

— Днем.

— Когда это произошло?

— Вчера.

— Ты поинтересовалась почему?

— Конечно, но Вася сказал: не твое дело. Через несколько дней подберем замену и снова уйдешь в отпуск. А я в отпуск не хотела, старалась как можно больше подзаработать, чтобы домой съездить, и с радостью вышла. Вот и все.

— А Паша тебе о своих друзьях рассказывал?

— Школьных?

— Ну да.

— Я как-то с ними пиво пила в баре. Паша меня затащил.

— А Сергей Крикунов там был?

— Сумасшедший-то? — усмехнулась Лида.

— Почему сумасшедший?

— Ну, это Пашка так сказал. Тот мне начал подмигивать, клеиться, а Пашка шепнул: он, говорит, сумасшедший, ты держись от него подальше. Ну я и перестала на него поглядывать, хотя внешне парень классный, деньгами сорит, не жадный, но взгляд у него действительно жутковатый. Посмотрит — и мурашки по коже.

— А почему сумасшедший?

— Да это Пашка так его за глаза прозвал. Он как-то сболтнул мне по пьяни, когда мы с ним бойфрендили: я, говорит, про Серого такое знаю, отчего у тебя волосы на голове дыбом встанут! Я конечно же прилипла: чего да как?! А он помрачнел и выпалил: «Да сумасшедший потому что!» Я Серого еще пару раз видела в той же пивной. Сидит среди своих, пивцо потягивает и через стекло смотрит. И может так часа три-четыре просидеть. Но после того разговора с Пашкой я к ним в компанию даже не лезла!

Больше Лидка ничего не знала. Ни про Пашу, ни про кого. Кравец ее отпустил. На охраннике же висело еще сопротивление представителю власти, и с ним можно было не спешить. Пусть посидит, поймет, что с ним разговор особый, да и так просто, коли он тертый калач, его не возьмешь. Нужны доказательства. Пока надо взять его пальчики, пошурудить в картотеке, наверняка органам внутренних дел человек не посторонний.

Приехали оперативники, болтавшиеся вокруг магазина, доложили, что утром рядом с «24 часа» останавливались светлые «Жигули», по обрисовке и номерному знаку похожие на климовские, и человек в штатском, по описанию похожий на капитана, заходил в магазинчик. Но твердых доказательств этого не было.

Старлей вдруг хлопнул себя по лбу. Ну конечно же, что он, Климова не знает?! Он всегда говорит «нет», а делает все наоборот. Сказал: «Фигня этот дружок Серого, ничего за ним нет», а сам утром к нему помчался и, видимо, почти расколол парня, но тут-то его и отоварили по черепушке. Мог тот же Вася…

Кравец вдруг подскочил со стула и пулей вылетел из отдела. Схватил машину и помчался на Люсиновку в тот же «24 часа». Они подошли к дверям магазина одновременно с Лидой. Та, увидев оперативника, застыла на месте и побледнела.

— Открывай!

Продавщица открыла служебный вход. Старлей прошел первым, увидел узкий топчан, на котором, видимо, дрых охранник, импровизированный стол из ящика. Осмотрел лежбище, потом складские полки, проверил каждую коробку, ящик, любое укрытие, куда Вася мог спрятать климовского «макарыча», но все было пусто. Конечно, у охранника было время, чтобы отвезти пушку домой, надежно ее там спрятать, но зачем она Васе дома, когда он все время проводит здесь, да и залетные грабители налетят скорее на магазинчик, чем на дом. А потому здесь пистолет Васе нужнее. И если уж он разжился хорошим стволом, то перепродавать или дарить кому-то охранник его тоже не станет, будет держать до первой оказии, чтобы потом выбросить. Но куда он мог его спрятать? Оперативник еще осмотрел и топчан, и половицы пола, простукал стенки, потолок, другие укромные уголки. Ничего. А сыщик так надеялся сыскать тайничок. Тогда выходит, что Климов здесь не появлялся и оперативники что-то напутали. А Кравец уже губу раскатал.

Оставался еще салон магазина, полки которого были забиты товаром. Старлей заглянул и туда, с тоской оглядел водочные, пивные, консервные ряды, там и яблоку некуда упасть. К тому же кто-нибудь из продавцов мог ненароком наткнуться, а это ни к чему. В холодильник тоже постоянно залезают. Нет, если ствол прибрал Вася, то он где-то в подсобке, но там сыщик все прошарил, даже заглянул в пустую флягу из-под растительного масла.

Лида все еще боялась снять табличку с надписью «Закрыто». Кравец взглянул на испуганную продавщицу, улыбнулся ей:

— Лида, еще одна просьбица, и больше тебя не терзаю! Вот скажи, если б ты захотела что-то спрятать, да так, чтоб никто не нашел, куда бы ты эту небольшую вещицу засунула или укрыла?

— Где? — не поняла Лида.

— Здесь, в магазинчике!

Она задумалась, оглядела магазин.

— У нас в подсобке стоит фляга с двойным дном. Я сначала не поверила, а однажды вижу: Вася дно у фляги отвинчивает. Отвинтил, а там, оказывается, есть второе дно. Я обалдела. Он, правда, просил никому не говорить… — она осеклась, только сейчас поняв, что выболтала самую важную тайну.

— Не беспокойся, в случае чего я скажу, что этот трюк нам давно известен! — успокоил ее старлей.

Через минуту упорный Кравец свинтил второе дно и сразу ощутил, что оно тяжелое. В чаше из алюминия, завернутый в промасленную тряпицу, лежал климовский «макарыч». Сыщик узнал его по зазубринам на стволе: так капитан отмечал убитых и раненых им при перестрелках преступников. Лейтенант так обрадовался, что даже подпрыгнул от радости. Пригласил понятых, составил акт, а Лиде посоветовал про флягу никому не рассказывать.

— Без тебя был обыск, без тебя нашли! Ты ничего не знаешь!

Она кивнула, выпучив глаза. Старлей забрал пистолет и всю флягу вместе с двойным дном. На пистолете пальчиков Васи наверняка нет, охранник не дурак, а вот на чаше могли остаться. Если обнаружатся, то Вася влип по-крупному, а значит, Кравец его сломает и тот сдаст Пашу, а последний своего сумасшедшего дружка. Если опять же Власова не отправили ценной бандеролью на тот свет. Если, если…

Он примчался в отдел как на крыльях, сразу же доложил полковнику о своих находках и соображениях, о той цепочке, которая ведет к маньяку.

— Возьмешь к Новому году этого подонка, получишь орден, я тебе обещаю! — несмотря на мучившую его зубную боль, воспрял духом начальник. — Не говоря уже о звании. Засиделся ты в старлеях. Я тебе звание за один найденный «макарыч» подтолкну! Молодец, что оперативно раскопал историю с Климовым и нашел табельное оружие друга. Он теперь по гроб жизни твой должник! Давай раскручивай этого Васю, за ним наверняка много чего тянется, а главное, заканчивай с маньяком! Покрутись немного! Молодец!

— Служу Отечеству! — вдохновенно выговорил сыщик.

Полковник застонал, скорчил кислую гримасу.

— Пойду-ка я вырву этот зуб к чертовой матери! Надоел он мне! — вздохнул он.

«Если все так пойдет, то я, пожалуй, смогу с женой и в пансионат съездить, отдохнуть», — подумал Кравец, но пока решил этот вопрос с начальством не обсуждать. Чтобы не сглазить.

Подумав, он решил и допрос охранника отложить до завтра. Подтвердят эксперты пальчики, тут он не отвертится, а дальше можно из него выжимать и Пашу.

Шел уже пятый час вечера, и старлей отправился в больницу к капитану. Тот уже несколько раз звонил, требовал его приезда, вопя в трубку, что еще вспомнил кое-какие подробности. Когда старший лейтенант поднялся в палату на пятый этаж, Климов схватил друга и поволок его в коридор.

— Я вспомнил, что заезжал не в пивбар, а в магазин, вспомнил цифры двадцать четыре на вывеске, там и пива выпил. Только вот зачем меня туда поволокло, сам не могу понять, словно заклинило! Ты прошерсти все эти магазинчики, их не так много!

— Я его нашел.

— Магазинчик?

Кравец кивнул:

— И табельное оружие твое вернул.

— «Макарыча» вернул?! — обалдел капитан. — Молодец!

Он бросился ему на шею, обнял его, похлопал по спине:

— А где он, ты принес его?

— С него пальчики снимают.

— А моего обидчика взял?

— Пригрел, куда он денется.

— А что произошло, расскажи!

— Я сам пока не знаю. Ребята покрутились вокруг магазинчика, кое-кто из жильцов видел твою машину, человека, похожего на тебя, мы провели обыск и нашли твою пушку.

— Молоток! — Климов прижал друга к себе и чуть не задушил в своих объятиях. — Хоть беги отсюда и сам в дела вгрызайся!

Кравец ничего не стал рассказывать о своих догадках в отношении маньяка, чтобы не расстраивать капитана. Тот был честолюбив и после этих признаний наверняка бы сбежал из больницы. Лечащий врач, с которым, перед тем как подняться в палату, встретился старший лейтенант, сообщил, что понадобится недели три-четыре, чтобы функции памяти полностью восстановились.

— Хотя заверить вас на все сто процентов я сейчас не могу. Завтра мы проведем сканирование затылочной части мозга, и тогда можно будет сказать что-то определеннее, — вздохнул он.

— Как там наши? — спросил капитан.

— Все передают тебе приветы, и полковник тоже, желают, чтобы ты побыстрее выздоровел. А так все как обычно.

Они стояли в конце коридора у окна и молчали. Климов не выдержал, закурил.

— Тебе что, врачи разрешили курить?

— Да плевал я на них!

— Не дури! — обрезал его Кравец. — Сейчас этих подвигов совершать не надо! Сыщик без памяти все равно что слон без хобота, а ты многого еще не помнишь. Значит, память полностью не восстановилась!

— Что я не помню?

— Зачем приезжал в магазинчик, в какой, с кем разговаривал, о чем говорил, ради чего?! Десятки вопросов, на которых нет никаких ответов, а туда же, ершиться! Лечись без выкрутасов! Честь твоя восстановлена, оружие мы нашли, все знают, что на тебя было совершено настоящее покушение, нанесены тяжкие телесные повреждения, и сейчас главное — восстановить память! А то могут и списать по инвалидности! Ты этого, что ли, добиваешься?

Климов спокойно и с пониманием выслушал суровую отповедь друга и впервые не полез на рожон. Даже не обиделся, а помедлив, кивнул.

— Ты прав, — не докурив, он загасил сигарету. — Башка гудит, словно хмельная, ждешь, что вот-вот это похмелье пройдет, а оно не проходит. Ощущение, сам понимаешь, поганое! Угораздило же такое, да еще под Новый год!

Они немного поговорили о деле, старлей рассказал об охраннике, кто, по его предположению, и мог нанести удар, но это еще предстоит проверить. Капитана пришла навестить мать, и Кравец засобирался домой, пообещав забежать перед Новым годом.

Надя, жена, с ним не разговаривала. Тетешкалась с сыном, а на него даже не смотрела. Он попробовал с ней объясниться, но она резким тоном отрезала:

— Я тебе все сказала: не поедешь с нами отдыхать в пансионат, я буду считать, что наша семейная жизнь не удалась. Мне надоело одной ходить на юбилеи, вечеринки, в гости, навещать родителей, постоянно краснеть, оправдываться, что у тебя срочный вызов, словно ты единственный сыщик в Москве, других больше нет! Я понимаю Климова, у него жены нет, ему плевать на все, но ты, Сергей Никитич, должен для себя решить: есть у тебя жена или нет?! Я еще молодая женщина, я иногда бурной любви хочу, меня еще секс волнует, и я очень хочу им заниматься! Не говоря уже об ухаживаниях, цветах, внимании, заботе и прочее! Вот вкратце мой ультиматум! Теперь ответ за тобой! Просто я поняла: все увещевания, обиды бесполезны. Я состарюсь, приду в полную негодность, а ты с прежней резвостью будешь гоняться за преступниками. Что ж, эту страсть понять можно. Но тогда не женись! Потому что семейная жизнь — это тоже работа. Семью надо создавать, строить, собирать по кирпичику, по бревнышку, вкладывать в нее и жар души, и талант, и труд. Тогда что-то получится. А когда ты в ней залетный гость, когда у тебя на нее не хватает времени, зачем же другим жизнь портить?! Я не за сыщика замуж выходила, а за надежного и доброго человека, — Надя смахнула слезу, шмыгнула носом, он подошел, тронул ее за плечо, но она резко им повела, отошла в сторону. — Не надо, Сережа! Я долго, не один месяц, все это обдумывала и вот, решилась! Это не каприз, не бабьи фокусы, как расценит твой Климов, это моя принципиальная позиция!

— Климов в больнице, — вставил Кравец.

— Очень хорошо! Вот бегай, ублажай его, вари ему супчики, компоты, спорь о том, как надо ловить убийц и мошенников! Из вас получится идеальная пара! Хочешь жить со мной, я тебе сказала, на каких условиях это возможно!

— Но это глупость!

Через секунду он пожалел, что эта фраза сорвалась с языка. Надя взвилась, снова высыпала все обиды, а их накопилось достаточно, и, сама ужаснувшись им, хлопнула миской по столу, ушла, закрылась в комнате сына, укладывая его спать и читая ему в сотый раз «Теремок», хотя сегодня старлей дома и мог бы сам прочитать что-то другое. Но бабе вожжа под хвост, и теперь ее не остановишь.

Она почему-то оказалась у него центростремительной. Когда они женихались, бегали на свидания, Наденька была тихой, покладистой, нежной и пушистой. То и дело повторяла: «Как скажешь, мой милый, как захочешь, мой ласковый!» Он и уверился, что всю жизнь так и будет. Но потом вся пушистость исчезла, а вместо нее быстро наросли иголки, он не успевал и подумать, как жена строго чеканила: «Нет, так не будет, туда мы не поедем, а этого покупать не станем!» Работая главбухом в СМУ, она жутко уставала, рычала лишь по субботам и воскресеньям, но, перейдя в коммерческий банк, неожиданно приосанилась, сменила стиль одежды и поведения, стала диктовать и ему свои вкусы и пристрастия: «Эту рубашку ты не наденешь, а твои желтые башмаки я выбросила, еще не хватало, чтоб мой муж носил желтые ботинки! Такого не будет!» Кравец, смеясь, подчинялся, ел то, что она готовила, читал, что подсовывала, ходил на те спектакли, на которые покупались билеты. Но потом ей стала не нравиться его работа, задержки допоздна по вечерам, отлучки по субботам, братания с Климовым, которого Надя на дух не переносила. Она попробовала бороться, но быстро натолкнулась на столь глухое сопротивление, что этот жесткий ультиматум стал для нее единственным способом переломить ситуацию.

Кравец знал, что все жены ворчат и бывают чем-то недовольны, даже друзьями, не стоит обращать на это серьезного внимания, он старался и допоздна не задерживаться, но Климов работал, как вол, заставляя и его впрягаться в работу. Порой вырваться рано не получалось, как в тот вечер, когда маньяк зарезал очередного ребенка, и надо же, чтоб это совпало с юбилеем начальницы и требованием жены: быть там обязательно. Потом не удалось заехать к родителям жены, когда Надя с сыном была у них. Она позвонила ему на работу, объявила, что сидит с Алешкой у матери, и попросила, чтобы он заехал за ними.

— Но я сегодня не могу, мы выезжаем на захват одной банды, я закажу вам такси по телефону…

— Я хочу, чтобы и ты повидался с моими родителями, у них тут ряд идей, которые мы должны совместно обсудить!

— Но я сегодня не могу! Давай завтра, послезавтра…

— Нет, я хочу, чтобы ты приехал сегодня!

— Я не смогу.

Она бросила трубку. Потом дулась, не разговаривала, строила презрительные гримасы, но в конце концов дело кончалось миром, хотя с каждой ссорой возобновлять его становилось все труднее. И вот уже грозный ультиматум. Даже если он его выполнит, то последует второй, третий, пока она не превратит его в послушного раба. Но тогда он уже будет ей неинтересен.

Кравец молча выложил «макарыча» и второе дно фляги на стол, следя за реакцией Васи. У охранника испуганно забегали глазки. Потом старший лейтенант протянул подозреваемому сначала один акт экспертизы, где говорилось, что на алюминиевой чаше обнаружены отпечатки его пальцев, потом второй, об отпечатках пальцев в салоне «Жигулей», принадлежавших капитану Климову.

Вася познакомился с бумагами, вернул их сыщику.

— Влип ты, Вася, и серьезно, — растягивая слова, сказал он. — Капитан до сих пор в больнице и выйдет еще не скоро. Там серьезно. Тяжкие телесные с присвоением имущества называется разбоем, Вася. А ведь хорошо жил, чего не хватало?

Охранник облизнул пересохшие губы.

— Где Паша? Ты и его замочил?

— Ты что мне шьешь, начальник?! — испугался он. — Я похож на идиота?!

— Где он?

— Откуда я знаю?

— Вот этого не надо! Значит, так: либо ты нам помогаешь и мы тебе помогаем, получишь от силы три-четыре года. Проснулся, спьяну показалось, что продавца бьют, решил помочь…

— Так оно и было, начальник! — радостно воскликнул Вася.

— Помолчи! Повторяю: либо ты нам помогаешь и получишь по минимуму, а если капитан оклемается и с ним будет все в порядке, то и того меньше. Но если ты нам не помогаешь, потащишь на десять — пятнадцать, мы найдем, что еще на тебя навесить, не беспокойся, не говоря уже о том, что никакой амнистии для тебя не будет, а жизнь на зоне мы устроим такую, что смерть покажется раем. Такой вот расклад, Василий. Что выбираешь?

— Но так оно и было, как ты сказал! Я проснулся, услышал рев, выглянул, вижу, капитан его за грудки, как грушу, трясет. Ну, думаю, надо выручать Пашу!..

— Ты мне мозги не канифоль! Что выбираешь, Вася?

Тот помолчал, отер пот с рыхлого лица: в комнате было душновато.

— Я не знаю, где Паша, честное слово!

Кравец несколько секунд в упор смотрел на него.

— Клянусь, не знаю! — вытирая со лба пот тыльной стороной ладони, проговорил он. — Если б знал, в моих же интересах его привлечь как свидетеля, верно?

— Ну что ж, Вася, ты сам выбрал, — старший лейтенант выдержал паузу. — Но отныне ты пойдешь как подозреваемый в убийстве Павла Власова и четверых детей. Забудь о передачах, свиданиях и спокойной жизни в камере! Я хотел, как лучше, ты возжелал, как хуже, у нас тут свобода выбора!

— Подожди, подожди, начальник, какие еще дети?! Я не знаю никаких детей! У меня и своих-то еще нет! Я готов тебе помочь, но где этот придурок Паша, я, честное слово, не знаю! Перед тем как отвезти капитана проветриться, я ему приказал: шуруй в отпуск, сматывайся куда угодно, но чтобы месяц тебя не слышно, не видно, пока тут все не утихнет! Он умчался, а я покатил вашего товарища на природу, чтобы тот поостыл и отдышался. Вернулся, его уже не было. Позвонил домой, а мать говорит: собрал вещи и уехал отдыхать, куда — не знаю, обещал позвонить, когда устроится. Вот все, что я знаю, начальник! Я понимаю, что это вас не радует, но больше я ничем не располагаю! Клянусь всеми святыми!

Кравец долго смотрел на него. Ему вдруг захотелось врезать Васе со всего маху, как это эффектно иногда проделывал Климов. Вдруг ни с чего, посреди спокойного разговора. И это действовало. Старлей даже сжал кулак и мысленно протаранил ударом челюсть охранника: тот полетел вместе со стулом, ударился головой об пол. Оперативник подскочил, приподнял подонка и врезал ему еще раз. И еще. А потом так швырнул этот кусок мяса на стул, что тот под ним разлетелся на мелкие части. Вот так могло бы лихо все получиться. Но сыщик лишь нахмурился и помолчал.

— Моя миссия на этом закончена, — глухим голосом выговорил он. — Я передаю вас следователю, он будет вами заниматься вплотную и сам вызовет на следующий допрос! Как видите, я говорил без протокола, надеясь найти общий язык!

Старлей потянулся к кнопке, но охранник подскочил, вскинул вверх руки:

— Подожди, начальник! Давай договоримся! У меня есть деньги! Не ахти какие, но все же! Пятьдесят штук зеленых! Больше нет! Это нормальная сумма, я готов отдать! Тебе, кому угодно, как скажешь! Но о Паше я ничего не знаю! Плевать мне на этого цыпленка! Кто он мне?! Если б знал заранее, что его капитан уголовного розыска трясет, я бы продолжал спать дальше, тем более что голова раскалывалась с похмелюги! Ни хрена не соображал! Надрался перед этим, как скотина! Клянусь святыми угодниками! А тут словно черт дернул! Проснулся, а там пыль до потолка! Что мне этот Паша? Я подумал, залетный качок-отморозок влетел, бабки требует, потому что в кассе и жидкого слоя капусты не набралось, ночную выручку я еще утром забрал! Даже не слышал, о чем они базарили! Увидел лишь, как здоровый бугай его в нитку стягивает, схватил бутыль с водой и побежал спасать придурка, провались он пропадом! Чего мне сейчас его выгораживать?! С какой стати?! Ну подумай ты сам?! Зачем, зачем?! — выкрикивал он. — Я же не идиот, начальник! Ну с чего мне горбатого лепить? А деньги хоть завтра доставлю!

— Заткнись! — рявкнул Кравец. — И запомни: мне твои ворованные бабки даром не нужны! И если до завтра не придешь в чувство и не выложишь все начистоту, я тебе не завидую!

Кравец нутром чувствовал, что Вася лжет, несмотря на эти, казалось бы, искренние вопли. Только вот что и кого он покрывает? Конечно же не Пашу, тот ему, видимо, действительно не нужен. Но кого тогда? Кого?!

8

По дороге на вокзал Сан Саныч заехал в фотографию, отдал пленку на проявку. С фотографом Гришей Худяковым он был знаком лет десять. Познакомились на одном из совещаний. Гриша тогда еще по-свойски свел Смирнова с двумя-тремя худредакторами из иллюстрированных журналов, где сам подхалтуривал. Ныне Гришу в солидные издания уже не брали, уровень стал другой, скромный же провинциал из Нижней Курьи считался почти мэтром. Потому старый приятель без возражений забрал пленку, пообещав за два дня сделать все в наилучшем виде, и тоже стал одеваться.

— А ты куда? — не понял Сан Саныч.

— В ресторан! И учти! Я первый сообщил тебе радостное известие!

— Какое известие?

Худяков пожевал во рту потухшую трубку, с грустью покачал головой, закинул длинный конец белого шарфа за плечо, сел на стул и, приняв артистическую позу, загадочно умолк. Вообще-то Гриша был создан для славы. Вдохновенное, когда требовалось, открытое красивое лицо с крупными чертами лица, большой лоб, густая до плеч грива волос, изящная бородка с проседью, высокий, плечистый, внушительный, с приятным хрипловатым баритоном, он шел с тростью по улице, и девицы оглядывались ему вслед, гадая, кто это может быть.

— Так какое известие? — Сан Саныч взглянул на часы.

— Ты получил Гран-при последней международной фотовыставки, только и всего. — Худяков с грустным удивлением оглядел неказистого провинциала, который, услышав о столь высокой награде, не только не подпрыгнул от радости, но даже не обрадовался, словно сама весть пришла не вовремя и некстати. А вот Гриша бы за нее отдал все, и жену в придачу.

— Но ведь выставка еще не закрылась! — не понял Смирнов.

— Завтра, — улыбнулся приятель. — Международное жюри заседало вчера аж до девяти вечера. Спорили, спорили и решили, что лучше тебя нет, дружище!

— Завтра? — нахмурившись, изумился Смирнов. — Но я считал, она продлится весь январь…

— В Санкт-Петербурге до десятого февраля. Ты что, даже не был на ней? — настал черед удивляться Худякову. — Я думал, ты ради этого и приехал!

— Я хотел, но не удалось…

— Завтра в четыре часа закрытие и вручение призов. Тебе должны были послать телеграмму.

— Я уже месяц в Москве.

— Месяц?! И ни разу не зашел ко мне, не позвонил?! — с обидой выговорил Гриша.

— Извини, сын потерялся, у меня голова кругом!

— Все равно бы позвонил, у меня есть приятели и на Петровке!

— Извини, я как-то не сообразил…

Гриша поднялся, подошел к Сан Санычу.

— Ладно, прощаю твою забывчивость и поздравляю тебя, чертяку! Не каждый день Гран-при вручают! — Он трижды расцеловал его. — Слушай! Так в Оргкомитете наверняка переполох, они тебя обыскались! Быстро звони им, и пошли обмывать! Я знаю один симпатичный ресторанчик!

— Извини, я не могу, должен ехать в Анино, это связано с сыном. Передай им, что появлюсь к четырем, и ты приходи, тогда и обмоем, прости! До завтра!

Он попрощался и ушел. Гриша скорчил кислую гримасу.

— Сын еще сотни раз потеряется и найдется, а вот Гран-при международной выставки присуждают не часто! — философски изрек он. — Впрочем, каждому свое.

Через час Сан Саныч входил в детский дом. В коридоре, где уборщица драила полы, пахло жареным луком. Секретарша Римма Петровна, работавшая с Могилевским больше двадцати лет, сразу же узнала корреспондента, сообщив ему, что шеф снимает пробу на кухне, он всегда это делает сам в половине первого, а возвращается в кабинет около часа. Фотограф не стал дожидаться его в приемной, а отправился в столовую. Зайдя в чистенький и пустующий еще обеденный зал, Смирнов увидел за одним из столов обедающего директора и, выждав, пока его заметят, приблизился к нему. Петр Казимирович взглянул на гостя, подозвал повариху:

— Варя, принеси тарелочку борща и ложку!

— Спасибо, я не хочу.

— Поешьте, Сан Саныч! Во-первых, такого вы ни в одном ресторане не попробуете, а во-вторых, не будем терять время, за обедом и поговорим. Вы же не посмотреть на меня приехали? Раздевайтесь и садитесь!

Смирнов помедлил, снял пальто, сел за стол. Повариха принесла тарелку борща и хлеба.

— Поперчи, если хочешь, — посоветовал Петр Казимирович и, помолчав, спросил: — Вижу, что привезли мне неутешительные новости. Настоящий Белов к нам в Анино не ездил и под мое описание не подходит?

Сан Саныч кивнул. Не удержался и с досадой выговорил:

— Неужели вы не могли отличить настоящего чиновника от пройдохи и мошенника?

— Когда я об этом задумался, было уже поздно. Сам себе удивляюсь! Честное слово! Я, конечно, не буквоед, всегда бюрократов презирал, но и легкомысленным меня никто бы назвать не осмелился. А тут… Месяц назад мальчишка один к нам прибился, местный, анинский, жил неподалеку тут с матерью. Она умерла, наши нянечки, поварихи хорошо ее знали, да что говорю, и я знал, она уборщицей у нас прирабатывала. Вот и стали его прикармливать да просить меня взять его. Я взял, а потом стал по инстанциям бегать, чтобы все по документам оформить, а начальство выговор мне влепило за самоуправство. А тут появляется ваш мальчишка, которого я и взять не могу, и выгонять жалко, так он не хотел обратно к пьянице пожарному. Что делать? А этот уверенно так излагает. Когда место есть, то проблем особых не возникает. И я купился на его щедрые посулы! — Могилевский вздохнул, помолчал, потом напомнил: — Борщ надо есть, когда он горячий. Или вам не нравится?

— Нет-нет, он очень ароматный и мне нравится… — Сан Саныч, чтобы не обидеть хозяина, даже показательно съел несколько ложек и облизнулся. — Я всегда был никудышным едоком, а уж гурманом меня и вообразить нельзя.

— Для меня же вкуснее этого борща ничего нет! На меня даже жена обижается, — улыбнулся директор. — В прошлом году чуть на развод из-за моих поварих не подала, так я их нахваливал! Ладно, пойдемте ко мне!

Смирнов поехал в Анино не только за сведениями о «вальяжном», а чтобы его найти, требовались подробности любого рода, одна деталь могла натолкнуть на многое, Сан Саныч прибыл проверить и другое: не состоит ли сам Могилевский в сговоре с неизвестным похитителем? Несмотря на последние объяснения, у фотографа по-прежнему в голове не укладывалось, как человек, всю жизнь опекающий сирот, мог вот так запросто отдать ребенка первому встречному, не записав ни его адрес, ни паспортные данные. И еще одно настораживало. Вальяжный пройдоха приезжал к Белову покупать детей для отправки их в богатые семьи за рубежом и сулил за них немалые суммы. Наверняка о том же тот вел переговоры и с Могилевским, однако последний ни словом об этом не обмолвился. А потому могла возникнуть и такая ситуация: пожарный привел Сашу, воришка, тут же сообразив всю ее выгоду, выложил ненароком пачку долларов, пододвинул Петру Казимировичу. В таком деле и объяснений не нужно. На словах же гость сказал, что возьмет ребенка к себе в детдом.

— Меня еще что подкупило: этот гость так ловко сыпал именами людей из мэрии, министерства, которым я, как директор детского дома, подчиняюсь, что все подозрения как бы сами собой отпали. Он знал все последние законы, постановления, подзаконные акты, так легко и неожиданно их комментировал, что меня, опытного буквоеда, заставил себя уважать и на какие-то вещи раскрыл глаза, — продолжил свои объяснения уже в кабинете Могилевский. — Он даже говорил так: хотите, я сейчас позвоню Александру Сергеевичу, есть у нас такой начальник главка, и тот, уступая моей просьбе, быстро решит любой ваш вопрос. Я отнекивался, ибо не хотел становиться его должником, понимал, что за красивые глаза ничего не делается, хотя неотложных вопросов у меня вагон и маленькая тележка. Теперь понимаете, что спрашивать паспорт было не очень-то ловко.

— Может быть, ваш гость демонстрировал домашнюю заготовку, приемчик, действовавший, как говорится, безотказно? Знаете, как у записного шулера всегда есть свой излюбленный набор ходов. Так и у него…

Петр Казимирович задумался, закурил.

— Прием, согласен, безотказный, только вот демонстрировал ли? А если б я согласился? Да он и настаивал, хотел, чтобы я воспользовался этой его услугой. Так что, скорее всего, такие дружеские связи у этого гостя имелись, такое у меня сложилось убеждение. Если же незнакомец блефовал, то могу сказать только одно: мы имеем дело с очень опасным преступником. В любом случае у вас есть полное право заявить в милицию, и я готов дать соответствующие показания! В этом плане можете на меня рассчитывать.

Он выговорил эти слова твердо, искренне, и сомнения в его двуличности у Смирнова сами собой отпали. Не похож он был на человека, ведущего двойную игру.

— А этот субчик говорил с вами о детях, которых готовы взять на воспитание состоятельные родители за рубежом?

— Да, был такой разговор. Но он не нов для нашего детского дома. Двоих детей от нас, причем больных, забрали две американские семьи, они пишут нам, прислали в подарок телевизор, видеомагнитофон, высылают кассеты, где подробно рассказывают о жизни наших бывших воспитанников. Конечно же в восторженных красках, мы даже детям эту кассету не показываем, чтобы не ломать их психику, но я, извините, не патриот и в отношении больных детей считаю такую акцию нормальной. Что делать, если наше государство не может их сделать здоровыми! Нет столько денег на больных детей! — Он резко дернул желваками, выдержал паузу. — Здоровые же должны сами решать, где им жить, и принимать это решение в возрасте восемнадцати лет, сейчас их можно сагитировать на что угодно!

— А этот негодяй не просил найти ему здоровых кандидатов для такого дела?

— Напрямую нет, — Могилевский усмехнулся, — но такие идеи у него возникали…

— И денег обещал?

— Нет, до денег мы не дошли.

Они помолчали. Петр Казимирович счел ниже своего достоинства оправдываться перед посторонним. Смирнов же эту паузу расшифровал иначе: директор не хочет вообще затрагивать эту тему, а значит, какие-то разговоры все-таки имели место.

— Странно, — пробормотал Сан Саныч.

— Что странного? — не понял Могилевский.

— Человек приезжает с серьезными предложениями по бизнесу, кичится высокими связями, а представляется подставным именем. А вдруг вы знаете этого Белова? Видели, слышали. Не пойму, к чему этот риск?

— Это возникло неожиданно. Поначалу он никак не представлялся. Он зашел, спросил: вам звонили по поводу меня из Госдумы? Я говорю: да, звонили, проходите. Он прошел, сел в кресло, а я и не стал спрашивать. Я ему зачем-то понадобился, а мне он не нужен. Мы сели, он стал задавать вопросы, я — отвечать, потом незнакомец достал коньяк, конфеты, мы выпили…

— Он же приехал на машине?!

— Я об этом поначалу не знал. Сидим, разговариваем, и вдруг опять влезает в наш разговор пожарный… Я уже рассказывал. И гость готов забрать мальчика. Я противлюсь, и тогда он вытаскивает эту визитку, и мне, как говорится, нечем крыть. Не могу же я не доверять своему коллеге?! Правда?..

Смирнов помедлил и кивнул.

— Я хотел бы, чтобы вы еще раз детально обрисовали мне этого жулика, а я попробую при вас набросать его портрет, — попросил он. — Конечно, рисовальщик я не профессиональный, но когда-то увлекался живописью. Посмотрим, что получится!

Сан Саныч вытащил блокнот и шариковую ручку, посмотрел на Могилевского.

— Волосы черные, волнистые, жирные, такое ощущение, что набриолиненные. Пробор, зачесанные, но на уши не свисают. Усы большие. Лоб средний. Не сказать, что большой, но и не маленький.

Глаза темно-зеленые, красивые, с интересной радужкой, вдумчивые, внимательные, они не кавказские, не очень большие, чуть с иронией, веки не тяжелые. Нос мясистый, крупный, но аккуратный… — хозяин кабинета задумался. — Не помню, но, кажется, небольшая родинка была у него на носу с левой стороны. Но настаивать на этой детали не буду, мог что-то и перепутать. Память уже не та. Губы яркие, красные, синюшная небритость, как у всех брюнетов, подбородок твердый, а вот на нем, твердо помню, небольшая ямочка, почти незаметная. Шея короткая, но есть, и фигура полноватая, но не рыхлая, брюшко только намечается. На руках, на пальцах, завитки черных волос, хотя нельзя сказать, что он грузин или в нем есть что-то кавказское. Русское лицо. И цвет кожи вовсе не смуглый. Светлая кожа. Не белая, но скорее светлая, чем смуглая. На безымянном пальце кольцо-печатка с черным камнем. Костюм темно-синий, белая рубашка, яркий красноватый галстук с затейливыми узорами, золотые круглые запонки, туфли тоже дорогие, модные, тонкий парфюм. Когда он ушел, моя секретарша обмирала и с благоговением воздух в кабинете вдыхала. Лицо кругловатое, гладкое, на вид лет сорок — сорок пять, не больше. Моложавый такой товарищ. Дубленка, темно-коричневая, конечно же «вольво», как я уже упоминал. В нем есть обаяние, он не производит впечатление жлоба или дурака, очень гибкий, умеет легко стелиться под собеседника, но без лести, тонко, незаметно. Опытный и умный.

Не успел Петр Казимирович договорить, как Смирнов протянул ему рисунок. Директор всмотрелся, минуту помолчал.

— Что-то есть, — промычал он. — Что-то. Но брови надо сделать поярче, погуще, и надбровные дуги так сильно не выпирают, и глаза побольше. Сейчас татарин какой-то! Лицо у этого варяга было гладкое, как бы без резких переходов, и губы не бантиком, не маниловские, а достаточно мужественные, жесткие даже, они лишь по цвету яркие, но форма четкая, строгая обрисовка, и подбородок мужской. Сейчас немного слащавое лицо получилось, а оно привлекательное, интересное, женщины наверняка влюбляются…

Пока они говорили, кто-то несколько раз заглядывал в кабинет, делал странные знаки, и Могилевский, наконец не выдержав, оставил гостя и вышел сам к просителю. Пока он отсутствовал, Сан Саныч сделал еще один рисунок, пытаясь найти ту яркость и привлекательность, о которой говорил директор

Директор вернулся расстроенный, достал какие-то таблетки, налил себе полстакана воды и запил лекарство. Лишь после этого вернулся к столу. Фотограф передал ему второй набросок.

— Вот это лучше! — вглядевшись в портрет, сделанный шариковой ручкой, хмуро проговорил хозяин кабинета. — Близко к подлиннику! Не совсем то, что я имел в виду, но гораздо ближе. Я все же думаю, вам надо заявить в милицию, а я готов подтвердить все мною сказанное!

Он задумался, сел на стул, но тут же поднялся, как бы давая понять, что не имеет больше времени на посторонние разговоры. Встал и Смирнов, поблагодарил Петра Казимировича за помощь.

— Извините, у меня тут маленькое происшествие, а может быть, большое: мальчик с девочкой сбежали, воспитательница вчера их застала в укромном уголке целующимися, набросилась с бранью, а они сегодня не выдержали и сбежали. Дурдом! Я с ней сейчас объяснялся, не выдержал, накричал на нее, прогнал с глаз долой, что тоже плохо. Такая вот жизнь, теперь своих надо искать, — Могилевский попытался улыбнуться. — Всю жизнь кого-то ищем, а в конце, оказывается, это сама смерть. Кстати, ваш сын был в темно-синем пуховичке с капюшоном, на груди белая надпись «Арктика». С Новым годом, Сан Саныч, и желаю поскорее найти сына!

Они пожали друг другу руки и расстались.

Он трясся в набитом битком вагоне: ехал куда-то целый солдатский взвод, — пахло потом и сапожным кремом. Молоденькие солдатики в длиннополых шинелях, розовощекие, с пушком на щеках беспрестанно галдели, что-то живо обсуждая, смеялись во весь голос, Сан Саныч не вслушивался, занятый только одним: этот вальяжный, видимо, вращается в высоких сферах, во всяком случае, имеет там не просто знакомых, а друзей, на которых может надавить, и те все сделают, выполнят любую его просьбу. У него деньги, большой бизнес, он не скупится, умен, женщины любят, опытен. И конечно, ему сделают любую бумажку с печатью, любое разрешение.

— Черт! — прорычал Смирнов, и старушка, стоявшая рядом, испуганно перекрестилась, отодвинулась от него.

Он вспомнил, что забыл спросить самое главное: фамилии и имена тех высокопоставленных чиновников, которыми бравировал новоявленный Чичиков, потому через них можно легко выйти и на него. Это же так просто, почему он раньше не сообразил?!

Смирнов выскочил на Ярославском вокзале, нашел автомат, позвонил. Трубку взяла Римма Петровна. Смирнов назвался, попросил Могилевского.

— Его нет, Сан Саныч.

— Он мне очень нужен, Римма Петровна, очень! — кричал в трубку Сан Саныч.

— Но его нет, он уехал…

— Куда?

— У нас сбежали двое воспитанников, и он поехал по одному адресу, где они могут прятаться.

— Он надолго уехал?

— Я не знаю.

— Можно я запишу домашний телефон Петра Казимировича?

— Он такой же, как и рабочий. Директор живет здесь же, на втором этаже.

— Спасибо, я перезвоню.

Фотограф положил трубку. Получается, что у Могилевского и своей квартиры нет, и телефоном он может пользоваться только вечерами, когда кончается рабочий день, и дети его воспитываются вместе с детдомовскими? А может быть, Петр Казимирович намеренно не хочет жить отдельно от своих воспитанников и это один из его принципов? Тогда легче чувствовать боль других и понятней их радость. Что-то в этом есть. И короче дистанция между ним и ребятами. Он как бы один из них.

Сан Саныч позвонил и Нине.

— Я полчаса назад закончила готовить обед и села ждать твоего звонка. Мы не хотим садиться без тебя! Ты едешь?

— Да.

— Что-то узнал?

— Почти ничего.

— Приезжай. — Ее голос прозвучал ласково и доверительно.

Но он не бросился сразу в Медведково, а позвонил на квартиру жены, но телефон не отвечал. Она должна была уже вернуться из Японии, а только Александра могла подать заявление в милицию о розыске сына. Не выдержав, фотограф заехал на Чистые пруды, прослушал автоответчик.

Звонили незнакомые голоса, женские и мужские, все хотели ее видеть, а один юноша грозился покончить с собой, если она ему не позвонит, из чего Сан Саныч сделал заключение, что его бывшая супруга имела в параллель сразу несколько любовников. Раза четыре с ним порывался поговорить Юрий Васильевич, новый ухажер жены, хотел вытащить его в один ресторанчик поужинать, поболтать и очень жалел, что не застал родственника дома. Наконец послышался голос Александры, она звонила из Японии, самолет задерживался по причинам неисправности, и сколько это продлится, она не знала. Спрашивала, как они встретились с Сашкой.

Слушая разговоры, он расхаживал по кухне, как вдруг объявилась прежняя боль в животе, напала на него врасплох, без предупреждения, и он опять согнулся пополам. Вскоре боль отпустила, но выход в прямой угол помог обнаружить ящик под столом. Сан Саныч выдвинул его. Это была упаковка бутылок кофейного ликера. Ее, видимо, привезли недавно, потому что не хватало всего одной. Смирнов забрал оттуда еще одну, чтобы отвезти в подарок Нине.

На улице пошел снег. Тихий, медленный, предновогодний. Такой, как в детстве. Смирнов почему-то долго ехал на трамвае, который то и дело останавливался, и девушка в белой шубке взахлеб хохотала. Потом мчался на метро, и скрежет металла стоял в ушах. Через три дня закончится старый год, а ниточка, связывавшая их с сыном, становилась все тоньше и тоньше.

Раньше, когда что-нибудь случалось, бабушка с обидой поджимала губы и говорила, тыкая пальцем в потолок:

— Там не пускают!

Она подразумевала под этим Бога и его небесные силы. И странным образом обижалась, ворчала на него, выговаривала упреки, плакала, если он долго что-то задерживал. И Господь уступал ей.

— Ну вот видишь, стоит в пустяке человеку уступить, а он и рад до небес, и тебя опять прославляет, твою силу и могущество! — И она со светлым лицом, со слезой во взгляде шептала Богу молитвы.

И когда у маленького Сан Саныча что-то не получалось, бабушка ему шептала в ухо:

— А ты Боженьку попроси, и он тебе поможет.

И Саша просил. Подчас даже вставал на колени и просил. И сейчас, направляясь к Нине, он всю дорогу только и просил Господа об одном: соединить его с сыном, ибо оба они друг без друга пропадут, оба нуждаются в такой скорой встрече.

— Защити малого, Господи, ибо он нуждается в твоей помощи, не оставь его сиротой, дитя без отца, как слепой без поводыря, как калека без опоры, он пропадет, не дай ему пропасть! — шептал Сан Саныч, веря, что Бог слышит его слова, слышит и внемлет им.

9

Он начал звонить с той минуты, как появился у Нины, и набирал анинский номер через каждые полчаса до самого вечера, но Петр Казимирович не появлялся. Его жена, узнав, кто звонит, и разговорившись с корреспондентом, сообщила, что муж уехал в Пушкино: в городе у сбежавшей девочки жила бабушка, и директор детского дома надеялся найти беглецов там, и не только найти, но еще и уговорить вернуться. Она пообещала, как только муж появится, он обязательно позвонит.

Сан Саныч прочитал Саше «Дюймовочку» Андерсена перед сном, и тот заснул, а они с Ниной сидели на кухне и пили ликер.

— Не волнуйтесь, сыщется этот негодяй, — успокаивала она его, видя, как он волнуется, — ваша бывшая супруга скоро появится, заявит в милицию, и они найдут этого негодяя, тем более что есть портрет и зацепки, где можно его отыскать. Не так просто вывезти ребенка за границу, надо десятки бумаг оформить, бюрократия у нас еще стойкая, ее обойти не так-то просто!

Смирнов соглашался, посматривал на телефон, но тот молчал. Потом резко зазвонил, и они оба вздрогнули. Сан Саныч схватил трубку, но звонила секретарь жюри международной выставки. Она обрадовалась, что будущий лауреат нашелся, рассказала, что ему надо явиться пораньше, часа в три дня, а после награждения будет еще банкет, на котором ему также надлежит быть.

— У вас есть смокинг, фрак или хотя бы строгий черный костюм с бабочкой? — спросила она.

— Нет ни смокинга, ни фрака, ни черного костюма с бабочкой. Есть серый костюм в полоску, белая рубашка и галстук.

— Это плохо. У нас все должны быть в смокингах, а женщины — в вечерних платьях.

— А что значит — в вечерних платьях?

— Это значит — в вечернем платье. Спросите у той дамы, с которой вы придете. Вы придете с дамой?

— Да.

— А какой у вас размер?

— Сорок восьмой — пятидесятый. Можно пятидесятый, не страшно.

— Хорошо, для лауреата, обладателя Гран-при, мы найдем смокинг, — устало вздохнула она в трубку. — Только приезжайте ровно к трем, не опаздывайте! Да, совсем забыла: сразу после вручения наград начнется ваша пресс-конференция, вам нужно будет сказать несколько вступительных слов, о чем хотите, а потом ответить на вопросы журналистов. На закрытие также приедет Анри Крессон, директор французского биеннале, у него есть к вам ряд интересных предложений. Вы говорите по-французски? Я спрашиваю, чтобы знать: нужен вам переводчик или нет?

— Нина, вы говорите по-французски? — зажав трубку, спросил Смирнов.

— Да.

— Нет, не нужен.

— Хорошо, ждем вас ровно в три!

Он положил трубку. За рассказом о своей горестной поездке в Анино Сан Саныч совсем позабыл о выставке и награде.

— Кто это? — не поняла Нина.

— Это называется усмешка судьбы, — он махнул рукой, улыбнулся. — Я получил Гран-при на последней международной выставке за свои фотоработы, завтра вручение наград, я сам только сегодня утром случайно об этом узнал от приятеля, так вот они просят быть в смокинге или хотя бы в черном костюме с бабочкой, а у меня этого нет. Странные обычаи завели.

— Гран-при? — удивилась она. — Но это высокая награда…

— Самая высшая, какая бывает в фотографии, — уточнил он.

— А почему «усмешка»?

— Потому что сейчас я бы с большей радостью нашел сына. А потом один Гран-при у меня уже есть. Я бы не обиделся, не получив его завтра.

— Смокинг можно взять напрокат, если покупать, он стоит очень дорого, тысячи две-три долларов, а может, и больше, — сказала Нина. — Я могу позвонить знакомым…

— Не надо, они пообещали сами найти, поэтому и размер спрашивали. Мы завтра вместе пойдем! Заодно и работы посмотрите, а то выставка закрывается.

— Удобно ли? — Нина смутилась.

— А почему неудобно? И потом я Саше обещал. Да и тебе хотел бы показать свои работы. И вы мне обещали помочь: там будет Анри Крессон, директор французской фотовыставки, он хочет поговорить со мной. Пойдем?

Она кивнула.

— Они только требуют, чтобы дамы были в вечерних платьях. Это тоже какой-то особый наряд, как смокинг? — поинтересовался он.

— Отчасти да. Но у меня есть несколько таких платьев, поскольку иногда приходится бывать на таких сборищах.

Нина налила Сан Санычу и себе по чашке кофе.

— Я и не думал, что получу здесь высшую награду. Международное жюри судит строго, нужны были сильные работы, а те, которые я выставил, мне самому не очень нравятся, да и среди участников было полно маститых московских и петербургских мастеров. И вдруг такой фортель судьбы под Новый год. Случайность? Конечно! Но ведь и Сашку без случайности не найти. Вот почему я был бы готов поменяться наградами. Я вовсе не тщеславен. Я люблю работу, она доставляет мне радость, но никак не восторгаюсь теми наградами, которые меня преследуют в последнее время, — Сан Саныч улыбнулся своему каламбуру. — Я сказал «преследуют», потому что не совсем понимаю, за что их дают. Даже у меня есть работы, которые очень нравятся всем, и мне тоже, но они оставляют членов жюри равнодушными. А то, что мне не очень нравится, но сделано крепко, мастерски, их это приводит в восторг и умиление. Такие вот экзерсисы…

Шел десятый час, а он не знал, что ему делать: оставаться или ехать на Чистые пруды. Могилевскому лучше звонить утром, а стеснять Нину не хотелось.

— Мне, наверное, лучше поехать… — неуверенно произнес он.

— Оставайтесь. — Она дотронулась до его руки.

И Смирнов остался. Фотограф, еще позвонив с вокзала, услышал в ее голосе странную решимость, но тогда не придал ей значения. За обедом она открыто смотрела на него, и слабая улыбка плавала на губах, словно что-то случилось, а он об этом пока не догадывается. Потом они втроем играли в детскую игру: кто быстрее одолеет все препятствия. Сан Саныч вставил батарейки в железную дорогу, и все смотрели, как бегают паровозики, загораются семафоры, потом он читал сказку Андерсена, и эта загадочная улыбка Монны Лизы не исчезала с ее губ, то вспыхивая, то чуть угасая.

Нина поднялась, заглянула в комнату сына. Убедившись, что он спит, вернулась, стала стелить Сан Санычу на тахте, и он вдруг увидел, что она кладет две подушки, и сразу же все понял. Подошел к ней, обнял за плечи. Нина замерла, резко обернулась и обвила его шею руками, припав к его губам. Ее сотрясал нервный озноб, словно все свершалось в первый раз. Это волнение передалось и ему, и они долго не могли успокоиться, и сладкие судороги еще сотрясали их после объятий, а кончики ее пальцев обжигали льдом.

Зазвонил телефон, и Смирнов не сразу сообразил, что надо подойти, а когда подбежал, на другом конце положили трубку. Стрелки часов показывали половину двенадцатого, и он постеснялся звонить Могилевскому.

— Это оттого, что я долго сопротивлялась своим чувствам, — заговорила Асеева, когда он вернулся и лег рядом. — Я еще в тот первый вечер, когда ты остался, ощутила симпатию и сильное влечение к тебе и почему-то стала с ним бороться, и эта изнурительная борьба отнимала все мои силы. Помнишь ту ночь, когда ты кругами ходил по комнате, а потом сидел на кухне? Я тоже не спала и несколько раз порывалась выйти, но изо всех сил заставляла себя лежать. И заснула только часа в три ночи. Проснулась с головной болью, помчалась на работу, а там сложные переговоры. Я кое-как из этого выпуталась, прибежала, ты уехал, а я сказала себе: все, хватит, перестань дурью маяться! Нравится, и не надо отрывать себе хвост, ты не ящерица, новый не вырастет! Я такая, что могу из-за пустяка выхватить шашку из ножен и драться до последнего! Природный нрав бросает из крайности в крайность. Тут приготовила долму, сижу, жду повелителя, как гаремная рабыня. А ты не приехал. И опять у меня все заново: сомнения, внутренний раздор. Сегодня ни к чему не готовилась, но ты позвонил, и я, как говорят, поплыла. И вот оба приплыли!

Она громко, нервно рассмеялась. Но Сан Саныч обнял ее, прижал к себе.

— Я так рад этому, — прошептал он.

— Мужики всегда этому рады, — невольно вырвалось у нее, и она усмехнулась. — Ты видишь, какой у меня дурной характер и какая жажда противоречий!

— Все ими иногда наполнены, а порой хочется жить в ладу с самим собой, это не страшно. Было бы влечение, жажда, стремление друг к другу, остальное пусть остается.

— Я понимаю, но есть женщины созидающие, они все в дом, для дома, и ссор стараются не заводить, и первыми их гасят, и ловко со всем управляются! Даже любовника заводят умело, без ущерба семье, так что никто не страдает, а есть разрушительницы. Им судьба дает блестящего мужа, уют, работу, все возможности, они их отвергают, как подачку, и берут то, от чего нормальные люди заведомо бегут, чего сторонятся. У меня был жених, молодой адвокат, подающий надежды, обеспеченный, его и мои родители дружили и очень хотели нас соединить. Я же выбрала перекати-поле, художника, который постоянством никогда не отличался и вообще мечтал сбежать из России, причем я заранее знала, что ничего путного из этого брака не выйдет, и родители говорили то же самое, но я поступила наоборот, и что кому доказала? Подтвердила лишь свои худшие прогнозы, и только! Что за характер? Как подумаю, самой тошно делается. Будто проклятие лежит на мне с юности, оттого, видимо, мне и детей Господь не дал. Вот какая я, Сан Саныч. И может быть, такой и останусь, кто знает… — Нина вздохнула.

— Нет-нет, я вижу, что ты не такая! — возразил он, но Асеева не ответила.

Она поднялась, взяла сигарету, закурила, принесла ликер, налила по рюмочке.

— Я говорю это к тому, чтобы ты знал, с кем делишь ложе, — усмехнулась Нина. — Да, я сама такую себя отвергаю, и мне тоже кажется, что я изменилась. Но насколько серьезны эти перемены, вот в чем вопрос!

Через пятнадцать минут после прихода на выставку Смирнов, исчезнув с устроителями, неожиданно предстал перед Ниной в смокинге, с темно-синей бабочкой вместо галстука. Легкая небритость на щеках как нельзя кстати подходила к светскому наряду. Фотограф внезапно превратился в другого человека, девушки-визажистки еще крутились вокруг него, наводя последние штрихи на лауреата: поправляли бабочку, платок в нагрудном кармане, подтирая видимую полосу тона и даже выдирая ненужный длинный волосок из бровей. Свое дело они отрабатывали, не считаясь ни с чем, при этом ласково улыбаясь обладателю Гран-при. Асеева взглянула на Сан Саныча, на молодых девушек, строящих ее спутнику глазки, и почувствовала ревнивый укол в сердце. Фотограф вдруг предстал перед ней таким, о ком она мечтала всю жизнь с юности: легкий, подвижный, изящный, в ореоле славы и того мужского обаяния, который всегда сводил с ума.

Сан Саныч хоть и улыбался, но на душе скребли кошки. Он позвонил Петру Казимировичу в девять десять утра, но директора не застал.

— Он вчера до Пушкина так и не добрался, отменили две электрички, и ему пришлось возвращаться. Петя звонил вам вечером, но вы, видимо, легли спать, а сегодня в девять он снова уехал. Сказал, будет только к вечеру, — ответила жена, первой сняв трубку.

Так пролетел еще один день, а завтра ни одно учреждение уже не работает, и до десятого января туда бессмысленно и соваться, никто работать не станет.

С этой грустной улыбкой Смирнов и принял из рук председателя жюри голландца Марка ван Вейдена хрустальный «Золотой глаз» и чек на пятьдесят тысяч долларов. Его все горячо поздравляли, но он выбрался из толпы, подошел к Нине и вручил ей Гран-при. Она была в элегантном темно-серебристом переливающемся разными оттенками платье, с большим вырезом на спине, и мужчины невольно на нее заглядывались. Репортеры щелкали камерами, запечатлевая и этот момент: победитель со своей женой или возлюбленной. Тут же оказалось, что никто этого не знает, даже Гриша Худяков, охотно делившийся своей информацией о международном лауреате.

Началась пресс-конференция. Сан Саныч не стал произносить пышных речей. Он сказал лишь несколько фраз:

— Наша профессия многолика: от репортерской поденщины до глубинных откровений, исповедальности и создания своего мира. Но и те, кто занимается фотографией как искусством, идут разными путями. Для меня это человек. В разных преломлениях. Я бы сказал, что все время нахожусь в погоне за лицом, в отчаянной попытке выразить через него человеческую душу. Гонкуры как-то сказали: «Бывают женщины, похожие на души». Перефразировав их, я бы сказал, что бывают лица, выражающие ее с такой откровенностью и страстью, что ошеломляют мое воображение, заставляют меня трепетать и забывать обо всем. Смею также надеяться, что, поймав это состояние, запечатлев его, я сумею доставить душевное смятение или потрясение зрителю. Ради этого, я смею думать, и существует наше с вами искусство. Вот все, что я хотел сказать. Задавайте вопросы.

Посыпались вопросы, они большей частью касались биографии лауреата, его творческого пути и роста, ибо журналистам надо было что-то написать о некоем Смирнове А. А., которого многие до сей поры не знали. Гриша Худяков, уже накачанный в баре репортерами, задал и провокационный вопрос: кто его сопровождает на сегодняшней церемонии.

— Ее зовут госпожа Судьба. Столь проницательный человек, как господин Худяков, мог бы догадаться, — с улыбкой ответил Сан Саныч, и кое-кто зааплодировал остроумной реплике.

Через полчаса конференция была закончена, и Сан Саныч уединился в одной из комнат с Анри Крессоном, пригласив на эту встречу Нину и Сашу.

— Познакомьтесь, господин Крессон, это мой сын Александр и моя жена Нина, — без запинок проговорил по-французски Смирнов. — Но на этом пока мои познания во французском исчерпываются, и Нина будет переводить.

Асеева покраснела, но не стала опровергать Смирнова. Анри, поклонившись, поздоровался с Сашей и поцеловал руку даме. Они сели в кресла.

— Я заинтересован в двух вещах, — сразу же начал Крессон. — Организовать в Париже вашу выставку и издать ваш фотоальбом. Я уже нашел партнеров, деньги, теперь мне нужно ваше согласие и определить сроки выхода того и другого.

— Ваши пожелания?

— В июне выставка и в июне книга, которую надо продавать там. Это разумно, по-моему?

Сан Саныч кивнул.

— Но фотоальбом тогда мне нужно иметь в апреле, чтобы в июне подготовить тираж, — добавил он.

— Понятно, — Смирнов на мгновение задумался, потом заговорил: — Вы ведь захотите, чтобы треть фоторабот была новой, неизвестной, так?

— Да, вы правы!

— Тогда мое предложение: июнь и август. В июне — фотоальбом, в августе — выставка.

— Но тогда уже июль и сентябрь! — предложил Крессон.

— Еще лучше!

Они пожали друг другу руки. Француз вытащил два экземпляра договоров, передал их Нине.

— Я хочу, чтобы господин Смирнов их посмотрел, выразил свое несогласие по тем пунктам, которые его не устраивают. Восьмого января я буду снова в Москве, и мы бы их окончательно обсудили и подписали. Это возможно?

Нина перевела.

— Думаю, возможно, — улыбнулся Сан Саныч.

— Я хочу домой, — не выдержав долгого молчания, проговорил Саша.

Крессон вытащил из «дипломата» пачку разноцветных фломастеров, тут же вручил их Сан Санычу маленькому, поздравив его с Новым годом.

Прибежали устроители, потащили их на банкет, которого все с нетерпением дожидались. Они поднялись на второй этаж, где были накрыты столики. Смирнов с Ниной выпили по бокалу шампанского, лауреат сказал краткий тост, поблагодарив организаторов выставки. Они съели с Ниной по бутерброду с икрой, а секретарша отрезала для Саши кусок шоколадного торта.

— Мы по-английски удалимся, мальчику уже пора спать, — наклонившись к даме, которая отвечала за проведение торжества, шепнул Сан Саныч. — Поэтому я бы хотел отдать вам смокинг и переодеться в свой костюм.

— Господин Анисимов, председатель Турбанка, спонсор нашей выставки, дарит его вам, — почему-то с грустью выговорила секретарша, точно хотела забрать его себе.

Розовощекий банкир, сидевший напротив, заулыбался, привстал со стула, пожал лауреату руку и передал ему свою визитку.

— Мне понравились ваши фотографии, хоть я и не являлся членом жюри! — рассмеявшись, пророкотал банкир. — У меня есть к вам одно деловое предложение. Думаю, оно вас заинтересует и мы вместе поработаем! Позвоните мне десятого, нет, одиннадцатого января, и мы обо всем сговоримся!

— Хорошо, — кивнул Сан Саныч.

— А ваш костюм и рубашка в пакете, висит рядом с пальто! — шепнула ему секретарша.

Смирнов попрощался с теми, кто сидел за его столом, и ушел.

Тихо падал снег, и они не спеша прогулялись по заснеженному скверу до метро. Саша завороженно смотрел на искрящиеся под фонарями снежинки, на засыпанные снегом деревья.

— Красиво? — спросил фотограф.

— Да! — прошептал мальчик.

— Когда красиво, это и есть Новый год!

— И еще Дед Мороз!

— Дед Мороз, Снегурочка, много подарков, елка и волшебные чудеса — все это и есть Новый год, самый радостный праздник взрослых и детей!

— Пап, а праздник — это когда все веселятся?

— Да, в праздник все веселятся! Я теперь стал богачом, мы с тобой выберем подходящий веселый денек и, как два настоящих мужика, поведем нашу маму обедать в какой-нибудь шикарный ресторан. Ты не против?

— Нет! — ответил Саша. — Я тоже хочу в ресторан!

— Мы же вместе пойдем!

Они добрались домой уже в половине одиннадцатого, и Нина тотчас уложила сына спать. Тот даже не успел вспомнить о сказке: едва прилег, тут же заснул.

— В какой пойдем ресторан? В «Метрополь»? Мне бы хотелось пойти в какой-нибудь мексиканский или японский, попробовать всяких экзотических блюд!

— До одиннадцатого января ни один банк не работает, так что богачом ты станешь еще не скоро! — усмехнулась она.

— Но под чек я же могу у кого-то взять взаймы? — тут же нашелся Сан Саныч.

— Надо еще подумать, можно ли вам доверять, сударь! — усмехнулась она. — Я и не думала, что вы можете так нагло лгать!

Они пили чай с ликером на кухне.

— В чем же я солгал?

— Он еще спрашивает! Зачем ты представил меня Крессону как свою жену?!

— А разве это не так?

Нина снова смутилась.

— Мне кажется, не так, — неуверенно выговорила она.

— Тогда давай поженимся!

— Ты делаешь мне предложение?

Сан Саныч поднялся, посерьезнел лицом и чинно отдал поклон.

— Да, я делаю вам предложение, сударыня!

— Мне надо подумать, сударь.

— И когда вы дадите ответ?

— В Новый год! — задиристо ответила Нина. — Если, конечно, мы вместе будем его отмечать!

— А если я не попаду в вашу компанию?

Она развела руками.

— Но у меня есть надежда? — шепотом спросил он.

Нина на мгновение задумалась.

— Что-то отдаленное брезжит, но со всей определенностью еще сказать нельзя! — с хитрым прищуром выдала она.

Смирнов положил голову на руки и по-собачьи, сиротливо взглянул на Нину:

— Куплю на премию пистолет и застрелюсь!

10

Кравец беседовал с матерью Паши Власова. Ей было уже за сорок, но она молодилась, стриглась а-ля гаврош и выкрашивала, как рокерша, большие пряди в дымчатые и ярко-красные цвета. Они по-мальчишески крикливо торчали в разные стороны. На щеках розовели пятна, губы вымазаны фиолетовой помадой, а веки зелеными тенями. Для небольшого круглого личика с золотыми коронками во рту это было чересчур, и Кравец долго соображал, как себя вести со свидетельницей, не тронулась ли она слегка умом. Но с помощью косвенных вопросов он выяснил, что Власова работает парикмахером в местном салоне красоты «Лидия», и то, что она сделала с собой, один к одному взято из последнего журнала «Бьюти», только там советовали красить волосы в семь цветов, но Людмила Захаровна, как звали мать Паши, побоялась, что народ в округе не поймет, и окрасила лишь две пряди.

Она жила весьма неплохо. В туалете и в ванной красовалась итальянская сантехника, на кухне сиял белизной высоченный «Стинол», стояла большая плита «Дако», работал подвесной телевизор «Филипс».

Модница мамаша сообщила оперативнику, что ее сынок со времени своего отъезда в санаторий не звонил и не объявлялся, однако Людмилу Захаровну это не встревожило, как и внезапный отпуск сына под Новый год.

— Он у меня мальчик уже взрослый, мало ли с кем и куда захотел поехать на Новый год, уединиться от матери. Дело молодое, зачем мне вмешиваться в личную жизнь взрослого сына, которому давно пора жениться? Паша неплохо зарабатывает, так что имеет право немного и гульнуть себе на радость, — улыбаясь, кокетливо говорила она, не сводя с сыщика плотоядного взора. — Или вы считаете меня чересчур легкомысленной?

— Ну что вы, — смущаясь от ее страстных взглядов, отвечал старший лейтенант. — Вы конечно же имеете право доверять своему сыну…

Людмила Захаровна поднялась, достала из шкафа початую бутылку армянского коньяка, шоколадку, два бокала, соблазнительно посмотрела на оперативника.

— Но сейчас, по нашим данным, ему угрожает опасность, — добавил Кравец.

Власова удивленно вскинула брови, вручила коньяк гостю, чтобы тот им распорядился, и сыщику ничего не оставалось, как наполнить бокалы. Старлей решил, что алкоголь в небольших дозах даже полезен, ибо поможет ему завязать неформальные отношения с важной свидетельницей.

— И какая опасность угрожает моему ребенку?

— Мне сложно об этом рассказывать, ибо идет следствие и в его интересах не имею права посвящать вас в детали расследования. Однако обязан вас, как близкого родственника, проинформировать, что Паша попал в неприятную историю и его могут убить.

— Вы меня пугаете! — надув губки, нахмурилась Власова. — Я так не хочу!

— Я бы мог ему помочь, Людмила Захаровна! — проникновенно сказал Кравец.

Он сразу же просек, что парикмахерша знает, где находится сын, и, сам того не ожидая, положил ей руку на колено. Климов часто прибегал к таким методам, когда требовалось добыть важные сведения. «Ради дела можно иногда и пожертвовать собой, если ты укладываешь в постель не подозреваемую, а всего лишь источник информации», — любил повторять он.

— Чем помочь? — порозовев всем лицом и даже ушами, глубоко задышала хозяйка.

Оперативник легко скользнул вверх по ее бедру, но Власова неожиданно остановила его руку. Сыщик схватился за бутылку, откинулся на спинку стула.

— Так чем вы можете ему помочь?

— Я готов защитить Павла!

— Как?

— Я отправлю парня в такой санаторий, где ни одна собака его не найдет и туда не проникнет!

— В тюрьму, что ли?

— Ну зачем же? Знаем места!

Он снова сжал ее бедро, и Власова простонала.

— Вы так каждую даму допрашиваете?

— Нет, далеко не каждую!

— А кого?

— Только отдельных личностей! — Он почувствовал, что уже вдохновенно врет по-климовски, и это, как ни странно, оказывало глубокое воздействие на хозяйку.

— Все милиционеры врут, я знаю! — кокетливо заметила Власова.

— Я не милиционер, я из угрозыска, мы из особой породы! Так где Паша-то?

— Он звонил, сказал, что все в порядке, говорил весело, просил не беспокоиться…

— Откуда звонил?

Власова замерла, поняв, что проговорилась. Старлей налил еще коньяка, показывая этим, что не спешит и готов оказать ей любезное внимание.

— Людмила Захаровна, поймите, те, кто Павла туда отправил, люди криминальные, отморозки, ничего святого за душой! Они с ним нянчиться не станут. Оставят записочку: мол, прости, мама, не горюй, решил свести счеты с жизнью — и нет у вас сына! И порешат-то не наши, а тамбовские или казанские, уедут, исчезнут, а потом ищи их! И не найдем ведь! А сейчас еще спасти можно! — говорил оперативник.

— Да что вы пугаете меня, Сергей! Он с девчонкой уехал, сам мне сказал!

— Вы ее видели?

— Кого?

— Девчонку эту?

— Зачем мне на нее смотреть?

— А раньше видели?! — настойчиво допытывался Кравец. — Была у него вообще девчонка-то или нет? Вы же мать, вы такие вещи сразу видеть должны!

Власова не ответила, встав в тупик, ибо ничего такого не замечала и всерьез беспокоилась за сына. Все его одноклассники давно переженились, и не по одному разу, а он, как красна девица, по выходным кис дома у телевизора. Она даже предлагала к врачу сходить, провериться. Сын орал, что у него все в порядке и пусть мать отстанет от него.

— Тебе нравится мужиков менять, вот и меняй, а меня не трогай! — кричал Паша.

— Мне же внуков хочется, дурачок! — ласково отвечала мать.

— Если хочется, завтра из детдома притащу целую ораву, вот и нянькайся с ними! — зло огрызался он.

Сыну шел двадцать седьмой год, и подружка ей сказала: «Не дергайся, мой тоже до тридцати не женился. Теперь все они так, хотят подольше на воле пожить!»

Старлей тотчас заметил задумчивое выражение лица парикмахерши и понял, что попал в точку.

— То-то и оно, что не было у него никакой подружки! — взглянув на хозяйку, усмехнулся оперативник. — А значит, не с девушкой он хотел уединиться! Принудили его к такому отъезду! И опасность, угрожающая его жизни, существует! А вы родному сыну помочь не хотите. Как бы не пришлось потом локти кусать!

Сыщик поднялся. Власова, видя, что он собирается уходить, кинулась к нему, схватила за руку:

— Но Паша так просил меня не говорить никому, где он сейчас, и особенно вам!

— Лично мне?

— Не лично вам, но если придут из милиции… — Парикмахерша вздохнула.

— Но я же не из милиции. Поймите вы наконец, дорога каждая секунда, ваш сын в опасности!

— В Реутово, в санатории, я где-то на газете записала, как туда добраться, но телефона там нет… — поддавшись его напору, вздохнула она, с неохотой прошла в гостиную, вынесла оттуда газету. — Вот на полях я тут…

Кравец выхватил газету, пробежал глазами адрес, сунул ее в карман.

К счастью, климовские «Жигули» сразу же завелись, и он, отзвонив в отдел, помчался в Реутово. Подмогу брать не стал, надеясь, что с щуплым Павликом справится и сам, даже если тот станет сопротивляться. Наденет наручники и в принудительном порядке увезет как соучастника покушения на жизнь капитана.

Дома жена по-прежнему держала оборону, разговаривала с ним сквозь зубы, как бы напоминая, что условия, ею выставленные, меняться не будут. Заезд в пансионат предполагался с утра тридцатого декабря, то есть завтра, и сегодняшний день был для Кравца решающим. Либо он сейчас арестует Павла, тот назовет ему имя маньяка, которого старлей тотчас арестует, и за это попросит у полковника хотя бы неделю отпуска вместо ордена, либо лишится семьи.

«Но ведь получилось же! — радовался за себя старший лейтенант. — Не боги горшки обжигают! Сорок минут, и нужный адресок в кармане! Интересно, за сколько бы его добыл Климов? Я думаю, за час, не меньше! Он не любит спешить. А потом капитан наверняка бы остался, допил коньяк».

Мысли опять свернули к жене, которая допускала его до себя только по большим праздникам, хотя, когда Сергей еще ухаживал за Надей, они с такой страстью любили друг друга, что могли позабыть обо всем на свете. Но постепенно бытовые неурядицы, проблемы, связанные с рождением сына, ссоры из-за его поздних возвращений отдалили их друг от друга, а любовь почему-то для Нади превратилась в тоскливую обязаловку. Он понимал, что жена его разлюбила, так бывает, но все еще тешил себя иллюзиями, что это охлаждение временное и однажды она проснется, увидит его и воскликнет:

— Боже, как я по тебе соскучилась!

Они заключат друг друга в объятия и снова заживут дружно и счастливо.

Шел снег, заметая льдистый покров, машину заносило и приходилось то и дело гасить скорость. Еще не хватало вляпаться в ДТП, тогда вообще кранты.

Кравец двигался под шестьдесят километров в час, ощущая странную тревогу в душе. Когда все складывается на редкость удачно, то поневоле начинаешь дергаться, появляются сомнения: а не заводит ли тебя судьба в очередной тупик, откуда не выбраться. Как-то уж очень быстро и легко он достал адрес Власова, который должен вывести его на маньяка, выложить ему на блюдечке этого Сереженьку, и тогда ордер на арест у него в кармане. Останется лишь взять преступника, оперативник же сделал главное — нашел прямого свидетеля, чем и заслужил хотя бы неделю отпуска. Да и Климова наверняка скоро выпишут, тот рвется в бой, стал кое-что припоминать, но на службе его память быстрее выправится. И уж он-то, узнав об успехах Кравца, будет землю носом рыть, а потрошителя возьмет.

«Говорить полковнику об ультиматуме жены нельзя. Запрезирает, сукин сын, — размышлял про себя сыщик. — Надо небрежным аллюром бросить между прочим Волкодаву: мол, жена с сыном в пансионат едут, а я давно с пацаном на лыжах не ходил и несколько месяцев его уже не видел! «Ладно, — помассировав мочку уха, хмуро обронит Волкодав, — съезди, отдохни с пацаном, отвлекись от нашего муравейника, ты заслужил!» А через неделю случится ЧП, всех срочно вызовет генерал, никуда не денешься, надо ехать, и жена тут возражать не станет. А отдохнуть действительно не мешает. Эта собачья работа вконец вымотала!»

Показались корпуса санатория. Старлей на скорости подлетел к воротам пансионата, выскочил из машины и подошел к охраннику, показал удостоверение:

— Открывай ворота!

— Не положено! Въезд на машинах запрещен! — забасил отъевшийся на санаторных харчах бугай.

Оперативник увидел у крыльца девятиэтажного здания черный джип, спокойно стоявший у крыльца, явно не служебного пользования, и закипел от злости:

— Да я тебя, сволочь, на тридцать суток сейчас оформлю за соучастие в убийстве! Я преступника приехал брать, а ты его, сука, покрываешь?!

Старлей выхватил пистолет, и охранник побледнел.

— Лучше не заводи меня! Открывай!

Бугай испуганно закивал и нажал на кнопку. Ворота стали расходиться в стороны.

— И сиди тихо, понял! Где второй корпус? — Старший лейтенант даже слегка толкнул пистолетом охранника в живот, и тот присел на стул.

— Он сразу за первым, там…

Ворота со скрипом открылись, и сыщик въехал на территорию, подкатил к крыльцу второго корпуса, вошел в вестибюль на первом этаже. Ни швейцара, ни привычной ключницы у входа, никого. Заходи кто хочет. Власов занимал семнадцатый номер, это, судя по всему, на втором этаже. Кравец поднялся, двинулся по длинному коридору, нашел семнадцатую комнату, постучал. Ему никто не ответил. Все логично. Не станет же молодой мужик сидеть взаперти, наверняка плещется в бассейне, или режется в бильярдной, или, объединившись с другими мужиками, попивает пивко. Что еще делать в санатории? А пансионат огромный, бегать искать одного отдыхающего неразумно, надо придумать что-то поумнее.

Старлей постучался к соседям, но и те не откликнулись. В досаде он толкнул дверь Пашиной комнаты, и она неожиданно приоткрылась. Оперативник помедлил, заглянул, прошел в комнату.

Кровать застелена, хотя кто-то сидел на ней. На столе недопитая бутылка водки, стаканы, почему-то три, и окурки в пепельнице от разных марок сигарет, на тарелке остатки останкинской молочной и кровяной колбасы, банка с недоеденными маринованными огурцами, порезанный российский сыр, куски дарницкого хлеба и три стеклянные бутылки «Боржоми». Стандартный набор закусок. Кравец взял «бычок», понюхал: курили, а значит, и выпивали вроде бы недавно. Недопили граммов сто — сто пятьдесят, что-то отвлекло. Могли пойти на обед или сыграть партеечку в бильярд на новую бутылку. Был, видимо, весомый повод, чтобы выпить с утра.

Комнатка небольшая, как гостиничный номер. Телевизор, кровать, письменный стол, второй, журнальный, с двумя креслами, два стула. Холодильник. Старлей открыл. Он был забит. Видимо, свои расстарались. И водочка, и всякие нарезки, и маслины, и крабы, и печень трески, икорка, фрукты и шампанское. А может быть, парень уже думает о Новом годе и кого-то ждет в гости. Ундину с рыжей челкой. «Мысль не нова, но своевременна» — как любил повторять Климов. От обилия жратвы у сыщика заурчало в животе, и он захлопнул дверцу. Надя объявила бойкот, теперь не встает вместе с ним и не готовит ему завтрак. Сергей выпил утром лишь чашку кофе и съел хлеб с маслом.

Воздух в комнате висел спертый, тяжелый, но помимо привычных запахов: табака, спиртовых паров — примешивался еще один, хорошо знакомый Кравцу. Запах крови. Обоняние у старшего лейтенанта было редкостное, из него бы получился талантливый парфюмер, более удачливый, чем мент. Он хотел уже выйти в коридор проветриться, но на пороге остановился, вернулся в комнату, огляделся. Заглянул под кровать: пусто. Возвратился в прихожую, открыл дверь туалета, включил свет, закрыл, распахнул дверь ванной и остолбенел: в ней с перерезанным горлом лежал Власов.

Это было так неожиданно, что старлей несколько секунд стоял неподвижно, разглядывая кудрявую голову продавца. Приблизился. Черта разреза на горле была почти такой же, как у детей, убитых таким же способом. Вся кровь почти вытекла, и лицо Паши приобрело восковой, почти яблочный оттенок. Синие глаза остекленели. Большие капли крови запеклись на кафельном полу ванной. Значит, убийство произошло здесь, потому-то ни в комнате, ни в прихожей красных пятен он и не заметил. Власов лежал в клетчатой рубашке, брюках и ботинках. Выходит, что убийца хладнокровно перерезал горло и уложил продавца в ванну, причем бережно уложил, руку картинно зацепил за край. И лишь после этого вышел. Было бы интересно узнать, на сколько по времени оперативник опоздал? Вот уж где стоило бы себя выстегать!

Если бы мать Паши сразу же выдала ему адрес, то, возможно, сыщик сумел бы накрыть преступника и жертву, застав их еще за водкой. И спас бы этого обалдуя Пашеньку. Странно только: зачем убийца распивал с ним водку, а не убил сразу? Или так положено поступать с друзьями, дав перед смертью миг расслабухи?

Послышались торопливые шаги в коридоре, а еще через мгновение кто-то осторожно постучал в дверь. Кравец, находившийся в ванной и не ожидавший этого, насторожился, вытащил пистолет, потушил свет, и очень вовремя. Потому что незнакомец не стал дожидаться, когда ему ответят, а толкнул дверь и зашел в комнату.

— Пашок-гребешок, ты где там, отзовись? — послышался ленивый голос.

Сыщик замер, ожидая, что неизвестный может заглянуть в ванную, но этого не последовало. Незнакомец допил водку, смачно закусил и громко отрыгнул, потом открыл холодильник и присвистнул от удивления. Прошло еще несколько секунд, оперативник услышал странный шорох и вдруг догадался: пришедший выгребает оттуда продукты. Банки падали на пол. Это уже походило на ограбление. Надо было действовать. Кравец тронул дверь ванной, и она неожиданно заскрипела. Грабитель отреагировал моментально: он бросился из комнаты, долбанув дверью попытавшегося выбраться из ванной старшего лейтенанта, и метеором вылетел в коридор.

Удар, невольно нанесенный неизвестным, оказался настолько сильным, что Кравца отбросило к ванне, и он, ударившись вдобавок затылком о ее жесткий край, некоторое время пролежал на полу без сознания. Очнувшись, он несколько минут соображал, где находится и почему пятна крови на кафельном полу. Но, к счастью, память его не покинула, и через мгновение он вспомнил все: и убийство Власова, и приход незнакомца.

Старлей со стоном поднялся, смыл кровь, потом подставил голову под струю холодной воды и держал до тех пор, пока не унялась боль. Попадись ему только этот сукин сын, он ему устроит сладкий отдых в санатории. Сергей, не утираясь, вышел в комнату. Сумка, нагруженная продуктами, похищенными из холодильника, так и осталась лежать на полу. Грабитель, видимо, настолько испугался, что бросил все и выскочил из номера. Но кто это был? Убийца, собутыльник, сосед, свидетель убийства Власова или просто случайный халявщик? Вряд ли убийца, коли так струсил, что чуть насмерть не зашиб оперативника. Но он может многое знать и, возможно, видел того, кто приезжал к Власову. Такие всегда крутятся вокруг выпивки и ради халявного глотка не брезгуют ничем: могут сбегать за бутылкой, закуской, найти стакан, составить компанию, а при случае и легко обчистить, чему едва не стал свидетелем Кравец.

Сергей сообщил об убийстве, вызвал экспертов, взглянул на часы: половина четвертого. Звонить Людмиле Захаровне не стал. Сообщать все равно придется. При всей ее сексуальной одержимости она искренне любила сына, и эта страшная потеря принесет ей муки и страдания. Извещать Власову все равно придется ему, и он сделает это завтра. И не по телефону. Сейчас надо опрашивать свидетелей, кто-то наверняка видел гостя, приехавшего к Паше. Не стоит сбрасывать со счетов и тот вариант, что убийца находится в санатории. Раньше восьми-девяти сыщик не освободится. Это уж точно. Домой доберется в десять-одиннадцать, выжатый как лимон. Жена конечно же будет спать. Вещи у нее собраны, такси на завтра заказано. Она женщина предусмотрительная. Утром молча встанет и, не сказав ему ни слова, уедет. А вернувшись, обязательно подаст на развод. Потому что Надя упертая, как сто хохлов.

— Ну и плевать! — с ожесточением выговорил Кравец. — Мы тоже не лыком шиты!

Комок обиды встал в горле, точно все это уже произошло. Но может быть, и к лучшему?.. Сына только жалко. Сын тут ни при чем. Он будет жутко переживать, замкнется. Мальчик очень ранимый. Надя же этого не понимает. Ей не объяснить. Слуха нет. И ведь ничего не сделаешь. Он на колени будет вставать, но она не простит. Сейчас бы махнуть стакан. Кравец взглянул на сумку, где сверху лежала бутылка «Гжелки», видимо припасенная Власовым на Новый год. Однако Паше она больше не понадобится. Оперативник заколебался, но тотчас решительно отмел этот мимолетный искус. Ему придется сейчас говорить с директором санатория, со свидетелями, и ни к чему, чтобы от представителя власти несло водкой. Да и потом это уже вещдок. А оно должно сохраняться в течение нескольких лет и после решения суда. Хотя в отделе его оприходуют гораздо раньше, это уж точно.

11

В красном свете фотофонаря все казалось зыбким, нереальным, почти волшебным, и Сашка, затаив дыхание, наблюдал, как отец медленно опускает в воду белую бумагу, на которой постепенно проявлялись черты доброй и приветливой старушки, сидящей у окна в вагоне, сначала проступало одно лицо, а потом второе, на темном стекле. И они оба несли тайный внутренний свет, завораживали, притягивали к себе. Отец казался волшебником, способным творить чудеса.

— Тебе нравится бабушка? — заметив, с каким восторгом сын рассматривает фотографию, спросил Сан Саныч.

— Да. А кто она?

— Просто старушка, мы вместе ехали в электричке. Я увидел ее лицо и не мог оторваться. Меня словно что-то подтолкнуло, я сразу схватился за камеру…

— Она тебе понравилась?

— А как же! Иначе бы я ее не снимал.

— А почему ты маму не снимаешь?

— Я еще не придумал, как это сделать. Надо же придумать. А тут, видишь, само вышло. Два лица, это замечательно!

— А когда ты придумаешь?

— Как придумаю, сразу же расскажу тебе. Потом останется только снять.

Смирнов вдруг подумал, что сделать портрет Нины совсем неплохая мысль. Но снять ее надо обязательно с Сашкой. Придумать простенькую композицию. Вдвоем они будут неплохо смотреться. К примеру, два профиля, глядящих друг на друга. Почти нос к носу. И обязательно поймать разные выражения лиц. В утреннем освещении. Нет, в вечернем, чтоб появилась таинственность, загадка. Надо завтра же поснимать, попробовать.

До Могилевского он дозвонился, записал имена и отчества одного чиновника в министерстве и чиновницы в мэрии. Но сейчас праздники, и до десятого января вряд ли удастся до кого-то дозвониться, а ждать нет сил. Сан Саныч уже на пределе. Да и надо что-то решать, отпуск у него скоро кончается. Скорее всего, он будет увольняться с работы, надо готовиться к выставке, а потом к выпуску книги, да и денег пока хватит. Но ему хотелось бы поехать в Нижнюю Курью и там плотно поснимать. Героев на полвыставки хватит.

Смирнов печатал и проявлял один снимок за другим. Первый сделал контрастным, второй — мягким, размытым, в третьем оставил только оба лица, пригасив все остальное. Сан Саныч искал, экспериментировал, и Сашка терпеливо сидел рядом, следил за его движениями, не выказывая признаков нетерпения или беспокойства. Смирнов сам ахнул, взглянув на часы.

— Батюшки, мама там нас, наверное, потеряла! — воскликнул он и помчался к телефону.

Он проявлял у Дениса, отважившись поехать к нему, несмотря на то что Климов знал эту квартиру и мог установить за ней наблюдение. Но Сан Саныч не мог ждать, он хотел сам удостовериться, что ему удалось снять отличный кадр и у него появится еще одна стоящая работа. А такое случается не часто. Тем более что выставка в Париже — это его звездный час, и он должен показать там все, на что способен. Другой возможности не будет. Время еще есть, но он должен вкалывать каждый день, не теряя ни минуты. Морозов торчал на своем дежурстве, и можно было не суетиться, попробовать разные варианты. И Сашка оказался на редкость понимающим, просто золотым помощником.

— Приезжайте, я уже соскучилась! — тотчас закричала Нина, сняв трубку.

— По кому?

— По обоим! Три часа дня, пора обедать, а Сашке поспать. Вы нарушаете режим!

— Все, мчимся!

Хотя ему совсем не хотелось мчаться, он бы с удовольствием остался и проработал до поздней ночи, перекусив горбушкой хлеба, которую можно круто посолить и съесть с луком. Но как поспоришь с женщиной?

Она не поймет, обидится, назовет эгоистом. «Не думаешь о себе, подумай о ребенке» — вот первый аргумент. Художник всегда одинок. Смирнов это знал. Как и то, что ему вовсе не стоит жениться. Он бы с удовольствием один воспитывал сына. Но это невозможно. Ему никто не отдаст сына. А Сан Саныч еще и влюбился, хорошо зная, что это ведет к полной деградации личности, что бы там ни писали поэты и писатели. Да, это обжигает, но отнимает столько сил, энергии, не говоря уже о нарастающем слабоумии в этот период, что стоило бы запретить себе и думать об этом, но идиотизм и глупость самое радостное состояние на свете, ничего не поделаешь.

— Ты меня не бросишь? — неожиданно спросил Саша, когда они ехали в автобусе к дому.

У Сан Саныча на миг перехватило дыхание. Он взял холодную руку сына и легонько ее сжал:

— Нет, не брошу.

Крикунов в красочном костюме Деда Мороза, с накладной бородой, пышными усами и седым париком волос сидел в бухгалтерии РЭУ, угощая двух пожилых сотрудниц сладкой брусничной наливкой, мороженым и конфетами, одновременно выписывая адреса квартир тех детей, кому были заказаны подарки.

— Значит, Гусева Левы у вас нет, что ж, придется поискать в других микрорайонах.

— В соседнее РЭУ зайдите, может быть, разыщете Гусева, — подсказала главбухша. — Как же так ваш менеджер умудрился адреса потерять? Их обычно в самом заказе проставляют! — не унималась начальница.

Серый придумал для нее легенду, будто молоденький менеджер их акционерного общества «Сервис и услуги» потерял вторые ведомости, где были записаны адреса клиентов, выпив лишнего на радостях рождения сына, и всем Дедам Морозам приходится теперь заново их восстанавливать. Хорошо хоть, им известны муниципальные округа.

— Вот молодые пришли на смену, а той дисциплины, какая у вашего поколения была, уже нет! — желая умаслить работниц, в сердцах высказался Сергей.

— Это точно! — отозвалась главбухша. — У меня дочь уже два места работы сменила, а я пятнадцать лет на одном да двадцать пятый год на этом!

— Сейчас время такое, все ищут, — отозвалась вторая сотрудница.

— Время всегда одинаковое, а вот люди разные, это точно! — твердо сказала главбухша.

— А вот Смирнов Саша? — вклинился в их разговор Крикунов. — Он должен быть у вас?..

— Точно, есть такой! — вспомнила та, что помоложе. — У них еще разные фамилии! У мальчика Смирнов, а у мамаши Асеева! Она недавно усыновила малыша. Это четырнадцатый дом по улице Пархоменко, квартира сорок четыре!

— И телефончик бы неплохо подсказать на всякий случай! — попросил гость.

Ему с радостью продиктовали и номер телефона.

— Вот и замечательно! С наступающим праздничком, мои красавицы! Что бы я без вас делал? С наступающим Новым годом! С новым счастьем! — Серый поднялся, опрокинул рюмку наливки и, поблагодарив женщин, удалился.

Главное он сделал, достал адрес с телефоном. Теперь только не вспугнуть мамашу и деликатно обойти этого фотографа. У последнего острый глаз, он узнает его в костюме, гриме и в наклейках. Значит, надо дождаться, пока тот исчезнет из дома, если, конечно, носатый снова прилепился к этой семье. Вот уж он преподнесет ему новогодний подарочек, который фотограф всю жизнь будет помнить. Это посильнее, чем удар в пах. Боль уже прошла, и о ней можно не вспоминать, а вот о его подарке господин Смирнов никогда не забудет.

Пока сидел в душной бухгалтерии, весь вспотел, но наклейки снимать не решался. Теперь же, выскочив на улицу, стащил дед-морозовский колпак, задрал бороду, чтобы проветриться. Светило оранжевое солнце, и с деревьев, падая, искрясь в воздухе, осыпался сухой снежок. Он посидел так минут пять, потом вспомнил об адресе, который достал, и решил провести разведку боем.

Серый быстро нашел улицу Пархоменко, дом и нужный ему подъезд, толкнул дверь, но она оказалась закрыта. Возвращаться в РЭУ и выспрашивать код у коммунальных сплетниц не хотелось. Дед Мороз постоял около подъезда и через несколько минут, благодаря подошедшему жильцу, узнал те три цифры, с помощью которых открывался кодовый замок. Он поднялся на третий этаж. Потоптался около дверей, где жил Саша Смирнов, прислушиваясь к звукам, доносящимся из квартиры, но ничего не услышал. Потом не выдержал, позвонил.

Послышались шаги, дверь открыла молодая женщина, видимо та самая Нина Платоновна Асеева, взявшая ребенка на воспитание. Но тогда выходит, что Смирнов доводится ему родным отцом, который спустя пять лет разыскал его. Что ж, тем с большей радостью Серый прервет этот отеческий полет.

— Извините, я знаю, что в вашей семье есть ребенок дошкольного возраста. Не хотите, чтобы его поздравил Дед Мороз? — вежливо предложил Крикунов.

Асеева замялась.

— Мы еще не знаем, где будем праздновать Новый год. А сколько стоит такая услуга?

— Всего сто пятьдесят рублей вместе с налогами и НДС. В эту сумму входит мой приход, аренда костюма, яркое поздравление в стихах, с двумя-тремя песенками и пританцовками, у меня есть свой караоке, с хороводом вокруг елки. Мой приход длится минут сорок — шестьдесят. Если вы хотите, чтобы я вручил какие-то подарки вашему сыну, то это за ваш счет. Я прошу совсем немного. В центре Москвы за такие же услуги просят уже двести пятьдесят рублей, но я, как видите, беру по-божески, — деловито рассказывал он. — Подумайте, посоветуйтесь с мужем, а я могу еще раз позвонить. Если вы станете справлять Новый год здесь, то я бы мог подъехать в любой назначенный вами час. Разрешите записать ваш телефон?

— Да, пожалуйста, — Асеева продиктовала номер.

— Когда лучше позвонить?

— Позвоните завтра часов в двенадцать, я думаю, буду уже знать.

— Спасибо, я позвоню! Несмотря на то, увидимся мы или нет, с Новым годом вас!

— Вас тоже с Новым годом! — улыбнулась она.

Крикунов сбежал вниз. Хорошо, что он переговорил с матерью. Теперь наверняка будет знать, где искать мальчишку.

Серый добрался на промерзлом автобусе до станции метро. Дети смотрели на него восторженно, смеялись, а родители показывали пальцами. Но костюм лучшее прикрытие от милиции. Не доходя до входа, он неожиданно заметил фотографа с мальчишкой. Те спешили на остановку. Потрошителя точно дьявол толкнул в спину, и он поспешил за ними. Догнал, вступил в беседу. Сергею хотелось знать одно: узнает его старший Смирнов или нет?

— Вы не хотите, чтоб завтра всех вас поздравил Дед Мороз? — с ходу спросил он.

У Сашки загорелись глаза, но он взглянул на отца.

— Я готов прийти завтра к вам в назначенный час, принести свои шуточные и серьезные поздравления, повеселить вас, спеть несколько песенок, поводить с вами хоровод вокруг елки, — предложил Дед Мороз. — Стоимость моих услуг всего сто пятьдесят рублей. Это немного. Могу кого-то конкретно поздравить.

— Мне надо посоветоваться с женой, — помедлив, проговорил фотограф. — Можно я запишу ваш телефон?

Такого поворота Серый не предполагал, ибо свой телефон он дать ему не мог.

— Я боюсь, вы просто не застанете меня в эти дни дома, я ношусь по Москве, как метеор. Давайте я запишу ваш!

Сан Саныча что-то насторожило. Он сам не мог понять что, лишь ощутил тревогу, и телефон давать не стал.

— Скорее всего, нас не будет дома, извините! — ответил он, взял Сашку за руку и двинулся к остановке.

Пройдя несколько шагов, Смирнов неожиданно обернулся и долго смотрел вслед Деду Морозу. Крикунов заметил, этот напряженный взгляд ему в спину и чуть не взорвался от злости: фотограф все же что-то заподозрил, а сопоставив рассказ Нины и эту встречу, он тотчас догадается, кто скрывался под личиной Деда Мороза. И уже завтра, когда он заявится со своим маскарадом к ним в дом, на него могут нацепить браслетики. Такого исхода тоже не стоит сбрасывать со счетов. Но почему фотограф его узнал?! Лицо полностью скрыто, голос Серого Смирнов не слышал. По глазам?.. Вполне. Все, даже Степка с Пашей, отмечали какую-то особенность его взгляда. Надо зайти в церковь и поставить свечку за упокой души Власова. Он сам виноват. Кому-то сболтнул, что является его лучшим другом. Вот им и заинтересовались. Идиот. Другим словом не назовешь.

Крикунов знал, кто навел на него ментов. Соседка Ангелина сама приперлась с тортом и во всем покаялась. Серый был взбешен, но теперь он даже прикончить старуху не мог: сразу всем станет ясно, кто порешил. Ангелина покаялась, ей показалось, что с фоторобота на нее смотрит Сереженька, вот она и поехала. Но вчера увидела его снова и поняла, что ошиблась. Только в России могут предать, а через час покаяться.

— Прости меня, Сереженька, я не виновата! Я больше не буду! — канючила она, и он сделал вид, что простил ее, забрал торт и пообещал отремонтировать телевизионный пульт от «Самсунга».

Но про себя подумал, что мышьяку он ей в суп месяца через два, когда все утихнет, все-таки подсыпет и отправит старуху на тот свет гораздо раньше, чем она туда собирается.

— Вот дура! — когда Ангелина ушла, возмутилась Ленка и с ходу принялась за торт, сожрав его за две минуты. — А с виду такая благообразная! Еще детей учила!

Крикунов приехал в костюме Деда Мороза домой злой как черт после всех своих выводов. Набросился на Ленку, разорвал на ней платье, покусал ее, избил, но больше ничего сделать не мог. Она хоть и ныла, размазывала по щекам слезы, потирая ушибы, но тут же взялась мужика успокаивать, говорила, что вся эта слабость из-за последствий удара в пах, но постепенно пройдет. Серый же понимал, отчего обессилел: обычная нехватка энергии, и удар тут ни при чем. Синяки давно прошли, и никакой боли он уже не чувствовал. И врач матери, приняв его в начале недели и осмотрев, с удовлетворением констатировал, что в плане эрекции никаких отклонений быть не должно, если только сам Сергей не создаст себе психологических барьеров. А их и не было. Он просто разозлился и хотел всю злость вылить на Ленку, но не хватило сил, энергетической подпитки. А она известно откуда берется. И желательно с этим не затягивать.

Кравец проснулся около десяти, открыл глаза и долго прислушивался к тишине, разлитой в доме. Тикал круглый будильник на серванте, вторые часы отстукивали свой мерный ход на кухне, там же почти неслышно гудел холодильник, и через открытую форточку со двора доносились сердитые выкрики дворников и визг детей. Больше ничего. Значит, Надя уехала. Уехала, не разбудив его, и между ними все кончено.

Он поднялся, обошел кругом квартиру, еще надеясь, что жена одумалась, оставила короткую записку. Пусть сердитую, с упреками, ультиматумом, но это была бы зацепка. Вздох надежды. Но записки сыщик не нашел. Захотелось плюнуть на все и напиться. Мгновение старлей колебался, но потом решительно отринул эту идею и стал собираться на работу. Принял резкий контрастный душ, чередуя горячую и холодную воду, растерся до красноты полотенцем и стал готовить себе яичницу с вареной колбасой. Обычно он завтракал плотно. Потом пил еще чай с бутербродами: сыром и маслом.

Кравец приехал вчера в половине двенадцатого, раздосадованный и злой. Оперативник с ребятами обошел все корпуса санатория, но никто не видел человека, похожего на предъявляемый им фоторобот. Даже охранник у въезда, сидевший на контрольно-пропускном пункте, которого ни один входящий на территорию миновать не мог, решительно сказал «нет», такой не проходил.

— Ты что, всех запоминаешь? — с иронией спросил сыщик.

— Да, всех! Сегодня через КПП прошло семнадцать человек, семь мужчин, десять баб, пять пеших, двенадцать на машинах, в числе последних и ты. И всех я помню, могу описать. Это не так много, чтобы не запомнить.

— И о Власове никто не спрашивал?

— Нет.

Старший лейтенант задумался. Тогда убить Власова мог кто-то из его близкого окружения. Либо маньяк прислал кого-то из своих. Оперативник обошел забор вокруг санатория и нашел три пробоины, сквозь которые можно было легко проникнуть на территорию и выйти незамеченным. Так что официальным входом преступник мог и не пользоваться. Наконец Власова могли ухлопать и свои магазинные дружки, если он помимо продуктов торговал еще и чем-то незаконным, к примеру наркотой, и владельцы, испугавшись, решили замести следы. Упорное молчание Васи отчасти подтверждает эту версию. А то, что перерезали горло, чистая случайность.

Медэксперт Григорий Силантьевич, доктор, Богом отмеченный, сказал ему, что парень умер часа полтора назад, то есть старлей опоздал всего на сорок минут. Власова же продержала его около двух часов. Выложи она адрес сразу, сыщик бы приехал к началу пьянки. Смог бы он задержать убийцу, сказать трудно, но спасти Пашу — несомненно. Как говорится: ирония судьбы.

И опрос соседей ничего не дал. Днем большинство отдыхающих загорали в солярии, торчали в бассейне, в сауне, проходили процедуры, и в спальных корпусах почти никого не было. Получается, что Власов встречался с убийцей практически наедине, а учитывая, что техничка, сидевшая внизу, в тот день заболела гриппом, то киллер вошел и вышел из его семнадцатого номера беспрепятственно. Оперативник даже не нашел того, кто долбанул его дверью, хотя голосок воришки до сих пор звучал в ушах. У двоих подозреваемых, чьи голоса походили на того, кто пытался обчистить Власова, эксперты взяли отпечатки пальцев, якобы для того, чтобы не спутать их с отпечатками убийцы. Может быть, это что-то даст?

Кое-какие отпечатки пальцев эксперты сняли, но Кравец был уверен, что они принадлежат тому воришке, который приходил позже, а не убийце. Все доказывало, что тот, кто расправился с Пашей, обладал умом и хорошей фантазией и вряд ли оставил на трупе или рядом с ним свои визитки.

Так всегда: чуть что-то блеснет и, кажется, что удача у тебя уже в кармане, необходим лишь еще один шажок, еще одно усилие, и ты в дамках, ты победитель, но на следующий день все летит к черту и надо начинать сначала.

Кравец поел, выпил чаю и поехал на работу. Но перед этим заехал к Людмиле Захаровне. Начальство обязало сказать ей несколько теплых слов соболезнования.

Он позвонил, она открыла дверь и долго, не понимая, зачем он снова здесь, смотрела на него.

— Я войду? — строго спросил он.

Власова вздохнула и позволила ему войти. Она сидела на кухне и докрашивала второе веко, изредка попивая кофе.

— Будете?

— Можно.

Людмила Захаровна налила ему кофе в большую чашку, достала сырокопченой колбасы, сыра.

— Я сама сижу на диете, хотя есть жутко хочется! — нанося на веко зеленые тени, пояснила хозяйка. — У меня сегодня с двух смена, а потом в салоне дружная встреча Нового года. Может, заглянете к нам часиков в семь? Посидим, выпьем.

Он пожал плечами.

— Пейте кофе, а то остынет!

Парикмахерша, раскрашивая себя, даже не спрашивала о сыне. А начать рассказывать самому эту жуткую историю старшему лейтенанту не хватало мужества.

Кравец молчал. Он съел бутерброд, ему нравилась сырокопченая колбаса, глотнул горячего кофе и обжег язык.

— Ну что же вы молчите? — кокетливо проговорила она.

— К сожалению, я опоздал. Если бы я оказался в санатории раньше, я бы застал вашего сына в живых и спас. Но опоздал. Паша мертв, — на одном дыхании выдохнул старший лейтенант.

— Что?

Власова даже не расслышала слов, она уловила лишь страшную тревогу в его голосе.

— Ваш сын мертв.

— Как это — мертв?

— Его убили.

Несколько секунд она молчала, не зная, как воспринять слова сыщика. Как насмешку, злой розыгрыш, ибо верить ему парикмахерша отказывалась.

— Этого не может быть! В санатории не убивают.

— Мы должны поехать в морг и официально зарегистрировать факт смерти. Я опоздал на сорок минут. Если б вы мне сразу дали адрес санатория сына, я бы успел… — Оперативник умолк. — Я сожалею, что вынужден сообщить такую новость перед Новым годом.

У Людмилы Захаровны задрожали губы, и она долго не могла выговорить следующее слово.

— Где он?

— В морге пятой городской больницы. Я могу вас подвезти, если хотите…

— Кто его убил?

— Я еще не знаю. Мы ведем следствие, много неясного… С ним в тот день, когда он решил ехать отдыхать, кто-то был?.. Он один вернулся днем с работы? Ведь он заступил на сутки, а вернулся еще до обеда. Вам не показалось это странным?

— Да, мне показалось, я еще спросила: «Что случилось?» А он говорит: «Ничего, я уезжаю в отпуск!» Приехал один, но почему-то торопился, точно его кто-то поджидал…

— А о Сергее Крикунове ничего не рассказывал?

— О Сережке-то? — удивилась Людмила Захаровна. — А чего о нем рассказывать? Они вместе с ним в школе учились, я сама его хорошо знаю!

— А кто еще дружил с вашим сыном?

— В школе?

— Ну да, в школе.

— Так он поначалу со Степкой Бобровым дружил, не разлей вода были, а потом к ним присоединился Крикунов, и они вечно втроем шлялись. Сережка у них заводилой был, они его слушались. Они и сейчас дружат, — Власова не выдержала, всхлипнула, прикусила губу. — Частенько собираются вместе, посидят тут недалеко, в пивной, но водку не пьют. Хорошие мальчики…

И словно поняв всю неуместность настоящего времени в последней фразе, парикмахерша запнулась, ее лицо неожиданно дрогнуло, и она разрыдалась. Взахлеб. Краска тут же расползлась, и она, замахав руками, схватила кухонное полотенце и, закрыв им лицо, убежала в ванную, где завыла еще громче, точно только сейчас осознав всю горечь происшедшего. Старший лейтенант взглянул на часы и прикинул, что минут десять у него еще найдется, чтобы послушать эти вопли, но больше ни секунды.

«Придется все начинать сначала, — подумалось ему. — Но теперь у меня будет много времени, чтобы выдернуть на белый свет этого подонка и доказать всю его вину! И я не успокоюсь, пока это не сделаю! И хоть таким способом оправдаю свое невезение в семейной жизни. Господи, дай мне шанс найти и схватить этого негодяя! Дай мне шанс! И уж я его не упущу!»

Кравец даже приободрился духом и с трудом сдержал улыбку.