Назад в СССР: Классный руководитель, том 4

Глава 15 Успешное выступление

На какой-то миг я замер, узнав этого человека. Это был не Генка Бессонов, не Гюнтер. Я видел перед собой перекошенную физиономию Смирнова, помощника Селиванова. Как этот чекист здесь оказался и какого черта решил меня убить?

За это мгновение, Смирнов прыгнул на меня, как дикая кошка, сбил с ног, занёс заточку, и я едва успел отвернуться, но лезвие все-таки полоснуло по щеке. И это отрезвило меня, заставило сконцентрироваться. Пружинистым движением ног я перекинул парня через себя. Перекатившись, вскочил и мы встали друг против друга. В голове билась мысль, что я опаздываю к финалу, что мы не успеем его показать. И это приводило в ярость.

Я бросился на Смирнова, пытаясь схватить его за запястье, вывернуть. Но он отскочил и быстрым, резким движением сунул в меня нож. Треск ткани, лезвие разорвало рубашку, но лишь царапнуло по коже. И тут я не выдержал, просто схватил лезвие рукой, плотно обхватив, дёрнул к себе, ощущая, как оно оставляет рану, но успел левой рукой, локтем садануть парня в лицо.

Нож удалось выдернуть, и я отшвырнул его как можно дальше. Смирнов развернулся всем корпусом, выбросил правую ногу, пытаясь врезать мне по яйцам, но я успел отскочить влево, схватив его за ногу, потянул. И парень не удержался, шлёпнулся на спину. И я лишь наклонился над ним, нанёс несколько точных, сильных ударов ему в лицо. Чего церемониться?

И тут же получил сильный удар в живот коленом, дыхание перехватило, я едва успел отскочить в сторону. Как Смирнов вновь бросился ко мне, сбив с ног. И мы покатились с ним по сцене, сжимая друг друга в смертельных объятьях.

Наконец, мне удалось оказаться сверху, и вмазал парню в челюсть, он успел увернуться, удар получился смазанным, но все равно достиг цели. Противник на мгновение ослаб, разбросав руки. Я вскочил, поднял его за шиворот, и рубанул согнутой рукой по шее. Смирнов махнул головой, и она повисла.

К нам подскочило двое охранников, широкоплечих высоких немца, они схватили парня под руки и потащили. Он лишь мотал головой, ноги волочились.

А я отряхнулся и направился к гробу. Улёгся. Но тут услышал запись топота копыт, с досадой понял, исполнить танец с девушками я уже не успею — сейчас должен появиться королевский вестник — Браун.

Раскрылся занавес, через прищуренные глаза я заметил, как надо мной склонились мои прелестные «вдовушки»: у Ксении бледное, вытянутое лицо, чуть полуоткрытый рот, у Жанны и Ани совершенно обыкновенное выражение лица, чуть печальное.

Я шепнул Ксении: «давай свою реплику», она послушалась, вскочила и произнесла:

— Кто скачет к нам? Королевский вестник скачет к нам!

И тут из-за занавеса явился Ромка Мартынов, который играл шефа полиции и по совместительству королевского вестника. Он развернул свиток и начал с фальшивой важностью читать:

«По случаю коронации королева повелевает немедленно освободить капитана Мэкхита. Одновременно он получает звание потомственного дворянина. Замок Мармарел и пожизненную ренту в десять тысяч фунтов».

А я лежу в гробу, изображая повешенного мертвеца. Но когда Браун-Ромка закончил читать всю эту мутотень, вдруг включилась фонограмма с зажигательной мелодией танго. И я приподнялся в гробу, выскочил. И сказал совершено не тексту пьесы:

— Такая королевская щедрость и мёртвых поднимем из гроба.

И услышал, как по залу пробежал лёгкий звук, словно вздох облегчения.

Ксения бросилась ко мне в объятья со своей репликой:

— О, мой дорогой Мэк, ты спасён!

И мы начали танцевать, сделали несколько головокружительных па, а когда я оказался рядом с Жанной, то оторвался от Ксении, и начал уже кружить Дженни, предательницу. И под конец сделал пару движений с Аней, которая изображала Люси, первую жену Мэкхита.

И в финале я вышел к краю сцены и спел последний зонг:

Наконец-то торжествуют

Мир, согласье и покой.

Если в деньгах нет отказа,

То конец всегда такой.

Ведь одни во мраке скрыты,

На других направлен свет.

И вторых обычно видят,

Но не видят первых, нет.

И вот всё закончилось, все девушки и остальные актёры вышли ко мне, поклонились. И я услышал ласкающие слух аплодисменты. Зрители даже встали и устроили нам овацию так громко и радостно, что это не выглядело искусственным.

Когда зал опустел, я вернулся на сцену, увидев за кулисами связанного Смирнова. Встал перед ним, сложив руки на груди.

— Какого черта ты решил меня убить? — задал я мучавший меня вопрос.

— Не знаю, — парень помотал головой, бросил на меня смущённый взгляд. — Я не хотел! Честно! На меня что-то нашло.

— А зачем ты притащился сюда вообще?

— Селиванов приказал присмотреть за вами. Ну я и пришёл.

Вспомнив, что Смирнов шатался по сцене, прячась от меня, это звучало совершенно по-идиотски.

— Ты залез на сцену, начал тут шататься, потом набросился на меня. Это что все Селиванов приказал?

— Да нет же! — в отчаянье воскликнул чекист. — Я приехал, мне сказали, что спектакль начался. Я просто вышел в кулисы. А потом ничего не помню.

— Как не помнишь? Не помнишь, как тут бродил, как на меня накинулся?

— Мне стало интересно, я решил осмотреться. А потом всё — ничего не помню.

Я задумался на миг, обернулся к сцене и тут увидел разбросанные карты Таро, который сам смахнул с тумбочки. Собрал их все, просмотрел. Мог ли Смирнов увидеть что-то в этих картах и это стало триггером для нападения на меня?

Поначалу эта мысль показалась мне совершенно дикой. Такое совпадение — карты на полу, чекист, который шатается по сцене. Стоп. А причём тут вообще какие-то карты? Ведь цыгане околдовали Генку, а не этого борзого чекиста. А может быть, они и его смогли одурачить? Откуда мне знать, где шатался Смирнов в Бресте?

— А Селиванов Генку уже отправил домой? — поинтересовался я, вглядываясь в лицо смущённого и растерянного чекиста.

— Нет, — тот помотал головой. — Селиванов снарядил меня за парнем присматривать. Его в номере заперли, а с ним сидел.

Ах, вот оно что. А что, если Генка сумел каким-то образом подействовать на мозги этого мудака? Ну задачка. Манипуляция сознанием на расстоянии.

— Чего со мной будет? — почти проблеял Смирнов. — В полицию сдадите?

— Нет. В отель отвезём. Пусть Селиванов решает, что с тобой делать.

Я ушёл в гримёрку, чтобы переодеться. После драки со Смирновым мой костюм получил несколько прорех, а на рубашке появились новые пятна крови. И я подумал, что скоро буду выглядеть, как настоящий маньяк-убийца.

Стук в дверь заставил вздрогнуть. Я вскочил с места, приоткрыл дверь, стараясь не занимать весь проём, но тут же расслабился, увидев Шмидта.

— Такой успех, герр Туманов, — он протянул мне обе руки, которые я пожал. — Поздравляю! Вы были великолепны. Вы показать высший класс. Alles war großartig: die Kostüme, die Musik, die schauspielerischen Leistungen. Und das Ende. Es war fantastisch. {*}Автобус уже ждать ваших артистов. А я хотеть поговорить с вами.

— Прошу, — я показал жестом на диван, куда директор присел.

А я расположился за столиком перед зеркалом, повернулся к нему.

— Есть предложение, герр Туманов, — начал Шмидт. — Сейчас будет новый шоу. Хотеть, чтобы вы исполнить пару песен.

— Я очень устал, герр Шмидт. Вы понимаете?

Рассказывать про драку со Смирновым не стал, хотя, скорее всего, директору уже доложили об этом.

— Да-да, я понимайт. Но вы исполнить всего две песни. И это будет хорошо оплатить.

— Я буду петь в том шоу, где будет выступать Гюнтер со своей командой? — поинтересовался я.

Встреча с этим «арийцем» меня совсем не прельщала, и даже вызывала отторжение.

— Гюнтер очень сожалеть. Он извиниться.

— Он будет извиняться, потому что я — русский, из Советского союза? А если бы я был евреем, то он бы извиняться не стал?

Директор помолчал, лицо приобрело странное печальное выражение.

— Это сложно, — Шмидт сцепил пальцы, потом расцепил, сжал. — Вы понимайт, у каждого человека, и у каждой страны есть прошлое. Вы иметь своё, а мы — своё. И мы не мочь отказаться от него.

— У Гюнтера отец — нацист?

— Русские говорить: «фашист», — с отрешённой задумчивостью проронил Шмидт. Но на мой вопрос он не ответил, лишь спросил: — Вы мочь петь пара песен?

— Какие и на каком языке?

— Английский. Немецкий. Что-то из запада. Мы мочь дать вам пример записи.

Он вытащил из кармана кассету и передал мне. Я повертел в руках, примериваясь куда бы поставить. И тут увидел в углу неплохой кассетник, правда, ГДР-ский. Я вставил кассету, нажал кнопку. И тут же узнал голос Фрэнка Синатры, и передёрнулся, он пел «My Way», надтреснутый, старческий голос певца, которого в 40-х называли «The Voice» — «Голос», от чарующих звуков которого девушки падали в обморок на его концертах. Я выключил с раздражением, перемотал, чтобы послушать следующий хит. Попал в середину песни — «Imagine» Джона Леннона. Перемотал и услышал: «Come on baby, light my fire» и долгий проигрыш на одной ноте потом — хит Джима Моррисона. И понял, что вся кассета будет в том же духе — самые популярные песни известных западных исполнителей. Я выключил с каким-то раздражением:

— Я понял вас, Герр Шмидт.

— Вы знать эти песни? — директор как-то заискивающе взглянул мне в лицо.

— Да. Мировые хиты. Это у вас утверждено?

— Нет. Это… — Шмидт замялся. — А вы знать что-то другое? Мы хотеть одну на английском, одну на немецком. О России, о Москве.

— Я могу исполнить что-то группы Queen. Это возможно?

Если уж мучиться на концерте, то хотя бы исполнить то, что мне нравится самому, а не вот эти заезженные хиты.

— Ja! Канечно! — Шмидт не только не возразил, но даже взглянул на меня с большим интересом. — И что-то о Москве. Фрау Дилмар говорить, что вы петь хорошая песня «Moskau, fremd und geheimnisvoll»

Мне ужасно не хотелось повторять эту песню, которую ещё не успела спеть группа «Чингисхан». Мучила совесть, что я и так украл песни у Андрея Петрова и Михаила Круга. Но я не присваивал себе права на них.

— Хорошо, я спою эти песни.

— Sehr Gut! Perfect! Мы вас звать. Только надо переодеть другое.

— Я надену свою обычную одежду, — предложил я.

— Nein. Вам занесут другое. Ich bin sehr glücklich. Вы согласиться.

Он похлопал меня по руке, встал, направился к двери. Оставив кассету. И я подскочил к нему, протянул её, но он отстранил мою руку и вышел в коридор. А я лишь тяжело выдохнул, стащив пиджак, расположился на диване, забросив ноги на спинку. Они гудели, будто в них вселился рой злых ос. И прикрыл глаза.

Но буквально минут через пять услышал в дверь осторожный стук, словно поскреблась кошка. Пришлось вскочить и вновь приоткрыть щёлку, поймав себя на мысли, что становлюсь параноиком и скоро буду бояться своей тени.

За дверью я увидел худенькую темноволосую девушку. Она подала мне сложенную кипу, и едва слышно пробормотала:

— Это для вас, герр Туманов.

В пакете с эффектной картинкой ковбоя, оседлавшего вставшего на дыбы вороного жеребца, я нашёл джинсы, рубашку, джинсовую жилетку и ковбойскую шляпу. Джинсы я натянул с громадным трудом, они казались такими узкими, что вспомнилось, как в 80-е годы люди пытались надевать такие штаны. Их замачивали, потом ложились на кровать, натягивали и затягивали молнию на животе с помощью плоскогубцев. Чем-то эта пытка напоминала надевание лосин, которые тоже смачивали, затем они высыхали на ногах. Но все-таки мне удалось справиться без плоскогубцев и смачивания водой.

Когда взглянул в трёхстворчатое трюмо, подумал с усмешкой, что из меня пытаются лепить Дина Рида «на минималках», поскольку я все-таки не американец и сам песен не сочиняю. Немного подвигался, наблюдая за своим отражением, боялся, что узкие штаны лопнут на самых интересных местах. Но заклёпки и швы оказались очень крепкими.

Когда эта же девчушка позвала меня на сцену, когда шёл по коридору слышал громко звучавшую музыку. Нет, скорее орущую, и ритмичный топот ног, и понял, что скорее всего это выступает танцевальная группа во главе с «арийцем» Гюнтером. Так что перед самой сценой я замедлил шаг и подождал, когда все стихнет.

— Идёмте, герр Туманов, — я обнаружил рядом с собой Шмидта. — Вам нужен оркестр? Мы мочь объяснить, что вы петь.

— Я под гитару спою, — объяснил я просто.

Но пришлось зайти в нашу подсобку с инструментами, взять любимый Генкой «Страт» и выйти уже с ним.

Когда Шмидт объявил меня, я сделал шаг к микрофону, и увидел перед собой заполненный публикой зал. Не полностью, часть рядов пустовала. Но те, что сидели на первых рядах, поразили дорогими нарядами. У женщин в ушах поблёскивали всеми цветами спектра камешки — явно бриллианты. Мужчины в отлично сшитых костюмах, но иногда в куртках или просто в рубашках.

Пару раз провёл по струнам, проверяя звук. Оказалось, что немного расстроено и я быстро подтянул колки. И уже перестав стесняться своего голоса, зарядил вновь зажигательную песню Queen «Crazy Little ThingCalled Love», которую Фредди исполнял с огромным успехом на Live Aid:

This thing called love I just can’t handle it

This thing called love I must get round to it

I ain’t ready

Crazy Little Thing Called Love

Конечно, такого же успеха, как у Queen, я не ожидал. Но в этом зале, с его прекрасной акустикой, где мой голос звучал так сильно, громко и ярко, мне доставляло просто физическое наслаждение сочетать свою игру на лучшей гитаре в мире и экспрессию песни.

Когда закончил, снял пальцы со струн, посмотрел в зал, услышал аплодисменты, но не такие громкие и одобрительные, как хотелось. И черт с ними. Раз не нравится песня Queen, спою им песню о Москве, как просил Шмидт.

Moskau — fremd und geheimnisvoll,

Türme aus rotem Gold,

Kalt wie das Eis.

Moskau, doch wer dich wirklich kennt,

Der weiß ein Feuer brennt

In dir so heiß.

И при первых же аккордах и пропетых мною словах, зрители подтянулись, взгляды, скорее изумлённые, чем восторженные скрестились на мне. Но мне почему-то уже стало плевать. Спеть и станцевать, как это делали члены группы «Чингисхан», я, конечно, не мог. Но даже в таком убогом исполнении, эта песня явно произвела более сильное впечатление. И после того, как я снял руку со струн, чуть поклонился. Свист заставил вздрогнуть, но потом раздались хлопки, которые перешли в овацию.

Рядом со мной опять оказался Шмидт, он очень доброжелательно улыбнулся и заискивающе предложил:

— Пожалуйста, герр Туманов, ещё что-нибудь.

И я задумался, какую спеть песню, перебирал мысленно все хиты западные, на английском, немецком, но ничего придумать не мог. Спеть песню Элвиса или Дина Рида? И тут я вспомнил о песне, которую подсунула Инесса Артуровна Генке Бессонову. Она называлась «Wenn die Soldaten». Но спеть ее под гитару было немыслимо. Я решил подойти к разодетыми в белые костюмы, расклешённые брюки и пиджаки, отделанные блестящими камешками музыкантам, скучавшим в углу сцены со своими инструментами — гитарами, скрипками, синтезатором, барабанной установкой. Спросил по-немецки, смогут ли они мне аккомпанировать. Даже представить не мог, как у них радостно загорелись глаза от моего предложения. Закивали головой. Я не знал, в какой тональности они будут исполнять, но решил, что попробую подстроиться. И когда зазвучали первые аккорды этого марша, я заметил, как зал замер, даже те, кто скучающе обмахивался программками, встрепенулись и скрестили взгляды на мне.

Wenn die Soldaten

Durch die Stadt marschieren,

Offnen die Madchen

Die Fenster und die Turen.

https://rutube.ru/video/467d30ca28f74bc0b992b12dd00ac217/

Эта песня не нацистская, народная, но в ней всегда есть отголоски того яростного ритма, который был в нацистских маршах. И я постарался исполнить, как можно маршеобразно. Под конец произошло что-то невообразимое. Зал встал и стал подпевать мне хором, да ещё так слаженно, как будто они ждали, что им, наконец, дадут спеть подобную песню вместе.

Я закончил петь под оглушительный свист, грохот аплодисментов. Взглянул на Шмидта, он стоял с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью.

— Ничего, что я спел эту песню? — я решился у него спросить.

— Das ist fantastisch! — сумел он выдавить из себя.

Я поклонился ещё раз залу и пошёл к выходу. Ещё слыша аплодисменты, которые накатывались волнами, оглушали.

В коридоре Шмидт вытащил из кармана конверт и сунул мне:

— Вот, герр Туманов. Это за ваш музыка. Вас у театра ждать синяя машина. «Лада». Она отвезти вас в отель. Вы были невероятны, — бормотал он.

Я ушёл в гримёрную, чтобы скинуть ненавистные узкие джинсы, оставил их в шкафу, с удовольствием переоделся в свою одежду. В конверт я не заглядывал, боялся. И лишь, когда спустился по ступенькам центрального выхода из театра, сел на заднее сидение машины, решил все-таки глянуть, насколько меня оценили. Там лежало немного, но для меня невероятно ценное — банкнота в 50 дойчемарок, и пять банкнот по десять дойчемарок. И это были деньги западной Германии, так что я мог теперь пойти в «Интершоп» и купить там диски, или ещё что-нибудь. И это вызвало во мне такое ликование, что я сидел до самого отеля с дурацкой улыбкой на лице.

Уже стемнело, но широкие бульвары ярко освещались фонарями под старину — две усечённых пирамидки на чугунной стойке. Высвечивая силуэты «новоделов» на фоне синеющего неба. Мы вновь проехали мимо ярко освещённого Дома республики. Свернули к Александрплатц, где на фоне подсвеченного оранжевом отблеском городских зданий возвышалась телебашня и светились ярко окна в 40-этажном Interhotel.

Я вошёл в фойе, мурлыкая себе под нос «Когда солдаты маршируют», дождался лифта и взлетел на наш этаж.

Брутцер на этот раз смотрел по телеку какой-то старый черно-белый фильм, и я удивился его интересу.

— Чего смотришь?

— «Трехгрошовую оперу», — ответил Брутцер коротко, но с какой-то хитрецой.

— Наш спектакль сняли? — усмехнулся я.

— Нет, это старый фильм, 1930-х годов. Я его раньше видел, а сейчас решил пересмотреть. В фильме финал вообще другой. Мэкхита не вешают, а он становится главой банка.

Рудольф Форстер в роли Мэкки-ножа в фильме 1931 года

Как символично, — пронеслась у меня мысль. Так у нас в 90-х бандиты вначале грабили банки, вывозили оттуда бабло грузовиками, потом сами создали банки. И вновь обокрали народ в 98-м, объявив дефолт. Помню, как я пытался снять деньги со своих карточек «Мост-банка» и «Роскредита», которые рухнули вместе со всеми.

— Ясно. Слушай, мне перед нашими чекистами отчитываться о том, где я был?

— Ты просто зайди к Селиванову и скажи, что вернулся. Конечно, они знают, где ты был.

Задумался, сообщать ли Брутцеру и нашим чекистам об оплате моих музыкальных потуг, или скрыть? Вдруг придётся валюту сдать?

— А тебе сколько заплатили за твоё выступление? — словно услышав мои мысли, спросил Брутцер.

— Двадцать дойчемарок, — соврал я.

— О! Неплохо. Я вот сотню заработал. Но двадцать тоже неплохо. Да, звонила Эльза. Сказала, что завтра за завтраком хочет о чём-то с тобой поговорить.

— О чём?

— Ну, это она мне не сказала.

— Ёлки-моталки, я теперь всю ночь спать не буду.

— Да ладно, чего ты такой мнительный, Олег⁈ Голос у неё был весёлый, поздравила нас с успехом. Сказала, что всё было лучше, чем в Союзе.

— Ладно, посмотрим.

Я ушёл в спальню, спрятал свой гонорар между белья, словно от воров, вышел из номера и поплёлся к Селиванову. На ходу обдумывая, что же Эльза хотела мне предложить. И что-то внутри от этой мысли сжималось и холодило.

Примечание:

* Все было прекрасно: костюмы, музыка, игра, и финал Это было фантастично .

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.