Глава десятая. Стогометатели

Вставать в четыре утра оказалось ужасно трудно. Спали-то мы после ночной вылазки всего ничего. Но дед будил меня недолго. Сказал два раза: «Вставай, Пётр, пора!» — а после как брызнет в лицо холодной водой, я и вскочил точно ошпаренный. И сразу увидел в окно чистое синее небо, без облачка. Какой уж тут дождь!

— Ешь, косарь, и отправляйся в луга, — сказал мне дед и чему-то усмехнулся.

Наверное, решил, что я буду отказываться и просить его дать мне поспать ещё. Нет уж! Не дождётся этого! Жалко вот, что сразу сон с себя не сбросишь.

Я сделал несколько приседаний, выпил стакан холодного молока, взял кулёк с едой, которую приготовил мне дед, и пошёл к Яшиной избе. Яша сидел на скамейке возле калитки и ёжился от утреннего холода.

— Поспать бы ещё, — проговорил он зевая.

Я подсел к нему и прислонил свою голову к Яшиной. Он тут же придвинулся ко мне, и мы разом уснули.

Разбудил меня скрип подъехавшей к Яшиной избе телеги. В неё была запряжена чёрная лошадь с широкой грудью и мускулистыми, мохнатыми ногами. На телеге стояли бидоны и лежали лезвиями вниз, к задним колёсам, косы. Они блестели и походили на разогнутые силачом серебряные полумесяцы. С края телеги, у самого лошадиного хвоста, сидел старик и дёргал за вожжи.

К нему тотчас вышла мать Яши, тётя Сима. Она была в сапогах, а в руках держала большую плетёную корзину, накрытую марлей. Тётя Сима раздвинула бидоны, нашла место для своей корзины и, растолкав нас с Яшей, сказала старику возчику:

— Трогай, Акимыч, мы следом пойдём.

До покоса было не близко. Сначала мы шли опушкой леса, вдоль дороги, по которой громыхала наша телега с бидонами, косами и старичком возчиком. Мои тапочки в момент стали мокрыми от росы.

Наконец лес кончился. Перед нами было большое, широкое поле, засеянное рожью.

Я посмотрел вперёд и увидел на противоположном краю поля красную полосу. Она колыхалась и росла, точно огонь на пожаре.

— Глянь-ка, — сделав испуганное лицо, толкнул меня в бок Яша, — рожь горит!

Но я понял, что он шутит. Над красной полоской показался краешек восходящего солнца. Поднималось оно быстро, точно его вытягивали невидимыми нитями. Солнце совсем не походило на настоящее. Оно было ужасно красное, как будто подрумянилось на сковородке. На небе появилось уже много алых полос. Они вспыхивали то в одном, то в другом месте. Словно выныривали из воздушной глубины. Такое удивительное небо я видел впервые. Оно было расколото на две половины. С нижней казалось нежным и розовым, а вверху серым и мрачным. Будто встретились друг с другом Василиса Прекрасная и Змей Горыныч. Василиса Прекрасная шла в наступление. Она очень быстро отвоевала у Змея Горыныча почти полнеба. А когда мы дошли до места сенокоса, уже всё небо стало розово-голубым, а солнце выкатилось на край луга целиком. И выглядело оно не таким красным, чуть-чуть пожелтело.

На лугу стояло несколько подвод. Невдалеке шумела сенокосилка. Человек десять мужчин, молодых и пожилых, бросились к нашей телеге и в момент расхватали косы. Я увязался было за косцами, которые пошли на край луга. Там почва ухабистая, и сенокосилка не могла срезать траву под корень. Но тётя Сима и другая женщина, с длинным, похожим на огурец с пупырышками лицом, окликнули меня:

— Там сейчас делать нечего!

— Помоги лучше нам расставить палатки.

Палатки привезла другая подвода. Их было пять штук. Две оказались совсем новые, с брезентовыми дверями, которые застёгивались на крючки и «молнии». Такие я видел впервые. Обязательно буду спать в новой палатке.

— Утром, кто первый проснётся, тот и расстегнёт дверь, — сказала нам тётя Сима.

Я никак не думал, что растянуть и поставить палатку так трудно. В ней столько всяких верёвочек, дырочек, колышков — сразу и не сообразишь, куда что деть. Если бы не тётя Сима, мы ни за что не справились бы. Наверное, она не в первый раз ставит палатки. Тётя Сима всё быстро разложила по местам и показала, что с чем соединять. Мы шнуровали стены палатки друг с другом, точно ботинки. После этого тётя Сима поручила нам самое интересное: забивать в землю колышки от палаток, чтобы натянутый брезент держался ровнее.

Установили мы первую палатку и залезли в неё. Яша закрыл дверь на «молнию». Ну и темнотища настала — глаз выколи! Мы поскорее расстегнули дверь и вылезли наружу. Я хотел помочь тёте Симе расставить другую палатку, но тут старичок, который правил нашей лошадью, окликнул меня с Яшей:

— Эй, мальчата, берите грабли — и за мной, ать-два!

Мы с Яшей опередили деда Акима и побежали к косцам. Но он вдруг закричал своим дребезжащим голосом:

— Не в ту степь рулите, правей правьте! Нам эвон какой покос ворошить велено! — и засеменил в противоположную сторону.

Увидя копну, Яша первым делом разбежался и перекувырнулся через неё. Копна развалилась, и я решил, что Яше здорово попадёт. Но, оказывается, мы и должны были разваливать копны, чтобы как следует просушить ещё не совсем готовое сено. Узнав об этом, я тоже перекувырнулся.

Копёшек с полусухой травой было много, и к нам на помощь пришли ещё четыре девушки. Они были весёлые, траву ворошили с песней. А самая задорная из них то и дело подбегала к деду Акиму и говорила:

— Ну и травушка у нас, побогаче, чем у соседей. Верно, дедушка?

Дед Аким сначала сам любовался травой, а потом, сплюнув через левое плечо, кричал своим козлиным голоском:

— Сглазишь ты нам, девка, первое место в районе, чую, что сглазишь! — и грозил ей граблями.

Мне дед Аким понравился. Он был ужасно смешной, всегда вмешивался в чужие разговоры и обязательно делал свой умозаключения. Стали мы с Яшей говорить о планёрах, так дед Аким заявил:

— Ни один ваш планёр не сравнится с моим змием. Лучше его никакая тварь не летает! (Он потом сделал нам своего «змия» и вместе с нами запускал его.)

Дед Аким был возчиком, и на покосе определенного дела у него не было. Вот он и спешил «подсобить» всем, кому, по его мнению, требовалась «подмога». Наверное, потому он и ходил только бегом и даже вприпрыжку, чтоб скорее. Руки у него были шершавые, как тёрка, пожалуй, ещё жёстче, чем у моего деда. А нос облупился от солнца и казался ободранным.

Вообще солнце палило жутко. Мы все прямо стонали от жары. Только рано утром было легко дышать. Но я всё равно старался делать всё, Что скажут, и не отлынивал, как Яша. Мне хотелось, чтобы потом тётя Сима или ещё кто похвалили меня деду. А Яша переживал, что у него зря пропадает тут время, и отвлекался от работы по любому поводу. Летит бабочка — он бросает грабли и за ней. Потом стрекоз ловит. К вечеру первого дня у него две папиросные коробки были полны всяких насекомых.

— Не выдумай их в палатку тащить, — предупредила его тётя Сима, — расползутся ещё ночью.

— Уж ты скажешь… — заворчал Яша. — Нешто они в силах крышку поднять!

Мать погрозила ему пальцем и позвала всех ужинать. За ужином дед Аким заохал:

— Ноги у меня, чисто телеграфные столбы, гудют. Завсегда так перед непогодой. Не напустился бы на нас дождик.

— Откуда же ему взяться? — возразила деду Акиму круглолицая колхозница, которая оказалась женой его сына. — Небо-то словно умытое.

— Это у папани глаза замутились, — поддакнул ей муж.

Все засмеялись и на замечание деда Акима не обратили внимания. После ужина мы легли спать. Первый раз в жизни я ночевал в незнакомом месте, среди чужих людей. Лёг я на постель из еловых веток и сена, а уснуть не могу. Не привык, должно быть, к таким «пуховикам». И мысли одолевают: приятно среди чужих одному быть, но всё-таки страшно немного. Ворочаюсь я с боку на бок и вдруг слышу:

«Пп-шппп-шсс… п-ш-пппш-ссс…»

Я в момент мокрый стал: не иначе, как змея в палатку заползла, гадюка ядовитая. Что же делать? Но тут я вспомнил про Яшиных насекомых (он всё-таки взял их в палатку) и решил, что шуршат они.

Только спрятался я с головой под одеяло и немного успокоился, как почувствовал, что нашу палатку кто-то старается свалить. Вылез я из-под одеяла, прислушался и понял, что это на неё налетает ветер. Потом ветер стих, а по палатке кто-то защёлкал. Сначала редко, а после как посыпались щелчки — считать не успеешь.

«Дождь», — чуть не закричал я и принялся будить Яшу с тётей Симой. Сено-то мы оставили неприкрытым.

Тётя Сима проснулась сразу. Она схватила сложенный у дверцы палатки брезент и побежала к копнам. Я поспешил за ней. Всюду в темноте уже слышались голоса. Значит, дождь разбудил не только нас. Тётя Сима оглянулась и крикнула мне:

— Тащи от костра поленья, сколько сможешь.



Я побежал к потухшему костру, взял штук пять поленьев, совсем не понимая, зачем они вдруг понадобились, и вернулся к тёте Симе. Она уже накрыла одну копну и тут же велела мне закинуть на её макушку два полена, чтобы ветер не сорвал брезент. Я закинул. Потом мы укрыли ещё две копны. Дождь пошёл сильнее, и тётя Сима крикнула мне:

— Беги в палатку, простудишься!

— А как же вы одна? — кивнул я на оставшиеся копны и стал помогать тёте Симе.

Поленьев у нас уже не осталось, и я закидал брезент еловыми ветками.

— Ну, а теперь живо в палатку! — потребовала тётя Сима.

В палатке я принялся стаскивать с себя мокрую рубашку и увидел, что Яши нет. Только я переоделся, как он явился. Мокрющий — ужас! Яша, оказывается, помогал деду Акиму с девчатами.

— Верно дед предсказал-то, — прыгая, чтобы согреться, сказал Яша. И как только вошла в палатку мать, накинулся на нее: — Зачем же ты Петьку брала? Он болел весной. Свалится, так будет тебе от Николая Ивановича.

— Чем болел-то? — спросила меня тётя Сима.

— Да так… воспалением лёгких, — нехотя признался я.

— Ах ты господи! Чего ж ты выскочил?! — всполошилась она и потребовала: — Раздевайся скорее!

Тётя Сима схватила свою кофту и принялась растирать ею мою спину. Кофта была шерстяная, колючая. Очень скоро я почувствовал, как моё тело наливается приятной теплотой. А по спине прямо огонь заходил.

Дождь уже не стучал по палатке, а громыхал вместе с ветром и молнией. Я погрозил ему кулаком, залез под одеяло и сейчас же уснул…

На покосе мы пробыли четыре дня. Сначала мы только ворошили траву и складывали её к вечеру в копны. А как трава высохла, на луг приехали грузовики. Мы нагружали их, метали стога да ещё новую, скошенную траву сушили. Тут у нас не стало времени ни позагорать, ни по лесу побродить. Правда, нас особенно никто не заставлял всё время работать, но, когда у других дел по горло, неудобно сложа руки по сторонам посматривать.

Самое хорошее время было после обеда, когда все немного отдыхали. Мы с Яшей устраивались где-нибудь в тени за скирдой. Засыпал я сразу, только закрывал глаза. Здорово всё-таки спать на свежем сене. Пахнет оно удивительно вкусно. Даже пожевать хочется. Я решил написать маме, что выполняю её приказ: сплю на копне. Правда, эта копна не у дедушки в огороде, да разве в этом дело.

На третий день нашего пребывания на покосе Яша отозвал меня за дальнюю копну и сообщил:

— Я после обеда удираю. У меня все дела остановились.

— Какие дела? — спросил я.

— Пока мамка тут, можно ведь дома утят пляске научить. Удерёшь со мной?

Я заколебался. Посмотреть, как Яша начнёт учить утят пляске, было заманчиво, но появись я в деревне, когда с сенокоса ещё не вернулись взрослые, тётя Клава сейчас же восторжествует. А дед обязательно скажет, что я его осрамил. Нет, мне бежать нельзя. Я так и сказал Яше.

— Ну, как знаешь, — надул он губы, — а я дёру дам.

Однако Яша не убежал. Перед обедом на покос приехал председатель. Он сидел за рулём «газика» и показался мне очень внушительным и мощным человеком. А как вылез, оказался совсем маленького роста. Только в плечах широченный. А вверх даже дед Аким чуть ли не на голову выше его. Председатель обошёл смётанные стога и остался доволен. Они были высокие, ровные, хорошо обчёсанные. Тут-то он и увидел меня с Яшей.

— Домой помощники не просятся? — спросил он у тёти Симы.

— Чего они, текущего моменту не понимают? — ответил за неё своим дребезжащим голоском дед Аким. — Сознательные ребята. Первые метальщики — во как!

— Молодцы! — сказал председатель и крепко, точно взрослым, пожал мне и Яше руки.

Насчёт «первых метальщиков» дед Аким, конечно, преувеличил. Принимать охапки сена наверх и укладывать их так, чтобы пласт находил на пласт и все травинки лежали в одну сторону, — это, верно, мы научились. Но чтоб первыми были, куда там! Любит дед Аким подрумянивать слова. Однако похвала председателя мне понравилась. Было бы совсем хорошо, если б председатель увидел моего деда и сказал ему обо мне.

А Яша от председательской похвалы сильно огорчился. Он сразу нахмурился и оставался таким нахохленным весь день. Только вечером, как председатель уехал, сказал мне:

— Зря он хвалил нас, теперь удрать неловко.

Вот, оказывается, что его мучило.

Загрузка...