Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России

Джованни Савино Публичная сфера и внешняя политика русского национализма Галицко-русское общество и «Галицкий вопрос», 1902–1915

Вопрос формирования и развития публичной сферы в позднеимперской России в последние десятилетия в центре внимания историков, социологов и юристов. В канун Первой мировой войны в Российской империи насчитывалось более десяти тысяч добровольных обществ и около пяти тысяч благотворительных обществ[388]. Американский историк Джозеф Брэдли в своей новаторской работе о добровольных обществах в Российской империи в начале ХХ века подчеркнул значимость развития ассоциаций для формирования публичной сферы в рамках поздней автократии. Причины для отсутствия или слабости «духа» гражданского общества в том контексте были, но идея о том, что не существовала публичная сфера, потому что, цитируя Антонио Грамши, «на Востоке государство было всем, гражданское общество находилось в первичном, аморфном состоянии»[389], не учитывает многогранности и развития ассоциаций в позднеимперскую эпоху[390]. Юрген Хабермас характеризовал возникновение публичной сферы как сферы, отделенной от государства и расположенной между личностью и государством, со своими независимыми институтами (общества, салоны, кружки, кофейни)[391]. Немецкий философ анализировал контекст Великобритании, Франции, Германии и США, где некоторые процессы происходили с конца XVIII века. Диалектика внутри политического либерализма в Великобритании и во Франции, переход к капитализму и, далее, развитие массового общества являются важной частью анализа Хабермаса. Ранее в дискуссиях о публичной сфере в Российской империи конца XIX – начала ХХ века часто отрицалось ее существование, потому что считалось, что у России был свой «особый путь»[392] и, таким образом, не было тех феноменов, что находились в центре размышлений Хабермаса[393], или же идеи сводились к интерпретации американского историка Ричарда Пайпса о патримониализме в российской истории[394].

Дискуссия о режиме публичности в историографии может предлагать другой подход к анализу российского контекста конца XIX – начала ХХ века и подчеркнуть те элементы, которые присутствовали в формировании и развитии публичной сферы. Практики, формы, жанры и материальная инфраструктура публичной коммуникации, как и механизмы цензуры и регламенты, присутствовали и имели значительный вес в создании российского режима публичности. Революция 1905–1907 годов ускорила процесс формирования независимого публичного пространства. Количественный вопрос, насколько «публичной» была публичность в Российской империи, имеет место, но также нельзя не обратить внимание на открытие клубов, появление газет и журналов, распространение новых общественных моделей и в провинциальные центры, особенно после 1905 года, и создание Государственной думы. Режим коммуникации изменился не только для сторонников борьбы против самодержавия, но и для самих защитников старого порядка, которые использовали возможности новой ситуации.

Публичная сфера в позднеимперской России была пространством разных политических и социальных течений. Вера Каплан убедительно показала, что нельзя говорить о публичном пространстве только добровольных обществ либерального толка, потому что и консервативные общества позднеимперской России отвечали тем же критериям участников публичной сферы[395]. В настоящей статье рассматривается благотворительное общество, которое имело открытую националистическую, консервативную и даже ирредентистскую повестку, – Галицко-русское благотворительное общество. Общество действовало в последние годы самодержавия и из кружка интеллектуалов, представителей духовенства и чиновников успело благодаря деятельности его второго председателя графа В. А. Бобринского превратиться в одну из важных структур националистического лагеря в канун Первой мировой войны и быть в центре событий оккупированной Галиции в 1914–1915 годах. Внешнеполитические позиции Галицко-русского общества были независимы от общей стратегии МИДа Российской империи и начали совпадать с ней только с 1913 года – тогда представители общества, такие как писатель и публицист галичанин Д. В. Вергун, были приглашены на работу в ведомство[396]. Историю Галицко-русского благотворительного общества можно анализировать через призму публичной сферы: как националистические общества пытались создать свое пространство в диалектическом взаимодействии с имперскими ведомствами, представителями монархических и националистических организаций и своими оппонентами (от украинских интеллигентов до деятелей либерального и социалистического движений). Именно вопрос о том, как группа интеллектуалов, публицистов, депутатов и чиновников могла действовать в режиме публичности, находится в центре внимания данной статьи.

В истории русского национализма в дореволюционный период наличие обществ – важный социально-политический кейс. Первые попытки создать общественно-политическую силу были связаны с «правыми салонами» Санкт-Петербурга. В столице Российской империи правая политическая мысль начала формироваться в неформальной обстановке салонов. Самым известным был кружок князя В. П. Мещерского, человека близкого к престолу и находившегося в активной переписке с видными представителями императорского двора и с царями Александром III и Николаем II. Из окружения «правых салонов» вышли основатели первой русской политической организации националистического толка в ХХ веке – «Русского собрания» (РС). Формально «Русское собрание» возникло как научно-культурное общество, объединявшее сторонников русских начал и традиций. В первой статье устава общества была озвучена его цель: «„Русское собрание“ имеет целью содействовать выяснению, укреплению в общественном сознании и проведению в жизнь исконных творческих начал и бытовых особенностей русского народа»[397]. Среди задач общества было изучение «явлений русской и славянской народной жизни в ее настоящем и прошлом» и «охранение чистоты и правильности русской речи». Основатели общества были из высших кругов имперской интеллигенции и бюрократии, и такая характеристика позволяла его рассматривать как дворянскую организацию, но РС охотно искало возможности распространять свои взгляды на более широкую публику. Одним из основателей общества был известный издатель и журналист А. С. Суворин, и именно в редакции его газеты «Новое время», которая была голосом консервативной мысли в позднеимперской России, проходило учредительное собрание РС 16 января 1901 года. Поддержка Суворина оказалась важной для успеха общества, как подчеркнул историк И. В. Лукоянов: «…можно сказать, что у истоков Русского собрания стояло „Новое время“. Газета печатала подробные сообщения о деятельности общества, его заседания первое время проходили в помещении редакции А. С. Суворина»[398]. Активность «Русского собрания» привела к росту влияния правых позиций в общественном мнении в столице; в разные годы в составе Совета общества появлялись лица из высших слоев дворянства, православного духовенства, офицерства и – после начала парламентской деятельности Государственной думы – депутаты. Высший чиновник и общественный деятель князь Д. П. Голицын был первым председателем Совета «Русского собрания» до 1906 года, и под его руководством общество стало более уверенно ориентироваться в политике, но не как партийная сила, а как центр пропаганды идей и позиций русского национализма. Такая деятельность в плане борьбы за гегемонию в столичном и имперском обществе имела важные последствия для становления различных правых политических организаций и партий во время революции 1905 года и после нее. Руководство самой важной партии черносотенного движения, Союза русского народа (СРН), происходило из состава «Русского собрания», а ее лидер, врач А. И. Дубровин, был с осени 1901 года активным членом РС; известный скандальный депутат, «трагический клоун Государственной думы» В. М. Пуришкевич тоже был членом РС и входил в состав его Совета с 1905 по 1913 год.

Таким образом, «Русское собрание» было «кузницей кадров» или «инкубатором» немалого количества правых организаций и в том числе обществ, которые, несмотря на культурно-просветительские цели, имели свою политическую повестку и пытались распространять ее в публичной сфере.

Галицко-русское благотворительное общество было основано в 1902 году 52 членами-учредителями, представителями академического мира, чиновничества, духовенства и дворянства, многие из которых уже были в рядах «Русского собрания». Инициатором и председателем общества был А. С. Будилович, известный ученый-славист и не менее яркий представитель русского национализма и позднего панславизма. Уроженец Гродненской губернии[399], Будилович был одним из самых главных сторонников мер по русификации образования и науки на западных окраинах Российской империи и сам принял активное участие в этих процессах, будучи ректором Императорского Варшавского университета и потом в той же должности в Дерптском университете, ставшем под руководством Будиловича Юрьевским университетом. Женатый на дочери известного деятеля галицкого русофильства А. И. Добрянского, профессор Будилович был пламенным сторонником «русского дела» в Галиции, тогда находившейся в составе Австро-Венгрии. Будучи студентом историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета, А. С. Будилович был учеником слависта И. В. Ламанского, представителя панславизма, и активно участвовал в деятельности панславистов в конце 1860‐х. Будилович участвовал также и в Славянском съезде в Москве в 1867 году, после чего подробно рассказывал о работе съезда и своих ощущениях и мыслях в двух статьях для газеты «Голос» – «К приезду наших славянских гостей» и «Характер, цели и результаты славянского съезда». Взгляды молодого Будиловича уже имели черты правоконсервативной интерпретации панславизма с синтезом русского национализма; Российская империя должна была стать гидом союза славянских народов, а русский язык – единым языком этого союза. Что касается Галиции, то молодой Будилович видел в ее аннексии последний этап процесса собирания земель Руси:

Спустя двадцать пять лет Галицко-русское общество преследовало цели его председателя А. С. Будиловича и его деятельность впрямую была направлена на оказание материальной и нравственной помощи нуждающимся уроженцам Прикарпатской Руси, на издание, приобретение и распространение полезных книг, на содействие в установлении и укреплении духовных связей Руси Подкарпатской с Русью Державной и на устройство собраний и публичных чтений, соответствующих целям общества[401].

Деятельность Галицко-русского общества была по сути политической и имела целью изменить внешнеполитическую повестку Российской империи в Центральной и Восточной Европе, что можно интерпретировать как фактор формирования специфического режима публичности[402]. Неформальные связи салонов после основания обществ правого толка становились более структурированными, и тесное сотрудничество между некоторыми организациями считалось нормальным явлением. Как уже упоминалось, ядро Галицко-русского благотворительного общества происходило из «Русского собрания», Будилович был одним из видных интеллектуалов и чиновников (с 1901 года занимал должность члена Совета министерства просвещения)[403] в этой организации, а председатель РС Д. П. Голицын регулярно участвовал в собраниях Галицко-русского общества, которые проходили в помещениях «Русского собрания»[404].

Галиция для Будиловича и Галицко-русского благотворительного общества была не только «исконно русской» областью, но и ареной битвы между тремя разными национальными проектами: польским, украинским и русским. Регион представлял собой terra irredenta для всех этих проектов, с одним важным отличием: если для польских и украинских националистов Галиция явилась «Пьемонтом» своих версий nation и state building, то для местных русофилов и русских националистов эти территории были частью одной большой русской нации «от Карпат до Камчатки». Политические и административные условия в Галиции, где с 1861 года работал местный краевой сейм, способствовали развитию украинского национального дискурса, которому местные авторитеты отдавали предпочтение в силу конкретных соображений: русофильство (или москвофильство) открыто ориентировалось на Санкт-Петербург и воспринималось как угроза стабильности власти Габсбургов в регионе. В 1870‐х русофильская газета «Слово» получила финансовую поддержку сначала от Славянского благотворительного комитета (особенно от Киевского отдела) и только в очень краткий период (с 1876‐го по 1880 год, и не все субсидии дошли до газеты)[405] – государственное финансирование. Причина такого шага Александра II и Комиссии по украинофильской пропаганде в южных губерниях России была связана с внутренним «украинским вопросом» и озвучена так: «Украинофильский орган в Галиции, газета „Правда“, враждебная вообще русским интересам, издается при значительном пособии поляков»[406]. Несмотря на несостоятельность и скупость российской поддержки, такая деятельность была воспринята в Вене как подрывная и усугубила преследование галицийских русофилов в начале 1880‐х. Британский дипломат и историк (родом из еврейской семьи в Галиции) сэр Льюс Нэмир подчеркнул смешанный характер национального и конфессионального состава Галиции и других регионов Восточной Европы, проведя аналогию с Ольстером в Ирландии:

Галицко-русское благотворительное общество более чем двадцать лет спустя пыталось создать новую сеть поддержки русофильства в Галиции внутри российского общества и использовать поддержку для давления на государственные власти с целью вмешательства Санкт-Петербурга во внутреннюю политику Австро-Венгрии. Но «галицийский вопрос» не был на повестке дня ни у государства, ни у общественного мнения, потому что были другие, более значимые события, такие как Русско-японская война и революция 1905 года, которые «вынудили отложить исполнение многих намеченных им (Галицко-русским обществом. – Д. С.) задач до более благоприятного времени»[408]. Руководство общества послало телеграмму царю в начале войны с Японией, где желало, чтобы «русские выстрелы на Тихом Океане [отражались] грозными раскатами и в ущельях Карпатов, вызывая сочувственные отзвуки в сердцах лучших сынов Зарубежной Руси»[409].

Русская революция 1905 года имела своим ощутимым последствием активизацию гражданского общества в более широких масштабах и создала условия для формирования нового режима публичности. Манифест 17 октября 1905 года имел значение не только для революционеров, представителей либерального движения и более консервативно-либеральных деятелей, которые создали Союз 17 октября, но и для защитников самодержавия. Как бы парадоксально это ни звучало, силы, которые противостояли революции, получили доступ к публике, возможность организовать свои партии и союзы благодаря радикализации и активизации общества в рамках событий 1905 года. Национальный вопрос на окраинах Российской империи встал во всей своей остроте, и А. С. Будилович вместе с другим видным интеллектуалом и националистом П. А. Кулаковским был одним из основателей журнала «Окраины России» в марте 1906 года[410]. В первом выпуске журнала был озвучен призыв к сплочению русских националистов:

Во время выборов в Государственную думу Российской империи в 1906–1907 годах в русском националистическом движении появились новые личности, которые представляли и местные правоконсервативные кружки, и такие социальные группы, как духовенство и дворянство. Нельзя не вспомнить киевских русских националистов в Государственной думе, например В. В. Шульгина и А. И. Савенко, или епископа Евлогия (Георгиевского), депутата православной общины из Холма, или тульского общественного деятеля графа В. А. Бобринского, потомка Екатерины II и сына бывшего министра путей сообщения А. П. Бобринского. Сахарный магнат, получивший высшее образование в Парижской школе политических наук и в Эдинбургском университете, В. А. Бобринский до 1905 года был известным либералом и в 1890‐х противостоял местному губернатору, и не только ему (как писал С. Ю. Витте, царь отказался его принять, когда был в Ялте в то время, из‐за его либерализма)[412]. Бывший участник либерального кружка «Беседа», Бобринский в октябре 1905 года основал организацию «За царя и порядок» в Туле, и его взгляды были умеренно правыми: против революции, социализма и более левых кадетских позиций, но за парламент и конституцию как средства ограничения произвола и защиты законности. Активность Бобринского в заседаниях Государственной думы (он был ее членом во втором созыве) и в прессе была высока, а его позиции в международной политической повестке были ориентированы на поддержку славянских национальных движений (кроме польского) на Балканах и в Центральной и Восточной Европе в интересах Российской империи и против Германии и Австро-Венгрии. Тема Drang nach Osten[413] как угрозы для России была на международной арене в центре политической деятельности графа Бобринского, активного сторонника неославизма и представителя правого крыла этого движения. После смерти Будиловича, который в последние годы своей жизни был главным редактором газеты «Московские ведомости», в декабре 1908 года Бобринский стал председателем Галицко-русского благотворительного общества. С новым руководством организация стала и в гражданской сфере, и в политике более активной, чем с предыдущим. Галицкий писатель, журналист и общественный деятель Д. Н. Вергун, редактор панславистского журнала «Славянский век»[414], арестованный в 1905 году в Вене по подозрению в шпионаже в пользу австрийских властей и затем переехавший в Санкт-Петербург в 1907-м, стал заместителем Бобринского и ключевой фигурой связей между русскими националистами, галицкими русофилами и другими представителями славянских движений внутри Австро-Венгрии. Автор книги «Немецкий Drang nach Osten в цифрах и в фактах»[415], Вергун был ярым противником пангерманизма и видел в крушении Габсбургской империи и Германии главную задачу славянских движений и внешней политики России. Но такие намерения руководства Галицко-русского благотворительного общества в эшелонах государственной власти и особенно в дипломатическом корпусе разделяли не все. Посол в Вене Н. Н. Гирс в переписке с министром иностранных дел С. Д. Сазоновым призывал к осторожности и сдержанности в «галицком вопросе»:

Бобринский уже с 1908 года был в центре внимания австрийских властей из‐за своей активной деятельности в Галиции. В книге «Пражский съезд. Чехия и Прикарпатская Русь» он подробно описал свои ощущения после путешествия в эти регионы Австро-Венгрии во время Пражского славянского съезда 1908 года, где присутствовали девять членов Государственного совета и двадцать три депутата Государственной думы. В книге «русскость» Галиции была в центре нарратива, и встречи графа Бобринского с деятелями русофильского движения в регионе находятся в этом русле[417]. Именно в связи с деятельностью Бобринского Галицко-русское благотворительное общество добивается первых успехов в распространении своего влияния в Галиции и в русском общественном мнении. Бобринский использует трибуну Государственной думы и националистическую прессу для пропаганды «галицкого вопроса», а перо Д. Н. Вергуна на страницах «Нового времени» и других газет и журналов создает образ Галиции как многострадального региона под игом австрийской власти, объекта заговора «мазепинцев» (украинских националистов) при поддержке польской элиты. Сопротивление дипломатического корпуса не смогло остановить агрессивный настрой русских националистов. Возрастающее напряжение между европейскими державами, особенно между Санкт-Петербургом и Веной после боснийского кризиса 1907 года, и усиление антигерманского блока Лондона и Парижа способствовали тому, что галицко-русский нарратив закрепился в общественном мнении. Обострение международной обстановки и подъем националистического дискурса в политическом пространстве столыпинской эпохи помогли Галицко-русскому благотворительному обществу шире распространиться по России. Открылись отделения в разных городах – если в 1904 году Галицко-русское благотворительное общество было только в столице, но имело членов в Москве, Киеве и Варшаве, благодаря связям В. А. Бобринского и его деятельности во Всероссийском национальном союзе новые организации появились в Москве, Житомире, Каменец-Подольском, Астрахани, Одессе, Киеве и в Холме[418]. Осенью 1910 года открылся женский кружок общества под руководством М. М. Бобринской и В. Н. Вергун, жен председателя и зампредседателя организации[419]. В докладной записке 1911 года задачи дам звучали так: «Женский Кружок при Галицко-Русском Обществе имеет непосредственной своей задачей оказыватъ посильную материальную и нравственную поддержку зарубежным русским, ведущим борьбу за русскую идею и русскую национальность»[420].

Отделения Галицко-русского благотворительного общества часто совпадали с местными националистическими организациями, которые входили в состав Всероссийского национального союза – партии, где В. А. Бобринский был одним из лидеров. В Каменец-Подольском во главе местного отделения был депутат Государственной думы и член ВНС А. С. Гижицкий, который совмещал эту должность с председательством в Союзе русского сокольства[421]. Поддержка местных православных епархий, особенно в Юго-Западном крае, была велика, и известный епископ Антоний (Храповицкий), в будущем глава РПЦЗ, был председателем Волынского отделения Галицко-русского благотворительного общества в Житомире, а местный совет в основном состоял из священников и мирян окружения епископа и Почаевской лавры[422]. Активность общества возрастала и в Галиции, где путешествия Бобринского принесли некоторые результаты. Если в первые годы существования общества имелись связи со Ставропигийским институтом, Галицко-русской матицей[423] и с другими культурно-просветительскими сообществами, то под руководством Бобринского укрепились не только культурные связи, но и политические. Граф присутствовал на торжественных собраниях местных обществ – например, в 1909 году, когда он был на открытии Женского общества «Жизнь» во Львове[424], – и вступал в переписку с ними, как в случае общества «Русская рада» в Золочеве[425]. Стратегия Галицко-русского благотворительного общества была направлена на формирование кадров русофильства, и планы по отправке молодых галичан в Российскую империю с целью получить там образование реализовались. Православные епархии Юго-Западного края активно содействовали таким планам, помогали в получении стипендий и часто предоставляли жилье для галичан[426]. Такие возможности были не у всех, и кандидаты на стипендии часто подчеркивали свою принадлежность к русофильству и самоидентификацию как русских, как можно увидеть в заявке молодого теолога Василия Сиротюка, члена Общества русских студентов Карпат и Буковины, который хотел пройти обучение в Киевском духовном училище[427]. Но не только студенты отправляли запросы и письма руководству Галицко-русского общества в Санкт-Петербург, но также и простые галичане, часто крестьяне, которые переехали работать в Российскую империю: они просили помочь с получением разрешений на проживание[428] или поддержать их просьбы получить российское подданство[429].

Такой опыт был ценным для руководства Галицко-русского общества, потому что накануне Первой мировой войны уже частично был отработан механизм перемещения лиц из Галиции в Россию, но не менее важно и то, что в регионе существовала сеть из нескольких обществ, кружков и организаций, которые имели контакты напрямую с Санкт-Петербургом, и когда в августе 1914 года началась война, Бобринский и Вергун уже играли важную роль в жизни оккупированной Галиции.

В 1913 году Генштаб Русской императорской армии издал брошюру «Галиция – место возможного столкновения с Австрией». В качестве вероятного театра военных действий автор Борис Филатович видел восточную часть Галиции, как ориентированную на Россию:

Галицко-русское благотворительное общество подготовилось к «возможным столкновениям» и 17 декабря 1912 года организовало торжественное собрание в Александровском зале Городской думы Санкт-Петербурга, в котором принял участие, «в полном сборе»[431], весь Святейший Синод. Архиепископ Антоний (Храповицкий) открыл собрание и в своей речи об отношении галичан к католической иерархии, грекокатолической церкви и православию очень жестко и открыто призывал к помощи галицко-русским. Антоний вспомнил гоголевскую «сцену казни Остапа Бульбы в Варшаве» и провел параллель с тогдашним положением галичан:

«За час до собрания зал городской думы переполнен. На Невском до тысячи народа ждет напрасно впуска», – так звучат первые строки отчета о втором торжественном собрании общества 4 февраля 1913 года. Снова Антоний (Храповицкий) выступил с речью, в этот раз о разнице между унией[433] и православием, а Д. Н. Вергун объяснил политическую обстановку в украинских и галицко-русских организациях в регионе и рассказал о планах украинских депутатов в Венской Диете: «На их докладных записках и парламентских выступлениях и зиждутся австрийские планы о Галиции, как об „украинском Пьемонте“, об отчуждении всех малороссов от России и завоевании благодатного русского Юга австрийцами»[434]. В конце собрания была принята резолюция о положении дел в Галиции:

Помимо этого, российское правительство приняло некоторые меры благодаря запросам Бобринского. Летом 1913 года председатель Совета министров В. Н. Коковцов отправил вопрос о субсидировании русофилов в Галиции министру иностранных дел С. Д. Сазонову. Было принято решение о передаче суммы в 200 000 рублей на поддержку русофильского движения, субсидии были из ресурсов МИДа, МВД и обер-прокурора Святейшего Синода[436].

Подъем патриотизма и успехи националистической повестки обрели решающее значение летом 1914 года, в момент усугубления международного кризиса. Когда 20 июля война была объявлена, среди патриотически настроенной толпы на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге были плакаты «Свободу Карпатской Руси!»[437]. «Галицкое дело» было в центре официального дискурса, и манифест верховного главнокомандующего Николая Николаевича Младшего «русскому народу» Галиции 5 августа по стилю не отличался от текстов Галицко-русского благотворительного общества: «А ты, многострадальная братская Русь, встань на сретенье русской рати. Освобождаемые русские братья! Всем вам найдется место на лоне матери-России». В. А. Бобринский в первые дни «Великой войны» пошел добровольцем на фронт и сразу был зачислен в штаб 8‐й армии под командованием генерала А. А. Брусилова[438].

Оккупация Галиции была хаотичной, и в этом контексте Галицко-русское благотворительное общество могло иметь влияние на политику русификации региона. Главным союзником В. А. Бобринского был архиепископ Волынский и Житомирский и управляющий церковными делами в Галиции Евлогий (Георгиевский), который с 1910 года был почетным председателем Галицко-русского благотворительного общества[439]. Местные деятели русофильского движения, которые имели прямые связи с Галицко-русским обществом, были назначены на административные должности, и активность общества выросла значительно. В Петрограде Д. Н. Вергун, в тот момент председатель общества, курировал связи с разными государственными учреждениями и министерствами, а М. М. Бобринская и В. Н. Вергун активно занимались перемещением детей и молодых галичан в Россию и отправкой гуманитарной помощи в Галицию. Только в период между августом 1914 и концом апреля 1915 года в кассу общества поступило почти 140 000 рублей (137 014), из которых бóльшая часть (128 110 рублей) шла от Татьянинского комитета для оказания помощи сиротам, детям, молодежи и другим лицам из Галиции[440]. Был принят курс на русификацию и переобучение галицких учителей, для которых Школьный комитет Галицко-русского благотворительного общества организовал программы в Петрограде. На поддержку общества встала баронесса М. А. Лохвицкая-Скалон, учредительница Высших женских естественнонаучных курсов, и они вместе с М. М. Бобринской и В. Н. Вергун отправились во Львов для набора курсистов. Инициатива получила финансовую поддержку Министерства народного просвещения и Петроградской городской думы и помещения и общежития от правления Святейшего Синода[441]. Также было организовано место для детских праздников, а во Львове Галицко-русское общество провело елку в Рождество: из Петрограда галицкие студенты и курсисты отправили игрушки во Львов, где 25 декабря 1914 года в присутствии генерал-губернатора Г. А. Бобринского[442] и П. Б. Струве открылась праздничная елка[443].

Вопрос об интегрировании «самой коренной русской области», согласно формулировке публициста С. Соловьева, активно обсуждался в периодике и в общественных дискуссиях. В брошюре «Галиция и Россия», которая выходила в серии «Библиотека Великой войны», открыто говорилось о том, что

Акцент публицистики был на том, что галичане были частью русского народа, и добавлялось, например: «…названия: Русь, русины, россияне удержались только в Великой Руси и в Галиции. Вот почему „руський“ у малоросса означает великорусс. Галичане же, одинаково с москвичами, всегда называли свою землю Русью»[445]. Но во время военных действий в регионе и в Карпатах российские солдаты вошли в контакт и с другими этническими группами, такими как гуцулы, лемко и бойки. Председатель Галицко-русского благотворительного общества Д. Н. Вергун в своей книге «Что такое Галиция?» перечислил четыре характеристики, определяющие «русскость» населения:

Ключевым понятием в большом количестве этих публикаций является «кровь». Поля Галиции политы русской кровью, и кровью братьев присоединяли ее к империи, и в галичанах течет та же русская кровь. В плане национальной символики «кровь» имеет долгую историю, и именно пролитая кровь может освободить terre irredente (неосвобожденные земли)[447].

Но после поражений Русской императорской армии весной 1915 года из Галиции начался, вместе с солдатами, исход русофилов. Галицко-русское благотворительное общество занялось организацией перемещения беженцев, и его местные отделения сразу занялись активной помощью[448]. В Одессу уже в конце июня 1915 года прибыли две тысячи беженцев[449], а в Киеве несколько детей-сирот (нет точных данных в отчетах и документах) в возрасте 7–15 лет были усыновлены[450]. Информационные сообщения, лекции и собрания были полны оптимизма относительно скорого возвращения беженцев в Галицию, потому что «в наши времена пришла эпоха русского национального возрождения всей Галиции»[451]. Например, архиепископ Херсонский и Одесский Назарий говорил о задачах, которые стояли перед галичанами, принимавшими православие[452], так как многие галичане надеялись на новую жизнь в России. Многие из них через Галицко-русское благотворительное общество пытались получить российское подданство в ускоренном режиме[453], такую возможность искали также солдаты австрийской армии – уроженцы Галиции[454]. Центральный комитет карпато-русских беженцев был основан с намерением координировать действия галичан в России и связи с разными местными организациями[455].

Русская императорская армия во Львов больше не возвращалась, а Галицко-русское благотворительное общество стало меньше заниматься политической деятельностью, переключившись на координацию помощи беженцам из региона. В. А. Бобринский практически оставил деятельность в обществе и активно участвовал в бурной жизни Государственной думы, став одним из лидеров националистического крыла в Прогрессивном блоке, а Д. Н. Вергун продолжил исследовательско-публицистическую работу.

Ухудшение международной политической обстановки, особенности эпохи «конституционного самодержавия» и парламентаризма, а также обострение национальных конфликтов в Австро-Венгрии шли на пользу деятельности Галицко-русского благотворительного общества. В 1913–1915 годах политические взгляды, которых придерживалось общество, возобладали в общественном мнении, в военных кругах и в деятельности правительства, и Бобринский использовал все инструменты, от прессы до неформальных связей, чтобы именно такая интерпретация «галицкого вопроса» считалась официальной. Но поскольку галицкий проект был тесно связан с успехами русского оружия, когда настал момент поражения, вместе с ним рухнула и идея одной большой русской нации от Карпат до Камчатки.

Александр Коробейников Имперская трансформация публичной сферы Печатное слово и публичный дебат как средство формирования общественных движений в Сибири

Знаменитая метафора В. Живова – «Просвещение – это петербургский мираж»[456] – определила закат эпохи Просвещения в Российской империи концом XVIII века, на протяжении многих лет формируя одностороннее восприятие данного феномена. Однако пересмотр определения Просвещения И. Канта как «выхода человечества из собственной незрелости»[457] способствовал новому его пониманию не только в качестве исторического периода на рубеже XVIII–XIX веков, но и как предпосылки к формированию публичной сферы (общественности) и, соответственно, фигуры «человека письмен» (homme de lettres) или публичного интеллектуала[458] в Российской империи. Новый подход к пониманию Просвещения и связанные с ним концепции публичной сферы задают исследовательскую оптику данной статьи. Классическим примером в этом направлении является книга Р. Шартье «Культурные истоки Французской революции», в которой автор не только исследует роль и функцию политизирующейся литературы, но и описывает фигуру homme de lettres в качестве «проводника» просвещения и общественного мнения[459].

Период российского Просвещения конца XVIII – начала XIX века характеризовался различными исходящими «сверху» способами улучшения общества, направленными на благоустройство мира и народов, развитием «нового взгляда на общество и его переустройство»[460], а также ростом числа книг, газет и журналов, увеличением числа читателей. Одновременно с этим увеличивалось количество негосударственных кружков, в которых вырабатывались новые формы социальности; зарождался слой публичных интеллектуалов, воздействовавших на мнение людей, которые, в свою очередь, постепенно входили в общественные круги через печатное или письменное слово; создавались новые фигуры речи и выражения, характерные для формировавшегося дискурса[461]. Согласно Ю. Хабермасу[462], публичная сфера – это прежде всего пространство частных лиц, которые образуют некоторую общественность – диалоговую область, направленную на критическое обсуждение определенных вопросов. Она состоит из социокультурных институтов, определяющих социальные практики в зависимости от иерархической системы символических значений, принятой в конкретном обществе. Воспроизводство публичной сферы, таким образом, происходит через коммуникативные действия, дискуссии в салонах и литературных кругах, печатные и публичные выступления. Подчеркивание морального и политического значения общественных клубов, салонов, кружков, университетов, театров и аналогичных учреждений/организаций можно рассматривать как часть общеевропейского и даже трансатлантического дискурса, связанного с социальными практиками «общественной коммуникации» XVIII, XIX и XX веков[463].

Появление политической публичной сферы происходит, по словам Хабермаса, из «литературной публичной сферы», в которой общественные мнения зарождались путем обсуждения актуальных проблем через печать. Важным критерием публики и публичного является уход от опеки государства и церкви[464]: механизмы публичной сферы предполагают наличие открытой дискуссии (дебата), критики государственно-властной линии, а также источника общественного мнения. С развитием «печатного капитализма»[465] и ростом интеллектуального капитала происходило постепенное зарождение публичных интеллектуалов – образованных людей, основными отличительными признаками которых были «профессионально развитые способности и умения пользоваться письменным (печатным) словом, понимать и создавать тексты, и искусство пользоваться словом в публичном пространстве, влиять на умы и сердца, действовать печатным словом „на сцене Истории“»[466]. Они же, в свою очередь, участвовали в расширении пространства публичного как в дискурсивном, так и географическом отношении. Авторы и их тексты часто мигрировали из одной институционализированной системы в другую, приобретая в каждом новом контексте определенную, даже инструментальную функцию. Поэтому, применяя исследовательскую оптику, например, интеллектуальной истории[467], можно проследить развитие и трансформацию текста и его значения для общества в новых контекстуальных условиях.

Последние исследования, связанные с концептами публичной сферы и гражданских пространств (civic spaces), фокусируются на общественной активности преимущественно в локальной перспективе центра и западных окраин Российской империи как «наиболее развитых» регионов[468]. Имперский и пространственный повороты[469] в современной историографии внесли значительный вклад в понимание роли и функционирования различных групп, регионов и дискурсов вне политических центров (Санкт-Петербурга и Москвы), которые тем не менее были тесно с ними связаны. Несмотря на промышленную и социальную отсталость некоторых областей Российской империи, развитие коммуникаций и горизонтальных социальных пространств привело к распространению механизмов публичной сферы (или ее зачатков/элементов) даже в отдаленные части империи. Одной из таких частей была и Сибирь. В этой связи, применяя заданные концепции в качестве исследовательской рамки к сибирскому пространству, в настоящем исследовании я рассмотрю происхождение и развитие общественного движения в Сибири и его влияние на «инородческую»[470] самоорганизацию в XIX – начале XX века.

Данная статья прослеживает эволюцию институтов публичной сферы в Российской империи, подчеркивая значение имперского пространства и, в частности, роль региональных акторов, которые пытались интегрировать Сибирь в современные гражданские практики и дискурсы. Помимо этого, рассматриваются отношения между региональной самоорганизацией, политико-административным контролем и механизмами цензуры, которые, несомненно, ограничивали функционирование публичной сферы, но никогда полностью не разрушали автономию общественных пространств с момента их образования и распространения по всей империи. История сибирской публичной сферы является наглядным примером того, как идея социальной коммуникации была усвоена сибирскими студентами в Санкт-Петербурге, а затем ретранслирована в местный контекст. Как, таким образом, трансформировалась российская публичная сфера в XIX веке применительно к сибирскому пространству? Уникальна ли «сибирская публичная сфера» в контексте имперских преобразований? Какова была роль местных акторов за пределами политического центра в XIX веке в Российской империи? Насколько региональную активность сибиряков можно измерить с точки зрения создания публичных (общественных) или гражданских пространств?

Имперские видения (visions) наряду с растущей географией власти и внутренней колонизацией[471] оказали значительное влияние на распространение проектов и идей, возникших в ядре Российской империи. Рост межрегиональной коммуникации, а также появление новых образовательных возможностей для студентов по всей империи в XIX веке привели к значимой трансформации региональных гражданских пространств, которые к началу XX века становились инструментами региональной самоорганизации. Сибирь с ее разнообразным населением также была частью этих процессов благодаря появлению местной интеллигенции, которая настойчиво пыталась интегрировать Сибирь в модерные дискурсивные практики, используя в том числе механизмы публичной сферы. Их деятельность не только повысила уровень региональной самоидентификации сибиряков, но и повлияла на развитие «инородческих» (национальных) пространств.

Функционирование «классической» публичной сферы зависело от ряда обстоятельств, в силу которых существовало несколько типов публичных сфер. Одним из таких типов была так называемая «плебейская публичная сфера»[472], которая, опираясь на модели «буржуазной публичной сферы», отличалась слабым развитием капитализма, а также плохой организацией (или зарождением) общественности. Будучи одним из проектов «долгого девятнадцатого века», публичная сфера, наряду с популяризацией науки, стремлением к нравственному совершенствованию мира посредством социальных реформ и подъемом национализма, была важным механизмом в руках как правящих элит, так и интеллигенции в Российской империи. Пространственная и социальная трансформация публичной сферы, а также развитие у формирующихся местных интеллектуалов понимания регионального самосознания привели к включению публичной сферы в ранее маргинализированные пространства таких отдаленных регионов, как Сибирь. Однако была ли сибирская публичная сфера «классической» или это был лишь сибирский мираж?

Как и многие проекты и инновации «долгого девятнадцатого века», публичная сфера в Российской империи была результатом государственной инициативы, творческого мышления, социокультурных и политических трансферов. Несмотря на промышленную и социальную отсталость, а также самодержавные подозрения в отношении независимых (автономных) пространств и обществ к концу XVIII века, в Российской империи происходило зарождение публичной сферы: появлялись клубы, научные и литературные институции, театры, салоны и т. д.[473] Начинал формироваться новый социокультурный слой «образованной публики»[474], появление которой во многом было инициировано «сверху». Зарождалась фигура человека письмен: примером служит деятельность Н. Муравьева[475]. К началу XIX века постепенно стал развиваться и академический слой: сотрудники Академии переводили тексты с латинского, устраивали публичные лекции на русском языке, предварительно сообщая об этом в газетах. Развитие такого варианта публичности началось при Екатерине II, но в большей мере проявилось в александровскую эпоху, начиная постепенно расширяться географически от центра к крупным городам.

Тема политического все еще была табуирована, наибольшее внимание публичных интеллектуалов привлекали общественные нравы и идеи об их постепенном формировании через текст. Однако с появлением ряда «декабристских» организаций публичное пространство стало претерпевать некоторые изменения. Отталкиваясь от идеи о возможности трансформации общества через публичный текст, ранние тайные общества, по словам Ю. Лотмана[476], сделали основную ставку именно на деятельность публичного характера. На декабристов оказал значительное влияние пример революционной Франции и Соединенных Штатов Америки, у которых они позаимствовали и активно использовали в публичном поле ряд политический идей, включая федерализм и конституционное устройство[477]. К примеру, в ряде своих статей, публиковавшихся подпольно, декабрист Г. Батеньков критиковал «русский колониализм» и рассматривал возможное отделение Сибири как приемлемый способ реорганизации российского политического порядка[478]. Декабристские идеи федеративного переустройства дали толчок к развитию подобных идей в дальнейшем[479] применительно к различным областям и регионам империи (или к общегосударственной области) в качестве одной из альтернатив постимперского развития России.

В рамках рассматриваемого теоретического поля российскую «официальную» публичную сферу традиционно ограничивают правлением Александра I[480]. Однако, несмотря на реакционную политику нового императора Николая, усиление цензуры и государственного давления, сформировавшиеся общественные пространства продолжили свое функционирование, приобретая новые структуры и свойства[481]. Трансформация публичной сферы «сверху» привела к ее активизации «снизу». Согласно концепции М. Могильнер[482], из‐за цензуры и государственного давления общественная активность, обсуждения и критика переходили в область «подпольной России», где появлялся новый формат студенческих (философских) кружков, рождались новые идеи и группы[483]. Студенты получили возможность активного участия в «публичном» дебате, который в первое время редко выходил за пределы обществ, но с появлением таких публичных фигур, как В. Белинский, стал частью публичного дискурса через прессу, в том числе и на политические темы[484].

Помимо философских кружков и неофициальных обществ, к середине XIX века стали появляться радикальные подпольные пространства, члены которых требовали изменений в политическом устройстве Российской империи[485]. После Крымской войны, в эпоху Великих реформ и особенно с отменой крепостного права в областных центрах Российской империи появились предпосылки для создания самоорганизованных местных обществ (local society), члены которых встречались друг с другом, образуя круг общественных объединений. К объединениям добавились созданные в 1864 году органы самоуправления – земства[486], а также существующие неформальные кружки и салоны[487]. Как и в Западной Европе, существовали частные общества популяризации науки, например «Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии», основанное в 1863 году. Одной из целей, закрепленных в уставе общества, была «демократизация и доступность знаний»[488]. Другим примером «запроса» на социокультурную трансформацию и реформы может служить движение художественной самодеятельности – еще один распространенный феномен конца XIX века. Его российские сторонники, выходцы исключительно из образованного слоя, надеялись с помощью самодеятельных представлений в деревне способствовать политическому и моральному воспитанию неграмотного населения[489]. В этот период также возникли народнические организации, ставящие своей целью распространение знаний и «сближение» интеллигентских сил с народом. Несмотря на неудачу народнической инициативы, в некоторых регионах империи ее элементы дали толчок к деятельности локальных общественных акторов[490].

Оппозиционность общества по отношению к государству, столь важная для западноевропейских обществ XIX века, не воспроизводилась в Российской империи на протяжении века. Только к концу XIX века постепенно зарождался аналог «гражданского общества» в пространствах Российской империи[491]