Нестор из «Крокодила»

Демьян Бедный КРАСНЫЙ КРОКОДИЛ — СМЕЛЫЙ ИЗ СМЕЛЫХ! — ПРОТИВ КРОКОДИЛОВ ЧЕРНЫХ И БЕЛЫХ

Владимир Маяковский НАТЕ — басня о «Крокодиле» и о подписной плате

Н. Москвин НА ЛЕВОЙ ВЫСТАВКЕ Заметки «неспециалиста»

— Ты сейчас свободен?

— Свободен. А что?

— Пойдем заглянем на выставку левых.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вошли.

При входе я зацепил рукавом за какую-то жестяную трубу. Она со скрипом вздрогнула.

Мы невольно обернулись.

Перед нами было что-то темное, мрачное…

Хищный конус пронзал бок мирно спящего куба. Клубок жестяных труб, подобно удаву, предательски впился в ребро куба.

— Что это такое? — спросил я у своего друга-художника.

— Это? Это скульптура.

— Да что ты — какая же это скульптура?

— А что же, по-твоему?

— Да просто еще несобранная печка. Разве ты не видишь, вот сюда кладут дрова… вот труба… задвижка.

— А конус?

— Гм, конус… Возможно, это какой-нибудь усовершенствованный дымоход.

— Тебе нравится «Жница»?

— Где?

— А вот напротив.

— Ты серьезно уверен, что это жница? — спросил я.

— Ну, конечно, если женщина с серпом в руках стоит около ржи, то, вероятно, она жница. Но это неважно, лучше посмотри, как художник гениально разрешил стационарность фигуры. Ему нужно было изобразить фигуру, крепко и прочно стоящую на земле. Как же он это делает? А чрезвычайно просто: увеличивает ступню ноги в три раза. И вот эти две ступни у жницы, которые ты, вероятно, по простоте своей, принял за копыта носорога, на самом деле являются исходным пунктом к пониманию гениально выполненной задачи.

Дальше набрели на большое полотно с зеленым рабочим. Я хотел было тайком пройти мимо, но мой друг схватил меня за рукав.

— Подожди, осталась еще целая комната, самая интересная.

В комнате на стенах плясали цветные треугольники, тупо смотрели черные квадраты. Мы остановились перед небольшим полотном и тихо замерли.

На хорошо покрытой белой поверхности была приклеена конфектная бумажка; из-под нее кокетливо смотрел обрезок кружев; громадная пасть ножниц намеревалась проглотить бедную бумажку и кружева.

На куске ситца, приклеенного в углу картины, мы заметили иголку и великолепно написанную катушку ниток.

— Нравится?

— Как тебе сказать…

— Ну, ты, вероятно, не понял замысла этой картины. Видишь ли, гнилой реалист для того, чтоб изобразить портниху за работой, первым делом написал бы самое портниху, а затем иголки, нитки и прочее… Все это банально и неинтересно. А вот этот талантливый левый художник подходит к такому же сюжету смелее и красочнее. Ты видишь, самой портнихи нет, есть только ее «орудия производства». Пойми только, какая великая социальная мысль!.. Человек убит машиной. Личность растворилась в «орудиях производства» — ее нет. Вот эта конфектная бумажка, что ты видишь, — это слабость человеческая, последний крик умерщвленной личности.

Портниха съела конфекту — бумажка осталась на ее рабочем столе. Художник и налепил ее здесь, чтобы показать, что личность еще существует, но существует только в своей слабости…

У двери я опять зацепился за хищный конус. Он вздрогнул.

Валентин Катаев КИНОМИТЬКА

Митька — папиросник.

Однако это не мешает Митьке вести шумную великосветскую жизнь, полную захватывающих интриг, запутанных авантюр и жгучего шика.

Уж такой человек Митька.

Ничего не поделаешь!

Вечером Митьку можно видеть на третьих местах дешевого кинематографа.

Митька возбужден. Глаза у него горят. Он топает ногами и кричит:

— Пора! Даешь Мабузу! Даешь Чарли Чаплина!

Кино — это академия, где Митька учится красивой жизни.

Днем Митька торгует папиросами у почтамта.

Лицо у него напряженное и крайне озабоченное. У него масса дел: во-первых, не выпускать из виду милиционера, во-вторых, не пропустить покупателя, в-третьих, ухитриться свистнуть у зазевавшейся бабы булку и, в-четвертых, квалифицировать прохожих.

Это самое главное.

В глазах Митьки прохожие делятся на Мабуз, Чарли Чаплинов, Билли, Мэри Пикфорд, Конрадов Бейтов, Коллигари, Мозжухиных, сыщиков, миллионеров, преступников и авантюристов.

Вот из вагона трамвая выскочил изящный молодой человек в широком пальто, кепи, полосатом шарфе, с трубочкой. Несомненно, этот человек принадлежит к разряду сыщиков — Гарри Пиллей.

Митька не сомневается в этом. Для Митьки ясно, как ириска, что молодой человек преследует важного государственного преступника. У него нет времени купить у Митьки спичек.

Сыщик перебегает улицу. Ага! Он догоняет человека, который садится в экипаж. Попался голубчик! Митька бросается к месту происшествия, рискуя попасть под автомобиль, и останавливается около сыщика и преступника.

— Послушайте, Саркизов, — взволнованно говорит Гарри Пилль, — два вагона муравьиных яиц франко Петроград… Накладная в кармане, я только что звонил в трест… Сорок процентов и ни копейки меньше.

Но у Митьки нет времени дослушать до конца. Его внимание отвлечено другим.

Мимо почтамта быстро-быстро бежит золотоволосая девушка, прижимая к груди вагон толстых книг.

Конечно, это Мэри Пикфорд, только что выгнанная из дома своего злого дяди. Бедняжка! Ее так жаль!

Митька не сомневается, что она сейчас сядет на тротуар и заплачет. Митька уже готов подбежать к ней и подарить самую лучшую папиросу, но в этот миг возле Мэри Пикфорд вырастает великолепный экземпляр Конрада Вейта.

Митька останавливается, затаив дыхание.

Конрад Вейт берет под руку Мэри Пикфорд.

— Здравствуйте, Соня, ну как дела?

— Здравствуйте, товарищ Кошкин. Какая совершенно случайная встреча!

Мэри Пикфорд ужасно краснеет.

— Товарищ Кошкин, у вас нет ли учебника политграмоты? У меня позавчера Левка свистнул.

Но Митька уже занят другим: с извозчика слезает чудесный, толстый, преступный доктор Мабузо.

Митька знает, что доктор Мабузо курит исключительно «Посольские» и платит, не торгуясь. Он кидается к нему и попадает головой в живот милиционера. Митька панически взмахивает руками, круто поворачивается, топчется на месте и стрелой летит к Чистым прудам.

— Стой, постреленок! — кричит сердитый милиционер.

Но Митька ничего не слышит.

Ветер свищет в ушах, сердце колотится, захватывает дух, и Митьке кажется, что он Чарли Чаплин и что за ним гонится по меньшей мере рота полисменов на мотоциклетах…

Н. Иванов-Грамен СЕРЬЕЗНЫЙ ПОДХОД

Товарищ Заведующий пригласил меня к себе в кабинет:

— Садитесь, пожалуйста… Курите? Ну-с, дело тут вот какого рода… В настоящее время, как вам известно, поставлена на очередь борьба с бюрократизацией и с другими нездоровыми извращениями нашего аппарата. Печать, как вам известно, неоднократно указывала, как на вопиющее зло, на чрезмерное количество всевозможных комиссий и совещаний и на так называемое «анкетное наводнение». Вы, конечно, читали статью этого самого… как его?..

Я подтвердил, что читал.

— Ну вот. Я, со своей стороны, не могу не признать, что и нашем ведомстве все эти комиссии за последнее время приняли характер стихийного бедствия. Лично мне, например, приходится ежедневно заседать в 36 комиссиях, что, если даже класть на каждое заседание только по два часа, отнимает у меня не менее 72 часов в сутки! Вы, конечно, понимаете, насколько затруднительна и насколько вместе с тем необходима решительная борьба с таким ненормальным положением дела?..

Я подтвердил, что понимаю.

— Ну вот… Вы человек у нас новый, свежий и в некотором роде причастный к периодической прессе. Вся наша беда, видите ли, в том и заключается, что к борьбе с бюрократическим злом мы подходим с бюрократическими же приемами… Думаю, что вы, как свежий человек, сумели бы подойти иначе. Попробуйте наметить ряд конкретных и действительных мер, приняв, конечно, во внимание все особенности нашего аппарата, и представьте проект! А?

— Сейчас? — спросил я.

— Нет, зачем же сейчас… Я жду от вас серьезного и продуманного подхода к делу. Сегодня у нас третье?.. Ну, к двадцатому!

К возложенной на меня задаче я отнесся внимательно, честно, добросовестно и горячо.

— В чем дело? Ах, да: сегодня у нас двадцатое! Ну-с, итак?.. — спросил товарищ Заведующий.

— Брандспойт, — сказал я.

— Бранд… что?!

— Пожарная кишка. Если у нас ее нет, то нужно ходатайствовать, чтоб дали во временное пользование. Лишних штатов не требуется: к кишке можно приставить за небольшое добавочное вознаграждение любого курьера. Курьеру вменяется в обязанность разузнавать, в какой комнате и в какое время будет заседать комиссия. Он заблаговременно прилаживает кишку и, как только комиссия засядет, окатывает всех струею воды. Небось, в другой раз не станут собираться!.. Но, конечно, это мероприятие нужно проводить с неуклонной решительностью, не допуская никаких изъятий и послаблений.

Товарищ Заведующий усмехнулся (как-то криво) и сказал (как-то сухо):

— Господи, вздор какой невероятный! Нет, серьезно: вы надумали что-нибудь? Предупреждаю, что у меня мало времени: в два часа я должен быть на совещании.

Я пожал плечами:

— Уж если и это, по-вашему, недостаточно серьезная мера… Впрочем, у меня есть еще один проект, но он, по-моему, несколько отдает бюрократизмом. Нужно издать и довести до всеобщего сведения два строжайших циркуляра…

— Ну, ну! — оживился товарищ Заведующий. — Какие же именно?

— Циркуляр № 1: «Безусловно и строжайше воспрещается устраивать какие бы то ни было заседания комиссий и совещания в служебное время. Виновные в нарушении сего подлежат…»

— Чему?

— Я еще не придумал. Хорошо бы, конечно, обезглавить их, но этого, пожалуй, не разрешат… Ну, затем циркуляр № 2: «Безусловно и строжайше воспрещается устраивать заседания комиссий и совещания также и во внеслужебное или какое бы то ни было иное время». Пускай тогда попрыгают!.. Посмотрел бы я, как они тогда изловчатся улучить минутку и заседнуть!..

Заведующий сказал:

— Хорошо, отложим наш разговор до двадцать пятого. Это последний срок. Предупреждаю, кроме того, что у меня нет времени выслушивать совершенно неуместные глу… шутки! Кто не умеет или не хочет серьезно отнестись к делу, тот, по моему, не должен и служить!

Мне не очень хотелось служить. Кроме того, независимо от моих желаний, меня наметили к сокращению. Я решил, что терять мне все равно нечего, и подал товарищу Заведующему дерзко-издевательскую докладную записку:

— Ну, вот и прекрасно! — сказал товарищ Заведующий. — Вот это я называю серьезным подходом к делу. Как видите, я не ошибся, поручив составление проекта именно вам!..

Затем, подумав, он добавил:

— Одно только замечание… Анкета об анкетах — это хорошо, но для разработки такой анкеты необходимо, по-моему, созвать специальную комиссию. Как вы думаете, в каком составе?..

— Думаю, — сказал я, — что для обсуждения состава комиссии следовало бы назначить совещание.

Б. Левин БОРЬБА С БЮРОКРАТИЗМОМ

Последним взял слово тов. Голова. Тот самый, у которого в анкете на вопрос, с какого года в партии, значится: официально с 20-го, а неофициально с 1908 года.

Заранее ехидно улыбаясь, он начал:

— Итак, товарищи, разрешите и мне высказаться по поводу наболевшего вопроса, а именно бюрократии. Как раз только вчера мне нужно было пройти к замзаву тов. Лисенко, который здесь находится и может подтвердить мои слова, чтоб подписать заявление о выдаче мне аванса. Два раза ходил, а он все занят. Извольте видеть — разговаривает со спецом, а как нашему брату рабочему, так нельзя. Я хоть сам и не рабочий, но все-таки как муж моей сестры еще до империалистической бойни содержал парикмахерскую… и вот я говорю, товарищи, нужно шире открыть двери и окна. Необходимо так сделать, чтобы наши преды и завы не прятались в кабинетах, чтоб к ним был свободный доступ, а не ждать, пока секретарю вздумается доложить. Да! Это раз, а во-вторых, необходимо связаться с низами. Вот, скажем, я, здесь многие товарищи могут подтвердить, какая колоссальная связь у меня с массой, т. е. с низами. Что-нибудь, так сейчас: «Тов. Голова, объясни!» «Тов. Голова, вызволи, тов. Голова, дай закурить!» Я не хвастаюсь, потому мы, рабочие, не привыкли хвастаться, но это так. А правды не боюсь и буду говорить, что будет, то будет. Почему, скажем, 14-й разряд должен оплачиваться меньше, нежели 16-й?.. Но это денежный вопрос, а всем известно, что я не шкурник, мне на каких-нибудь два червонца плевать. Итак, вопрос стоит ребром: долой бюрократию, смерть казенщине!

Ровно через месяц тов. Голова сидел в кресле, курил и озабоченно морщил лоб, рассматривая объявления «Известий». У дверей его кабинета, на которых было вывешено: «Без приглашения не входить, член правления Брахлотреста Голова», — сидели посетители и надоедали секретарю:

— Доложите, пожалуйста, очень срочно.

— Дело стоит, необходимо видеть…

— Очень прошу вас, товарищ, пропустите.

— Говорят вам, что нельзя. Занят! — огрызался секретарь.

— Сами знаете, пятый день хожу. Из провинции приехал.

— Ну ладно, сейчас справлюсь! — смилостивился секретарь и прошел в кабинет, а вместе с ним проскочил и один из посетителей.

Тов. Голова, увидав незнакомца, в ярости набросился:

— Это что такое?! Вас кто просил?!

— Да я сам, простите, но крайность…

— Прошу покинуть кабинет и соблюдать очередь! Терпеть не могу партизанщины…

— Черт знает что такое! Бюрократизм, казен… — бормотал поспешно уходящий посетитель.

— Что-о?! Прошу не выражаться! — рассердился Голова. — А вы чего там смотрите, еще секретарь! Впредь не имейте привычки вваливаться в кабинет, пока вас не позову. А если нужно, то сначала звоните по телефону. Ступайте, я вам об этом сообщу в письменной форме.