Нина Горланова в Журнальном зале 1995-2000

Папа Таисии только уселся поесть хлеба с мороженым салом и нарезал сало на крохотные дольки, стараясь их съесть еще до того, как они потеряют алмазную твердость.

— Сала хочешь? — спросил-предложил он.

— Если сама отрежу.— Варя взяла нож и отхватила кусок сала, а потом угостила себя еще куском хлеба.— Так вы клянетесь молчать?

А Таисия со страхом на отца смотрела и думала: неужели он сейчас поклянется на всю жизнь и услышит такую грязь, что потом будет всю жизнь?..

— Не буду я клясться!

— Неужели вы не хотите знать, кто ваш враг?

— Не хочу.

— А он, между прочим, распространяет о вас одиозные сведения. И может сделать что-то плохое. Я его знаю — он в силах!

— Ну, ты, Варя, наверное, уже отдохнула, поела — теперь давай расстанемся.

— Надо же! Первый раз вижу человека, который не захотел слышать, что о нем плохо кто-то говорит...

Таисия подумала: если папа первый отказался, значит, тетя Варя уже ко многим ходила. Хорошо, что мамы нет дома — с ее неустойчивым здоровьем. От тети Вари впечатление, как от сковородки, плоской и твердой: сама она непрошибаема, а кого хочешь может пришибить своей информацией.

Варя ушла, неся в себе чувство абсурдности происшедшего и обиды на то, что мир не так логичен, как на него надеешься. На лестнице она встретила радующуюся маму Таисии (она получила много денег за свою стопку тарелок).

— Дорогая,— сказала ей Варя вразумляющим тоном,— в нашем возрасте пора уже влюбляться в молоденьких мальчиков. Посмотри, на кого стал похож твой муж.

— Вот и влюбляйся — подай пример, будешь кому-то нужна,— с безжалостной радостью отвечала мама Таисии.

— Ты же знаешь, что у меня одна гордость — я девственница.

Представляю, что она навообразила себе за сорок лет, подумала мама Таисии. Варя на одном уровне с певичкой несчастной, которая агитирует ляжками голосовать за любимого кандидата в президенты. Спеть хорошие песни трудно, а показать голую ногу легко, ничего не стоит. И Варя, и мама Таисии не имели права друг друга осуждать, но осуждали.

— Сделаем два торта и два салата! — возликовала Таисия, когда мама достала деньги.

— Один торт и один салат! — отвечала мама.

— Один торт — это уже не день рождения, а...

— Но денег не хватит на два!

Папа Таисии думал: да сколько ж надо работать, чтобы денег хватало! Зачем говорить о том, чего не изменишь?

— Бродскому тоже, наверное, ни на что не хватило Нобелевской премии.

— Ну вот что за человек, не знает, а говорит всегда.— Мама Таисии только светилась изнутри, а теперь начала мерцать и чадить, пока совсем все внутри не потухло и остался один дымящийся фитиль.

— У денег есть коренное свойство — их всегда не хватает,— озвучил расхожую мысль папа с умным видом.

— Кстати, о деньгах,— вспомнила Таисия.— У меня в кармане два письма — взяла в ящике, одно из налоговой какой-то, а другое от Димона.

От Димона письмо положили в Сашин ящик письменного стола. А письмо из налоговой инспекции словно током всех било. Общая мысль была: не зря, нет, не зря приходила Варя! Она, наверное, в курсе, намекала на того, кто сообщил в налоговую полицию! Уж лучше б выслушать ее рассказ о неведомом враге. “Явиться с декларацией доходов и всеми документами, подтверждающими...” Листок в руках папы подрагивал, продолжая посылать невидимые государственные силы.

— Раньше вот так же боялись повестки из КГБ! — возмутилась мама (в то же время ей захотелось боязливо посмотреть в окно: не подъехали ли экономические опричники с проверкой).

— Ты скрываешь миллиарды,— сказал папа Маше.— Ну-ка выкапывай немедленно и плати за всех налоги, а то ишь ты...

— Нет, это Таисия, наверно, закопала и в форточку каждый вечер смотрит — не на могилу Кулика, Кулик для нее — это прикрытие, а там баксы закопа-

ны...

Таисия подумала: щенок так мучился, а Маша говорит... Но она уже знала, что не надо делать душным то семейное пространство, в котором живешь. Поэтому она обернулась веселой девочкой и сказала Зевсу:

— Это из-за твоих миллиардов к нам повестки ходят? Ну-ка живо! Выкапывай и плати... Грязный ты приходишь — наверное, по разным кладам шныряешь, проверяешь.

Маша хотела успокоить родных:

— Если приедут с проверкой, то увидят наши необыкновенные миллионные диваны.— И она обвела взглядом просевшие семейные лежбища.

— Русская вера в доброту властей неистребима,— вздохнул папа.— Я не знаю, как к ней относиться...

На лестничной площадке стали слышны легкие юношеские шаги и два баса: один принадлежал Петру, другой — неизвестно кому.

Петр зашел и сразу испугался, увидев столбняк, охвативший всю семью. Последний раз все были такие деревянные, когда у мамы и папы умер близкий друг дядя Изя.

У отца в руках развевалась какая-то бумажка. Единственный, кто сразу оживился, так это выглядывающий из-за плеча Петра бледный юноша. Как человек, очень сильно прикрепленный к реальности, он верил, что реальность ему за это всегда воздаст определенным количеством спиртных напитков.

— Вот в Абхазии нам вообще ничего не давали: солдатских не платили, не кормили...— сказал бледный юноша.— А вы меня узнаете? Я — Боря, который приходил к вам играть на компьютере, когда мы с Петром в школе вместе учились.

Он сразу понял, что бумага — весточка от государства. Но он уже наплевал на государство и не боялся его. Только дописывал на всех рекламах с “Хочешь похудеть?”: “Сходи в армию” (кривым почерком).

— Из налоговой полиции повестка!

— Расписались в получении? — спросил Петр.

— Нет! — просияла Таисия.— Из конверта.

— Тогда выбросьте. Всем мужчинам пришли такие. У нас в фирме все выбросили.

Бледный Боря, как утонченный режиссер ситуации, подумал: надо как-то усилить всеобщую радость, чтобы привести ее к известному благодатному результату.

— Старик абхазец нас один раз пригласил — долго торговался. А ему нужен был бензин. Такое гостеприимство проявил — настоящую “Хванчкару” нам выставил... И правильно вы сделаете, что выбросите. Нам тоже что сержант говорил? А мы: “Слушаем, товарищ сержант”,— а сами налево все спускали... Поэтому немногие только умерли, большинство-то выжило.

Мама Таисии дала бледному Боре, тут же порозовевшему от приятных чувств, десятку, чтобы купил в ларьке чего-нибудь. И хотя эти деньги убавляли фонд дня рождения Таисии, но и она была радостная, потому что хотела веселья. Абхазия или Пермь — все равно приходится обороняться от натисков государства.

— Дырка-то спереди у него на шее откуда? Ранение?

— Нет, это у него от реанимации, с перепою — через трахею делали искусственное дыхание, отек горла был.

Тут Петр из воздуха уловил нервные волны матери и добавил:

— Боря сегодня пришел к нам устраиваться по объявлению, а мы уже плотника взяли.

Не успел он договорить это, как раздался звонок. Прямо с порога Боря отрапортовал:

— Купил спирт “Троя” — настойка на женьшене.

Папа с его привычкой читать мелкие примечания обратил внимание:

— Для наружного употребления.

— Все пьют, и я пил — и все в порядке.

Все посмотрели на дырку в отвороте рубашки — с глубоко пульсирующим морщинистым дном. Боря перехватил их взгляды и сказал твердо:

— Позавчера пили. (Понимай: с тех пор он не был в реанимации.)

Выпили по первой порции. Девочки устроились, как в партере, посмотреть и послушать.

— Снится мне...— начал Петр и остановился, спохватившись — нужно ведь подождать, пока женьшень дойдет до самых отдаленных клеток.— Снится мне, что веду самолет. И вдруг стюардесса вызвала меня к какому-то капризному пассажиру. Успокоил я его, вернулся, а в кабине все приборы управления исчезли. Самолет начинает разваливаться на части, пассажиры гибнут, а я тут же оказываюсь подсудимым...

— Что-то неладно с жизненными целями,— сказал после продолжительного молчания папа.

— А мне приснилось, что я бронетранспортер на цистерну спирта поменял. К чему бы этот сон? — Боря достал из кармана сдачу, пошелестел и сказал: — Дешевый этот женьшень...

Мама Таисии поняла намек, но поскольку она уже внутрь себя уронила росинку этого наружного растирания, то перевела разговор в какую-то гносеологическую плоскость:

— С Троей все время что-то не то происходит... Шлиман не ту Трою откопал, которая у Гомера. И вообще сейчас ученые доказали, что ту Трою так и не взяли.

— А мы ее все-таки окончательно возьмем! — с угрозой сказал Петр.

— Зачем спиртовую растирку назвали таким знаменитым именем и на этикетке лихой Гектор на колеснице скачет? Это Троя, что ли?

— Это троянский конь,— качнул недавно стриженной головой папа.—

С сюрпризом внутри.

Маша понимала: непедагогично поощрять выпивки разговорами с нетрезвыми родителями, но они ведь редко разрешают себе расслабиться. (А если будут часто, придется их взять в крутой оборот — откажусь их постригать, маму откажусь подкрашивать.)

— Вчера Таисия,— начала речь Маша,— не могла сделать доклад о росписи древнегреческих ваз. Я ей достала “Мифы народов мира”, Гаспарова, Куна, книгу Любимова по древнему искусству... Заливаюсь, диктую ей тезисы: краснофигурные, чернофигурные, последовательность времени, а Таисия в слезы — надо подробно, а она не успевает. Говорю: “Надоело мне это уже — давай я за тебя напишу, почерки у нас похожи...”

Слушали Машу с голубиным терпением: понятно, что общаться нужно с детьми, отец кивал головой — вот еще один квант общения прошел, вот другой,

а мама только водила глазами, как бы провожая каждую частицу общения.

— Эмхакашка, блин, требует подробно,— добавила Таисия.— А у самой муж говорит: “Вера, я лоЂжу в сумку...”

Петр сказал Боре:

— МХК — это мировая художественная культура. Боже мой, ну и каково зерно этого сообщения? А, Маша?

— А таково! Я за Таисию писала, а она потом еще целый час перед зеркалом так причешется, сяк... одно примерит, другое не нравится. А выла: не успею, не успею!..

— Это же МХК в действии,— заступился за Таисию папа.— Эстетика поведения...

А взгляд Бори, как у всякого человека употребляющего, бродил по комнате в поисках предлога добавить. С каркаса психики обрушились все завитушки, придающие Боре вид обыкновенного человека, и при солнечном свете вылезло что-то колченогое, похожее на тарантула, чья экологическая ниша — океан алкоголя. Он увидел расписанную одуванчиками тарелку, сохнущую на подставке для учебников. Показывая на нее, сказал:

— Тут у одуванчиков ножки... просто... голые нарисованы! А на самом деле они покрыты волосками. Вот как у меня! — Он задрал брючину, все ожидали увидеть суперсамцовское непотребное буйство джунглей, но не успела мама еще почувствовать неудобство перед дочерьми, как услышала разочарованный вскрик: — Ё-моё! Все вылезли... от пьянки! Это точно. Все Абхазия виновата: они нас поили, эти черные! Ну, покажу я им на рынке — в День пограничника!

— Эти, на рынке, за тех отвечать должны? — удивился Петр.

“Да, все должны за меня отвечать”,— взглядом показал Борис.

Петр сразу начал его выводить из зоны возможного конфликта. Борис хотя и поплыл от “Трои”, но вертелся по прихожей очень быстро, так что все включились в его ловлю. Петр не мог понять, почему на одну ногу легко наделся туфель, а на другую – с трудом, и то при помощи ложки для обуви. “Гениальный человек изобрел эту ложку — надо бы Нобелевскую премию дать”,— шептал Петр безрадостно.

Родители Таисии неуместно педагогически нажали, когда Петр и Боря ушли:

— Ишь, черные ему во всем виноваты,— сказала мама.

— Он в чем-то прав: в самом деле все за всех в ответе,— добавил папа.— Но и он, Боря, должен за всех быть в ответе... в меру своих сил. А он абсолютно безмятежен...

Мама продолжила: мол, Петру неудобно своего везения, что он не был в армии, вот он его и привел. И тут оба родителя разом вспомнили, как Боря угрожающе наставлял, как дуло, свою дырку между ключицами в коридоре, и дно этой дырки пульсировало всхлипами.

“26 мая 1996.

Сегодня я поняла, что враг существует: он мешал нам все время, пока мы собирались в монастырь. Вчера только приготовили мне мини-юбку, а сегодня найти не могли. Вся темная одежда на виду была, а мы ее словно не видели. Наконец оделись с Машей, гостинцев положили в кулек с ручками, уже чуть не вышли, мама сказала: “С Богом!” — и тут увидели, что на пакете “секс” по-английски. Слава Богу, еще не ушли... Не буду писать, с какими приключениями покупали кулек — вообще нет ничего строгого! То голые, то реклама...

Мама написала по всем правилам письмо к матушке-игуменье. Сначала “Слава Богу нашему”, потом “Благословите, матушка!”.

Мы у матушки Марии попросили благословения на поход — на сплав. У нас нет прививок от клещей, и может помочь только благословение. Матушка, оказывается, была врачом до монастыря. Она прочла молитвы и потом подробно рассказала, какие места на теле надо чаще всего осматривать. Матушка нам подарила по книжке “Таинственный смысл символических священнодействий”. Завтра у меня день рождения — пригласила Алешу, Лизу, Наташу, Иру

и Лильку”.

“А какие будут призы за победу в конкурсе?” — интересовалась Маша. Александра вычитывала из книги “Все о детской вечеринке”, что можно взять для дня рождения. Маша подумала: вот бы прочесть книгу “ВСЕ о будущей жизни”! Чудаки эти англичане или американцы (книга была переводом с английского): “Не стоит устраивать сюрпризы для малышей — они могут оказаться источником испуга...” Н-да, для шестилетней Лизы Загроженко все, что мы предложим, будет очарованием.

А в это время Таисия писала своим заунывно-аккуратным почерком; она чувствовала, что внутри букв скрывается что-то невеселое, и старалась их подвеселить всякими чернильными кудрями. Она сочиняла: “На кладбище встретишься с таинственным незнакомцем”, “Если будешь грустить — лопну воздушный шарик возле уха”...

— Картошку выключите,— командовала Александра,— салат режем!

Она заглянула к Таисии и прочла надпись на открытке.

— Что это у тебя за ажурная вязь полуарабская, Таисия?

У них было сейчас такое раздолье: папа на работе, мама уехала за город на этюды. Перед этим она много раз повторила: “Не дай Бог, разобьете хоть одну тарелку! Я, конечно, все терплю, и это вытерплю, но будьте милосердны!”

— Так какие будут призы? – повторила вопрос Маша.

— Да вон медведи,— небрежно сказала Александра.— Они новые.

Сестры насторожились: как это — Димон выбирал, выбирал, а мы на призы их отдадим?!

— А вы почитайте, какую он ерунду мне написал.— Александра с деланной небрежностью дала сестрам письмо Димона.

“Дорогая Александра! Вчера вернулся из Москвы и сразу попал на похороны Васяна. У него было ранение в печень. Схватило в правом боку, вызвали “Скорую”, потом сказали, что умер от старой раны. У него осталась беременная жена. После той войны еще многие раненые могли жить, а сейчас напридумывали всякое оружие, чтобы раненые не вставали в строй и не продолжали воевать. Всякие хитрые зазубренные осколки и т. д.

А в Москве мне мама купила куртку, мама сказала, что я в ней “чистый жених”. И ботинки из мягкой и удобной кожи, но по виду грубые, как из каталога! Еще мы были у платного психоаналитика. Он сказал, что военные действия останавливают развитие психики человека, делают его похожим на ребенка. Но от меня зависит, хочу ли я вернуться к образу взрослого человека. А я про себя знаю, что очень хочу. Ты сказала, что чувствуешь себя со мной, как бабушка с внучком. И ты, наверно, боишься, что я всю жизнь буду кричать: “Сержант, ноги!” Но на самом деле я чувствую себя с каждым днем все здоровее: память улучшается, я ее тренирую, заучиваю из хрестоматии стихотворения — это мне посоветовал врач. Каждое утро делаю пробежки, хочу поступить в школу милиции! Вот увидишь: через десять лет я буду главным милиционером района.

Александра! Когда я тебя вижу, то забываю, что где-то сейчас есть война и кровь! Без тебя я все время нахожусь там!!! Первого июня, как сдашь психологию, приходи к пяти часам к магазину “Цветы”, я буду ждать тебя в новой куртке и ботинках. Готов ждать хоть сколько, если экзамен затя...”

Маша, которая читала письмо, заплакала, а Александра и Таисия уже чуть ли не с самого начала письма вытирали слезы.

— В июне он будет в ботинках высоких разгуливать,— сказала Александра сырым голосом сквозь нос.— Взрослость прямо через край.

В это же время их мама стояла среди желтых колокольчиков и писала речку, которая внизу: такое ощущение, что ее уронили с небес давным-давно. Этюд пренебрегал углами и сворачивался с каждым прикосновением кисти. “Надо пореже тарелочки расписывать,— решила она,— а то и домаЂ уже пружинят с углов и закругляются для тарелочки, и мир-то весь глуповато-круглый”. И тут она заплакала, объяснив себе, что вспомнилось письмо от Димона, прочитанное рано утром — перед выходом из дому. Оно валялось на столе у девочек – среди всех приготовленных ко дню рождения вещей: сливок в аэрозольной упаковке, обещающих буквами на крутых упитанных боках абсолютную бескалорийность; стопок открыток; там же были размягченные на газовом жару старые пластинки, которые уже не на чем было проигрывать. Дочери накрутили из них каких-то раковин, горшков, цветов и пейзажей с флажками (флажки они вырезали ножницами с краю размягченной пластинки). На самом деле мама рыдала не от письма, не об ухудшившемся восприятии мира, не о жизни, которая пропадала, а потому, что в это время дочери ее проливали хоровые слезы.

Проплакавшись, мама почувствовала, что кругом разлита необыкновенная свежесть. Одной рукой она ухватилась за бутерброд, а другой рвала в подарок дочери желтые колокольчики...

Когда она вошла, первое, что бросилось в глаза,— зловеще раскинутый на середине дивана тонометр. Ей бы подумать, что кругом жутковато чисто, то есть дети ушли гулять, но она первым делом бросилась в ужасную мысль, что прибрались специально перед вызовом “скорой помощи”. Ровно застланные покрывалами кровати напомнили ей о существовании операционных и реанимаций. Перед ее глазами количество кроватей стало расти. И в это время в голове взорвался звонок. Оказалось, муж забыл ключ и не мог попасть домой. Иногда он приходил и нажимал на кнопку, а потом продолжал ходить вокруг дома, представляя для разнообразия, что он сыщик или подпольщик. Остатки таинственности он еще не успел стряхнуть с лица, поэтому мама их увидела и объяснила в духе множащихся кроватей. Ей стало еще дурнее.

Но потом, когда все выяснилось, каждый получил за свое. Оказывается, дети разбили тарелку и решили, что за это они уберут хорошо после дня рождения и пойдут погуляют, чтобы мама успокоилась к этому времени, осознав, что даже наиболее удачно расписанная тарелка, где она подрисовала волоски к ногам голенастых одуванчиков, чтобы не походили они на лысые ноги бледного пьющего Бори, не стоит обиды на семью...

Мама отбушевала. Пришел Петр с подарком в виде электронных наручных часов. Здоровье мамы на глазах вспучивалось, росло и хлестало через край. Дети зачитали послание агентства “РИА-новости”:

— Сегодня неизвестный инопланетный террорист пытался захватить расписанную тарелочку и угнать ее, но при попытке захвата заложников в виде веселящихся детей не справился с управлением и врезался в кота Зевса...

— Что, вы Зевса покалечили? — снова затревожилась мама.

Тут же черный сиамец раскрыл свою пасть и сказал с достоинством: “Мя!” Понимай так, что “я у вас наиглавнейший, беспокойтесь обо мне непрестанно”.

Девочки рассказали брату, что гвоздем дня рождения оказались не американские штучки, а тонометр для измерения давления. Сначала Лиза сказала, что у нее заболела голова, Александра измерила ей давление, а потом все встали в очередь — у каждого оказался свой болезненный орган. Потом каждый захотел научиться мерить давление, и всех захватила такая деловитость, что Алеша подпрыгнул и уронил тарелку...

Петр взял в руки гитару, которая всегда лежала на шкафу у родителей (в семейной его жизни гитара пришлась не по нутру жене).

Солнышко в небе ярко горит,

На берегу тихо церковь стоит,

Снегом покрыта в зимний мороз,

Немало пролито в церквушке той слез,

— пел он стихи, которые Таисия сочинила давно, еще когда ей было лет

шесть.

В общем, ничто не предвещало неприятностей. Петр засиделся и остался ночевать, а за завтраком просил сестер не смешить его, потому что у него и так болит рот... Он взял сигарету, книгу и скрылся в туалете. Сразу же оттуда донесся его громкий хохот. А сам говорил: “Не смешите, не смешите!” Наверное, взял с собой “Трое в лодке” Джерома, подумала мама. Она на кухне мыла посуду, а Таисия запаковывала мусор.

Из-за стены от соседей полилась старая детская песенка: “Дважды два четыре, дважды два четыре — это всем известно в целом мире!..” И тень пробежала по маминому лицу: когда эта песня считалась модной в детских садах, мама была молодая, самой старшей, Наташе, исполнилось восемь, а Петру — шесть стукнуло, Александре — еще только три, и сколько сил... Боже мой, она преподавала в Доме пионеров (вела кружок), каждую неделю ездила на этюды...

Петр вышел из укрытия, неся под мышкой “Пеппи Длинныйчулок”.

— Ма, у тебя хорошо Высоцкий получился, дай мне эту тарелку, а? Я на день рождения подарю Витале, а то денег-то нет...

— Да хорошо, бери.— Она не любила, когда сын начинал хвалить ее работы (ничего хорошего это не предвещало: либо денег попросит, либо еще чего — выручить из беды и пр.).— Слушай, возьми лучше Гомера — тебе все равно, что подарить, а мне трудно будет продать Гомера, понимаешь... Я хотела Николу Угодника, а вышел почему-то подслеповатый Гомер.

— Гомер, бедный, ждал-ждал, когда его нарисуют,— не дождался. И вылез без очереди,— с одобрением отозвался папа о древнегреческой предприимчивости (и ушел на работу навстречу новорусской предприимчивости).

Петр завязывал галстук и в то же время выпрашивал тарелку с портретом Высоцкого, не прямо, а говоря про то, как обычно простоватый Высоцкий похож на Есенина. И он показал себе в зеркале слегка провисшую челюсть и дымные глаза. А у тебя, мама, такое у него лицо: горького много.

— Максима Горького? — не поняла мама, хотя на самом деле все она поняла: у нее хотят отнять ее золотую мечту о недельном пропитании.— Я уж пыталась сделать копию, чтобы в семье осталось, не получилось. И правильно, что не получилось, потому что удача — всегда чудо,— добавила она.— Руки те же, краски те же, и я та же самая, а получился не Высоцкий, а бандит просто.

Петр уже привык в своей фирме “Урал-абрис” вести переговоры до конца, поэтому он ввернул угодливую загогулину в рассуждении: у Витали пробовали его собственное вино из смородины. Просто “Вдова Клико”, даже лучше, с какими-то лучистыми пузырьками; когда они лопаются, ощущение звездочки на языке. Он спросил: как его делают? Они говорят: год на год приходится. Правильно, что чудо или есть, или его нет.

Мурка и Зевс имели на этот счет свои взгляды, которые и выражали, бросаясь под ноги и требуя себе чуда в виде американского птичьего фарша.

— Ма, помоги занять полмиллиона,— сказал Петр.— Одному старичку надо приватизировать комнату, а когда мы с экс-женой разменяем квартиру, это будет моя комната.

— Кошки,— закричала мама,— как вы не понимаете, что мы живем не для вас в первую очередь? Да что кошки — дети не понимают. Ты думаешь, отец получит, так мы голодать должны, деньги все тебе отдать? Такому — метр девяносто, посмотри на себя!

Отработав попытку, Петр поспешно обулся и убежал, сказав Таисии:

— Арпеджио, арпеджио и еще раз арпеджио!

Он вчера начал учить сестру играть на гитаре.

А мама села на пол, изнуренная разговором, и начала бесчувственно повторять: “Раньше бы я ого-го... да, раньше бы... я! Я бы его заставила впитать весь многоцветный поток того, что я думаю о нем! Но, видимо, остались только проторенные дорожки, бесцветные, по которым вращаются чахлые слова... Правильно ли мы сделали, что отдали ему и его жене с таким трудом выколоченную квартиру? Все-таки правильно. Если б мы ее объединили с нашей, жили бы — не приведи Бог!..”

— А посмотри на Гоголя,— сказала Таисия.— Материны деньги все истратил! Она ведь их как наскребала со своего поместья.— Таисия представляла поместье как нечто вроде продажи тарелочек.— Гоголь их в опекунский совет должен был сдать, а он на эти деньги уехал за границу. А мы читаем его “Рим” и думаем: как хорошо, что он пожил в Италии!

— Так это же Гоголь! Сравнить разве...

— Для русской литературы он Гоголь, а для своей матери он просто сын.

Маша пришла с походными спальниками и застала хвост разговора.

— Петр не украл, не убил, на гитаре нас учит и ничего за это не требует,— строго заметила она.

Таисия вразумляюще сказала:

— Ну что вот так сидеть, мама? Теперь волю надо Божью принять: нетерпение тоже ведь за грехи наши. Может, надо курить бросить тебе?

Мама поднялась с пола, достала из морозильника фарш и начала его резать кошкам. Но она не могла сразу бросить бормотать. И бормотала:

— Резать-то трудно, а зло-то делать легко, все разрушительное легче дается, а добро — всегда чудо...— Вдруг она почувствовала заигравшую по всем суставам бодрость.— Если добро непредсказуемо, то оно может вот сейчас в любую секунду выскочить!

Мечты, повисшие в воздухе

Когда все в России будут богатыми, мама снова разрешит дружить с ними — ведь они будут одеты очень красиво. Она повторила слова матери Изольды, что Россия расцветет, понимая под Россией что-то большое, доброе, которое сделает за всех... для всех... Да, с ними трудно было, тяжело. В походе Маша говорит: “Слушай, Вероника, не твою конфету сейчас унес из палатки зелененький человечек?” Посчитала — точно, одной “Ласточки” не хватает. Стало так интересно, но я спросила: “Почему не остановили?” “Так он током бьет — зеленым...” Это было два года назад... Может, папа без ранения из Чечни придет, он же гаишник — на посту стоит, не так опасно. И от радости, что здоровый, разрешит дружить — еще до богатой России... Мама тоже все из мечтаний брала. Сначала взяла из мечтаний мужа, а он оказался пьющим. Тогда она замечтала о деньгах. Деньги надежнее мужа. Они не пьют... А у Таисии на дне рождения, Наташка рассказала, измеряли давление. Вечно они такую глупость интересную придумают, какой ни у кого не бывает. Не могут ничего купить вкусного или нарядного, вот и приходится тужиться головой. Хорошо, что мама запретила с ними дружить, а то пришлось бы тратиться на подарок. Наташка сказала, что Загроженко подарил Таисии открытку с надписью “Не бойся”. Там пацан с пацанкой, пятилетние, в песочнице. Наташка еще сказала: “Такое шоу было вчера!” Таисия такая упорная, бьет в одну точку, в конце концов может Алешу заграбастать. А зачем он ей нужен — нам больше, помогал бы в челночных поездках. На Ближний Восток. В сочинении Таисия проговорилась, будто бы в доказательство, что никакой ревизор не запретит чиновникам воровать в будущем. Она привела случай из прошлого похода: один мальчик рисовал свою фамилию на стенах турбазы. Мелом. Директор раскричался, что приезжает губернатор, надо все стереть. Мальчик стер, но сказал: “Я потом снова все обратно напишу, когда губернатор уедет...” Это был Загроженко, а у нее нисколько стыда нет, рассказала, что нужно зарыть под окном у себя носки кандидата в любимые. Тогда не уйдет! От тебя не уйдет. Зимой-то нельзя было зарыть — снег растает, и носки уплывут вместе с хозяином. Сейчас бы можно, но как у Алексея его носки выманить? Может, подарить — в обмен? Одно место есть возле подвального окна, как раз без асфальта. Там и закопаю. Аварийный вариант: ящик с цветами, у нас на балконе. Но, наверное, не так будет действовать...

Таисия строила штабик на дереве. Такой был ясный день, что хотелось быть окруженным со всех сторон этим мелким золотым светом. На развилку трех толстых веток она положила доски, и папа прикрутил их многократно толстой проволокой. Получился удобный помост. Таисия решила добавить уюта, соорудив крышу из полиэтилена. Она себя уговорила, что не для себя строит, потому что для себя, такой большой, стыдно. Как будто бы она заботится о маленькой Лизке Загроженко.

— Какой штабик! — изумлялся бодрый старичок на лавочке.— Я в твоем возрасте уже в ремеслухе был. Ну... Лебедь придет к власти, всех этих толстожопых малолеток из штабиков и подвалов, где они известно чем занимаются... он их всех сгребет и в какие нужно ремеслухи... рассует.

Поскольку старичок не к ней обращался, а как бы к невидимому митингу, который шумит все время во дворе, то Таисия ничего не ответила.

— Таисия, ты боишься смерти? — спросила Лизка.— Я боюсь! Смерть — это большое и нигде... Бабушка когда умерла, я думала, что на время. И все ждала, что она придет из магазина.

Таисия начала объяснять Лизке про рай: что он, как штабик, только там солнце никогда не заходит. Там все время такое сияние, и на райском дереве много всяких жилищ, и там ангелы и души ходят по стеклянному воздуху и беседуют. Лизка очень обрадовалась: точно, в раю все будет здоровое у нее, в животе не будет болеть.

С бодрящим аппетитом гусеница, вся в павлиньих глазках, пожирала древесные листы. Лизка с завистью смотрела на это: у гусеницы вокруг еда есть, поэтому она такая красивая и здоровая.

— Как хорошо у нас,— сказала Лизка,— как дома! Теперь давай собирать на стол.

Таисия быстро побежала в дом и принесла три бутерброда и компот в бутылке из-под колы. И Лизка начала соревноваться с гусеницей. Много жизни вдруг навалилось на штабик. Самец лимонницы шарахнулся прямо к носу Таисии, следуя по невидимой дорожке запаха. Шмель пролетел, похожий на самолет-невидимку “Стелс”. Кошка Мурка наведалась узнать, нельзя ль отсюда достать этих привлекательных птичек. Комок комаров свалился сбоку на дегустацию. Таисия взяла Мурку и начала считать пульс.

— Сто двадцать ударов в минуту,— сказала она.— А у комаров, наверно, молотит вообще... Чем меньше животное, тем чаще сердцебиение.

Лизка радовалась: два дела сошлись под крышей штабика для нее удачно. Она и ест, и слушает уж чересчур для нее умную Таисию.

К старичку прибавилась Изольда, мать Вероники, дочь Генриетты. С Мартиком, сыном Бенджамина и Лейлы. На короткое время они со старичком образовали такое судящее-рядящее единство по отношению к миру.

— Выборы-то на носу,— сказал старичок.— Лебедь-то придет! Молодец! Он молодец наш... железным крылом!

— Точно,— откликнулась Изольда.— Муж звонил позавчера из Чечни и сказал: тут такое творится! И обложил все радио и телевидение, которые тысячную долю не показывают. Мартик, не царапай дерево.— На секунду пронзительное чувство зависти у нее мелькнуло, потому что она вспомнила, как строила в детстве штабики, и тут же утонуло под тяжестью Турции...

Изольда с презрением оглядела проем между домами и вместе с ним весь мир. В этом мире, как ни трудись, как ни старайся жить достойной жизнью, приходится страдать, как всем. Хотя все-то... столько сил не прилагают.

— Толстого сейчас читаю.— Она еще прочнее обжила скамейку.— Решила “Казаков” почитать, чтобы понять, что там творится, на Кавказе...

Пришлось прочесть Толстого — вот как жизнь поворачивается,— вдруг пронзило ее изумление... Но у нее, как у делового человека, это не пропадет! Глядишь: в самолете расскажет летящим в Стамбул... или в гостинице после тяжелого дня езды по складам... Она утвердит среди челночниц свои позиции как умная.

Мартик отчаялся присоединиться к Лизке и Таисии и был уведен.

— Правда, что в походе все комары огромные, как лошади? — спросила Лиза.

— Да, прямо летающие лоси такие, причем ветер, а они, как лодки, против ветра выгребают могуче — и к тебе!

Маша вышла из подъезда усталая, с сумками: ей еще с Вандам Вандамычем на оптовый рынок за консервами.

— Таисия, надо рюкзаки собирать, а ты в штабик закопалась. Вон Мережковский тоже на дереве домики строил, так Достоевский ему сказал: “Страдать надо!” — рыночным голосом разнесла на все окружающие дома Маша.

“30 мая 1996.

Дневник! Хорошо, что ты у меня есть! Хотела писать о главном, а оказалось, что бывает Самое главное! Печорин жаловался, что жизнь ему скучна, а интересны только набеги на Кавказ. Вот я бы ему подсказала, если бы оказалась рядом, что на самом деле жизнь не скучная и интересная, а главная и самая главная. Идет полосками такими. И вот я это пишу. Сон про то, что Загроженко зовет меня в свое царство, видимо, указывал на... предсказывал сегодняшний разговор.

Алеша сказал, чтобы я думала об этом весь поход. Дал мне срок... Он мне сказал сначала: хорошо иметь папу, маму и много сестер, которые взрослее.

А взрослые — умнее.

“Права Александра, они все ищут маму!” — подумала я. Но все-таки Алеша не до конца такой, как Димон!

Он сказал так: “Я становлюсь совсем взрослым, я зарабатываю. Но... Ты видишь, какая Лизка бледная! Денег у меня сейчас много, я старушку нанял, Кондратьевну. Она все заедается, хотя готовит хорошо, и у Лизки живот не болит. Деньги есть, Лизка просит конфет, а Кондратьевна: “Семь лет мак не уродился, и голода не было”. Отдохнуть после мойки не дает. “Семь всего тысяч я потратила на рыбу!” “Спасибо, баба Валя”. “Три тыщи еще осталось”. “Хорошо”... И так каждый вечер. Давай, Таисия, ты веди наше хозяйство!”

Я испугалась и про другое говорю: “Кондратьевна взрослая, а я нет”. Алеша: “Мне кажется, что, кроме тебя, на свете никто нам с Лизкой не нужен”. Потом он подумал и добавил, что законы знает. “Когда мы распишемся и в церковь сходим, тогда будет все, как у всех. Возле меня тебе нечего бояться”.

“А мама где?” “Не было ее, потом сообщили... С инсультом с перепою лежит

в реанимации, меня не пускают...”

Таисия купила огромную ручку — полметра длиной, так как думала, что она будет помогать ей писать дневник, ведь ручка раскачивалась, как дерево. Но оказалось, что нужно все время тормозить. А не успеешь затормозить — ручка сама по инерции ведет линию...

“31 мая 1996.

До сих пор у меня был какой-то выход. Двойку получила — можно исправить. Да и всего один раз я ее получила! С Машей поругаюсь — можно быстро помириться. Или даже без всего: ходим-ходим, и сам собой начинается разговор. А здесь ничего само собой не случится. Что ни сделай — все равно плохо будет. Дневник, если б ты был компьютером! Ты бы смог для меня рассчитать правильный способ поведения. Мама сказала (сегодня я всю ночь кричала): “Наверное, не самая большая беда в жизни!” Это мамина любимая присказка по жизни. Я ее с детсада еще помню. Мама часто к ней добавляет: “Не рак, не смерть, не украл, не убил”. “Двойку получила — не рак, не смерть”. А папа тут же: “Не землетрясение, не извержение вулкана”.

На самом деле, если я уйду жить к Алеше, варить еду Лизке, то беда! Если мы в походе задержимся, я уже не могу один день терпеть. Домой хочу! Сегодня Александра умывалась и вдруг нас крикнула. Мы с Машей прибежали. И видели, как из таракана-подростка вылез большой таракан. Оказывается, они меняют шкуру и так растут. В одно мгновение. Если б я могла так мгновенно стать взрослой. Правда, вылезший таракан был весь белый, но он быстро коричневеет”.

Год назад Таисия была в гостях у богатого дяди Вити, маминого брата. Она вспомнила, как писала каждый день по письму: “Мама, забери меня отсюда, я уже не могу терпеть! Домой хочу!” Хотя дядя Витя был очень веселый, каждый день своим детям и Таисии покупал по ящику маленьких бутылок колы. Пепси-колы!

“Алеша сказал: решай в походе! Я вообще не люблю ничего быстрого,

а поход-то быстро закончится.

Если скажу НЕТ, он найдет другую! Но так и будет. Да и родители все равно не отпустят меня. Если я скажу: подожди год? Но что за год изменится? Да и Алеша не будет ждать. Теперь хоть в походы не ходи. Все равно все отравлено. Думать, думать о супах Лизке. А чего думать, когда ничего не могу придумать”.

Есть такие чувства: начинаются в тебе, а заканчиваются в родителях. Так чувствовала Таисия. Если против желания родителей она поселится у Загроженко, то эти чувства будут болтаться в пустоте. Оборванные нити уже не срастутся. Они снились ей, когда гостила у богатого дяди Вити. Похожие на длинные макароны, кудрявые, которые варила тетя Лена, очень вкусные и дорогие. Оборванные нити уже не могут срастись! Таисия у дяди Вити всех разбудила, когда выла ночью во время этого сна.

“Ну вот, старик, до похода осталось два дня!

Подошла ко мне Александра и увидела слово “старик”. Говорит: по Фрейду это разборки с образом отца. Если ты дневник считаешь замещением, то потом нужно символическое убийство отца. Блин, заколебали меня уже со своим Фрейдом, ну его на фиг”.

— Мама, на остановке написано:

“Пусть накажет меня могила

За то, что я ее люблю.

Но я могилы не боюся,

Я все равно ее люблю!”

— А при чем тут могила? Я не понимаю — могила какая-то...

— Таисия, могила тут для подчеркивания силы любви. Больше ни для чего. Поняла?

Таисия заметила, что если она скосит глаза и вдохнет, задержав дыхание, то вокруг все распадается, умирает и гниет на глазах. А если она вдруг задышит глубоко и посмотрит прямо перед собой, то все вокруг становится молодым, оживает, в ушах появляется веселый звон.

“2 июня 1996.

Вчера ходили просьбу Александры выполнять. К Димону! Вместо нее. Маша увидела: летит пушок одуванчика. И, пока он летел, я успела загадать желание, чтобы Димон был счастливый в жизни! Мы подошли к “Цветам”, еще не успели ничего сказать. А Димон уже увидел нас, ссутулился весь. Мы его уговаривали, что вместо нее он найдет другую — еще лучше! Я сказала: “Димон, ты не горбись, чего вниз-то смотреть — там черт. Смотри наверх, где Бог”. Димон купил нам по мороженке “Эскимо в шоколаде”!”

Маша вгрызлась в эскимо, и чувствовалось, что для него пошли последние секунды существования. А Таисия выводила языком задумчивые вензеля на шоколадной рубашке. Они встретили папу. Он закончил урок в одном офисе и сейчас шел в другой. Новые русские сейчас учат языки, потому что у них гости то из англоязычных стран, то из Германии. И не в том дело, что каждую секунду под рукой нет переводчика, но ведь хочется соблюсти тайну сделок. Юра из Кунгура сказал вчера, что одна деловая немка заявила: “Не буду есть ничего из того, что мыто вашей водой”. Холеры боится. Юра так обрадовался, что понял ее! И подарил папе американский утюг. Впрочем, оказалось, что утюг не работает, но папа и мама решили ничего не говорить кунгуряку. Он и так странный: недавно поставил памятник Гоголю во дворе фирмы. На самом деле, может, так и надо Гоголю ставить памятник — по-нелепому. Позолоченный гипс выглядел постмодернистски среди тесно растущих кустов шиповника. Они свежие, цветы, а Гоголь кричаще-золотой и уже пощербленный сыростью. Но Юра-то считал, что сделал нечто вроде святилища одного из богов литературы! Хотя в детстве он вообще не читал Гоголя, но ощущение священности писателя в душе как-то появилось. Очередная загадка русской Психеи.

А уже этот скверик стал местом прогулок и даже вроде медитаций. Иные забредают нечаянно в фирму и покупают телевизор-другой. Папа Таисии думал: неужели памятник Гоголю — сознательный рекламный ход или деловитость вошла в бессознание и подает оттуда причудливые сигналы? Когда у человека есть возможность все в выгоду обернуть, он менее агрессивен. Один покупатель подал на Юру в суд за то, что не был принят в ремонт его телевизор еще до истечения срока гарантии. Сервисный мастер уверял: прибор уронили! В суде будет свой эксперт, и Юра уже рассчитал, как превратить поражение в прибыль:

— Позову корреспондента, наверно, надо его угостить... Ну, чтобы он меня не воспевал, не ругал, а как бы дал объективное описание, что фирма безропотно подчинилась законам. И принесла извинение, хотя этого не требовалось по решению суда. Вместо сломанного я выдам новый телик, зато клиенты прочитают, узнают, придут...

Рядом с папой шли два новых русских, разговаривали по радиотелефонам и одновременно ели мороженое. У Маши осталась треть эскимо, и она отдала его папе.

— Вот и хорошо,— сказал он.— А то ты так поправляешься, уже, наверное, больше семидесяти килограммов. Надо бегать по утрам, Маша!

— Если б знала, что ты так скажешь, ты бы ничего не получил!

— А я и не просил нисколько.

— Просил — в тонком плане!

Он понял давно, что другие взрослые как-то взрослее его, но вот уже и младшие дети обращаются с ним поучительно... И он горестно свернул налево, к ядовито-золотистому Гоголю, погруженному по пояс в пьедестал. Его известняковые глаза были ниже среднего уровня глаз проходящих, и поэтому он как бы с шалым подобострастием заглядывал снизу в лица прохожих с немым вопросом: “Ну, как вы тут? Меня еще не забыли, люди добрые?!”

Папа Таисии вошел в вестибюль, оформленный известным пермским стилистом Сергеем А. Буддийские метровые уши с оттянутыми мочками выступали из стен. Раскрашенный алебастр призывал к сохранению секретов предприятия. Собрались уже все, а Коряков никогда не придет. Неделю назад его взорвали прямо в джипе. Тут в голову сразу залетел анекдот о гробе для нового русского с четырьмя дырками в крышке — для пальцев веером. Он подивился циничности мысленного потока.

Коряков говорил, что “если такой дурак, как Лимонов... Эдичка... знает два языка, то уж давайте навалимся, братва!”. У него были какие-то пересечения в жизни с известным коммунистом. Приезжая из Москвы, Коряков базарил о Гребенщикове, который подарил ему свою раннюю картину, один раз даже принес ее показать — какую-то смесь Малевича с Макаревичем, на взгляд папы. А после смерти выяснилось, что у него в столице бизнес на стороне, и его оборот там доходил до двухсот миллионов долларов. Это как раз те большие цифры, где очень может быть, что жизнь укоротят.

Все коммерсанты стояли у открытой двери в торговый зал и вовсю смотрели в ряды телевизоров, которые хором показывали “Дубровского”.

— Евгений Иванович, а кто написал “Дубровского”? — спросили у папы Таисии.

Ах, если бы это была шутка, можно сказать: “Писемский”,— но с ними, бизнесменами, как с детьми, неловко их обманывать.

— А по-моему, Тургенев,— сказал Юра из Кунгура.

— Лермонтов или Толстой? — полуутвердительно спросила секретарша Аня.

Мифологическое сознание, подумал папа Таисии. Они считают, что есть один Автор в разных ипостасях: Пушкин, Лермонтов, Толстой; их священные имена могут меняться: вместо Лермонтова — Тургенев (но он уже на вылете из мифа). Таким образом живет литературная троица. Сказали они: “Да будет литература!” И стала литература...

— “Дубровского” написал Пушкин,— грустно резюмировал свои размышления папа Таисии.

Но ведь они тоже страдают. Юра оставил в родном Кунгуре первую жену, здесь нашел молодую балеринку. Но это еще не страдание. Дочка от первого брака звонит отцу: “Папа, ну почему бывает разрыЂвная любовь?!” Ей шесть лет. Всего пермского кордебалета ему бы не хватило, чтобы забыть этот телефонный разговор.

А вот стоит и смотрит на борьбу Дубровского с медведем Пермяков по прозвищу “Веник”, но не потому, что у него проблемы с интеллектом... Он выпустил за свой счет книжку своих стихов “Тоги”, по одному экземпляру раздал братве. Все прочитали только первую страницу, потому что у деловых людей нет времени всякие книжульки перелистывать:

Веник, замкнутый сам на себя,

Стоял в углу бытия.

Эта вещь, себя возлюбя,

Просила внима-ния.

Только Таисия интересовалась бедным Пермяковым. Она спрашивала пару раз: “Как живет Веник, замкнутый?” “Зарабатывает. Наметает три миллиона в месяц”.

Он раньше думал: зашибу бабки — издам книгу, и все увидят меня! Мой задавленный коммунизмом талант. А ведь кто-то должен ответить за это.

Тут вмешался железный совок.

Он был, как Феликс Железный.

Один он смог разрубить замок

Базаров бесполезных...

Разместил он книжку в пяти центральных книжных магазинах, полгода прошло, купили только одну. Если б не купили и ее, было бы не так унизительно. Ее купила критик Татьяна Г. Она собрала несколько таких книжек и чохом высмеяла их в статье под псевдонимом Бомбелла Водородова. Видимо, ее посещала мысль, что люди, имеющие деньги выпустить книгу за свой счет, имеют деньги для того, чтобы сделать жизнь маловыносимой для борзых критиков.

“... близко подошел с образом веника к постмодернистским изыскам в области органов выделения... остался последний решительный бой! Таланта г-ну Пермякову это не прибавит, зато поставит его в первые ряды штурмующих остро пахнущие вершины пермского Поэзиса”. Если бы он знал, что критикесса тоже пострадала от тоталитаризма, как и он,— невостребованностью там, где бы она хотела. А она очень хотела!

— Ты устрой себе презентацию,— предлагал Пермякову Евгений Иванович.— Раздай книжку прохожим на улице...

— Это для меня удар ниже пейджера,— сказал Пермяков и снова повел окрест взором, надеясь найти виноватого.— Я лучше сожгу!

Ему казалось, что огонь очистит какое-то пространство внутри его психических декораций для новой неподдельной жизни. А если не получится, то он так и представлял, как будет разводить руки и сокрушенно рассказывать: “Пришлось сжечь — художник никогда не востребован в этой жизни”. Он хотел эту жизнь оправдать, но чувствовал, что все клонится к высшей мере... Даже звонил в редакцию газеты: “Кто эта Бомбелла?” Он хотел только спросить: до конца ли она прочла его сборник? Было бы легче, если до конца, но, с другой стороны, вина ее выросла бы в непоправимую, ведь человек, прочитавший до конца, не может так писать! В крайнем случае он затащил бы ее в одно из двух мест, где решаются дела: в постель или в ресторан, уж тогда бы она про него не так записала бы...

— Нун, бегинен вир ди штунде! — призвал папа Таисии.

“3 июня 1996.

Сегодня мы шли с мамиными тарелками. Купили белых двадцать штук. Навстречу Алеша! Он был в секонд хэнде: покупал себе непромокаемый комбинезон мыть машины. Он сказал мне: “Думай в походе!” А Маша сразу догадалась, что о чем-то очень уж больном. И начала у меня выпытывать, о чем думать нужно. Конкретно! Я ей сказала: знаю такую частную фирму, которая за умеренную плату удаляет излишки любопытства. Маша по-партизански стала удаляться от меня. С гордым видом. А поскольку ей некуда было идти, да и мама ждала тарелки, то мы обе так и пришли домой. Сейчас Маша из грампластинки, размягченной на огне, делает веер.

Дневник, я кладу тебя в тайник! Прощаюсь с тобой на три недели похода”.

Эти три недели были какие-то усохшие для Таисии. Все время она думала о Загроженко. Дышала чистым воздухом леса и жалела, что Алеша дышит сейчас выхлопами, моет машины. Таисия мыла посуду в Койве, ощущая ожог холода от этой солнечной воды, похожей на закипающее стекло. И представляла: Алеша сейчас берет воду из ржавых труб, которые не лучше лужи!

Когда они плыли в протоках — туннелях из схлестнувшихся друг с другом кустов,— они их звали “Поцелуй шестиногого друга”: на них сверху сыпались голодные клещи. Маша говорила Вандам Вандамычу:

— Вадим Вадимыч, хорошо, что клещи маленькие, а то прыгали бы нам на загривки, как рыси.

После этого приходилось срочно причаливать катамараны и устраивать на поляне подробные взаимные обыски. А там были кругом сталинские лагеря. Уже одни заборы остались. Эти лагерные заборы, как перебитые члены драконов, вставали по обеим сторонам реки. Вандам Вандамыч не хотел делать ночевки рядом с ними, потому что один раз так сделали — несколько лет назад, так всю ночь были слышны чьи-то стоны и голоса. Сталин-то сейчас уже получил свой вечный лагерь, сказала тетя Люба. А Вандам Вандамыч важно кивал в ответ на рассуждения жены. Хотя как каждый учитель физкультуры он был чужд метафизики. Дежурное блюдо туристов — гитара — разогревалось под его пальцами и посылало в разные стороны звуки, которые бродили между деревьями и стонали, как заблудившиеся духи. А звезды смотрели на них всю ночь надзирательными глазами. Все почувствовали себя хорошо, когда миновали заброшенные лагерные зоны.

Бабочки садились прямо на их руки. Они, бабочки, побирались на коже рук, пробуя остатки сладкой еды. А Таисия представляла, что бабочки подключаются к ее активным точкам. Она неотвязно представляла, что по меридианам, как по мощным кабелям, идет информация, а бабочки ее считывают. А после они садятся на активные точки лося. И так передаются мысли. От одного организма к другому. Без конца. Лось, рысь, цветы, деревья — все захвачены одной вестью: проблемы живого нужно решать сообща, дружно... Правда, Таисия еще не знала, как совместить это с борьбой видов за существование...

Машу укусили два клеща, а Таисию один. Еще один клещ укусил Мишу, сына Вандам Вандамыча. Все остальные были привиты, поэтому им клещи были не страшны. Таисия считала, что им с Машей тоже не страшны, потому что они благословлены на этот поход матушкой-игуменьей. А вот Миша в опасности!.. У него недавно была операция, и прививки нельзя было делать. У Маши и Таисии тоже нашлись противопоказания...

Там, где раньше поработала золотоискательская драга, были неопрятно оставлены кучи гравия. И даже Вандам Вандамыч не мог определить, что за малиновые цветы выросли на этих кучах! Почти без листьев, похожие на городские мальвы, но мельче. И как бы ядренее. “Словно лопнула бомба с семенами этих цветов”,— сказала тетя Люба. Потому что была видна резкая граница, где они остановились в своем кольцевом расширении. Вандам Вандамыч как старый турист объяснил с некоторым сомнением, что это, наверное, военные накуролесили: может, взрывы были подземные, ядерные, может, опыты в зековских шарашках...

На ночевке Таисии приснилось, что она упала на дно малиновой поляны, в глубокую яму со щебнем. И не может выбраться, потому что щебень осыпается. Тогда она стала приманивать бабочек, писать на их крыльях записки-мольбы о спасении. Мелким почерком! И просила их торопиться. Она проснулась неспасенная и поняла, что готова к разговору с Алешей.

Маша и Таисия без отдыха набирали запас впечатлений, чтобы обеспечить ими себя на всю будущую зиму (так взрослые запасают соленья и варенья). Маша нашла дерево, кора которого словно вся состояла из детских рук — они плотно обнимали мякоть ствола, вот бы мама нарисовала такое, надо ей рассказать! Таисия нашла лощину, а там сугроб не растаявший — в виде крокодила с открытой пастью, вот папе рассказать — он оценит!.. Само собой, запомнился надолго неизбежный обряд последнего костра, когда Вандам Вандамыч с тетей Любой уже расслабились (почти весь поход позади, завтра на электричку), и можно было отмочить несколько туристских шуток вроде рассказывания страшных и смешных историй, которые только здесь трогают своей незамысловатостью.

— Тетя Люба, расскажите, как вас петух клюнул, а мама ему за это голову топором отрубила! (История о великой материнской любви.)

— Теть Люб, расскажите, как вы спасли утопающего. (История о безответной любви.)

— Лучше о том, как подделали путевку в лагерь! (История о самозванстве.)

Мне будто четырнадцать лет!

(Рассказ Любы)

Я в путевке сама исправила “11 лет” на “14 лет”, крючок добавила к единице — и все. Хотела попасть в первую группу! Мне мой высокий рост много горя доставлял. Играю с девчонками в классики, например, идет прохожий, если меня не знает, обязательно скажет: “Такая кобыла и тоже с малышней в классики прыгает!” Я думала тогда, что обгоняю сверстников из-за рыбьего жира. Я единственная из детей его любила. От меня прятали: нельзя много,— а я воровала, на хлеб капала и солила. Вкусно! К тому же я много читала и думала, что в первой группе справлюсь, никто не разоблачит, даже наоборот — мой уровень оценят, начитанность! Я уже Мопассана прочла два тома, Бальзака шесть томов, Флобера. “Госпожу Бовари” со скрипом, но одолела. Я и тогда была волевая. А они, оказывается, четырнадцатилетние, стукалки устраивали, никакого вам Флобера! И у меня, как у плохого разведчика, все время был страх, что меня раскроют, опозорят. Явка, господа, провалена! Стукалка — это картошку привязывают... О, такая интересная вещь, почему она пропала и не дошла до вашего поколения, непонятно! Вбивается в стену гвоздь, к нему привязывается бечева с картошкой. А другой конец бечевы у тебя в руках. Ну, ты сам отходишь далеко, стучишь, а как выйдет кто — убегаешь еще дальше! А может, стукалка потому исчезла, что само слово “стучать” стало окрашенным нехорошо. Книжки-то они не читали, а сразу перешли к взрослому состоянию, следуя развитию организма. Обсуждали ночью вопросы о менструациях, которые я путала с регистрацией. И раздался жуткий стук. Девки обрадовались — внимание мужское. Выскочили и долго гонялись с воплями, всех разбудили, все палаты... А я лежала и боялась: вдруг родители приедут? Хотя была уверена, что не приедут,— очень заняты проблемами ругани друг с другом. Если бы какой-нибудь писатель жил рядом с ними, он бы — хоть сам Мопассан — ни за что не стал писать о маме с папой! О чем писать: как ругаются монтер со слесарем? Я мечтала, чтоб папа был другой — военный, капитан, а мама чтоб интеллигентная и на пианино чтоб играла... Но если приедут родители в лагерь, то будет полное разоблачение. Штирлиц, а вас я прошу остаться!

Мы в “бутылочку” играли не на поцелуи, а на откровенный ответ. Меня спросили: “Кто тебе нравится?” — и я ответила искренне: “Саша Березкин”. Было такое мероприятие — прощальный костер, когда всю ночь не спали, как сейчас мы... Костер делали очень большим, об экологии тогда еще не имели понятия. Я мечтала... В общем, было соревнование, кто больше детей уместит на фанерке в один квадратный метр! Какой отряд победит? Мы там целый куст из детей вырастили — на одном квадратном метре. В три этажа: кто висел, кто на плечах у другого, некоторые на одной ноге стояли. Победили мы! Так Березкин меня буквально обнял в это время и сжимал изо всех сил, чтоб я не упала! Скульптуру бы можно такую изваять — “Дети, побеждающие в пионерлагере”. Как Лаокоон. Чей он, Лаокоон, забыла... Мне показалось, что Саша не о победе думал, а обо мне. Он шепнул: “Сегодня на костре я тебе что-то скажу!” За победу нам дали право зажечь вечером прощальный костер. А я сначала стояла и мечтала, как Саша меня похищает из плена... когда он обнимал меня на фанерке. Он обещал мне сказать что-то важное. Но я никогда не узнала это важное! Потом, на истфаке, поняла, что остальным самозванцам было еще хуже, им в истории никогда не везло. Одного сожгли и пепел из пушки выпалили, других — на кол, кого-то обезглавили. Я думала: повезло! Пример счастливого самозванца — это я в лагере. Хотя сам страх быть раскрытой мучил и так измучил, что я была рада концу смены! Эта мука позади. Но я ошиблась. После обеда Саша собрал нас — элиту — шесть человек. Мы так хорошо провели эту смену, надо это отметить, купить вина — сухого. А в этот день воспиталка, которая всегда ругалась так: “Дура, куда мяч унесла, не дай Бог такую жену моему Тимочке!” — вдруг про меня говорит: “Молодец, выиграла шахматный турнир — вот бы такую жену моему Тимочке”. А пойдет за вином самая умная — Любаша! Так предложил Саша. Якобы мальчишкам не дают. И мы скинулись по рублю — нам родичи дали на конверты, чтоб мы письма писали.

За водокачкой мы эту бутылку “Рислинга” открыли — пробку расковыряли. И выпили по полстакана. Пять человек. Никакого приятного опьянения я не почувствовала. Им-то по четырнадцать, я не знаю, что они чувствовали, внешне они хорохорились. Я же через десять минут почувствовала, что отравилась: началась судорога, а потом рвота. Организм очищался, извергая остатки яда, а тот, который всосался, уже тычется, тычется в разные стороны, а выхода ему нет. Меня унесли в палату чуть ли не без сознания, во всяком случае, я сразу заснула. Эти часы закрыли все приятное времяпрепровождение в лагере! Кстати, пионерский галстук я тоже заблевала. Выглядела, как бомж привокзальный, наверное... Все ушли на костер, а я спала в палате, иногда просыпалась, думала — лучше б мне было все время без подделки одиннадцать лет, и без всяких притязаний... Конечно, Березкина уже бы не было, он ведь был бы в другом, старшем, отряде, среди полубогов! Но зато бы я мучилась по-человечески: ревностью, желанием вырасти, стать умнее, сильнее... А так я чувствовала себя старушкой во французской богадельне, которая заканчивает свои дни в тусклости. Бальзака и Золя начиталась я. Ведь надо было копить ощущения на зиму, чтобы потом ими любоваться, как драгоценностями, доставая их из ящика памяти, и я копила-копила, шлифовала, а потом смешала все со рвотою. И примерно воспоминания получались такие потом: иду с Березкиным на речку ночью — ловить пескарей, а через две недели у меня судороги и пьяная икота, и он же потом меня и несет... Прижимается ко мне во время борьбы за первое место на одном квадратном метре и тут же прижимает меня, когда несет, чтоб не выпала, а я обгажена собственной слизью. Тут вся зарождающаяся чувственность, как подкошенная, валится. Дома никогда не узнали об этой истории. Тут уж я постаралась, чтобы Штирлиц в очередной раз ускользнул от Броневого.

Потом, через много лет, когда я выросла, то поняла другое! Еще хорошо, что выпили не на костре мы, а то я могла бы потерять сознание и упасть в огонь...

Пришли из похода с цветами, грибами. И Таисия несколько раз повторила шутку Вандам Вандамыча:

— Грибы без разбору можно есть все... но только один раз!

После этого они упали в пятнадцатичасовой сон. В походе казалось: все время отдыхаешь! Спали по четыре часа и то под нажимом Вандам Вандамыча и тети Любы. И мерещилось Таисии с Машей: придут домой — горы свернут.

А проснулись угрюмые, до предела уставшие, стали Зевса кормить, говоря осипшими голосами:

— Кушай, Зява, молочко-вкуснячкоЂ!

Мурке они тоже налили, но молча, и животное поняло, что есть разница между справедливостью и любовью. Мурка подошла и укусила Зевса за хвост.

Маша схватила пластинку, начала ее гнуть, размягчив. Она все делала отшлифованными движениями, так что пламя газа словно выполняло работу подмастерья. Поверху пустила какой-то перепончатый гребень, вроде хребта дракона, в мягкую плоскость воткнула пучки мелких гвоздей. Потом все покрасила в грязно-серый цвет метели с белыми прожилками вихрей.

— Это сталинский лагерь,— сказала она маме.— Мы там не ночевали, нечистое место — надо будет его освятить.

— Видимо, ваше поколение уже не будет голосовать за коммунистов... хорошо!

Мама вся была в волнениях по поводу выборов президента, она хотела включить телевизор, но сели батарейки у пульта. Мама сначала их мыла с мылом и сушила на батарее — есть такой рецепт. Телевизор поработал минуту, и снова пульт отключился, нельзя программу переменить. Мама стучала батарейками друг о друга — тоже есть такой рецепт. Рецепт не помог, и мама села расписывать тарелку — портрет Ельцина запустить придумала, может, это будет ее вклад в демократию...

В тишине Маша решила пришить пуговицу к джинсам: в последний вечер у костра она так смеялась, что пуговица отлетела. И тут послышались звуки большого толковища людей и зверей, разворачивавшегося во дворе. Таисия выглянула в окно: люди стояли с радостно-нервозным видом, а собаки радостно общались друг с другом (это были все знакомые собаки — с Комсомольского проспекта, Таисия и Вероника с ними часто выгуливали раньше Мартика). Над всем этим сборищем витала тень мероприятия, рассыпая искры общения. Заряженные всем этим Маша и Таисия выбежали во двор. К ним победительно кинулся Мартик: “У нас радость, радость огромная!” Наташка подошла и спросила:

— Дядю Гошу видели? Ранило легко в Чечне! Очень легко! Он вернулся домой вчера... на костылях, но ранен очень легко!

Девочки сели возле своего подъезда вместе со старушками — солидно так, как бы безотносительно ко всему, что разворачивалось у дома напротив. Но плечо, бок, щека, обращенные в ту сторону, превратились в сплошную воспринимающую плоскость.

Дядя Гоша, пьяный своей не отнятой в Чечне жизнью, выходил из подъезда с большим подносом. Он приговаривал:

— Ну, Мартик, счас дадим шороху! Неудобняк получается: с костылем и с подносом, но счас...

Знакомые собачники затолкались вокруг, принимая угощение. Их лица и тела, здоровые от прогулок по утрам с собаками, излучали честно выполняемый долг. В выражении этих лиц, как поняла Таисия, было что-то от мечты об отдельно взятой планете, населенной четвероногими друзьями и их хозяевами. Ну, может, должна там еще жить пора жертвенных существ для веселья зубов собачьих.

— Кто у нас во дворе хорошие люди? Да те, у кого собакам хорошо живется! — говорил дядя Гоша, вынимая из кармана брюк бутылку вина.

Вышли Вероника, ее мама Изольда, а бабушка Генриетта несла коробку с тортом. Маша и Таисия привыкли уже, что Вероника вычеркивает их из поля своего зрения, и вздрогнули, когда она закричала:

— У нас день рождения Мартика — идите есть торт! Маша, Тася!

Вероника почувствовала самой своей серединой, что за сегодняшнее перемирие с сестрами ей ничего не будет. Ведь Мартику исполняется два года!

Превратившись в достойных светских девиц, Маша с Таисией медленно подошли к скоплению живых тел, издающих разнообразные звуки:

— Ты своего ротвяка к астрологу своди! Я водил Хелму, сказали, что подверженность влиянию этого... Меркулия... Меркурия...

— Мочу Алисочки на анализ только в человечью больницу ношу!.. Даю двадцать баксов — хорошо делают...

— Гав-гав!

— Двадцать — это многовато...

— Р-р-р...

— Подставку под собачью миску мы сделали из красного дерева!

— А мы зразы особые готовим Хелме!

— Ску-у, ску-у, ску-у-у-у...

Разевая чистые красные пасти, шерстистые друзья изо всех сил общались друг с другом и с людьми. Щенок-боксер (был чудо — мордочка вся в морщинах, словно маленький Сократик, как говорил папа Таисии), вырос таким злым, что один раз чуть не покусал папу Таисии (и тогда тот сказал, что у такого Сократа Платон бы ни за что не стал обучаться философии!); сейчас он словно мучительно решал: кто здесь главный? Ему хотелось стать главным, но “були” — две горбоносых увесистых крысы — оглядывали его взглядом новых русских: “Мы главные”.

— Ну, что новенького? — спросила Вероника у сестер, выделяя им по большому куску торта.

— Да вот я решила,— отвечала Таисия,— вырасту — тоже свою фирму открою... Собаку куплю!

На самом деле Вероника понимала, что не будет у Таисии никакой фирмы, но она хотя бы соблюдает правила игры и говорит о том же, о чем говорят все дети двора. И то хорошо.

На торте были изображены имя Мартика и большая цифра “2”. Так Вероника дала Маше кусок с буквой “М”, а Таисии — с буквой “Т”. И Таисия подумала: а какую букву она выдаст Алеше? Букву “А”? И точно: кусок с буквой “А” Вероника никому не выдала. Ждала. И Таисия тоже с тревогой ждала. Но Загроженко нигде не было. Обычно вечером он выходил покурить во двор с обычным снисходительным видом насчет собравшихся. Но сегодня не видать его сухой фигуры.

— Подходите, берите! — любезничала со старушками на скамейке Изольда, дочь Генриетты.

И Генриетта живо двигала лицом и руками, приглашая полакомиться за здоровье Мартика.

— Очень вкусно,— сказала Таисия, продолжая высматривать Алешу.

Маша, хотя ей ничего не было сказано сестрой, все видела внутри нее ясно, будто прочитала в подробной глуповатой книге, не становящейся от своей глупости менее интересной.

У Таисии не было радости от временного перемирия с Вероникой, ведь завтра... прощайте снова! Об этом говорил ее маслянистый взгляд. “Не каждый день из Чечни возвращаются люди!”

Уже звучали предложения добавить — купить в киоске и... Но псы были дисциплинирующей силой: кому надо догулять, кому особый ужин приготовить,— так что все распрощались, договорившись встретиться таким же образом в день рождения Хелмы. Таисия вспомнила, как они с Вероникой начали выводить Мартика на Комсомольский проспект. Он сильно боялся взрослых собак, так что слюна беспрерывно шла изо рта, и когда он мотал головой, то слюна веревкой словно обматывала всю его мордочку, и Вероника каждую минуту вытирала его специальным платком. Но и тогда уже любимицей Мартика была Хелма. И сейчас его от нее не оторвать — так и рвется вслед. А Таисия уже твердо решила отказать Алеше: не будет она вести их хозяйство! Не готова она к семейной жизни... Но нужно увидеться и все разъяснить...

Вечером, когда Таисия мучила немецкие глаголы, а Маша выгибала над газом из грампластинки нос Гоголя, позвонили в дверь. Это была Вероника. Таисия сразу почувствовала, что случилось что-то с Алешей, хотя потом не могла понять, почему она это почувствовала.

— К папе заезжал его друг из отделения милиции, нашего... Там арестован Загроженко!

Говорит это Вероника, а вид у нее плачевный: ведь для нее Алеша становился уже не чужим, а вымечтанным партнером-челноком, но теперь... Порог квартиры Вероника так и не переступила, а когда уходила, то снисходительный ее взгляд говорил Таисии: “Получила?” Это уже завтрашняя Вероника, аккуратно уклоняющаяся от касаний с секондхэндным людом.

Поздний вечер в светлых проплешинках ночной уральской зари очень помогал успокоиться. Но слезы лились сами. Таисия села писать в дневник, но не вывела ни одного слова... Родители были на высоте на сей раз. Они сказали, что знают одного человека, который в детстве сидел в колонии, а теперь доктор наук! Потом они пошли узнать, где Лизка, но ее, оказывается, уже инспектор по делам несовершеннолетних увезла в детдом. Или в детприемник. Никто точно не знал.

А случилось вот что. Алеша шел по Комсомольскому проспекту. Он только что был на сходняке мойщиков, они вновь распределяли участки. Количество машин, особенно иномарок, увеличивалось. И теснины уличного движения выдавливали машинный поток на ранее захолустные улицы. Одним мойщикам становится выгодно, а другим завидно. Приходится собирать такие съезды, чтобы не было войн у пацанов. Тем, кто зарабатывает своим трудом, не пристало воевать по пустякам!..

От белой ночи лицо подошедшего подростка было словно покрыто прозрачной грязью:

— Без базара, Леха,— сказал он,— надломим ларек — сигнализации на нем вообще ёк!

Вавилон, одноклассник, но бывший, он уже два года как бросил школу, говорил так, словно боялся отказа, вплетал одно слово в другое. А в Алеше что-то на уровне журнала “Родина” глухо жаловалось, что мать после реанимации будет нуждаться в уходе. Но... потом ведь она опять примется за старое, и сколько бы бабок он не ковал, мать будет волочиться за ним через всю улицу

жизни...

Леша потянулся, томя Вавилона, причем лунная тень превратила его движение в первобытный обряд. Одно только томило Загроженко: шли они вскрывать несчастливый ларек на углу проспекта и улицы Чкалова, где зимой была убита и закопана рядом в сугроб ночная продавщица. Ее зловещее, жаждущее отмщения присутствие ощущалось то тут, то там.

К облегчению Загроженко, Вавилон вдруг взял наискось через бульвар.

— На Хасана фонари сейчас отключили,— говорил Вавилон.— Хозяин ларька жадный, опять вчера от него ушла ночная продавщица.

Слова бывшего одноклассника звучали кругло и успокаивающе, а как принялись за дело, Алеше все казалось, что наклонившийся над ними старый дом жестких сталинских линий кишит многоглавой бессонницей. Стон выдираемых петель донесся, кажется, аж до Башни Смерти — гнездилища УВД. На что они надеялись: что пачки денег будут везде раскиданы?! Вавилон захватил из дома наволочки, в них вяло набрали без разбору (внутри было темно, а о фонарике не догадались позаботиться) шоколадок, курева, каких-то бутылок, чтобы потом можно было продать их алкашне. Ничего не мешало, и все замолчало вокруг, но это было самое неприятное. Вышли, неся на плечах по две дрябло набитых наволочки. Самые алмазные мечты Вавилона выродились в усталый марш мимо предутренних домов. И надо же — в это время в милицейской машине оказалось еще несколько литров бензина, и решили сделать еще один кружок. И увидели две подростковых фигуры с узлами. А мертвая продавщица тоже продолжала свой незримый патрульный облет.

В участке шла бесконечная ночная работа. Сосредоточенные милиционеры ходили со своими подопечными, устало, незло охаживая их иногда по шеям и плечам. Вавилон несколько раз принимался рыдать, стараясь разжалобить, потом шептал Алеше, что постарается подкупить своего мильтона... И тут Алеша увидел Димона, того самого, что ходил раньше часто к Александре, сестре Таисии...

В эту же самую ночь у Димона было патрулирование по Свердловскому району. Их уазик въехал во двор и затаился. Напарник шепнул шоферу: “Будь!”, и они из-за угла дома на улице Пушкина стали наблюдать за проезжей частью. Димон раньше слышал по рации: есть звонок — посреди улицы Пушкина лежит труп мужчины. И тут же он увидел, как к трупу подъехала милицейская машина.

— Это из Ленинского района. Наши районы... граница по улице Пушкина,— терпеливо втолковывал сержант, у которого сердце закипало от раздражения на контуженного Димона.— Сам смотри!

Сначала два обесцвеченных луной и ночной зарей милиционера ходили взад-вперед по проезжей части, видимо, желая получить указание от великого поэта Пушкина. Затем они перекатили тело мужчины через невидимую линию. Как кукла, наполненная тяжелой жидкостью, терпеливо кувыркалось тело. В голове у Димона однообразно вспыхивало: “Пропали медведи!” Только сейчас он понял, что никогда не выйдет за него Александра, что никогда ему не будет в жизни безопасно и уютно!

— Здравствуй, Петя! — сказал сержант Мартемьянов, выходя на дорогу. Он выглядел очень довольным, и Димон тоже почему-то стал спокойнее.— Что же ты нашему району статистику портишь, бля?!

— А на шестьдесят процентов тело было на вашей стороне,— нисколько не смутился Петя.— Я только окончательно высветил... просветлил ситуацию! Статистику нашего района мы поганить тоже... знаешь... не дадим!

Когда Мартемьянов и Димон приехали в участок, Алеша думал о Таисии, что она теперь подумает... Он не знал, что о ней же вспомнил в эти минуты Димон: “Не пропали медведи — растут в той семье еще девочки... Таисия очень хорошая будет... жена...”

“Ну что, дневник! Посадили нашего Алешу! Папа говорит, что чувство стыда за мать толкало... к воровству. Или к другому... Папа все по Фрейду: Алеша хотел сменить это чувство. Он лучше будет теперь стыдиться, что украл... чем матери.

Не верю я в этого Фрейда! На выпускном вечере была дискотека. Алеша хотел со мной танцевать. Заиграли “медляк” (медленный танец). Он меня пригласил. А я отказалась. Просто мне нужно было сходить в одно место. Я ни в чем не виновата. Так Алеша стал сразу со зла исчеркивать все плакаты веселые, которые висели у нас на празднике. Когда я вернулась в класс, девчонки мне зашептали: “Скорее соглашайся на танец, а то он все испортит, весь праздник”. Такой он мог быть раздражительный!.. Наверное, что-то его сильно раздражило, и он назло пошел воровать...”

Мама рассказывала свой сон:

— Будто мы красим небо — оно же наш потолок. Но не потолок, а небо! Белила такие, как шпакрил — темно-сиреневато-сероватые. И мы белим ведь всей семьей! Вот такой круг выбелили и видим, что ракеты (а в Чечне все война) не проходят сквозь этот выбеленный нами кусок неба! И мы понимаем, что Бог услышал наши молитвы, что войне скоро конец...

— По-моему, что-то у тебя сгорело на кухне, дорогая! — сказал папа.— Все стремишься мир переустроить, а на кухне еда в это время пригорает...

Мама пошла на кухню: там ничего не стояло на огне вообще! Тогда стали принюхиваться и поняли, что дым и запах идут с улицы. Выглянули в окно: дом напротив весь в дыму.

— Пожар! — закричала мама.— Девочки, бегите узнайте, вызвали пожарных или нет! Если что — сами по ноль-один звоните!

“Ну что, дневник, сгорела квартира Вероники! Она спасала Мартика и так измазалась в саже, что пришла к нам и просит: “Дайте вашей одежды переодеться!” Мы, конечно, сразу дали ей платье мое! Из сэкондхэнда, но она не поморщилась даже! Вот так: дружба — это то сокровище, которое не может уничтожить пожар, так ведь, дневник?

Конечно, ты скажешь: скоро Вероника, ее мама Изольда и бабушка Генриетта снова накопят много денег и запретят нам к ним подходить... Ты прав, но... как оптимист оптимисту я тебе скажу вот что: пожар ведь может случиться в любое время!”

На этот раз мама случайно заглянула в дневник дочери и вся вспыхнула: что же это за подлость такая! Сгорела не квартира Вероники, а дочь пишет... словно она желает восстановления дружбы любой ценой! Это плохо: любой ценой! Мама закричала: “Грех-то какой, доченька моя! Что ж ты написала?! Слова ведь имеют такое свойство — сбываться. Ты накликать беду хотела? Даже если не хотела, то... накликать можно запросто”.

Папа включился тотчас в педагогическую струю: по-французски “слово” — “пароль”, пароль! Слово такой отзыв может в жизни вызвать, что!.. Конечно, я понимаю, ты думала, что Вероника после пожара будет добрее, но поверь: они бы еще больше стали сил тратить на то, чтоб быстро восстановить прежний уровень богатства... еще дороже бы продавали вещи...

— Какой ужас,— повторяла тихо мама Таисии.— Мои дети... чтобы Таисия так могла написать: пожелать злое... Боже мой!

Таисия в смятении чувств хотела выйти и закопать дневник, спрятала его под футболку, но чувствовала, как дневник жег ей кожу. Он там лежит, такой доверчивый, и не знает, что его ждет!.. Как же быть? Надо, чтоб родители ничего не знали... Она выбежала на балкон и сбросила: потом, мол, выйду и закопаю. На том месте, где он упал, началось мелкое мерцание. Таисия заметила, как приподнялись и взлетели вертолетики кленовых семян. Или показалось? Но в самом деле: этот воздух, который взбаламутил дневник, был последней каплей, которой не хватало для зарождения кругового ветра. Пока Таисия сбегала вниз с четвертого этажа, вспоминала, как летел ее дневник, кувыркаясь и перелистывая сам себя, как бы просматривая на прощание текст... или предлагая себя всем? всему свету свои страницы, чтобы вычитали из них некое назидание птицы и бабочки, стрекозы и мухи, осы и шмели, чтобы запомнили его навсегда... Но лишь пара неграмотных стрекоз равнодушно пролетела мимо, и в их множественных глазах раздробились изображения букв... Пока она так вспоминала, уже начали в том месте подниматься и опускаться мертвые бабочки, сухие листья прошлогодней зелени, с каждым разом все выше и выше, и вот уже поднялся маленький серый хобот, который хотел схватить дневник, но тот сопротивлялся всеми страницами. Таисия намеревалась успеть схватить свое сокровище и закопать рядом с Куликом, но... хотя дневник и отмахивался всеми страницами, отказываясь от предложения ветра попутешествовать, хобот урагана усилил свое всасывание, и дневник уже прыгал на спине обложки, едва удерживаясь от полета... Таисия подбежала и протянула руку, чтобы схватить, но в этот миг дневник уже захлопал своими крыльями-страницами, сделал несколько переворотов, показав высший пилотаж, и начал взбираться по невидимой спирали...

Таисия вспомнила: если внутрь вихря попадет тело, оно может распасться. А дневник уже летел от теплотрассы по улице Чкалова. Хлопали двери подъездов, зазвенел лист на крыше, но не отпал и не пустился в путешествие, ибо не пришло еще его время — не все гвозди прогнили... Таисия бежала за дневником — вдруг земля подкосилась и отделилась от ног, потом пошла вбок, после — вниз, ее закрутило... Но это не смутило дневник: он летел, переворачиваясь вокруг своей оси, как лихой голубь, и радостно поднимался еще выше. Она изо всех сил перебирала ногами, но не смогла его догнать. Скоро он исчез из поля зрения своей хозяйки...

— Сейчас анекдот расскажу! — крикнул Петр, с треском врываясь в квартиру.— Слышали: победил Ельцин!.. Про новых русских анекдот. Сидят двое, выпивают, один, который гость, спрашивает: чего это видак крутит одну кассету — “Одиссею капитана Кусто”? “Это не Кусто, это аквариум”.

И что же? Разве хоть кто-нибудь из семьи показал движением бровей, что слышал?! Папа тихонько бряцал на гитаре, мама действовала на кухне, а Таисия — вечная зубрилка — вообще будто спряталась за обложкой “Истории мировых цивилизаций”. Одна Маша поняла брата: равнодушие — сплошное равнодушие к анекдотам. Наконец папа отложил гитару, вздохнул и сказал:

— Все же неплохо, что анекдоты о новых русских появляются в изобилии. Была, была зловещая пауза в производстве фольклора, уж не знал, что и думать...

— Что же хорошего, папа? — удивилась Таисия.— Новых русских дурачками представляют в анекдотах, им это не понравится...

— В сказках Иванушка — тоже дурачок. На Руси дурачков любили! Значит, и новых русских стараются полюбить. Значит, что?

— Что? — не поняла вывода Маша.

— Значит, революции не будет! — догадался Петр.— Не будут их жечь и резать, как в семнадцатом году жгли помещичьи усадьбы...

— Возьмем также средства массовой информации...

Папа явно зарапортовался. Чтобы понизить траекторию его умственного полета, Маша вклинилась своим острым голоском:

— Но в жизни-то, папа, этих новых русских многие не любят!

Папа отвечал: миф — фольклор — анекдот — это и есть регулятор поведения! Не любят, но уже хотят полюбить! Отсюда и теплое, почти покровительственное отношение к ним, как к Ивану-дурачку...

Папа, похоже, уже писал вслух эссе по культурологии: подспудно народ хочет полюбить этих богачей противных, показывает в анекдотах: какими не нужно им быть! Миф регулирует поведение!

— Папа, папа, остановись, мы тут не поняли! — закричали девочки.

Папа привел остекленевшие глаза в человеческий вид, немного постоял посреди комнаты, видимо, соображая, куда его занесло. Таисии даже захотелось поводить ладошкой перед его глазами.

“Революции не будет? — подумала она.— Так, запишем это сейчас в дневник, а потом проверим, будет или не будет. Прав папа или нет”.

И тут она вспомнила, что дневника нет, он улетел неизвестно куда. “Эх, зря я его сбросила с балкона! Если б закопала, то сейчас бы могла выкопать, записать папины слова...”

— Анекдоты говорят о том, что нравственность русского, то есть... российского народа — жива! — продолжил папа.— Возьмем хотя бы СМИ! Что такое СМИ?..

Он говорил: “СМИ”, “СМИ”, а Таисии слышалось: змий. Какой змий?

— Не змий, а СМИ — средства массовой информации... они тоже стали на место фольклора. В сказке все начинается с недостачи, да? Ну, яблоки у царя в саду кто-то ворует, нужно послать сторожей, это “Конек-Горбунок”... Газеты и тиви наперебой нам про криминал: убийство, конечно, тоже недостача, правда? Надо искать преступника, как в сказке.

Петр прервал отца: а как же чудесные, волшебные помощники? В сказке напиток или яблоко, которое надо откусить... а в СМИ что?

Папа на секунду задумался.

— Ну, сами СМИ и есть волшебники: могут и собственное расследование вести, могут помочь, объявив, чтоб звонили по телефону, если кто что знает... Ну и, конечно, они регулируют наше поведение. И заметьте: даже писателей журналисты недолюбливают, как сказители народные тоже недолюбливали представителей культуры.

Таисия слушала папу, слушала дождь, который лил уже второй день, и у нее само появилось в голове стихотворение:

— Дождь льет, льет, льет,

Дождь льет, льет, льет,

И сильный поворот

Сделала машина...

Дождь льет, льет, льет.

Дождь льет, льет, льет,

И сильный поворот сделала Россия...

— Само появилось? — переспросила мама.— Ну, значит, ты в отца, пойдешь по филологической части.

— Только не надо много думать о политике, о выборах, господа,— сказал на это папа.— Сейчас само написалось про Россию, а потом, может, напишется про другое, более важное... Так я о фольклоре: заметили притчевые истории?

— Пап, ты меня любишь? — спросила Таисия вдруг.

— Что? Ты о чем? Да, конечно... люблю, а что? Я не то что-то сказал?

Просто папа улетал куда-то в холод словно, когда размышлял вот так. Нет, когда Таисия вырастет, она не поступит на филологический, а найдет литературно-ветеринарный институт! Обещала ведь Кулику, что лечить будет! Литературно-ветеринарный с... элементами гитары! А тарелки? Она их будет расписывать в свободное время... Да, решено! Где же есть такой институт? Ну уж где-нибудь да есть же, подумала Таисия.

Папа Таисии ушел заваривать чай и подумал в одиночестве: не Бог весть какие гениальности изрекаю, а уже детям показалось, что я не с ними, что забыл в это время любить Таисию... И вдруг его осенило: зря напали тогда на нее за красочное описание пожара якобы в квартире Вероники!.. Бальзака тоже в жизни не очень любили женщины, зато его героев в романах сильно любят!.. Таисия повела себя, как писатель: в жизни у Вероники не случилось пожара,

а в дневнике случился. Не надо быть Фрейдом, чтобы это понять.

С тех пор прошел почти год. Алеша Загроженко недавно написал Таисии из колонии очередное письмо: по баллам он обогнал всех, и за это его досрочно выпустят на свободу. “Я мечтаю день и ночь об этом”,— пишет Алеша. Как Кювье по одной кости восстанавливал все лицо (тело), так и по одной этой фразе можно рискнуть представить его, Алеши, будущее. Но, к счастью, будущее не нуждается в этом, оно придет само собой.

•

* Стихотворение Алексея Решетова.

* * *

Журнальный зал | Знамя, 1998 N11 | Нина Горланова, Вячеслав Букур

начал читать Любим, добросовестно подчеркивая ритм и показывая свою вообще-то очень сильную память.

Она с довольным видом слушала свои стихи в исполнении сына, а потом с оттенком выстраданности сказала:

— Дети должны расти, как трава.

Несчастье наше было не в том, что Галина к нам пришла. Многие приходили и уходили навсегда. Несчастье оказалось в том, что выяснилось: мы живем в соседних домах! От нее уже невозможно было уклониться.

— У вас чай без варенья, что ли, насухо? Я не привыкла так, без варенья! Один песок, что ли!

— Не хочешь, не пей, — уговаривали мы ее.

— Надо же, чай без варенья, вы что!

— Ты успокоишься, нет? Галя, успокойся.

А ей только этого и надо: взглянула на нашего кота и ужаснулась:

— Ой, страшный он у вас какой, Боже мой!

— Ты что — красавец наш Кузя, умный!

— Морда у него страшная! Вот у меня кошечка — какая у нее мордочка маленькая, красивая. А у вашего — ужас!

— Так кошечки — они всегда ведь женственнее, изящнее.

— Нет, страшный, страшный, — Галина не сдавалась, криками освежая наше одряблевшее внимание.

— Кузя просто мужественный... сильный.

И мы посмотрели на Галину: у нее широкое уральское лицо, красивое, но не очень-то нежное. Примерно как у Кузи у нашего. И вся она состояла из какого-то плотного вещества, которое торчало во все стороны.

Тут Сократ, добрый мальчик, чтобы развеять тяжесть этого судорожного общения, принялся рассказывать:

— Сон видел я. Он называется: “Превращение в динозавра”. Кто-то дал мне жвачку. Я превратился в динозавра: выше домов, голодный. Разламываю стены и в магазин захожу. Ем шоколадки, обжираюсь. Но потом мне стало скучно, я начал искать этого, который дал мне увеличительную жвачку. Только он мог меня превратить обратно в человека. И тут я проснулся, не нашел его.

— Страшная морда у вашего кота!

— Ты хочешь в дверь выйти или сразу через окно? — задали мы назревший вопрос.

— В школе меня все щипали, — сказала тихо Галина сквозь бегущую из глаз воду. — Ненавидели, я не могла сдержаться — всех-всех обзывала. “Любка-Любка, а что под юбкой?”, “Лешка-Лешка, хер, как гармошка”. А дети ведь такие безжалостные, этот Лешка меня укусил в плечо. Хотите, покажу: шрам — как от пилы!

На следующий день она принесла нам банку облепихового варенья. Совесть начала нас подгрызать: она добрая, Галина, а мы чего захотели, чтобы все вели себя как светские львы.

— Бабушка родила без мужа, мама, теперь я, — добродушно Галина перекладывала все на родовую склонность, в глубине ее мерцал трепет перед могучей силой рода: ишь, куда, мол, заворачивает, никаких сил нет бороться.

Еще через день она принесла пирог с черемухой, который все у нас очень одобрили путем уничтожения.

— Хорошо бы всех обосрать, — начала она издалека. — Чтобы они поняли, что я тоже что-то значу!

Когда Галя ушла, мы свирепо сцепились:

— Наверно, это в природе человека — показать себя любой ценой?

— Еще чего! Возьмем ангелов: они ведь не были сразу созданы падшими. Некоторые сами отпали — сами себя изобрели в этом виде...

После Галя хищно выклюнула из нашего окружения одного йога, голодаря и сторонника Цигуна. Это был год самой жестокой безработицы в Перми. Галя как-то поспособствовала его устройству сторожем в ту же библиотеку, где сама работала. Он выдерживал все ее требования: был худ, смазлив и говорил заумные вещи, от которых она аж вся пылала.

— Понятно, что все мы смертны, — говорил он. — Но в одном-то случае природа могла бы сделать исключение? Я мало ем — мало природу обираю, не загрязняю эмоциями... отрицательными. А потом бы прекратил... когда бы понял, что насыщен днями.

Когда он это Гале все говорил, сам так замирал в каком-то отлете ума в бесконечную даль, казалось, что он вот-вот прекратится. Вместе с ним замирала и Галя, а потом начинала судорожно тереть свои сильные руки:

— Я тебе сейчас массаж сделаю! И по точкам.

А он забыл, что в огромном здании библиотеки, поздним вечером, когда кругом так пусто, женщина зря не предложит такие манипуляции. Он вообще забыл, что у них, у Евиного племени, есть другое употребление, кроме служения и слушания. Он польщенно растянулся на диване...

— ... А я по точкам верхней половины прошлась, — простодушно излагала нам Галина на другой день. — Каналы очистила, ну он это принял хорошо. А сунулась ниже, он говорит: не надо! “У меня там проблемы”. У нас в библиографии диван стоит кожаный, я простыню из дома принесла, дура, заранее, а он мне сурово, как сестре милосердия, пациент... в общем, стало... Ну, ладно, устрою день рождения, вы всех своих знакомых приводите! Кого попало.

С ее дня рождения запомнилось: подруга Гали, читавшая замогильные стихи про кладбища и сумерки, капитан-пехотинец, хороший малый, привыкший быть душою общества.

— Посмотри кругом, — говорил он тихонько Гале. — Ты ничего не замечаешь?

— Нет, — рыкающим испуганным голосом отвечала Галя.

— А ты здесь лучше всех! Все окружающие менее красивые.

Потом он подсел к подруге Гали, что-то тихо тоже шептал. На следующий день, сверяя впечатления, обнаружили, что говорил он одно и то же, наизусть (“Посмотри вокруг... ты лучше всех”).

Дети снова развлекали всех мамиными виршами о копченых гениталиях, к матери обращались по-дружески: “Ты, корова, не перебивай!” В общем, царило непринужденное веселье. А мы ушли оттуда рано.

На следующий день мы шли мимо ее окон (она жила на первом этаже). Тут распахивается рама с кряком, и вываливается под ноги нам Сократ. Ему уже было тогда лет четырнадцать. Он вскочил и побежал. А мать вынырнула и закричала вслед:

— Сифилитик!

Две недели сын не приходил, и она обратилась к нам за советом.

— Я ведь почему его сифилитиком обозвала — “скорую” хотела вызвать, — она разворачивала в обратную сторону цепь событий. — “Скорую” венерическую бригаду. В баню не могла неделю заставить пойти!

Мы спросили: почему же именно венерической бригадой она пугала?

— А я Сократу говорила: наверно, ты боишься в баню идти, потому что у тебя язвы, какую-то мочалку затащил в свою кинобудку, наверно!

(Сократ был в училище, где выпускали киномехаников).

Ну, все понятно: дети растут, как трава, можно и выкосить ее, сорняки, они цепкие, ничего с ними не сделается. Но на самом деле Сократ далее до конца жизни Гали не сказал с нею ни слова. Общение происходило через бабушку.

Однажды пришел к нам наш голодарь, совсем ослабевший, тихий:

— Двадцатые сутки пошли, — скромно говорил он. — Кстати, я видел Галину. Слава Богу, у нее какой-то молодой человек, нежно поцеловал, подсадил на автобус...

А мы про Валеру уже знали, потому что все друг про друга знают, Пермь — город маленький.

— Значит, она нашла такого, на которого массаж действует, — ляпнули мы.

— Что ж вы, дорогие, так болтаете-то? — растерянно спросил он. — Это уж чересчур.

У нас было ошеломление от того, что мы сделали: да, ни хрена себе сказанули! Но, впрочем, подобное у нас повторялось несколько раз.

Жизнь в своей необычности все-таки чрезмерно щедра, с запасом. Весь Валера — это особая история, а мы возьмем здесь только край этой истории, к нам обращенный. Краешек даже.

У Гали и Валеры наступила та светлая тяга друг к другу, которая между людьми зовется любовью. Она не зависит ни от хорошей жизни, ни от тяжелых условий, ни от ума, ни от характера, и слава Богу, что не зависит. Мы, предвкушая, ждали, что светлая эта сила сделает Галину приемлемой для людей. Но на самом деле любовь дала ей еще большее ясновидение, и она видела еще яснее все темное. Галя стремилась еще больше отметиться: здесь, мол, была я (взболтав с мертвым илом прозрачные струи духа).

Она написала про книгу нашего уральского Гомера “Одиссея-4”, что великий древнегреческий рапсод на последний глаз бы ослеп от потрясения, прочитав книгу. А наш пермский Улисс вытаращил, читая статью, глаза, очень здоровые, несмотря на большое количество выпитой плохой водки. И он замыслил подать на Галину в суд. А нам прямо заявил:

— Пока эта стерва к вам ходит в дом, я здесь больше не покажусь!

Мы бормотали: завистники всегда были и будут, начиная с той же Древней Греции, вспомни Зоила, который составил список всех несуразностей Гомера. И таким образом обессмертил свое имя.

Мы вынуждены были хоть что-то предпринять. Галине сказали так:

— Зачем ты пишешь все это? — Мы робели, отвратительно чувствуя себя в роли поучателей. — Тридцать два раза упомянуты в статье органы выделения и гениталии! “Коитус в тонком плане”, “творческий мастурбант”. Зачем ты это делаешь, Галина?

— А хочу!

Лаская гитару, вышел Валера из дальней комнаты, запел, ласково сияя глазами: “Я на солнышке лежу”.

— Дурак! — счастливо захохотала Галя. — Это он меня солнышком называет.

И взрывы ее хохота, несмотря на тяжелый разговор, освежающе нас встряхнули, изгоняя всю тяжесть разговора.

Дальше излагаем простые факты. Галя сказала в 1995 году, что у нее рак по женской части. Ей гарантируют полное выздоровление после операции. Но она отказалась. Цитата: “Я этим местом еще поживу!”

Мы можем сказать: долго думали. Наконец мы пришли к Гале:

— У тебя дети, их нужно вырастить. Если мы встанем на колени, ты пойдешь на операцию?

— Нет, не уговаривайте, не вставайте на колени! Я без этого места не женщина.

29 декабря 1996 года мы видели Валеру, который выходил от Гали, вытирая мокрые глаза. Он тоже не смог ее уговорить ни на “химию”, ни на облучение.

Галя сначала употребляла чистотел, потом водку с подсолнечным маслом, еще — тигровый коготь и акулий хрящ. Она всех уверяла: отлично это помогает! Она развернула еще более бурную деятельность: победила в конкурсе на лучший рассказ о Каме, написала юбилейные частушки о губернии, устроила свой творческий вечер, где передразнивала апостола Павла, наклеив бороду из бумаги и натянув фальшивую лысину. Наши дети, услышав это, ужаснулись. Факты таковы: быстро, как на счетчике, выскакивали номера стадий новообразований: первая, вторая, третья, четвертая-а, четвертая-б...

И тут она узнала про очередное абсолютное лекарство: витурид.

— Мне из Петрозаводска с поездом пришлют в Москву. Пусть ваши друзья возьмут витурид на одном вокзале, перевезут на другой... там всего шесть килограммов.

Мы собрали деньги и вручили Валере. Он привез витурид — чудодейственный.

Еще 31 декабря 1997 года она прислала с Валерой нам стихи:

* * *

Журнальный зал | Новый Мир, 1998 N12 | НИНА ГОРЛАНОВА

НИНА ГОРЛАНОВА

*

РАССКАЗЫ О ЧУДЕСАХ

СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВОСТОРЖЕСТВОВАЛА

В одном южном городе обокрали квартиру...

За день до этого по подъезду ходила старуха, звонила во все звонки подряд, якобы искала Машу, с которой вместе лежала в больнице. Фамилию Маши, мол, забыла, потому что лежала с трепанацией (и в доказательство показывала шрам на виске).

Во время ограбления шел обвальный дождь.

В этот день с самого утра хозяин квартиры Ярослав Иванович чувствовал во рту что-то нехорошее, как бы волосы. В одиннадцать часов он сел в свою машину и поехал домой. Потянуло, и все.

— Яр, подожди! — Твердохлеб остановил машину и сунул в нее какую-то заплаканную женщину, едущую кормить грудью младенца. У нее в больнице лежала другая дочь. Ярослав Иванович привык, что его заместитель кудахчет вокруг своих больных, но почему-то сегодня его это особенно раздражило, словно потерянная минута отразится как-то... Неудачу принесет.

Во дворе своего дома ему чем-то не понравился красный поцарапанный “Москвич”. Отдыхающих в городе навалом, но лысоватый хозяин “Москвича” почему-то показался ему неприятным типом. В подъезде Ярослав Иванович достал из почтового ящика газеты. Потом вошел в квартиру. Все было в порядке. Он выпил стакан кофе и, когда выходил, опять встретился глазами с хозяином старого “москвичонка”. Вернее, хотел встретиться, но не получил ответного взгляда... Вообще-то Ярославу было некогда заниматься ерундой, пора на совещание. Все бывает, но уж это — поставить глухонемой диагноз по температуре, не осматривая! Тамара Васильевна его не в первый раз подставляет. Оказалось, у больной аппендицит — хотя и при атипичном залегании отростка... Но ведь глухонемая пишет в жалобе, что показывала рукой где нужно — справа в низу живота. Когда Ярослав подходил к залу заседаний, Тамара двигалась ему навстречу. На ее лице, как обычно, было написано: у меня двое детей, мужа нет, алименты маленькие. Что я могу предложить Ярославу? Себя? Костюм? Костюм.

— Купила сыну костюм — широк. Только на вашего Женю!

— Да? — неопределенно отвечал Ярослав Иванович.

Еще лет пять назад он бросал на нее такие взгляды, а нынче чуть ли не от костюма сыну отказывается!.. Тамара знала, что у нее бывают ошибки в работе, но привычно винила во всем бывшего мужа: с тех пор как он ушел от нее к молоденькой медсестре, как-то трудно все время быть внимательной...

С запанибратством старшей сестры, издалека, крикнула Люба:

— Ярослав Иванович, к телефону!

Он вернулся в кабинет, хотя был уже у двери зала заседаний.

В трубке долго молчали, потом пошли гудки. В этот день все не нравилось — не понравились и гудки.

Люба задержала его:

— Моя сестра приехала. Ей к зубняку срочно.

— Хорошо. Где она?

Вошла женщина, похожая на Любу, но старше, и вместо зубов у нее оказалось нечто серо-зеленое; при ближайшем осмотре это все вывалилось, и он понял — прополис! Ярослав подумал о меде, и тут же у него в руках оказалась трехлитровая банка меда.

— Так, запомните: якобы у вас обострение язвы. Это дает право на внеочередное протезирование. — Он быстро написал нужную бумагу. — Да, Люба, официантка из-за травмы на ногах не стоит — уволим.

Оля Закуренко обрадуется, когда узнает, что освободилось место. У нее дочка с ожогами лежит третий месяц. При дочечке будет Оля! С мужем развелась, с пьяницей, а тут такая беда: у дочки бант загорелся...

Твердохлеб вошел и вручил Ярославу пакет:

— Отец вашего, этого... остеомиелита.... Коньяк. — И Твердохлеб поставил на стол бутылку, развернув, весь из себя бессребреник. Можно быть бессребреником, когда руки золотые, все ценят, так уж ценят, что в Ростов забирают! А работает на елизаровских аппаратах, сам ничего особого не выдумал, руки просто... Зачем Тамара не послала глухонемую на рентген — вечно шаманством занимается!

— Да, Гриша-Шиша опять лег к нам, — сказал Твердохлеб с улыбкой.

Хорошо, что предупредил. Гриша-Шиша выкидывает разные номера, нужно быть наготове. И сразу же в коридоре Ярослав столкнулся с ним. Гриша-Шиша сразу начал стихами:

Вот идет живорез,

Везде он нужен позарез.

“Обормот”, — подумал Ярослав, улыбнулся и пошел дальше.

Но сейчас нужней ты там,

Где выносят разный хлам.

Твоя милая коробка

Будет словно голожопка.

Ярослав остановился, потом обернулся: что это, о чем он?

— А костюмчик-то придется взять! — добавил Гриша прозой.

Ярославу показалось, что из шишки на Гришином лбу выстрелил прожектор горячих лучей — прямо в грудь попал. “Устал. Пора в отпуск. Вот выйдет первый зам, и уйду... Отдохнуть надо”.

...Когда Ярослав ехал на обед домой, Твердохлеб опять посадил ему женщину, кормящую мать. Где-то рассеянный, а тут... Что ему эта женщина? Восьмого марта Твердохлеб говорил поздравительную речь и перепутал ланиты и перси. По рассеянности — он конечно же знал разницу. Но хорошо, что не перепутал ланиты с лоном... Ярослав Иваныч покрутил радио и поймал вдруг Каунта Бейси.

— Каунт плэйс, — сказала кормящая мать.

— Для меня рок-н-ролл больше чем просто музыка, — почему-то признался Ярослав.

— Музыка — всегда больше чем музыка.

— Чайковский после рабочего дня — нет...

— Он не отключает, заставляет страдать...

Ярослав спросил, смотрела ли она “Мелодии и ритмы зарубежной эстрады”. Как, она вообще это не смотрит? Но ведь там можно увидеть и услышать все!

— Неужели все?

— Все-все, — отрезал Ярослав. Носится Твердохлеб с этой женщиной... Он сам, Твердохлеб, человек не тонкий, приходит в гости и не замечает японскую вазу с пейзажем: ее поворачиваешь — солнце всходит, становится все светлее, а потом повернул — и солнце заходит...

— Где вы работаете? — вежливо спросил Ярослав.

— Чтобы объяснить, где я работаю, нужно целую лекцию прочесть — по функциональной музыке. Это “Сенатор Уайтхед”?

Да, и гитара свою функцию знала хорошо и совсем успокоила Ярослава. Значит, на заводе эта женщина крутит в перерыве диски... Они расстались на сей раз без рубля, может быть, потому что музыка — это всегда больше чем просто музыка.

“Вот тебе и Гриша-Шиша!” — подумал Ярослав, глядя на выставленную дверь своей квартиры. Не зря он на обед поехал! Обычно и на работе можно хорошо поесть, но потянуло. Жена уже сидела на телефоне... Вазы не было, “Сони” не было... Он забрал трубку и сам позвонил в милицию, чтобы с собакой обязательно...

Собака взяла след лишь до того места, где стояла машина, которая, судя по всему, проехала по огромной луже, а дальше — неизвестность.

— Проклятый ливень!

— Они грабят в дождь, потому что меньше вероятность встретить кого-либо...

Следователь не нравился Ярославу, темнота: с ошибками пишет названия украденных редких дисков: например, вместо “Катя Буш” — “Кати Буш”...

В городе много говорили об ограблении: справедливость, дескать, восторжествовала. Ярослав Иванович был человек влиятельнейший, но взятки брал безбожно, и народ роптал, бывало...

— Какая справедливость! Я покажу им справедливость! — кричал дома Ярослав, когда жена пересказала ему кое-что. — Я им восторжествую! Галя! Да я за три года нагоню все, вот увидишь! Сегодня только костюм мне предлагали...

“А костюмчик-то придется взять” — так он сказал, Гриша-Шиша? Всегда он все знает наперед...

— К Грише-Шише надо подойти мне, он все знает, наверное.

Утром Ярослав пошел на поиски Гриши, но оказалось, что Гриша ушел из отделения, раздумал оперироваться. Он то приходит, то уходит. Такой...

Когда Люба подала Ярославу приказ о принятии новой официантки, он велел его перепечатать. Нужно дать месяц испытательного сроку, то есть пока временно оформить. Люба поняла, что потребуется взятка: она уже знала об ограблении и как бы понимающе кивнула. Но чем-то ей нравилась несчастная Оля, которая не только дочку лелеяла в больнице, но и ухаживала за другими: вставляла газоотводную трубку, выносила судно...

Ярослав ехал на хутор к Грише-Шише с надеждой. Гриша мог бы жить как миллионер: сколько раз находил пропавший скот... Но Гриша жил в нищете. Он заварил гостю какой-то травяной чаек, было даже непонятно, уловил ли он суть вопросов Ярослава. Когда вопросы были повторены, Гриша стал вести общие рассуждения о том, что все должно идти своим чередом.

— Но зачем тогда... ты зачем заранее-то намекнул? — спросил Ярослав.

— Я тебе твое лишь сказал.

— Мое?

— Твое. Ты уже сам знал. Я только твое и знаю. И у каждого лишь на лице читаю... Иногда.

Но Ярослав был человеком с интуицией. Чуял: недоговаривает Гриша. И шишка на лбу, кстати, у Гриши странно шевелилась, словно жила своей собственной жизнью.

Гриша-Шиша и в самом деле прислушивался к шишке и в конце концов понял, что все украденное добро через два месяца вернется к хозяину. Но он не имел права об этом говорить: за два месяца пройдет жизнь, состоящая из шестидесяти дней, и разные люди за это время проявят разное отношение к этому добру, причем одни станут хуже, другие — лучше. Еще повезет Оле, новой официантке в больнице, а если Гриша сейчас все скажет, то... Нет, не имеет он права говорить.

Ярослав покидал хутор с убеждением, что Гриша знает, где “Сони”, где ваза, где всё. Ну а что не хочет говорить, так ему ж хуже. Всю жизнь так и протопает в комнатных тапочках. Как это он сказал на прощанье?

Счастье держи в голове, а не в руках,

Тут ни при чем человек в очках.

Это он небось про подозрения Ярослава насчет того, что сосед навел воров. Неужели он все мои мысли читает? Стало быть, не зря съездил к Грише — отпал вариант с наводчиком; Ярослав поверил, что человек в очках тут ни при чем.

Возле коллективных садов он догнал музыковедшу с двумя сетками яблок. Предложил подвезти. Спросил про дочку.

— Спасибо, лучше. Зрение вернулось к ней. Но сотрясение мозга еще долго будем лечить... А я знаю, что вашу квартиру обокрали, но... Если кто-то предложил поменяться, то я... с радостью бы, пусть обокрадут, только б дочка не упала с качелей...

Она думала: если б можно меняться, то, конечно, пусть сейчас ограбят, а потом, когда обрастем новыми вещами, еще раз ограбят, но зато никто не упадет с качелей... Еще повезло, что попали к Твердохлебу: такой врач...

А в больнице ей говорила Оля: “Я бы поменялась с вами, чтобы дочка упала с качелей, но личико красивое осталось...” — у Олиной дочки все обгорело...

После чего женщина в белом платке заплакала и тоже пробормотала что-то про обмен — уже с Олей. У Оли лицо дочкино обожжено, а ее — женщины — дочка... умирает в двадцать лет. Автомобильная авария...

В эфире передача “Слово автоинспектору”. У микрофона старший лейтенант УВД Никитин. “С добрым утром! В этом месяце стоит прекрасная погода, и все мы просыпаемся с добрым настроением. На дорогах области относительно спокойно. Но по-прежнему наш враг — алкоголь — является причиной многих дорожных происшествий. Так, неделю назад, шофер самосвала Игошев Алексей, будучи в нетрезвом состоянии, совершил наезд на „Москвич-410”, в котором находились кроме шофера трое пассажиров, среди них молодая девушка. Все получили тяжелые внутренние повреждения...”

В мужской палате обсуждали, где брать деньги, — им дали понять, что Ярослав бесплатно оперировать не будет. Твердохлеб уезжает в Ростов и уже не берет пациентов. Что же дать хирургу, что? У них не было ничего, кроме взятого у самого Ярослава на прошлой неделе. Проклятый дождь, не смогли увернуться от самосвала. Ну черт с ним, с барахлом. Мороз, человек со скрюченной рукой, вышел в коридор и направился к кабинету главного врача. Он подождал, когда оттуда выйдут двое посторонних. Можно не приводить разговора, который произошел между человеком со скрюченной рукой и Ярославом, но нельзя опустить то, что вечером Ярослав сказал жене:

— Вот наконец-то справедливость восторжествовала! Они нас обокрали — и попали к нам же! И как я раньше-то его не узнал! Ах да, он, оказывается, перед кражей красил усы в черный цвет. Акварельной краской... В больнице смылось...

Выздоравливали они медленно. Но хорошо, что добились отдельной палаты. Жалели, что Лидку спасти не удалось...

— И вообще: нет справедливости никакой! — говорил Мороз. — Хотели пожить спокойно, но пришлось все вернуть. Теперь снова надо в дело...

“Нет справедливости”, — думала Оля, соображая, где взять денег на взятку главному врачу. Она вынесла судно из-под интересного мужчины, который медленно, но верно поправлялся после тяжелой полостной операции.

— Присядьте, Олечка, — попросил он. — Я, знаете, загадал: если будет дождь сегодня, я вам все скажу... В день, когда вы первый раз подошли ко мне, тоже лил дождь...

— Я кормлю с ложечки только тех, кто с хуторов, к кому редко приезжают, — отвечала рассеянно Оля, думая, что деньги брать тут не очень-то удобно, хотя они были очень нужны: Ярославу-то придется отдать всю свою зарплату. Так намекнула старшая сестра.

— Оля, я знаю, что вы живете с дочкой... Я тоже один. Я вас прошу: давайте вместе... Попробуем вместе... И в дождь, и не в дождь...

— Как вы хорошо сказали: и в дождь, и не в дождь, — сказала Оля. — Я только у дочки спрошу, но... но она согласится, я знаю!

ТАК КТО ЖЕ ПОСЫЛАЕТ ДОЖДЬ?

ГРИША-ШИША

В автобусе гуляла казачья свадьба: все наряжены цыганами, муж “бьет” плеткой жену: работай, мол, работай! Она идет гадать пассажирам — звенят нашитые на юбку крышечки от пивных бутылок. Гришу узнали по шишке, поднесли водочки...

Он шел по Калитве и вспоминал свадьбу. Подумал: “Может, и мне надо бы жениться...” А уже темнело. Одинокая женщина стояла перед пятиэтажкой и говорила:

— Только бы живой показался, а там уж пей сколько душе угодно!

Помолчав, она снова стала умолять:

— Покажись живой-то!

Гриша подошел:

— Кто должен показаться?

— Да Магмуддинов. Вася. Муж мой. Он у меня в голове, а ты — не в голове. — После чего женщина снова повернулась лицом к окнам: — Скучаю я, Вася... Но пора, все! Поговорила я с тобой, пора...

...Гриша очнулся на скамейке возле пятьдесят четвертого дома. Очень пить хотел. Здесь, на втором этаже, живет знакомая баптистка. Недавно звала его в общину вступить. Но у баптистов нельзя смеяться и шутить. А стакан воды дадут? Похмелье Гриша не любил: будто все тело надето на костяк как-то набекрень...

Остановился у реки, попил. Рядом мужик ловил рыбу на макуху. Тут же пятилетний мальчик натягивал футболку на голову. Папа, папа, смотри! Папа посмотрел и спросил, зачем сын рвет футболку.

— Я не рву, я — инопланетянин!

Гриша понял: надо оставить после себя сына, маленького Гришу, но без шишки. Шел и все думал об этом. А в “Соснах” пели “Донцы-молодцы”, шумела праздничная толпа — казачий хор закончил песню, и все смотрели выставку самодельных ковров. Местный поэт Василий Г. выступал после хора; по газетной странице он читал:

Я хочу влюбиться в хуторянку,

Завести хозяйство у пруда,

Не круша, работать по утрянке,

Как земная светлая звезда.

Иногда Грише казалось, что во время сочинения стихов Василий специально сходит с ума. Почему звезда светлая? Разве бывают темные? Гриша подошел и негромко спросил:

Если ты влюбился в хуторянку,

Успокой, пожалуйста, меня,

Ты зачем, мой милый, по утрянке

Все крадешься возле куреня?

— А здоровкаться кто будет? — протянул ладонь Василий, пропуская мимо ушей намек Гриши на очередную ночную пассию. — Я новые почитаю. Хочешь? Образ я уже освоил, образ у меня хороший получается. Сейчас над слогом работаю.

Гриша повернул к дому. “Я сам могу наплодить много слов”, — думал он. “А сына?” Про несуществующее существо он ничего не мог знать — ведь оно еще и не существо.

На лавочке возле его дома сидела незнакомая женщина. Значит, муж от нее сбежал, это уж понятно. Гриша сердито отрезал: я вам не гадалка все-таки. Не хотел он больше говорить людям всю правду. Он знал, что цепь событий с его участием ничем не лучше цепи событий без его участия.

— Я распишусь, распишусь! — дергала его за рукав женщина.

Давно уже Гриша завел это тетрадь, где каждый должен был свою просьбу написать и подписаться. Женщина вывела: “Я хочу знать, где мой Витек”. И подписалась: Гуселькина. Гриша сказал ей так:

— Одна потеряла, другая нашла. Общая сумма радостей и печалей не меняется...

Он мог говорить проще и предпочитал говорить проще, но боялся огорчить женщину; не его это дело — горе добавлять человеку.

— Виноград сладок, да не пьянит, он лишь раздавленный переходит в вино. Тоже... страдание человеку нужно, как винограду.

Гриша искренне так думал: раз страдание нельзя уничтожить, то на благо душе использовать его. Пострадал — потом радость, что все уже позади... Но женщина хотела конкретно знать, где Виктор Гуселькин.

— Ты сама ведь думаешь сейчас, что он у Людмилы Павловны, — сказал наконец Гриша. — Там и есть. Но не дома, а в саду они, виноград опрыскивают. Искупаться собрались к тому же...

— Купаться ей, суке, надо! — побагровев, запричитала Гуселькина. — А я уже две ночи не спала, вру детям, что на пасеке задержался он.

Гриша проводил гостью и захотел выпить. Чтобы стать таким же, как все. Пленка спасительного незнания тогда закрывала перед ним все мысли других людей, и жить становилось интересно. Когда собутыльники пьянели, Гриша становился лишь нормальным человеком. Но он не знал, где она, грань нормальности, пил еще и неизменно проскакивал ее, догонял товарищей, пьянел и засыпал.

Гриша пошел в огород, чтобы набрать овощей на закуску. Там рыжая соседская кошка ела огурцы прямо с грядки, хрустя сочной мякотью. Гриша знал, что огурцы она ест не от голода, а потому что путает их с травой “огуречник”, которая повышает детородные способности. Мечта о сыне опять пришла ему на ум. Грише всегда удавались урожаи в огороде. Он нахватывался советов в разных журналах, когда бывал в библиотеке... Сейчас придет женщина Гуселькина и принесет жареную курицу. Ее нужно съесть, чтобы не испортилась. У Гриши нет холодильника. И в самом деле послышались шаги на лестнице, и она вбежала:

— Да, там она, там! Я курицу у них отобрала для тебя! Сука! Зачем ты мне сказал!.. Я убью ее... Или сама... сама...

Гриша полез в кованый сундук, достал книгу подписей и без слов показал женщине.

— Гриша, а можешь сделать так, что я опять ничего не знаю? Я тебе заплачу, хорошо заплачу!

— Не могу. Не могу я.

— Ешь курицу-то, Гришенька, ешь! А обратно его к нам перекинуть — можно? Нет? К детям ведь...

— Нет.

— Я ничего не пожалею, меду у нас!.. Качаем по четыреста литров за лето...

— Я не колдун. — Гриша устал — он стал рвать курицу на части и есть. — До свидания.

— Гришка! — закричала вдруг женщина. — А ты... шарлатан! В суд на тебя подам. Да-а... И часы у тебя не идут, двое часов, а стоят. Тут ведь кроется...

Гриша и без часов знал время, но не стал ничего объяснять. А Гуселькина схватила будильник и допекала: почему часы стоят?!

— Режим экономии. Слыхала такое? Чтобы не тратить лишнее время, я иногда часы останавливаю. Понятно?

Тут ей стало понятно, что перед нею человек ненормальный и взять с него нечего. А Грише только этого и нужно было... Устал он. Только так и избавляешься от напастей, когда изобразишь сумасшедшего. Он налил себе немного вина и выпил. И вдруг Грише стало хорошо, это означало — к нему идут. И не чужие, а свои — Игоренок, Вовка Бендега. Несут раков вареных. Гриша еще сбегал в огород. Когда обратно шел, увидел: проехала машина с солдатами. Опять солдаты эти задели его за живое: сына бы надо оставить! А в хате уже сидели гости, причем поэт Василий с ними (его Гриша не предсказывал себе сегодня). Значит, только что написал что-то — прибежал читать. Точно.